Внутренние объекты: психоаналитические этюды

Введение

Этот цикл родился не из замысла написать книгу, а из попытки удержать то, что иначе ускользает без следа. Небольшие сцены, в которых человек вдруг приближается к тому, что болит, и начинает находить для этого слова.

Одной из таких сцен стало занятие в институте психоанализа. Особенно в первый, самый трудный год теория не оставалась на бумаге. Она проверялась телом, памятью, старыми страхами, которые, казалось, давно пережиты. На лекции разбирали тексты Кляйн, Фрейда, Винникотта, но между строк проступало собственное детство. В голосе преподавателя слышалась знакомая интонация. Обычный вопрос вызывал стыд, несоразмерный происходящему. И защиты, о которых только что говорили как о понятиях, становились заметны в собственном молчании.

В кабинете я встречаю похожие движения. Человек приходит с рабочей ситуацией, с перепиской, со сном, который не отпускает, с вопросом: «Что со мной происходит? Отчего я так реагирую на пустяк?» Мы начинаем разговаривать. Через двадцать минут, иногда через несколько встреч, в разговоре появляется трещина. Оказывается, речь шла не только о начальнике и не только о письме. Что-то более раннее только что впервые стало мыслью.

Название «Внутренние объекты» соединяет эти пространства. В психоаналитическом понимании объект — это прежде всего тот, к кому обращены наши чувства, желания и страхи. Внутренний объект складывается в переживании отношений с другим и несёт в себе как след реального опыта, так и то, что привнесла наша фантазия. Поэтому человек, который живёт внутри нас, не вполне совпадает с человеком, находящимся рядом.

Особое место внутренние объекты занимают в теории Мелани Кляйн. Любимый и пугающий, дающий и отказывающий могут долго переживаться как разные фигуры, даже если речь идёт об одном человеке. Возможность постепенно увидеть его целым — выдержать любовь и злость, не уничтожая ни другого, ни собственное чувство, — становится одной из тем этого цикла.

Каждый этюд сосредоточен на одном движении психики. Сама сцена обычно небольшая: фраза, пауза, сон, ком в горле, внезапный смех. А то, что за ней стоит, большое. Маленькие сцены большой боли — так можно было бы назвать часть этих историй. Но в них есть и юмор, и нежность, и неожиданное облегчение, когда то, что долго оставалось бессловесным, наконец удаётся назвать.

Эти тексты не складываются в один сюжет. Их можно читать отдельно, хотя некоторые мотивы возвращаются. Взгляд, под которым трудно дышать. Стыд, который прячут за шуткой. Право брать, не спрашивая разрешения. Право не знать. Возможность быть замеченным и остаться собой. Пауза, которая сначала пугает, а потом помогает выдержать. Я не выстраивал эти темы заранее: они появлялись сами, каждый раз немного иначе.

Первый этюд, «Аналитическое чтение», посвящён чтению как испытанию. Теоретический текст становится местом встречи с фигурой учителя, со страхом ошибки, с детским опытом обучения через наказание. Человек пытается понять прочитанное, но одновременно занят другой, почти незаметной работой: выдержать чужой взгляд и не потерять способность думать.

Это художественные этюды, а не стенограммы, документальная проза или мемуары. Форма рассказа позволяет передать ткань происходящего, его интонацию и внутренний ритм. Теория остаётся в глубине и появляется там, где помогает увидеть сцену яснее. Знание терминов не требуется: когда без понятия не обойтись, я стараюсь перевести его на человеческий язык.

Люди в этих историях не иллюстрации к механизмам. У них есть голос, привычки, сопротивление, любимые и нелюбимые люди. Если в какой-то сцене вам покажется, что человека разложили на схему, значит, я не справился. Здесь нет готовых инструкций и обещания, что после каждой главы станет легче. Иногда понимание сначала приносит тревогу, и ему требуется время.

Читайте в своём темпе. Если что-то откликнулось, можно остановиться на этом месте. Книга не заменяет личную терапию, но, возможно, поможет найти слова для разговора. Мне хочется, чтобы чужая история оставляла читателю пространство для собственной мысли.

Слово от автора

Я пишу эти этюды, продолжая учиться на втором курсе института психоанализа. Учусь смотреть на себя и на других через новую для меня оптику — и обнаруживаю, что она не даёт спрятаться даже тогда, когда пишешь что-то, что вроде бы не о себе.

Первые тексты выросли из конкретных лекций, занятий и моментов, когда внутри что-то сжималось, вспыхивало, узнавалось. Иногда понимание приходило прямо в аудитории. Иногда гораздо позже, когда чужая фраза продолжала звучать во мне, хотя занятие давно закончилось. Рядом с этим опытом есть другая часть моей жизни — работа психолога-консультанта, где я слушаю, как человек постепенно приближается к собственному переживанию.

Я не записываю стенограммы. Мне важно удержать интонацию, ритм, паузу, в которой вдруг перестаёшь понимать простые слова. Форму рассказа я выбираю, чтобы немного отойти от происходящего и увидеть его со стороны, а затем поделиться тем, что удалось заметить.

Там, где история рассказана от моего лица, я не прячусь за безличным «терапевт отметил». В кабинете я сомневаюсь, раздражаюсь, молчу, иногда задаю вопрос раньше, чем стоило бы, и замечаю это уже после. Мои воспоминания и отклики могут появляться в тексте, когда помогают понять сцену. Но собственная жизнь не должна заслонять человека, который доверил мне свою.

Вы встретите слова «возможно», «как будто», «похоже», «может быть». Они обозначают границу моего понимания. То, что я говорю о внутренней жизни другого человека, остаётся гипотезой. Хорошая гипотеза помогает увидеть, плохая превращается в новый приговор. Я мог ошибаться в разговоре и могу ошибаться, возвращаясь к нему в тексте. Человек вправе не согласиться с моим прочтением своего опыта.

Не всё, что чувствуют герои, я могу объяснить. Не каждое их понимание считаю окончательным. Иногда герой торопится найти смысл там, где пока есть только страх. Иногда благодарит, ещё не разобравшись, за что. Мне важно оставить ему эту человеческую непоследовательность. Если пережитое впоследствии стало материалом для внутренней работы, это ещё не делает всякую боль необходимой, а всякую жёсткость — полезной.

Имена и персонажи художественно переработаны; герои не задуманы как документальные портреты. Обстоятельства и последовательность событий могут быть изменены. Я стремлюсь сохранять психологическую правду переживания, понимая, что и она дана через моё восприятие. Узнавание знакомого чувства само по себе не означает, что история написана о конкретном человеке.

Для текстов, основанных на клиентском материале, у меня есть отдельный принцип: публикация возможна только после того, как человек прочитал окончательную версию и согласился именно на этот текст, а узнаваемые сведения изменены или убраны. Имена, должности, города, названия компаний, суммы, время и второстепенные обстоятельства не должны раскрывать его личность. Если какой-то фрагмент ему неудобен, я убираю или переписываю его. Согласие для меня важнее удачной фразы; при сомнении в том, достаточно ли защищён человек, текст остаётся неопубликованным.

Та же внимательность нужна, если история затрагивает близких или знакомых. Одной перемены имени недостаточно, когда человек узнаваем по сцене. Художественная форма не освобождает меня от ответственности за то, что становится публичным.

Даже при согласии человека ответственность за каждую строку остаётся на мне. Мне важно не разоблачать, не оценивать и не превращать другого в пример. Если это не удалось, ошибка принадлежит мне, а не тому, о ком я пишу.

Я благодарен людям, рядом с которыми эти тексты становятся возможны: тем, у кого учусь, с кем разговариваю, кто доверяет мне свои слова. Мне хочется показать, как психика осторожно пытается сказать о боли и как рядом с ней можно остаться, не торопясь объяснять. Если после какой-то истории у вас останется вопрос, возможно, для него уже появилось место.

Спасибо, что читаете.

Василий Пьянов

ЭТЮД ПЕРВЫЙ. АНАЛИТИЧЕСКОЕ ЧТЕНИЕ

От автора

Все имена и персонажи в этом рассказе вымышлены, любое совпадение с реальными людьми случайно. Если вам вдруг покажется, что вы узнаёте в этих строчках кого-то конкретного, знайте, что это лишь сила художественного обобщения: так работает литература, выхватывая типичные черты и ситуации, а не копируя чью-то биографию. Всё, что здесь написано – это плод воображения и попытка осмыслить личный опыт через форму рассказа, а не документальное свидетельство о ком-либо.

Недавно я перечитал «Чтение» Чехова. Начальник приказывает чиновникам читать, и от этого чтения писарь Мердяев сходит с ума и кается в преступлениях, которых не совершал. Мердяев выздоровел «но не совсем»: при виде книги он до сих пор дрожит и отворачивается. Я вспомнил свой учебный процесс и решил написать не пересказ, а отклик: попытку увидеть знакомую сцену через чеховскую оптику.

Лекция. Примерно в самом конце осени, когда за дверью института рано темнело, а батареи в аудитории уже прогрелись настолько, что воздух стоял тяжёлый, почти дремотный, без единого окна, без единого глотка улицы, только дверь, через которую время от времени просачивался сквозняк из коридора. Лидия Андреевна, как всегда, была на месте первой. Она никогда не опаздывала, наоборот, приходила раньше всех и ждала, иногда оглядывая каждого входящего так, будто экзамен начинался уже на пороге. Пока были только лекции, и до экзамена казалось далеко, но он уже ощущался здесь и теперь, в самом воздухе, в её взгляде, в том, как она держала книгу, прежде чем кто-либо успевал сесть.

— Так, рассаживаемся, время пошло, — сказала она, когда аудитория наполнилась. — Внутренние объекты. Кто готовил вопрос?

— Я, — отозвалась Оля с середины ряда.

— Давай. Что такое внутренний объект?

— Это психический эмоциональный образ внешнего объекта, созданный и ставший частью внутреннего мира младенца.

— Стоп. Стоп-стоп-стоп. Пропустили. Чего пропустили?

Тишина.

Вася сидел на первом ряду, у самого края, его стул был придвинут сбоку к первой парте. Рядом, за той же партой, сидел Миша — боевой товарищ по учебному процессу, с которым они вместе проходили через каждую такую лекцию, переглядываясь в самые напряжённые моменты, как два солдата в одном окопе. В ту же секунду тело Васи делало то, что делало всегда при этой тишине: замирало. Руки холодели, ладони потели, в горле вставал ком.

— Вы сказали «созданный». Дали понятие на основу. Теперь слово у вас — создание. Что значит создание этих объектов?

— Ну… формирование.

— Формирование. То есть процесс. Хорошо, а любой процесс, любое создание с чего начинается?

— С идеи? С фантазии?

— У нас нет опыта! Никакого опыта. Дом строить с чего начинаешь?

— С фундамента.

— Фундамент мы рассказывали сначала. Говори, говори.

Оля молчала, листая конспект. Лидия Андреевна выжидала, не торопила, но и не отпускала взглядом, и эта пауза была почти физически ощутима, будто кто-то держал в комнате невидимый груз и не давал ему упасть.

— После рождения, — сказала наконец Оля, — ребёнок выстраивает отношения только с одним, частичным объектом.

— Стоп. Так, даже это приму. После рождения. Ребёнок — это беззащитное существо. Без объекта он умрёт. Поэтому все его влечения направлены на что?

— На физиологическое удовлетворение потребностей.

— Так почему тогда есть слово «эмоционально»?

Вася слушал этот разбор, слово за словом, как будто текст пропускали через мясорубку, и чувствовал, как внутри него что-то сжимается от одного только ритма вопросов: вопрос, пауза, неверный ответ, «стоп», снова вопрос. Он знал этот ритм, не отсюда знал, а откуда-то раньше, из детства, когда отец, держа дневник в руках, спрашивал: «Понял, почему нельзя было так делать? Понял?» — и не отступал, пока маленький Вася не кивал сквозь слёзы, чаще всего ничего толком не понимая, просто желая, чтобы это наконец закончилось.

— Потому что отношение с объектом всегда связано с эмоциями, — сказал кто-то.

— Вот. Объект должен не только удовлетворять физиологию, но и быть эмоционально включённым.

Дальше.

Миша подался чуть вперёд со своего места рядом с Васей и сказал неуверенно:

— Для процесса создания необходимо… эм…

Он замялся, не находя продолжения. Оля, не выдержав паузы, открыла учебник:

— Короче, давайте я лучше прочитаю.

— Не надо читать! Закройте учебник и скажите своими словами, что вы поняли.

Молчание снова повисло, густое, вязкое. Вася почувствовал, что тормозит, — именно так он называл это про себя уже долгое время, тормоз какой-то, — и мысль его тут же, без спроса, метнулась в ту сторону, куда металась всегда: вот бы сейчас сказать что-то настолько не то, чтобы его просто отчислили. Чтобы не надо было больше готовиться, не надо бояться. И вот тогда освобождение. Он понимал, насколько абсурдна эта мысль — мечтать о провале как о спасении, — и всё же тело хотело этого сильнее, чем диплома. Миша рядом тихо толкнул его локтем, одними глазами спрашивая: ты в порядке? Вася едва заметно кивнул, хотя внутри всё ещё было далеко не в порядке.

— Может быть, тут нужно сказать, — предположила Оля, — что так как внешний объект находится постоянно с ребёнком, он вынужден создать свои внутренние, чтобы справляться с тревогой?

— Нет. Ещё какие варианты.

— Так как для ребёнка важна эмоциональная включённость ухаживающего объекта, с этого момента начинается накопление…

— Накопление чего? Физиологического?

— Нет…

— Ну если удовлетворяется исключительно физиологическая потребность, а эмоциональная нет — это вывод. Для того чтобы возникло ещё эмоциональное влечение, ребёнок хочет скрыться от плохих ощущений и… нет, вы ещё очень далеко убежали, до внутренних объектов вы ещё не дошли.

— Прошу прощения, — сказала Оля, краснея.

— Ещё даже рано, — сказала Лидия Андреевна. — До него надо дожить.

— Намекните хоть чуть-чуть, — попросил Миша.

Молчание.

— Лидия Андреевна, намекните хоть чуть-чуть, — кто-то ещё раз сказал из аудитории.

— Я очень много чего намекаю.

Когда закончился академический час, все потянулись на кухню, маленькую, с одним окном, выходящим на трамвайную линию, с чайником, который вечно закипал слишком долго. Это было единственное окно за весь вечер: глоток улицы, тусклого осеннего света. Лидия Андреевна вышла туда же, налила чай и ушла обратно в аудиторию.

Без неё на кухне стало шумнее. Пили чай, переговаривались, кто-то смеялся. Вася стоял рядом с Мишей и грел руки о кружку.

Когда все вернулись, Лидия Андреевна уже сидела на своём месте. Занятие началось, и она снова была Фрейдом. Она сказала всем одну короткую фразу: все мы боимся выглядеть глупо. Боимся, что нас назовут дураками.

Она говорила всем, но Вася почувствовал, как внутри поднимается знакомое: холод, ком в горле. Только теперь не от крика. Голос был спокойный.

— Так, следующий вопрос. Виды раннего садизма. Кто готовил?

— Я могу почитать, — сказал кто-то.

— Спасибо. Давай.

— Продолжающаяся фрустрация от внешних и внутренних источников активирует деструктивные импульсы младенца…

— Так, здесь стоп. Ты слышишь, что пробел? До этого всё было нормально. Что происходит дальше?

Снова тишина, снова перебор формулировок, снова «стоп», снова с самого начала. Вася слушал это и впервые для себя додумал мысль до конца, без попытки смягчить: когда она повышает голос, он встречается не просто с ней, а со своим внутренним отцом (А может «мамкой»? – размышляю я сейчас.), тем самым, который обесценивал его с детства, который считал, что знание и успех не для таких, как он. И тут же вина за саму эту реакцию, потому что умом он прекрасно понимал: она ведь не со зла. Но тело не слушало ум. Тело помнило что-то более древнее, чем этот институт.

— Все вопросы, все пятнадцать, — сказала Лидия Андреевна чуть позже, подводя итог очередного разбора, — об одном и том же, только с разных сторон. Вам ещё не понятно?

— Понятно, — хором, вразнобой.

— Ну вот и я говорю: повторяйте, что говорить. Весь вопрос. Три предложения. Только чётко и ясно. Никакой воды мне не надо.

Ближе к концу лекции кто-то спросил, не по делу, скорее от усталости, от желания понять не абзац, а себя:

— Лидия Андреевна, я хочу понять, как весь этот материал, всю структуру применить на себя. Ну то есть я пришёл не для того, чтобы помогать другим, я с собой хотел бы разобраться.

— Это терапия.

— Ну понятно, но теория всё равно важна.

— Теория больше двадцати процентов тебе не даст понимания. Без терапии — это бесполезно. Сам себе терапевтом не будешь.

И тут же, без перехода, снова к тексту:

— Так, о чём же мы вообще говорим? Что мы изучаем?

— Как формируется психика, — сказал кто-то неуверенно.

— Разве нет?

— Нет… то есть да, но…

— Так что это не про вас.

— Да. Понятно.

— Давно пора.

Вася слушал этот обмен и думал: а что если это не просто лекция, не просто разбор чужого текста по Кляйн, а каждый раз — это приглашение заметить, что текст и есть ты сам, просто написанный чужими словами. Что фантазия о хорошей и плохой груди — это не абстракция для зачёта, а то самое, что происходит в нём прямо сейчас, когда он боится заговорить, боится ошибиться, ждёт то ли одобрения, то ли изгнания, и то, и другое одинаково сильно.

Он подумал тогда же — мысль пришла резко, почти против воли, — что Лидия Андреевна похожа на дирижёра. Не на мучителя, не на случайный источник крика, а на того, кто точно знает, какую струну тронуть, чтобы зазвучало то, что иначе никогда бы не всплыло. Один напрягается, другой краснеет, третий молчит до последнего, а она стоит в центре этой какофонии и выводит из каждого именно ту ноту, которая давно фальшивит и просит разрешения прозвучать. Групповое бессознательное, думал он, — вот оно, прямо здесь, в этой душной аудитории без окон, оживает от каждого «стоп», от каждого круга вопросов, который кажется пыткой, а на деле — это расчищает завалы, чтобы под ними стало видно живое.

И вместе с этим пришла мысль о молоке, странная, но настойчивая: её метод был похож на то самое молоко, которым кормят, не спрашивая, готов ли ты его переварить. Иногда от этого молока становится дурно, хочется его выплюнуть, срыгнуть, то есть слишком много смысла в одном маленьком куске материала. Но именно так, кажется, и растят по-настоящему, не ровными глотками, а рывками, через тошноту, через страх, через острое желание сбежать и никогда больше не возвращаться. Мысль была знакомая, слишком знакомая; откуда она, он пока не понимал.

— Так, — сказала Лидия Андреевна, окинув взглядом аудиторию в самом конце, — у нас занятия идут до двадцать третьего декабря. Я закончу полугодие, и дальше вы на каникулы. Тринадцатого января экзамен. Вопросы?

Все начали собираться, шумно задвигались стулья. Миша уже закинул рюкзак на плечо и, уходя, хлопнул Васю по плечу: «Ну что, до следующего занятия». Вася тоже встал, но задержался на секунду, и, когда Лидия Андреевна проходила мимо, направляясь к двери, сказал:

— Спасибо за сегодня.

Она посмотрела на него чуть дольше обычного и хмыкнула — не улыбка, но что-то рядом с ней.

— За что спасибо? Я вас весь час «мучила».

— Ну да, — сказал он и вдруг, неожиданно для себя самого, продолжил, не успев остановиться: — Просто когда вы кричите, я… я каждый раз встречаюсь с кем-то другим, не с вами. С отцом, наверное. Он тоже так: через страх, через жопу к звёздам, как у нас в семье говорили. И я не знаю ещё, что с этим…

Он осёкся, будто сам испугался того, что сказал вслух, и замолчал на середине фразы.

Лидия Андреевна не спешила отвечать. Она смотрела на него, не с насмешкой, не с тем обычным «стоп», которым встречала неверные ответы, а как-то иначе, будто взвешивала, стоит ли договаривать за него или оставить так, недосказанным, чтобы он донёс это сам, или до терапевта, или до себя.

— Вот видишь, — сказала она наконец. — Уже что-то. Иди, работай с этим. Не здесь.

И пошла к двери, доставая на ходу пачку сигарет. А Вася остался стоять ещё минуту в пустеющей аудитории, глядя на забытую кем-то на парте книгу, на голые стены, чувствуя, как ком в горле медленно отпускает, но не исчезает до конца, а остаётся где-то внутри, как заноза, которую теперь хотя бы видно.

Он подумал, что эти занятия не просто обучение психоанализу, а поле, которое ему дали для посадки, поле, где позже, спустя годы, он соберёт свой собственный урожай. Поле, на котором оживает его внутренний конфликт, и где он, кажется, впервые в жизни, пусть на мгновение, учится одновременно выдерживать и любить один и тот же объект, не разделяя его на безопасного и опасного, хорошего и плохого, а оставляя его целым, двойственным, живым.

Настоящее чтение, подумал он, выходя наконец из душной, безоконной аудитории в тёмный ноябрьский коридор института, — это не то, что входит в тебя легко. Это то, что сначала разрушает тебя немного, выбивает из равновесия, заставляет тело вспомнить всё, что оно так долго и старательно забывало, а потом, только потом, заставляет собирать себя заново, по кусочку, по фразе, по вопросу, заданному по кругу. И именно в этом собирании себя, а не в самом ударе, не в самом крике, и заключается вся работа, та самая, ради которой он, несмотря ни на что, продолжал сюда приходить.

Мердяев у Чехова так и остался дрожать при виде книги. Вася пока тоже дрожал, но теперь он хотя бы смог сказать об этом вслух.

ЭТЮД ВТОРОЙ. ЧАСЫ ОБРАТНОГО ХОДА

От автора

Все имена и персонажи в этом рассказе вымышлены, любое совпадение с реальными людьми случайно. Если вам вдруг покажется, что вы узнаёте в этих строчках кого-то конкретного, знайте, что это лишь сила художественного обобщения: так работает литература, выхватывая типичные черты и ситуации, а не копируя чью-то биографию. Всё, что здесь написано — это плод воображения и попытка осмыслить личный опыт через форму рассказа, а не документальное свидетельство о ком-либо.

Эта идея родилась из одного эпизода моей жизни: коллектив обсуждал, отдавать ли коллегам из соседнего отдела старые часы с обратным ходом, которые висели у нас в кабинете. Разговор был короткий и бытовой, но я заметил в себе неожиданно сильную реакцию и решил не проходить мимо этого, а попробовать понять, что стоит за таким простым, казалось бы, предметом.

Часы висели в кабинете третий год, и за всё это время никто, кажется, так ни разу на них толком и не посмотрел: просто знали, что они есть, что это был чей-то давний подарок, то ли от партнёров, то ли выигрыш на какой-то корпоративной лотерее, уже никто толком не помнил. Циферблат у них был зеркальный: цифры написаны отражённо, как смотрятся в зеркале, а секундная стрелка шла в обратную сторону: не как обычно, слева направо, а справа налево, против хода всех остальных часов на свете. Они висели над шкафом, чуть наискось, и обычно никому не мешали. Просто висели, как висит в квартире старая картина, которую давно не замечаешь, пока кто-то чужой не спросит: а что это у вас?

В тот четверг Марина взяла трубку первой — это звонил Игорь Петрович, руководитель соседнего отдела, и с порога, без долгих предисловий, спросил, можно ли забрать те самые часы. Сказал, что они ему очень нужны. Для чего именно, не уточнил, что-то про «атмосферу», про «ребятам понравится». Марина включила громкую связь.

— Ну отдадим, делов-то, — сказала Настя, не отрываясь от телефона. — Я вообще не понимаю, на что там смотреть. Бред какой-то, и цифры эти вывернутые, и стрелка не туда идёт, у меня от этого голова кружится.

— Да, — подхватил Дима. — Я один раз на них посмотрел и потом минут пять не мог понять, который час. Жуть.

— Серьёзно, заберите вы их, — добавила Марина, уже вполголоса, будто сама себе. — Я их вообще стараюсь не замечать. Они какие-то… неправильные.

Вася сидел в углу, у стены, и почувствовал, как внутри него вдруг вскипает что-то, резко, без предупреждения, будто кто-то щёлкнул выключателем. Не раздражение даже, а нечто куда более плотное, почти физическое: жар в груди, стиснутые челюсти, желание встать и сказать что-то резкое, хотя разговор был совершенно бытовой, никто его прямо не задевал. Он смотрел на часы, на зеркальные цифры, на секундную стрелку, упрямо ползущую не в ту сторону.

— Я против, — сказал он, и голос прозвучал жёстче, чем он сам ожидал. — Давайте хотя бы проголосуем, прежде чем отдавать.

Марина удивлённо подняла брови, Игорь Петрович в трубке на секунду замолчал, а потом сказал что-то примирительное: мол, ладно, как коллектив решит, он не настаивает, просто спросил.

— А чего голосовать-то, — пожал плечами Олег, не отрываясь от ноутбука. — Часы и часы, толку от них всё равно никакого. Висят, пугают.

— Пугают? — переспросил Вася, и снова почувствовал, как внутри поднимается та же волна, только теперь уже отчётливее: это была злость, почти ярость, несоразмерная поводу. — Это наши часы. Почему мы вообще должны их кому-то отдавать? Потому что кому-то там, в соседнем отделе, захотелось?

— Да ладно тебе, — миролюбиво сказал Дима. — Хочешь, я спрошу, может, нам взамен тот Биг-Бен отдадут, который у них в кабинете стоит? Нормальные часы, красивые, с боем даже.

— А зачем? — спросил Вася. — Зачем нам вообще меняться? Что не так с нашими часами, что их обязательно надо на что-то менять?

Повисла пауза, короткая, но ощутимая, как будто кто-то выключил звук в комнате. Настя пожала плечами и снова уткнулась в телефон. Олег отвёл взгляд. Игорь Петрович в трубке неловко хмыкнул и сказал, что перезвонит позже.

Никто так и не ответил на вопрос, зачем меняться.

— Слушай, с тобой правда невозможно, — сказал наконец Дима, но не зло, скорее устало. — Ты из-за часов устроил целую драму.

Вася не ответил. Он смотрел на часы, и то самое возбуждение внутри всё ещё не отпускало, хотя разговор уже перетёк в другое русло: кто-то пошёл за чаем, жизнь коллектива, как обычно, продолжилась дальше, будто ничего не произошло.

Вечером он поймал себя на мысли, что весь этот эпизод не отпускает его. Он заварил чай, сел у окна и попытался честно вспомнить саму секунду, когда внутри что-то переключилось. Это было не после слова «бред» — это случилось раньше, в тот самый момент, когда Настя сказала «я вообще не понимаю, на что там смотреть». Вот тогда что-то дёрнулось. Не из-за часов. Из-за самого отказа смотреть.

Он вспомнил, что читал у Фрейда о «жутком», о чувстве, которое рождается не от чего-то чужого, а от знакомого предмета, вдруг ведущего себя не так, как должен. Часы — это воплощение порядка, самого хода жизни. А тут и цифры отражены, и стрелка идёт вспять и оттого делается не просто странно, а тревожно, почти физически, как у Насти: голова кружится, не по себе.

И ещё он подумал — осторожно, без уверенности, что додумал правильно, — что, может быть, проще объявить сам предмет бредом и странностью, чем остаться наедине с тем, на что он намекает. Что часы, в сущности, не виноваты ни в чём; просто легче вынести за дверь циферблат, чем мысль, которую он в себе держит.

А сам он? Он вспомнил ту волну ярости и впервые позволил себе додумать до конца: может быть, разозлился не из-за часов, а из-за того, что отдать их означало бы согласиться, на это можно не смотреть. А он не хотел отворачиваться. Пусть даже этот отказ отворачиваться стоил ему учащённого сердца и резкого, чужого какого-то голоса.

Он подумал про Биг-Бен, которым предлагали заменить их часы, и про то, что никто так и не объяснил, зачем вообще меняться. Обменять непонятный, тревожащий предмет на понятный и привычный, чем не попытка поставить на место одного зеркала другое, в котором отражается только удобное?

Дальше мысли стали путаться, и он отложил их, не договорив, — не потому что устал, а потому что почувствовал: дальше начинается не теория.

Он сидел у окна, чай давно остыл, и в какой-то момент поймал себя на мысли, уже без всяких психоаналитических слов, без Фрейда и Кляйн, совсем голой: что секундная стрелка — любая, хоть по часовой, хоть против, — всё равно движется. Что часы в кабинете были, в общем-то, ни при чём: напоминанием была не их странность, а сам факт, что они вообще куда-то идут. Что он смертен. Что это знание обычно живёт где-то на периферии, за гулом рабочих дел, созвонов, чьих-то просьб отдать то, что висит без пользы, и редко подступает так близко, как сегодня, из-за ерунды, из-за чужого звонка про атмосферу.

Он подумал, что коллеги, наверное, тоже это знали — все это знают, — просто у них был свой способ держать знание на расстоянии: не смотреть, отшутиться, предложить обмен. А у него, видимо, сегодня не получилось. Часы посмотрели на него раньше, чем он успел отвернуться.

«Со мной невозможно», — сказал Дима. Может быть, подумал Вася, закрывая глаза, невозможно как раз с теми, кто однажды перестаёт отворачиваться и без того тихо, без крика, без объяснений, просит остальных хотя бы на минуту тоже посмотреть.

Часы остались висеть на месте. Через неделю Игорь Петрович перезвонил, но уже про проектор, и про часы больше никто не вспоминал. Разве что иногда, проходя мимо шкафа, Вася ловил себя на том, что задерживает взгляд на циферблате чуть дольше обычного, не потому что боялся, а потому что теперь уже разрешал себе смотреть.