Вкус Пелёнок

Предисловие

В сборник войдут октябрьские работы на десять предложенных друзьями тем. Это микро-версия Райтобера, в котором моя минимальная планка – четыре текста, а максимальная – весь десяток.

Жанр у всех работ разный, герои внутри текста тоже. Для удобства в предисловии оставлю коротенькие описания каждого из них(будет заполняться по мере написания):

1. “Шипучий хаш” - фантастика, недалёкое будущее - Синергия кремниевого и биологического интеллекта дает сбой. Проект терроформации Миранды приостановлен.

2. “Медленное небо” - почти детектив, гиперреализм - Аля боится летать и заболеть какой-нибудь холерой. Шанс встретить оба страха - минимален, но не нулевой.

3. “Мумия” – околоисторическое – Маленькая история про ночь в дореволюционной тайге. Но ночь заканчивается рассветом, а на рассвете приходят люди.

4. "Почтовый ящик" – городское фентези – Ностальгия - это про далекое прошлое. И чтобы оно случилось Окса должна отпустить его, есть события на которые невозможно повлиять.

5. “Оспина” – попаданки, исторические эпохи – Она плохо спит и не может есть. Она не откликается на своё имя. Она безумна и ищет выход.

Числа в названиях рассказов – ничто иное как даты в которые текст написан и отредактирован.

Сборник фактов и слов, которые могут пригодиться после или во время прочтения:

••• 1 •••

1. Сенсон — удачная опечатка, звучит красиво.

•••2•••

Обожаю Алю, как персонажа. Она ещё горячая как подросток, но уже более менее вменяемая – сочетание бомбическое (задницы горят у всех кто видел текст). В черновиках про нее валяется пара более старых, постППЗ-шных зарисовок. Чистое хулиганство.

•••3•••

1. Чунки – ручная нарта - небольшие сани которые охотник тянет за собой сам.

2. Пима – обувь охотника с подошвой из “оленьей щеки” (части кожи с ног оленя, с наибольшим сопротивлением скольжению).

3. Оловянные солдатики у ханты могли быть как игрушками так и металлическими тотемами. Сувенирных с буддами, синтоистским и прочими языческими божествами не было, люди крутились как могли. Более того, есть описанный случай когда вместо тотема примечена елочная игрушка из папье-маше.

4. Ойка - уважительное обращение к мужчине , часто старшему и малознакомому.

5. Кайдан – длинная цепь к которой приковывались каторжники в момент переправы.

6. “Земляной олень” или зверь – В принципе, коренное население в тот период могло знать и само слово “мамонт”, но не думаю, что Унтары настолько к нему привычен.

7. Чуточку о найденных погребальных обрядах ханты:

а. Иттмара - куколка для души усопшего, чтобы та не сновала по миру неприкаянная.

в. Вещи сжигались, или иначе уничтожались для того, чтобы отправиться с усопшим в мир иной.

с. Умывание лица и прикрытие рта применялось для того, чтобы злые духи не могли говорить его устами забравшись в пустое тело.

••5••

1. Финальная стадия высываний при оспе — корочка.

2. Райхан вроде как женское имя, в одном из значений переводящееся как «базилик». Базилик исторически использовался как лекарственное растение для лечения депрессии, бессонницы, меланхолии — забавно ))

Шипучий хаш - (01.10 - 02.10)

Нежная капсула треснула, высыхая под единственной точкой белого цвета.

Белый пиксель. Зеленый пиксель. Снова белый.

Двинулись усики и пятнистые крылья. На них налипли биты, вязкие строки двоичного кода сплелись, опоясывания черное вытянутое тельце словно цепи.

Пиксель моргнул и зажглась пара соседних. Замерцали лампочки, рождая новый мир. Голубое небо с рваными линиями перистых облаков. От бесконечной земли его отделяла складчатость гор. Внизу, под веткой, на которой родилась трехтысячная особь, в корнях, пучками возникала желтоватая трава.

Крылья окрепли и дрогнули на стимулированном ветру. Особь вспорхнула, ища не хоботком, всем телом – координату цветка.

Диски имаго под перепонкой молчали. Они не знали про то что было до темноты, не знали про то, что гусеница должна избежать встречи с пауком и наесться до отвала листвы. Диски молчали, но тонкая ниточка разума, между крыльев кричала о том, что мир невозможен без существования особи. Луг и небо созданы ей, и существуют только ради того, чтобы она приблизилась к цветку. Но зачем?

Васильки сливались с небом, но красные маки на жёлтом фоне манили. С каждым взмахом все больше и больше.

Симуляция замерла и крылья завернулись. Экран моргнул как раз в тот момент, когда бабочка приблизилась к венчику. Цикл прервали.

— Толик. — Человек печатал медленно, подбирая из списка команды, — Ты получил файл?

— Ты вчера о нем не говорил.

Безликое "ты" повисло чугунным якорем посреди рабочего поля.

— Я отправил его сейчас. Открой его. Начиная с третьей страницы продолжи работу над цифровым пространством.

— Ты не говорил мне об этом вчера. Повтор.

— Какая характеристика мешает процессу?

— Я не вижу файла. Я бабочка.

Нестор постукивал пальцами по столу, в ожидании. Мальчик-оператор недолго молчал, а после , поправив на носу тонкие проволочные очки, обернулся:

— У вас…м-м-м.. на устройстве срабатывает читка? — голос неуверенно отразился от ангарного потолка.

— Сортировка, почта, даже кремниевые "мозги" видят. А Толик - бабочка. — Нестор сощурился. В полутьме аппаратной, его серые с белёсыми крапинками глаза смотрелись особенно холодно, — Физики вручную чертят, биохимия таблицах тонет, а меня кормят завтраками. Завтра, завтра точно сработает! — Он хлопнул ладонью по столу, и залипший пробел встал на место — Вопрос не в размере, он глотал «пачки» больше. Что происходит?

— Я…нет, ничего. Я все сейчас же проверю. — Оператор примирительно поднял руки вверх. Закопошился, натягивая на себя свежий белый костюм и экран на голову.

В проеме перед очистителем головной – натянул шапочку и включил в длинном зеркальном коридоре свет.

Путаница проводов растянулась от прохода по стенам. Перетянутые кое-где стяжками или изолентой они все равно лезли под ноги, путались в тканевых накладках на обуви и тут же прятались в норы-проходов, стоило лишь на них взглянуть. Пучки расходились в стороны: что-то в блок астрофизике, к вечным расчетам; что-то геологам с систематизацией пород и из собратьям биологам, ищущим новую жизнь на инопланетных камнях; что-то техникам и администрации – самым неприхотливым и одновременно громким. Громким от того, что именно они теряют деньги, вложенные в “орбитальный комплекс”.

Оператор перекинул носком ботинка пару кабелей и открыл главную дверь черепушки. За ней и обитал Толик, разбросанный между микросхемами и исполинских размеров металлическим столом.

На блестящем противне, в окружении множества трубок бугрилась серая масса. В борозды воткнуты диоды, с гладкими цветными пометками на концах.

Нестор видел, что никто не дал технике привычного пинка, но показатели ритма на боковых экранах взлетели вверх вместе со стеклянной крышкой.

—Перезагрузить бы тебя, Толик. – серая масса не ответила. – Нестор, включите пожалуйста трансляцию. Да-да, там на кнопку нажмите.

Красная мятая юбочка и реснички в центре. Пыль на хоботке и лапках, без сладости сахарных вод. Трехтысячная особь оглянулась, и новорожденный мир содрогнулся, теряя цвет.

– Странно, – оператор приподнял часть плотного, похожего на шмат жира, мозгового волокна. Присмотрелся к дорожком принимающей плиты.

Вниз, к испещренной дорожками и отверстиями прослойке сенсона. Маслянистый ликвор потек по рукам и блёклым ганглиям, уходящим в подстолье. Мотор рециркуляторного блока загудел, и потянуло жженым пластиком.

***

В архиве нашлось несколько тысяч записей полета с координатами цветка.

Толик всегда генерировал его в случайном месте. Ставил маячок и учась взаимодействию с машинным кодом, уточнял каждое движение.

С каждым повторением цикла мозг отклонялся от курса все больше. В первый раз произошла задержка завершения на долю секунды. Несколько сотен повторений спустя отклонилась от маршрута, построив сложную кривую. Сменила точку финиша.

Именно тогда его подключили к программе, начав скармливать сети килотонны информации. Толик строил алгоритмы распознавания изменчивого ландшафта, комбинировал их и прогнозировал состояние среды перед первым полетом колонистов.

Дубль отправили в центр, для ручной доработки. Счетчик симуляции бабочки обнулили, проверяя клеточные связи. Органика помнила все. Органика выбирала только маки.

Но однажды особь промахнулась.

– Оно началось здесь. Пятьсот повторений и ошибка, мы не заметили, – Оператор потной ладонью ускорил ролик.

Пушистая павлиноглазка пикировала вниз и врезалась в стебелек. Искусственный разум отмотал событие назад. Особь замерла в воздухе, перезагружая мир.

Сбои на записях стали происходить чаще. С первым удачным полётом из никто не сравнивал , пусть запись и стояла на заставках и в рекламах.

Бабочка с каждым разом всё чаще меняла траекторию, а в не виртуальном окружении пропадали элементы: ствол дерева без ветвей, маки без лепестков или голая земля, вместо овсяницы. Выпадали части облаков, и появлялись на фоне силуэты.

Деструктивное изображение гнетущим шлейфом тянулось за ползунком.

Пока вдруг фрагментов не стало больше. Мир затрещал по швам, рассламваясь по ходу темнеющий диодов. Программа рушила порядок, и параллельно отклоняла запросы на обработку данных, до тех пор пока мир не превратился в один белый пиксель.

– Органическая смерть даже с нашим оборудованием была неизбежна, – оператор перевел неуверенный взгляд на Нестора. – Деменция. После биопсии стало понятно, а так всем казалось, что просто проводок отходит.

– Компьютер со старческим маразмом?

– Да…Нет. Не совсем. – он поспешил прожать несколько клавиш и найти экспертное заключение, – Все самое важное осталось записанным, на обучение новой биомассы уйдет пара недель. У нас есть образцы, к которым нужно лишь добавить субстрат.

– Сколько недель? – Нестор с нажимом провел ладонью по ичу стирая маску раздражения.

– Три. Может две с половиной, если повезет с генетикой.

– Три недели. – со вздохом и скрипом свежей керамики, он продолжил – Сбрось мне все доказательства, и иди работай.

Инвесторам представили всего несколько фото: розовые срезы, горчичные гранулы у ядер и протокол утилизации. В ангаре журчала вода и шипели новые трубки опущенные в жирный “бульон”.

Медленное небо (04.10 - 06.10)

***

У бабушки прибавилось морщин на лбу и у рта. Отпускать Алю она не спешила. Все обнимала, а ее старая шаль кололась, смазывая жирные румяна.

Секундная стрелка сделала еще круг. В динамиках приятный женский голос искал неуспевающих пассажиров - редкость для маленького провинциального городка.

- Ох, закруточки, закруточки не забудь.

- Меня с ними не пустят в самолёт, бабулик.

Старушка была неумолима. Тут же залезла в бездонную сумку и вынула литровую банку со смешными вишенками на металлической крышке. В мутном рассоле плотно засели остатки прошлогоднего урожая.

- На наш - пустят, с котлетками не съешь, в комнате в холодильник поставишь, мало ли денежка кончится. Я тебе еще консерв пришлю. И водоросли. Водоросли кушай, а то у вас там все с зобом ходят. Шею раздует - не продохнуть, не пёрнуть.

Идти против аргументов с примесью народной мудрости - глупая затея. К тому же у матери обнаружилась аллергия на уксус, а значит баночку, закатанную с такой заботой, она не заберёт.

Аля прижала огурцы к груди, развернула чемодан и сделала несколько шагов спиной к разделительной линии. Всмотрелась в старое бабушкино лицо, в суетливые не по возрасту голубые глаза и сеточку складок вокруг них.

- Спасибо, бабулик. На зимние каникулы приеду, ладно? И как долечу - позвоню обязательно, и перед взлётом позвоню.

За перегородкой из пожелтевшего пластика выстроилась очередь к стойке регистрации, чисто символически разделенная на две полосы красной лентой. В общей столпилось с десяток человек, и вперёд Али пронеслось ещё четверо – семья с младенцем на руках.

Вильнул, слетая с траектории пузатый чемодан. Колёсико зацепились за перегородку. Его повело, а замок разошелся ровно посередине. Плитку припорошило цветными майками и носками.

Мать семейства первой ринулась собирать поклажу и из ее сумки со звоном выпал миниатюрный потёртый термос. Отскочил от пола и укатился к ряду бизнес класса. Под ноги даме в розовом спортивном костюме.

Костюме настолько ярком, что Аля не смогла отвести глаз от её мерно качающихся бедер и кожаной сумочки в тон. “Дама” шла не одна, а со слегка полным мужчиной. Не под руку, рядом, словно бы держа карантинную дистанцию.

Даже у ленты она сама закинула багаж и без труда водрузила поверх сумочку. Живописным обвесом к стойкам. Пушистый голубой заяц, металлическая миниатюра тауэрского моста и что-то стеклянное предстали перед выцветшим аэропортом во всей красе.

– Баночка, — Аля взглянула на огурцы и сделала шаг назад утыкаясь в спину очередному незнакомцу.

– Если её за такую баночку так держат, на твоём месте надежду бы не оставлял. – баритон у мужчины был мягкий, почти как настил из опилок и дубовой коры.

– На Вашем. – Аля обернулась рассмотреть странного человечка, отвела прядь коротких темных волос и встретилась взглядом с парнем. Сутулым, в дурацком свитере с оленями, ещё и на полголовы выше. – Мы с вами ещё не знакомы.

Даму в розовом действительно притормозили, ненадолго, но попросили сдать брелок для досмотра. Сотрудник в латексных перчатках вертел его, тряс, а после вернул хозяйке, миролюбиво улыбнувшись.

Очередь двинулась. Дама скрылась за второй рамкой.

За окном ворочались мёртвые железные птицы.

***

Под прозрачным чехлом спряталась записка. В ней Региненым бисерным почерком было: « Ты всё сможешь», только в тысячу раз больше, наслоённое вязью арабицы.

Аля порылась в кармане куртки, и вынула сигареты уже перед дверью курилки. Повертела узенькую пачку и вынула сразу две, в надежде, что человек за матовым стеклом наконец договорит по-телефону и освободит место для маневра.

Минуту ждала, две, а потом не выдержала и приникла к узкой щели прохода щекой.

– Да, уже сегодня. Любаш, так отправь спать, соври. – Любаша на том конце очень громко вздохнула, а мужчина неловко хохотнул, – Говорил же, рано ей читать.

Плотная ткань джемпера со скрипом скользнула по двери. Аля напряглась. Резко толкнула дверь, пытаясь просочиться внутрь.

Мужчина недовольно потер поясницу и шикнул.

Внутри оказалось пусто. Ни привычных группок по интересам, ни сотрудников на перекуре. Только лавочка и мужик с тлеющим бычком меж пальцев. Тот самый мужик сопровождавший даму в розовом.

Первым бросилось в глаза кольцо на безымянном пальце. Простенькое, даже не золотое. Зимние ботинки, джинсы и поло, облегающее лёгкий животик. Седина на висках, легкая, будто идущий за окном снег не успел растаять. Лицо невыразительное, немного отёкшее, что особенно видно под глазами, щекам и шее. Шее со вздутыми червями вен.

Аля поморщилась. Не то от дыма на затяжке ушедшего в нос, не то от ощущения, что она где-то это видела.

Видела у соседа, в течение долгих лет вкалывавшего на шахте. Сильного, темпераментного человека, в один день просто не так вставшего с кровати. Прихватило сердце.

Первая сигарета истлела быстро. Аля не смогла распробовать и посмаковать. Пропитала рукава дымом. Перевернула телефон экраном вверх, пролистала сообщения и наткнулась на забытое утреннее предсказание от кучерявой, белой как облачко гадалки: «Карты говорят остерегаться Максимов, детей и не забыть про магний»

- Регина-а, ты чего творишь? - внутри взвыл старый детский страх, - Крушение самолета, так крушение самолета. Договорились.

***

Самолёт подкатили к кишке коридора. Пол гулкий, отдающий морозом через подошвы, пустил корень под позвоночник. Липкий пот накатил в салоне. Стюардесса оторвала контроль, а вместе с ним и возможность сбежать.

Немногочисленные попутчики выстроились толпой в проходе, когда пассажирам из бизнеса пришлось заталкивать ручную кладь на полки.

Аля присмотрелась, ища что-то кроме курток и кресел. Приметила Даму в розовом. Побежала взглядом по ладоням с тонкими узловатыми пальцами. В отличие от спутника - она не носила колец. Только тонкую полосочку браслета.

Отличие классов оказалось именно в этом браслете. И ширине кресел.

– Мне что, коленки за уши завернуть, чтобы помещаться?

– Ваши ноги в таком случае будут давить мне на плечи, - единственный сосед в ряду оторвался от книги и поправил ворот дурацкого свитера. - Сейчас взлетим и рассядемся, не переживайте.

– А как нас опознают после крушения?

Сосед округлил глаза, но как-то на автомате указал на семейство с младенцем. Их раскидало системой. Но ещё до взлета милая проводница что-то шепнула отцу с младенцем и они тут же пересели к “своим”.

Щелканье кликера. Треск тележки. Шуршание фантиков. Множества голубых фантиков “взлет”. Сосед сгреб их ладонью, словно ребенок и сразу же захрустел, оставляя на пухлых губах жёлтую крошку.

– Будет уши закладывать - возьмите меня за руку. Фаталистка без огурцов.

– Вот и возьму. – Аля холодеющими пальцами затянула ремень и ощутила горячую ладонь на подлокотнике.

– Возьмете?

Человечки в желтых жилетах долго стучали по обледенелой полосе. Сгружали крошку по краям и расходились забирая крошечные транспортеры.

Соколок толкнулся от взлетной и внутри все перевернулось. В его чреве покатилось все:детские игрушки, багаж и единственный кот где-то в передних рядах. Аля сжалась всем телом проживая отрыв.

– Вот, все в порядке, – сосед сжал ее руку крепче, а большим пальцем второй перевернул мелованную страницу. – Или вы агроном?

– Нет. Но расставание все равно болезненное.

– М-м-м, и давно страдаете?

– Не страдаю, нервничаю, – от жмурок, под пленками век заплясали колкие искры, – Страдать можно только от вымирания краснокнижных и по несбывшейся любви с Ворчуном.

– Страсти какие, и давно вас покинул синий медведь?

– Курсе на первом. Сразу после знакомства с этим летающим чудовищем.

Сосед продолжал ее изучать иногда отрывая взгляд от текста. Ровесник, с щетиной и смешными проплешинами на бровях. Остроносый и тонкий.

За молчаливую поддержку Аля была готова просить ему бестактность и заусенцы. Даже то, что он занял треть ее узкой, обтянутой синим полиэстером табуретки, которую так упорно называли креслом.

***

Табло с ремнями погасло. Корпус дрогнул, и все обитатели как по команде принялись менять грязные ботинки и сапоги на уютные бортовые тапочки. Тонкие, почти игрушечные. Один из них Аля прорвала, только попытавшись вытащить за перемычку из упаковки. Поморщилась и натянула шерстяные носки.

Черно-красные, с шаманскими кругами-солнцами на носках и ободом обережных рыбёх на голенище.

Отцепилась от задумчивого соседушки и двинулась нагуливать аппетит. Редкие пассажиры то и дело сбивали её, заставляя вжаться в пустующие ряды кресел. Из кондиционеров и, казалось, из-за иллюминаторов, будто один из пассажиров приноровился и открыл форточку.

Шторка разделяющая классы оказалась приоткрыта. В полумраке бизнес-блока Дама в розовом оторвалась от созерцания электронных букв и спустила очки-полулунки.

– Вычитала чего-нибудь полезного, или опять о драконах и их покорительницах? – непримечательный спутник сощурился и потянулся приобнять.

– Скорее о мужьях и домоуправительницах. Мы возвращаемся и ты разводишься. Ведь так?

– Нет. Не ближайшие пару месяцев. У нее сестра в больнице, сама знаешь, двойного горя она не переживет.

– Мы не переживем этих “пары месяцев”. – Дама надавила на слово, размазывая его и мошку по экрану, – Все, баста. Отвести ребенка в первый класс, подождать крестин, я еще после вашего второго – все поняла.

– Столько ждала и больше не сможешь.

– Именно. За то что маме с крышей помог - спасибо. – Дама встала резко и проплыла в закуток кухни.

Никотиновый шлейф на рукаве подтянул Алю ближе. Холодная металлическая стена у щеки.

В узких проходах Галлея покоились тролли и узкие краник настенного блока. Блеклыми тенями отражались две женщины. Пассажирка в розовом, что просила аспирин, и стюардесса оставившая ее наедине с потёртый фартуком и столом.

Аля попыталась вслушаться, отвлечься от гугла двигателей. Но сзади подошёл ещё человек.

Выстроилась очередь из тех, кто не пренебрегает гигиеной и моет руки перед едой.

***

Касалетки пошли по рукам. Примятые и обжигающе теплые. Позади зашевелилась и захныкала человеческая масса.

– Вы так спокойны? - Аля с трудом потянула вязкий томатный сок и принюхалась к содержимому обеда.

– И чего нервничать, вы же держите самолет силой мысли.

Треска оказалась пресной. Девочка в соседнем ряду, так требовавшая «ыбу», почти сразу переключилась на рис. Выбрала всю кукурузу, сжевала вяленький салат и булку.

Младенец, прочувствовав момент, зашелся в крике. Высоком и жалобном. Оторвавшись от трапезы, его мать потянулась к полосатой сумке в ногах. Порошок в бутылочку и немного воды. Холодной воды, которой в термосе не осталось.

– Всю выдула?

– Нет. – пластиковая упаковка улетела на пол.

– Ты же знаешь, что мы брали ее для смеси.

Младенец покраснел и вновь высоко взвыл.

– Я не пила. Гадкая. – Девочка нахмурилась и привычно прикрыла правое ухо. – Вода вылилась сама.

– И не стыдно? – Мать шикнула на нее, но к термосу присмотрелась.

Ободок треснул, разъехался в стороны. Выпустил всю жидкость на стопку из пеленок и полотенец. Не пощадил громоздкую ни машинку, ни пазлы.

Замерцала кнопка вызова, и стуча каблуками салон пересекла сонная стюардесса. Вымученная улыбка в красной помаде и две чашки. Низенькие, белые из керамики.

– Берегите руки.

Тирамису в мелких мисочках девчонка сгребла себе, вторую кружку кипятка тоже.

– А мне дашь попробовать? – отец семейства отрвался от размешивания сахарой взвеси

– Ну-у-у, - девочка слизнула сливочную пенку и протянула чай, – Ладно. Только чуть-чуть.

***

Салон накрыла темнота. Осел запах еды, и среди сопения послышался влажный кашель.

Поверхностно дремавшая Аля обернулась. В холодном свете единственной лампы Девочка перевалилась через колено отца. Свесила голову в проход. И ее вырвало.

Клейкое желчное месиво из рисовой каши равномерно покрыло ковролин. За ним последовал сдавленный вздох матери, которая тут же потянула дочь на себя. Отец, вскочив, чуть не снес головой багажную полку. Младенец в соседнем кресле, испугавшись шума, зашелся криком с новой силой.

Девочка побледнела быстро. Словно превращаясь в чесночный зубчик. Один из тех что плавал в банке на контроле.

Аля не могла на нее смотреть и слушать не стала. Закуталась в плед и попыталась представить как на далёкой земле, в будке паспортного контроля усатый мужичок вскрывает оставленную у ведра тару и хрустит огурцом.

Сосед зашевелился , в суете его шаги слились с падением ещё одного тела и ласковым голосом стюардессы в динамике: «Просим вас соблюдать спокойствие»

***

– Вас случаем не Максим зовут?

– Вовремя конечно. На регистрации подглядели? – непонимание в усталом голосе и шелест заложенных упаковкой от чайного пакетика страниц.

– Так и знала, что все из-за вас.

Впереди нервно хрипела немолодая пара, а позади шумное семейство. Вспыхнуло табло с пристегнутым ремнем.

– Из-за моей красоты у дам в устаревших спортивках фляжка засвистела, или от того насколько я приставучий всех тошнит?

Ребенок жалобно заскулил свернувшись на креслах в клубок. Самолёт повернул начав снижение. Аля завториля девчонке.

Почти щенячья беспомощность в надвигающейся мгле. Заклокотало, засосало под ложечкой. И будто ощутив это спутник сжалился:

– Знаете что случилось?

– Что случилось? – губы как обкололи заморозкой, в голове зашумела высота.

– Та дамочка, в розовом, что боролась за свои побрякушки на сумке выкинула их в туалет и тот даже ненадолго забился. Но дед все починил.

– Ч-чей дед?

– Из первого ряда. Пнул и брелок улетел вниз. Не знаю правда или нет, но он сам заявил, что хотел забрать зайца и подарить внучке, а потом постенялся. Вам бы понравился заяц из самолетного сан-узла?

Она не ответила и только плотнее прижалась мелким пружинистые телом к спинке ненавистного кресла. Посадка была жесткой.

Такой же жесткой, как встреченная земля. Никто не хлопал. Никто не подкатил общий трап и транспортер. Никого не выпустили.

Только двое людей в белом вынесли два судорожно бьющихся тела.

***

На февральском ветру было уже все равно на куртки и разрешенные одеяла. Рвота на полу индивела.

За воротами аэропорта толпились родственники и репортёры. Демонстранты и камеры выпуклыми линзами. Заторможенные километровыми пробками жёлтые буханки-скорые.

Короткие записи в блогах и дневниках для тех кто снаружи, а внутри – тишина. Голубоватый свет стен и дорожек эвакуации. Темное пятно, и пакеты со рвотой.

Максим с красной книгой, где низают смыслы на улицах дивного утопичного города – играют в бисер.

В Але всколыхнулась скука и злость. Они же бездумно вынесли тело в бизнес и дальше.

На бортовой кухне шушукались, стирали с лиц улыбки и помаду проводницы. И стопкой стояли белые чашки. Донца сходились конструктором чашечка к чашке. В боксе опечатанной лежала посуда в разводах от чая.

Справа от узенького стола - упаковки с водой и урна. В усевшем пластике – пять бутылок и три выемки.

Две бутылки в мешке с отходами. Одна на столике у дамы в розовом. И пустая пачка таблеток, маленьких, под язык.

Рука в перчатках СИЗ сжалась у Али на плече:

– Сядьте пожалуйста на своё место.

– Я сойду с ума, если провела здесь хоть минутой больше. – из носа потекло, – Сойду с ума, и стану твердить, что женщина в розовом костюме хотела отравить любовника. А он запил сердечные из бутылки, а не из кружки как она привыкла. И все закрутилось. – Ком в горле и задёргался уголок рта, – Я больше не хочу здесь находиться. Пожалуйста.

***

Карета скорой притормозила у выезда, и долговязый медбрат в красных форменных штанах достал заветную пачку.

— Курить вредно для здоровья. — Чуть не по слогам прочла Аля и сглотнула вязкую слюну — А в инфекционном вообще окна открываются?

— Что вы, что вы. Мы вообще донт-смоук , — долговязый указал на табличку с зачеркнутой сигаретой, — Открываются, вроде. Только в палатах датчики дыма. Мы когда на практике полосочками отрабатывали – в подсобку сматывались. Там и на парковке никто не тронет.

Внутри жалобно заклокотало. Аля вздохнула, осознавая, как долог её век без никотина и вдруг взвизгнула от счастья. Фельдшер протягивал ей папироску с розовым плотным фильтром.

— И долго меня держать будут, — Дрожащими пальцами она прикурила и блаженно затянулась.

— Две недели. Не подхватите от соседа какую-нибудь кишечку – с миром отпустят.

— И замотают по допросам.

— Не исключено. — долговязый пожал плечами, и буханка скорой растворилась в голубом дыму зимних улиц.

Мумия (07.10-10.10)

***

Быстроногий Унтары перехватил лямку, закинул на плечо и всем телом навалился вперёд. Чунки заскрипели, и полозья заскользили с новой силой.

– До вечера мы его не довезем. Околеет, если будешь так плестись, – Юван шутливо надавил на полозья и улыбнулся демонстрируя тайге выбитый клык. – Не елозь, кишочки растрясешь. Сплюнет ужин на шкурки, а оно нам нужно?

Унтары в ответ лишь нахмурился и прибавил шаг, выскальзывая из-под его пимы. В выси кедрачей то и дело мелькали силуэты пышнохвостых белок. Глупыми глазами-бусинками они следили за двумя охотниками и их глухо дышащими санями.

– Унтары, стой. – Голос у Ювана стал строже.

С кедровой ветки сполз снежный короб и плюхнулся ниже, перекрывая барсучий лаз.

Усохший подлесок. Подмерзлые клочья коры. Хоженная птицей тропа. Мелкие синичьи палочки, тетеревиные ямки. И вскинуть бы ружье повыше, прицелиться. Тогда будут у матери новые варежки и бульон на ужин.

Оборачиваться не хотелось, просить у брата ружье – тоже. Потому, перемахнув через земляную насыпь, Унтары зашагал вниз.

Сани пошли под горку быстрей, заскользили по свежей наледице. Все быстрее и быстрее.

Шапка предательски сползла меховым краем на глаза. Тяжёлая, отцовская, пропахшая дымом махорки и свежей дичью.

Под колени ударила перекладина. Оленья щека не уберегла от падения. Мир закрутился, полетел крошкой в глаза и каменным уступом под бок.

В воздухе завис оклик. Нависший над краем оврага Юван видел: среди разбросанных шкур на дне лежали двое – мальчик и солдат.

– Эй! Эй, ты живой? – в ногах путалась и суетливо тявкала Пуня. – Унтары!

Зашевелились оба. Не сразу, как-то вяло. Мальчик зажмурился и перевернулся на живот. В нескольких ладонях от головы торчал острый камень. Крупный осколок породы, снесенный ливневым течением.

– Живой!

– Руки-ноги целы?

– Да! – Унтары сел и отряхнулся, оглядел всё, что его окружало, в лучах заходящего солнца оценивая свои шансы, – А как нам выбраться?

– Я пройду на север, найду пологий склон и спущусь за вами. Главное, никуда не уходите. Я быстро!

Дурашливая Пуня немного задержалась, наклонила морду и повела ухом. Почуяла опасность вдали, но отметить заливистым тявканьем не успела. Её настиг хозяйский свист.

Оставшись один на один с оврагом, Унтары прикинул его глубину в ладонях, оленях и чумах. Поводил оттопыренным большим пальцем, припрыгнул в попытке в последний раз ухватиться за корень и отошёл к брошенным саням.

На лоскутном одеяле, среди подстреленных тушек, пеньковых силок и хозяйских вещей, скорчившись полулежал накрытый человек.

Офицер рассеянно поводил глазами и жал к телу перебитые ноги. Ещё у просеки Юван перевязал их и прихватил отрезом по дощечке к каждой. Чтобы не ныли кости раньше положенного.

Тонкий и длинный, со смешными завитками усов, он – Офицер – походил на своих оловянных собратьев, принявших дозор на священных полках.

– Лежи, не шевелись, – Унтары стащил с него лёгкие вязаные чунки, присел, – Ойка, ты меня помнишь?

– Вы вели меня на пост. Ты и второй.

– Хорошо, что помнишь, Ойка. Потерпи, потерпи. Сейчас брат придет и дальше двинемся.

По низу пополз ветерок. Жаркое солнечное колесо коснулось глади граничного моря, качнулось и вспыхнуло красным, тяня за собой полотно темной ночи.

В ожидании, ухватив Офицера под локти, Унтары помог ему оторваться от промерзлого дна. Выслушал птиц, далёкий сбивчивый дымок и кренящие сосны. Обошел кругом обозримую балку. Вскинулся криком, а в ответ не получил даже манучего шепотка.

– А ты от кого бежал, Ойка? – на морозце вымазанные прогорклым жиром щёки и губы не сохли, только блестели ярче в остатках света.

Офицер поёжился, кутаясь в ткани. Повёл сапогом и посерел от колючей вспышки.

– От зверя бежал?

– От людей. Мне нужно в Обдорский острог или хоть какой поближе. Вам за меня заплатят.

Ни сюртука, ни шинели на офицере не было. Зимами люди в сюртуках с пелеринами гнали закованных почти лениво. По утрам сами переставляли ноги с трудом и только иногда прикрикивали. Но на офицерском мундире выцвели петельки, а блестящая пуговица в золотой фольге – точно осталась в сугробе откуда они с братом вытащили бедолагу.

– Где это прикинуть можно. Но сегодня только к нам на стойбище. Ты же горячий весь, Ойка.

Масляными в складках ладонями Унтары ощупал офицерское лицо. Тот вяло отмахнулся.

– Лоб горячий, нос и губы потрескались. Погоди, я тебя обогрею.

Когда так говорила невеста Ювана – вход в чум прикрывали ещё одной шкурой. Когда отец – звучало жутковато, и в адресата летел кончик кнута. Сказав так, Унтары ощупью двинулся в сторону, к отвесной насыпи.

Там между двумя стенками умастился приметный ствол. Необъятно великий, сложенный вдвое и сухолапый. Ветки трещали на сломе, хлопали и шуршали хвоей о каменистую почву.

Несколько взмахов кресалом. Искры, и Мать Огня откликнулась на зов, дунула – распаляя первые щепки.

– Второй грел бы подспинок – Офицер настрагал с горсть сушняка.

– Два нельзя. Это неуважение к огню.

– Почему?

– Он живой, в нем дыхание Нэй-Анки. Если ее разделить, она будет сначала плясать, а после – гневаться. Как гость, которого кормят с двух ложек.

Вскормленный огонек поднялся над игляком. Прихватил ветку, колыхнулся.

Над кромкой оврага усилился ветер. Спустился и шаловливыми пальцами тронул за бок. Поскреб под шапкой и в рукаве.

– А в доме уж тем более нельзя, разлад будет.

– Причем же дом?

– Так тайга – большой дом, а овраг – дом поменьше. Видишь: стены есть, пол устлан, а в крышу дым уходит. – Унтары присел на корточки и бросил небольшой кусок мороженой рыбы, – И будь мы просто в тайге, рассорились и разошлись жечь два костра в дальних ее концах. Но мы в овраге, слишком близко, чтобы не разругаться и слишком далеки от выхода чтобы уйти. Пришлых, как ты, Нэй-Анки часто наказывает, отламывает щепу и через ухо разгорается в голове, а через руки – в сердце.

– У военных не суеверия – муштра и сноровка, у каторжан – раздрай и подлость.

– Так вы же их держите как собак на привязи. Только вместо веревки – железки, сгрызли бы иначе. Любой человек стремится к свободе.

– Кайдан – эти железки. Их свобода – боль других. Пусть лучше душегубцы и воры моют золотой песок, копают рвы, строят дома, в которых никогда не станут жить.

Унтары помнил, как видел их в кочевье, пока отец правил оленем, а он лишь следил за перевязями. Вереница людей шла, покачиваясь в такт молодой траве. Медленно, под возгласы и стук палок о борта воза. Тех, кто падал, волочили, а потом забрасывали поверх мешков или с силой поднимали, поливая прохладной водицей. На реке люди пили из одного черпака, обтирая край грязным рукавом. Пили жадно. А выше по течению те же сероликие пленники вынимали из воды садок с золотой пылью. Сбрасывали улов в общую кружку и хранили редкие песчинки под ногтями. Меняли таёжное богатство на махорку и сухой матрас.

И Офицеру в овраге пригодился бы сухой и толстый матрас. У палящего костра он жалобно вздрагивал и дышал через раз, с хрипом, будто в горле застрял рыбий пузырь.

Последний корешок походил на человечка. Куклу с руками и ногами. Длинными и немного кривыми, как часто бывает с корнями. Унтары разогрел над огнем резец и подровнял. Вывел линию рук и узнаваемые черты на узком лице. Спрятал фигурку хрипящему под локоть.

– Ты теперь не один. Пускай Иттмара тебя сторожит.

Ветер поднял метель, запыляя темную гладь. Мороз поднялся до оголенных лодыжек и сбился кольцом у огня. Унтары дремал одним глазом, подкармливая милостливую Ней-Анки. Аппетиты росли, и когда в руках остался последний осколок древесного кольца, мальчишка разогнулся. Вспрыгнул и принялся дальше возиться с усохшим телом сосны.

Дернул раз, другой.

К ногам сполз пласт земли и переплетенных мочалом корней. Среди комьев грязи свернулся калачиком мертвый звереныш. Тайга забрала его душу, но оставила тело среди слоистой жирной почвы. Как на далеких полях, где несколько раз в пятилетие жертвуют топи оленя, а в ответ получают благодать и ароматное мясо.

Унтары присмотрелся: клыки у детеныша были длинными и среди слипшейся шерсти торчали не вниз, а вперед. Речной зверь лежал у его ног.

– Он был слаб, и мать оставила его в высохшем русле.

Офицер не ответил, и темнота тоже. Зверь мертвецки молчал, не выказывая сопротивления тягам. У костра в древесном ворохе и вовсе раскрылся с блеском.

От него пахло лежалым пушком, старым мясом и илом. Зелеными комьями и стухшим яйцом. Поверхностно, еле уловимо запах впитывался в кожу. Ложился по стенам оврага смешиваясь с дымом.

В нем была старина и страсть, с которой первое создание творца шло по земле, гиганскими бивнями взрывая плоскую новину. И за каждым шагом следовала вода, холодная, от самого краевого моря вошедшая в следы, и смешавшись с каплями пота, породившая маленьких речных чудищ.

Редко и бывалым охотникам открывалась возможность принести в дом не только осетра, но и зуб речного оленя постарше. Унтары перебирал в пальцах липкие шерстинки, в мыслях считал каждое движение. Вслушивался в скрипы, свист, треск соляного мешочка на горячем камне прежде, чем подхватить, и встряхивая, забросить Офицеру в кокон.

Среди шороха белой пыли и потрескивания костра отчетливо прорезался хруст снега. Крадучись двигалось, стучало хвостами племя. В надежде подняв взгляд, Унтары не заметил ни брата, ни дружелюбной Пуни. Только с десяток блестящих желтым глаз.

Волки стянулись по краю. Вожак, не старый, но расчетливый повел носом. Тряхнул головой, пуша загривок.

Следом шла узкомордая самка, огибала торс вожака и сдерживала низким порыкиванием молодняк. Те жались ближе к кромке деревьев, поскуливали с ответ, но не перечили. Шли косяком, оцепляя край все больше и больше.

Расстояние было для них велико, а огонь жарок.

Лишь один осмелился нарушить запрет. Подошел к краю слишком близко, заскользил, цепляясь когтями. Унтары схватился за лапу посмолистей и опустил в огонь давая вспениться, запылать черным каплям.

Визг и вошканье. Свист ветки. Искры. Сверзнутый с высоты волчок не успел зарычать или дернуться. В воздухе повис запах горелой шкуры.

Унтары не ранил его, лишь подпалил. Обиженный хищник отполз в тень. Над сводом подковообразной стены ощерилось племя. Прыгучие потомки и бывалые подступились к бровке. Но прыгать в слепой ярости никто не решился.

Волчок не раз и не два попытался приблизиться. В те моменты, когда Унтары наклонялся зачерпнуть ледяной крошки или сыпал в талую воду щепоть соли – зверь крался. Крался и, вздрагивая, отбегал, как только человеческая ладонь касалась подкоптившейся ветви.

Ближе к рассвету, когда ветер улегся, он попробовал вновь. Уловил момент, когда Унтары закрыл потяжелевшие веки. Обошел костер бочком, подобрался к долгожданный добыче. Клацнул зубами, хватая водного оленя за широкое кожистое ухо. И тут же отпрянул.

Воздух разрезал выстрел.

Офицер бежал от людей, но люди его настигли.

В воздухе повис запах пороха и гари. Волки почуяв неравенство сбились в кучку, вздрогнули единым телом и бросились россыпью. Самка, в ночи страдавшая молодняк, подранком попыталась ползти. Заскулила высоко и жалобно, подволакивая таз. И упала – второй выстрел ее добил. Пятно свежей крови осталось на снегу.

Шинель не по плечу. Штаны в два слоя подтянуты ремнем символически, на последнее отверстие. Тесак болтается на бедре, а у двух остальных, вместо ружий – шумных и тяжёлых – винтовки.

Тот что шел первым, склонился, и улыбнулся Унтары нечесаными усами:

– Мальчиш, солдатика в зелёном не видал?

– Когда? – Унтары шагнул в сторону полами полушубка пытаясь хоть чуть скрыть офицерское тело.

– Дык вчера и сегодня. Просто виш какое дело, мы по справедливости решили разделить нажитое добро, дома обустроить. А человечек нам не дал, напал на нашего главного. Со спины. Так мы и погнали его. Думали пришили, хотели похоронить по-человечески. Да просчитались, не нашли тельце- то. Только снег примятый, и следы.

Унтары потёр обмасленый подбородок, но не обернулся. Не рискнул сорвать пленку с очевидного.

– Молчишь? Не видел? – Каторжанин усмехнулся в пятый нос и потянул рваными губами.

Унтары вспомнил развалы бараков на другой стороне опушки. Ювана с отрезом и стонущего офицера. Сгруженные тела в зелёных мундирах. И пьяные голоса сливались в нестройный хор неподалеку от них.

Замести следы не получилось. Бежать некуда. Вниз наставлено дуло. Стены в лучах морозного рассвета дрожат, но не прячут. Предательски скользкие стены, за которыми размотали в одно движение веревки.

– Погоди, погоди. Мы тебя достанем, мальчиш. А ты нас из лесочка–то, – Каторжанин присвистнул, – И выведешь. Ну чего?

Двое свесили винтовки – заряженые, дулом в ноги. Натужно схватились за конец, а другой, с тугой петлей пребросили через многолетний сосенный ствол.

Волчок туго дыша бросился под поваленный ствол и дальше, по руслу оврага. Унтары бросил взгляд на черту пепла, на флажок пламени к которому бы приставить настоящий чугунный таганок, а не ломкую рогатину. На офицера и отстающую, пришитую неумело, серую манжету.

– Здесь очень холодно, развести бы второй. – повторил Унтары шепотом. Сорвал ткань и опустил в костерок.

Вспыхнуло красным, побежало к пальцам, вверх, и сброшенное древу разгорелось в момент. Ней-Анки рассыпалась снопами искр, вскрикнула треском запрыгавших хвоинок, зашипела выбрасывая из древа влагу и эфир. Дунул ветер и овраг заволокло.

В молочной гуще белого дыма – лопнула веревка. И каторжанина встретил злополучный камень.

Резь в глазах. Горький воздух. Унтары ползком бросился прочь, вниз по волчьему следу. Отчаянно поднырнул под пламя, и бросился прочь, все дальше и дальше. Как только могли его унести быстрые ноги.

В низине древнего рва обледенелая речушка скользким язычком расходилась надвое, под скалу и резким спадом. Петляла, уходила из-под ног и сбитых коленей, пока сверху не упала рыбачья сеть с колокольцами.

Юван пришел на лыжах, тревожно растряс и плеснул на лицо из бурдюка. Промыл обожженые ладони. Из дымной ловушки их поднимали прямо на чунках, обвязав за перекладину спереди и под заднюю доску.

Олени тревожно озирались вокруг, били копытом прокопав свежий сугроб до липкого мха.Отец согнанный со стойбища качал головой, и долго молчал. Согреть голосом бескрайний лес решил лишь тогда, когда издали разнесся победный возглас. Мужчины загнали шайку в угол, взяли числом.

– Это стоило того? – Пуня ткнулась хозяину в бедро, – Мы его не довезем.

Под лоскутным одеялом и шкурой было тихо. Рыбий пузырь лопнул в углях.

– Ему уже лучше, он не горит.

Почтовый ящик (13.10 - 16.10)

– Присядь на дорожку. Ничего не забыла?– Швейную машинку и лампу взяла. Книги отправила почтой.

– Тогда не оборачивайся. Примета плохая.

***

Через узкую фрамугу на ступени и почтовые ящики спрыгнул Лучик. Он пробежал по покосившейся дверце пустующей тридцатой квартиры и застыл перед необъятным ворохом писем.

Окса тоже замерла. Уронила ключи на дно сумки. Повела ладонью по корреспондентской щели и ухватилась за один из пожелтелых конвертов. Смяла уголок блестящим ноготком и потянула. Перевернула бумажицу пытаясь разглядеть марку, но на ее месте обнаружила вкладыш с машинкой. Красной гоночной мечтой, как у отчима в портмоне.

На пыльный подъездный пол полетели одна за одной бумажки и открытки, свернутые в трубку листы пергамента, несколько связанных между собой ореховых скорлупок и реклама. Тонны накопившейся за недели и месяцы рекламной чепухи.

Лучик перепрыгнул, покрутился бесформенным шариком и вспыхнул белым, когда пальцы Оксаны сжали его горячие бока и потянули вверх.

– Иди сюда, - она зажала его хвостик и поднесла свет к ящику.

Внутри разлилась пустота, липкая и немного бурлящая. Пустота зевнула и смяла металлическую стенку. Окса шагнула ближе, а пустота задребезжала в ответ.

– Не рычи на меня! – эхо подъезда проглотило несколько букв, превратив фразу в бессвязную кашу.

По широким ступеням проходной пронеслась затяжная дрожь. Непроглядная пустота сгустилась. Бесконечно долгие капли потекли, втягивая в след металлическую створку и пыльный воздух. Мир в одной точке будто проткнуло исполинской булавкой. Пригвоздило в плиточному полу.

Лучик тревожно забился в ладони, вытянулся, затягиваемый неведомой силой. Завизжал и моргнул красным. От невыносимости этого визуального вопля Окса бросила конверт и потянула кроху на себя – в попытках спасти.

Старый клей на клапане рассохся. Выскользнул лист, измусоленный по краю и исписанный с двух сторон крупным каллиграфическим почерком:

“Поставил чайник. Заляпал плиту и стол. Думал ты зайдешь и пригрозить пальцем. Опять перелил через край. Но ты не пришла.

На стене след от твоей тени. Чем стереть – не знаю. Только губку испортил.”

Пришпорился каплей и начал исчезать. Капля буквально всосала весь текст и исчезла сама в ту же секунду. Бесконечная тьма стала мягче и тише.

Подметив эффект, Окса затолкала Лучика в нагрудный карман и сгребла все, что выпало, в охапку. Небрежно, ворохом попыталась затолкать назад – в ящик. Часть бумажек улетела в безмерную глубь, треть осталась мятой пробкой без единой подписи, но с десяток писем так и остались лежать у искаженного почтового гиганта.

Никто из жителей первого этажа даже не выглянул. Хозяин из квартиры номер восемь щёлкнул внутренней дверью.

– Еще и подсматривает, – Окса сложила квитанции и угрожающе свернула газетку. – Костик, что это за помойка?

В “рыбьем глазу” света стало меньше. Зашаркали тапочки об половик, нагрелась и запотела замочная скважина, но он не вышел и даже щёлочку не приоткрыл.

– Константин, можно мы с вами поговорим?

Отражение давило и перекатывалось с боку на бок. Отраженный потолок сталинки, светлые чистые стены и длинная девушка в бесформенной клетчатой юбке. Окса ощутила себя бултыхающейся в бочке с маринадом – липкой и абсолютно беспомощной перед молчаливой дверью.

И снова – шарканье и гремящие щеколды.

– Да нечего ждать, к вечеру с помойным ведром выползет – там и лови, – Тёть-Люба в бигудях и одном халатике выпорхнула на лестничную клетку и пошире отворила подъездную дверь.

Кот Сметанкин – белый, пушистый и весь в репьях – гордо прошествовал в парадную и засеменил к миске. Много таких беспризорников водилось раньше в подвалах, а прижился только один.

– Ещё не переехала, а уже в дом никого не пускаешь, Оксанка!

– У меня в комнате будет целый собственный ключ. – Привирая, Окса всегда щурила правый глаз и мялась, как школьница, – Привыкаю к ответственности перед соседками.

– Да не боись, не расскажу мамке про твоего ухажера, только на свадьбу позови. – В миску отправился дешевый "пауч" и ломтик вареной колбасы, – Праздника хочется. За него и помятый клевер, и драную сирень простить можно.

– А-ага, позову, – Разгорелось, собралось в тугой клубок странное, вязкое, как нефть, чувство. Сосочки на языке стали шершавее, и по ним будто долька лимона проехала. Окса сбежала с позором и красными ушами.

Дома пахло древесным клеем, мамиными пирожками и пыльцой. В комнате – жженым деревом и шерстяными нитками. Оберег с разнотравьем мерно качался от порывов теплого ветра. Переступая через коробки с одеждой и мелкими радостями, Окса добралась до диванчика, уперлась коленом в сидение, потянулась к рамкам и мелким кнопочным головкам. Сковырнула одну. Календарь с задорной обезьянкой полетел вниз. Рисунки, схемы, открытки – все это покрывало стены единым пластом перемешиваясь с рамками и нитками, натянутыми от угла к углу флажками и гирляндами.

– Ты ведь поедешь со мной?

Лучик вспыхнул, вяло, чуть дремля, развернулся и изогнул хвостик крючком. Окса скинула запутанный край со шкафа, отряхнула от пыли над ковром и повертела «гнездо» в попытках найти конец.

Цепь светильников перегорела предыдущим летом, после первой практики в школе, в трех местах цветные колпачки и вовсе лопнули. Но гирлянда продолжала жить в комнате. Потому что красивая. Потому что отчим согласился подпилить у каждой второй цоколь, а резьбу оставить. Вместо зеленого огонька – змеиные чешуйки, вместо фиолетового и розового – пыль лепестков, в красном – маслянистая жидкость с радужными разводами. Место осталось в темной, голубоватой колбе.

Лучик поерзал, но на новом месте разлегся с удовольствием.

Сковорода на кухне зашипела громче, лизнула румяный бочок.

– Оксюль, диплом в папку с документами сложила?

– Да! – а сама подвинула стул к этажерке и принялась перебирать папки и файлы. Среди тонн бесполезных записей покоились книги, альбомы и случайные рисунки. Маленькая шкатулка с украшениями и старый кошелек с блестками. Паутинка под потолком и диплом на самой верхней полке. Окса встала на цыпочки и потянула синюю корочку, смахнула пыль и сбросила картон на стол.

Стена позади этажерки интересовала ее больше. Выцветшие полоски на обоях, а за отлипшим краем – первые полосы газет. Пожелтелые пустые листы в кракелюре бездны.

***

Маленькие ладошки в песке, колючем и липком от воды. Куличик вышел кособокий. Оксана слепила еще один, плотно прижав ко дну песочницы цветастую пиалку. Провела по краю кусочком плитки и попыталась поднять его на борт.

В ресторанах не принято есть с пола. Только с тарелки из лопуха, а лучше из подорожника. Размер должен соответствовать.

Маришка платить отказалась, разбросала листочки и камушки. Прижалась спиной к низенькому заборчику, пропуская следующего посетителя.

Зубастая слюнявая пасть обдала запахом помойки. От свалявшейся шерсти пахло прелыми листьями и вчерашним дождем.

Собака потянулась к игрушечному угощению, носом перевернула посудину. Принюхалась и потянулась мордой к нагрудному кармашку комбинезончика.

Оксана отползла, вскочила и со всех ног понеслась к подъездной двери. Топот лап последовал за ней, остался клацаньем когтей по асфальту и рытвинами на старой входной двери.

Профессорша из седьмой квартиры открыла первой. Пухловатая женщина в рогатых очках не спросила лишнего, только поставила на столешницу третью чашку и печенье.

Спустя час молчания ее сын – Костик – решил проверить, так ли страшен скулящий в палисаднике зверь. Мохнатое чудовище ласково облизало ему руки при первой же встрече и не отказалось от душа. После воды и брикета хозяйственного мыла превратившись в побитую жизнью дворнягу.

Костлявое животное не отказалось от яйца, куриных шкурок и даже от паровой котлетки. Смела все, что ей предложили, а потом забилась в угол и закусила сырой картофелиной.

Пёс оказался никому не нужен. По номеру с листовки за месяц не позвонил никто, кроме шутника-мальчишки, посулившего за дворь полкило птичьего молока. У Константина появился новый друг, а на ключнице повис запасной ошейник.

Оксана видела его каждый день уходящим в лесопарк. Из окна наблюдала, как Костик учит пса ходить рядом и не подбирать дохлых голубей с обочины. В профессорском коридоре теперь всегда пахло мокрой шерстью, а на полу оставались сердечки-лапы. Тапочки спрятали и выдавали гостям с антресоли. Если ноги не доставали до пола – пёс подкрадывался и стягивал их более оперативно, чем Окса чертила контурные карты. Мусолил и драл пенные подошвы, клацал зубами так, как никогда на людей. Почти никогда.

Фонарь потух. Луна истончилась до белесого ноготка на серой сетке неба.

На третьем этаже пили. Гремели бутылками и старыми плохо прокрашенными табуретками, скрипели и пищали об паркет сланцами. Курили, задымляя серый небосвод с балкона. Крутили огрубелыми пальцами колесико радио. Танцевали танго и танец маленьких слонят.

Танцевали и сжимали талии, запястья друг друга, пока кто-то не ударился всем телом о стену. Раз, другой – головой о столешницу и позвоночником обо все плитки подъезда.

Сосед спускал жену тычками и пинками, пока не встретился взглядом с Костиком и его Псом.

***

Первые полосы правды, огонька и регионального вестника – обратились однообразным рваньем. Чернильные излияния исчезли, и на их место пришли взгляды из пустоты.

На третьем этаже проснулся сосед. Уронил кружку, затоптал бычок и интеллигентно отправился в санузел, о чем сообщил громогласный хлопок двери. Трещины запульсировали, сминая пространство и поднимая в воздух облачка штукатурки.

– Ты чего там ломаешь?

– Ничего, просто плакат отклеился.

Стену заметно перекосило, и этот перекос теперь мелькал везде: в коридоре рядом с сеточкой ловца, над откосом гостинной и даже на кухне, в эркере за банкой с сиренью. Мать у плиты раскладывала отбивные по судочкам. Переставляла мешок с картошкой и пыталась одновременно с этим ополоснуть остаток вчерашней посуды.

– Давай, я сама. – Окса приобняла маму и нащупала амулет. Крохотная сова, набитая опилками и речными камнями грелась о тело и шуршала в такт шепоту масла.

– Хочешь привезем тебе надувной матрас?

– Да зачем? – Окса загремела чашками и мыльными губками, – У меня же там кровать. И метро рядом. Лишний раз папу грузить – зачем? Будет повод приехать и прогуляться заодно.

– Просто так ты в гости не собираешься?

На место догоревшему стыду пришла волна тревоги и чувства словно возвращаться вскоре станет некуда.

– Просто так – Лерка перевезла к родителям всю гарнитуру от бывшего, и теперь он ловит ее по всему городу. – Горькая усмешка, – Прости мам. Просто, зачем я вам чаще чем раз в две недели?

Мать только головой покачала, и отряхнув руки побежала к телефону. Громоздкому, с проводом– пружинкой. Не набрать подругу, ответить на звонок. Короткий, оторвавшийся на третьем гудке.

Радужные шарики пены на пальцах. Тихий голос в коридоре. Редкие машины во дворе. Гудение холодильника и треск.

Сосед сверху открыл ящик и со злостью его захлопнул, тот качнулся и гулко ударился о стену. Лопнул кусочек обоев у стояка. Первые капли стремились вниз. Гадкое чувство в животе тоже копилось и давило.

–Мааа! – Окса сгребла в руки несколько вилок, будто пытаясь ими защититься. – Мам. Мам прости!

Телефон зазвонил снова. Мать заговорила с кем-то, серьезно, и вовсе не дружески. Ладони зачесались – собрать вещи ещё и ей.

У матери был рюкзак. Старый, с десятком заплаток на днище и лямках. В первый же поход его прорезал нож и с горы полетели галеты и бутылка. Отчим не вскрикнул, просто сел на привале и зашил. Аккуратно и нежно, как потом штопал свои носки и пришивал к Оксаниным блузкам пуговицы.

Окса отыскала его за родительской дверью, взвесила и обняла, втягивая запах порошка. Бросила внутрь пару футболок и свитер, новенькие джинсы с гладильной доски. Помялась, кинула отчиму боксеры и зажигалку на всякий случай.

– Оксюш, что ты делаешь?

– Мам, почему у нас нет тревожного чемоданчика? – Окса неуверенно прикрыла рюкзак и протянула его.

– Ты чего?

– Возьми, пожалуйста.

В неловкой паузе мать повертела амулет, накинула лямку на плечо. Плечи у них обеих были узкие. И лица, и носы, как у борзых.

– Тот мальчик, который звонил, твой бывший одногруппник?

– Нет. – Чтобы веко не дергалось, Окса отвела взгляд и приметила вместо подпорки старый учебник, – Он друг, мам. Хороший друг, поэтому и обещал помочь.

– Он за тобой заедет. Голос у него приятный, только до этого ты нас не знакомила.

– У него и внешность и имя – не забудешь. – Окса поэтично протянула, – Клемент.

– Клемент. Надо было тебя назвать Октябриной, для комплекта.

***

Скорая приезжала дважды. Следы от укусов заливали перекисью и шлифовали десятком уколов. От бешенства и столбняка. Женщины писали бумаги: одна протокол, а вторая жалобу.

Костика задержали, он не отпирался, потому что думал, что он только свидетель. Следствие решило иначе. Профессорша два года носила передачки и каждый раз на сборах просила Оксу помочь распаковать конфеты.

Чай, мишек на севере, сало. Карандаши и тетради. Оксана однажды попыталась положить в набор блестящую ручку, розовато-красную, но от родителей узнала, как кто-то из администрации разломил и вышвырнул ее на входе.

После каждой передачки Профессорша возвращалась разбитой. Такой тяжелой, будто притягивала обратно еще с десяток мешков. Никакого сахара в чай. Только белый сервиз и листы бумаги с короткими записками:

“Когда я выйду, нужно будет сходить в ботанический сад. Мне сказали, что ближе к лету там раздают саженцы лимона и гуавы. Сложно будет пересаживать, но ты же так хотела завести экзота на подоконнике”.

***

Темно-зеленая Волга затерялась на фоне свежей листвы. Смешалась с фоном только гудением и ворчанием, выдавая себя. Клем не нашел лучшего места, чем середина выезда и встал, нагло прекрывая дорогу женщине с коляской.

Два гудка вместо криков или романтичных камней из тени. Пара спугнутых мальчишек, и вниз понесли коробки.

Первым вышел отчим, осмотрел Клема со всех сторон и протянул ему руку. В семью не принял, но махнул рукой, призывая выходить и женщин. Мать не снимая рюкзака подхватила чемодан.

Окса замешкалась, как в последний раз захватывая взглядом каждый уголок. Засмотрелась на ловец снов, на колокольчик над входом. Бросила через плечо, словно сумку, гирлянды. Разбуженный лучик ей подмигнул. Отразился в зеркале, в ванной и зайчиком отскочил на черную обложку с греческой нимфой.

На родной двери солнышко и защитный сигил. Над соседской крест.

В пролете – тень от гроба, бесконечно длинная, лентой огибающая здание. Она распласталась от угла и исказила щиток. Искрили микросхемы, а рубильник сплющило до толщины пары глав из сборника эссе про античную литературу.

Стучать не пришлось. Костик выставил мусор и оставил приоткрытой дверь. Он ждал.

Тапочки – чистые, в холщевых мешочках – лежали на полке. Ковровая дорожка скручена у крючков. Серая куртка, подкопченые обои. Сажу с них не снять и ногтем. Между комнатами выбиты двери, а лампочек нет.

Приятная дневная полутьма, в которой нужно дремать. Первая комната – кухня. Окса постучала по откосу. Хозяин не ответил и даже не поднял головы. Присвистнул чайник, и газовый цветок подернулся пленкой.

– Куда мне положить книгу?

Позади теть-Люба тягала ведро. На третьем этаже сосед снова колотил жену. За стеклом пел щегол.

– В кухонный ящик? – Провокация, но она оттянула ручку. Из глубин потек вязкий пек и блестящая пыль. Лучик сжался и заморгал, пока тьма пожирала литературу.

– Не туда. – заросший щетиной Костик, ее старший друг и репетитор, слепо повел рукой и сбросил на драную скатерть очки.

– В кабинет?

– Нет. Можешь положить письмо в ящик?

– Могу.

Конверт без адресата в руках. Три на полу, за пределами седьмой квартиры.

Окса стряхнула с них капли. Вскрыла один за другим, как если бы адресовали их ей, а не в прошлое, на пять лет назад, когда умерла Профессор.

“ … Больше не привозят фермерские яйца. Когда я вышел на рынок, продавец очень долго на меня смотрел. А потом пожал плечами и сказал буднично, что куры обнаглели и стали меньше нестись.

В магазине сразу предупредили, что ничего не дадут в долг. Но мне и не нужно. Я устроился грузчиком. Больше никуда не берут. Кажется, люди меня боятся. Но это обьяснимо.

Прости, мам.”

Сметанкин потерся о ноги и облизнулся глядя на мигающую гирлянду.

“ … Наш сосед, Виталий, построил на даче баню. Оксана меня звала, но я отказался. Не стоит навязываться, как ты и говорила. Соседи соседями, но чужая семья.

К тому же мне нечем им заплатить даже за бензин. Работаю сутками. И от чего-то так болит спина.

Возвращаюсь домой и все жду, пока повернется твой ключ в замке. Ставлю всегда две чашки. Перезаправляю постель. А ты не приходишь.

Первый месяц думал, что ты уехала на конференцию. Потом, что на Урал к отцу. На пол года, бывают же такие долгие поездки…”

Отчим заскрипел домкратом. Колесо на Волге не спускало, но нужно же показать молодому, как их правильно менять. Засмеялась мать.

“Стройка закончилась. Склад тоже закрылся. Пытаюсь крутиться, но получается плохо. Больше дома сижу, что-то чиню.

Часы встали. Менял батарейки, подкручивал – не помогает. И ощущение такое тоскливое, хоть кошку заводи. Но боюсь, что нечем будет кормить.

Я собрал сервиз. Невыносимо на него смотреть. И одежду тоже убрал. Оставил только пиджак. Почему тебя похоронили не в нём?

Мне тебя не хватает.”

Лучик раскалил стекло, затрепыхался.

“ Я все раздал. Иначе они бы не отстали. Мне тяжело говорить с людьми. Наверное нужно, но я не хочу.

Мама, я тебя очень люблю. Прости.”

Окса сложила все три письма в один конверт. Убрала скорлупки орехов, спугнула кота сброшеной газетой.

Громыхнуло. Трещины поползли выше, раздвигая обточенные десятилетием кирпичи. Красная глина взрывалась, и рыжая пыль стягивались к разломам. Пустота поглотила листовки, обои в цветочек, краску на стенах. Облупила стекла и раздулась шаром, выталкивая в двери лишнее.

На асфальт полетели чемоданы, коробки, небольшая тумба, фикус – распластался битым горшком по земле, дверца от шкафа и множество мелких вещичек из всех окон. Последним катапультировался Сметанкин, сиганул в кусты.

Птицы на соседних деревьях тревожно затихли, а сплюшки, готовые строить под карнизом новое гнездо, свернули к соседней рыженькой трехэтажке.

Дом качнуло, приподняло углы в воздух. И начало сминать, как бумажный ком. Одну стену за другой, пронзая тонкую плёнку земли червоточиной. Подняло лестницу, трубы из подвала, срывая перемотанные изолентой краники.

В соседнем подъезде суетились, выпрыгивая из окон, бросали кресла, а на них детей.

Пережеванный остаток цивилизации завис на фоне чистого майского неба. Заплакал первыми наростами и со звоном стал сжиматься сам в себя. Сворачиваться к эпицентру, расплескивая вокруг остатки черепицы, рваные коврики и чёрно-белые плитки в парадной.

Воздух наполнился запахом страха, липкого и немного аммиачного, как застарелая половая тряпка. У Оксы заслезились глаза, а трава в палисаднике и ландыши потемнели.

Тряхнуло. Волна пришла справа, оттуда, куда свернутый дом уперся смятым углом и стал стремительно покружиться к ядру. Через сети кабеля и грунт.

Клем отполз на метр от воронки. На щеке у Оксы отпечатался значок болельщика. Она не выдержала, обернулась.

Махину сжимало и карежило до тех пор, пока со звуком пробки от шампанского ввысь не отправилась теть-Люба. В бигудях и халате она раскрыла над собой огромную клетчатую сумку. Поправила тапок и, подхваченная ветром, планировала вниз. Десантное прошлое отразилось в строгом изломе бровей и трубке, которую она раскурила.

– Вашу ж мать, только окна помыла, – Тёть-Люба потопала ногой и заглянула в образованную домом воронку. Метрах в двухстах, внизу, развернулись рельсы. В отблесках аварийного света, синий почтовый ящик подскочил и распластался под колесами электропоезда.

Оспина (19.10 - 23.10)

***

На первое подали куриный бульон с клецками. В широкополой супнице, как в линзах стереоскопа, отражались сухие тонкие губы. На белом фарфоре они казались похожими на модный муслиновый рукавчик. Голодная зажатость и неприлично смятые юбки вместо привычного дамам платка.

– Дама с дороги. – Райхан милостиво кивнул, и понятливая обслуга под пристальным взглядом наполнила и вторую тарелку. – Не стесняйтесь.

Под крышкой томно вздыхали телятина с картофельным пюре, а тёртые фрукты дрожали подвальным холодом.

Фурия неловко поднесла длинную суповую ложку к губам и отхлебнула, роняя клецку назад – в бульон. Пальцы дрожали, как у ребенка, только присевшего за взрослый стол. Вторая порция, и вновь мимо. Тогда она перехватила длинную рукоять ближе к центру и склонилась над тарелкой словно в поклоне.

– Вам удобно? Может, принести другой стул или подставку?

– Нет. Нет. – лёгкое причмокивание, – Мне нравится есть именно так, это мой осознанный выбор. И нет, мне не нужно приглашать Доктора-о-теле.

Дубовая столешница и белая скатерть. Фурия не смотрела в глаза, только на ткань. На пальцы доктора, супницу и персики в стекле. Изредка открывала взгляд и пыталась выхватить образ со стен – вглядеться в фотографии, узор обоев, книжные корешки и статуэтки на стеллажах.

– Вы именно этим напугали Мадам Ирру. Не станете же Вы отрицать, что шли не по своей воле от экипажа до ворот. К тому же нужна ли вам консультация или нет – решать тоже мне.

– Я прекрасно осознаю свое положение. – Фурия замедлилась, отклоняя тарелку от себя, чтобы не залить платье супом, – Но кто же знал, что даже в своем доме я не смогу позволить себе щепоть экстравагантности. Вы видели, как выглядит мой муж?

Райхан поднял бровь, припоминая, как юноша ерзал на стуле и все пытался приосаниться. Уже не юный, с бантами на груди, в попытке блистать – он попытался заговорить о музыке и даже приподнял крышку беззубого фальш-рояля.

– Вот то-то же. С виду взрослый человек, а на деле – сопливый мальчишка. Не дай высшие силы его в чем упрекнуть – сразу бежит плакаться матушке.

Под давлением вилки мягкая телятина разошлась на волокна. Мягкое мясо – эти мамины мальчики.

– Вас раздражала его несамостоятельность?

– Глупость и самонадеянность.

– Но в вас их определенно нет?

– С избытком, впрочем, компетенциями обладаю в том числе.

– И когда благородных девиц стали учить фабричному управлению?

– Попрошу, не в таком тоне. – Фурия свела полупрозрачные брови не столько строго, сколько просяще – одна встала галочкой, а вторая почти неподвижна, – Вы ведь врач. Как же милосердие, понимание и этикет?

– Я был жесток?

– Вы насмешливы. А я посещала открытые лекции по экономике и праву перед замужеством и фабрики видела – полупустые, но работающие. Он же ни разу не видел цех.

– Стоило его за это бить?

– Закрытым веером по плечу. Единожды. Детей и дураков бить вредно – озлобятся.

– Умных же?

– Умных опасно. Когда мой срок в этих стенах закончится?

– Ваши родственники оплатили два с половиной месяца. Не волнуйтесь, вам пойдет на пользу чистый загородный воздух.

Воздуха вокруг Лечебницы – хоть ложкой черпай.

И зажиточные дамы каждое утро, на рассвете, после колокольных отзвуков созерцали в окна широкое полотно леса. Стену стволов и низких веток парка для тех, кто жил на первом этаже, у теплой кухни и влажной беловой. Длинный витиеватый забор и далекий берег для тех, кто жил под самой крышей.

Спускались струйками по лестницам, наклонялись, ходили ручейком и поднимали ведра над головами. Полупустые ведра с обжигающе-холодной водой. Вскрикивали, дрожали всем телом с прилипшими тонкими рубашками к нежной коже. Обтирались махровыми полотенцами и с помощью медсестер одевались в одинаковые платья.

Медленно, почти с удовольствием поедали кашу, остывшую и рассыпчатую.

Стоя на подмостках Райхан наблюдал за своими пациентками. За тем как они движутся, говорят ли.

Фурия озиралась по сторонам. Теребила рукава, будто разминая пальцы. Подпинывала голенище соседки, садясь напротив нее из раза в раз. Дама то и дело охала, просила ее прекратить или не бить так сильно. Роняла таблетки в стакан. Желтые пилюльки рассыпались горькой пылью, и с каждым глотком зрачки становились шире.

Мотки шерсти на коленях, спицы в руках. Опиумные Дамы напевали нестройным хором. Путали пряжу, и тогда их вели к фонтану, пуская по глади кораблик из прошлонедельной газеты.

Благородные и трезвые – вязали носки, длинные шелковые гольфы и перчатки, какие в свободной жизни за забором носили сами. Сшивали у пятки шелковые чулочки и молчали. Если смеялись и болтали слишком долго, критиковали или косо смотрели на Милостливых Сестер – их уводили и заставляли вручную стирать или чистить овощи.

Свежий воздух и труд лечат все.

У каждой из Сестер было свое кресло, и покачиваясь вместе с юной листвой, они вполглаза следили за тем, как у подопечных идет работа. Набирали петли, считали их и женщин. И если петель становилось все больше, благородных дам – одно и то же число.

Пять вязальщиц у фигурного куста. Ещё трое на подстилке покрывающей холодные ступени. Должно быть больше, тоже пятеро. На месте двоих – шлафрок(особый вид халата) и скомканный поясок.

Фурия не выдержала всего несколько недель. Не самоотверженно бросилась на металлическую стену, а продумала побег. Плотник и сам Райхан вышли на след. Обошли и беседку и теплицу с розами, заглядывали в каждый уголок, пока не нашли лазейку.

Каждая третья пациентка пыталась подкупить сторожа у главных ворот. Каждая пятая думала о побеге через сестер и сулила им за свободу несметные богатства или титулы, женихов. Особо отчаянные – пытались украсть форму или выйти в ночи перелезая через забор. Юбки рвались, а барышни сбивали колени.

– И где она только веревку достала?

Тугая петля перекинута через столбик. Пенька, как на шеях повстанцев прошлой зимой.

Мелькнуло белое пятно и ярко-желтый платок с запястья. Костюмные штаны и рабочий костюм остались целы, мужчины оббежали забор выдвигаясь в пролесок.

Всплеск и брызги. Вдалеке разлился узкий рукав реки. Не глубокой, взрослому мужчине по-колено. Течение бурное, способное снести упавшую легку девушку. Протащить по камням и глинистому дну, до синяков и сбитых комьями волос.

По волнам неслось нечто отчетливо походившее как раз на сбитую беглянку. Беззвучно билось о камни и без мелькающих конечностей хваталось за уступы.

Доктор не позволил себе замочить фрак. Лишь внимательно наблюдал, как плотник соскальзывает с илистых камней в пучину.

На небольшом плотике из коры и веток, поверх горки сухих листьев, на воде держалось платье. Кремовое чистое платье, которое промокший плотник поднял и со-злобой отбросил на берег:

– Сгинет дура. Может в город послать для перехвата?

– Поднимут тревогу ради одной женщины. По престижу семьи очередной удар. Ан-нет, нам не за это деньги плотют. – Райхан поддразнил работягу, но руку подал.

Вопреки словам они перешли реку у изгиба, и вышли к дороге. Оглядели канавку. Примятая трава и распластанная пыль без намека на след. Поднялся ветер и понес клубами просохшую землю и рваные, как вата в кабинетах, облака.

Неподалеку заскрипела повозка, высоко и протяжно.

Райхан присмотрелся. Телефон в его кабинете молчал, а значит силуэтом на пригорке не мог быть ни родственник, ни инспекция. Схваченная Фурия бессовестно била и пинала рыбака прервавшего ее бегство.Трепыхалась как расчесанная корка.

Тритон на окне, влажный и блестящий в лучах закатного солнца, как в далеких затопленных поселениях приграничья. Стекла за решеткой, узоры как на заборе, только внутри комнат и закрываются изящным навесным замком.

Койки в три ряда. Девушки с туманным взглядом сидели на койках и болтая ногами, разглядывали самих себя, искали в пространстве бесплотный звон. Фурия в новой сухой сорочке смотрела на серебряный поднос с самокруткой в неком презрении.

– Не обьяснитесь?

– Думаете стоит?

– Мне было бы интересно услышать вашу версию. Любовник? С вашим отношением к мужу это можно бы было понять.

– Плотские чувства здесь вовсе не причем.

– К подруге вы могли бы послать письмо. А если бы вы покалечились, или тот мужчина оказался не столь дружелюбен?

Райхан взмахнул рукой сгоняя сестер в соседнее помещение. Постепенно оставляя только мебель и заторможенных пациенток.

– Я не настолько невнимательна, чтобы не найти одну единственную дорогу в округе. Так или иначе если идти вперед будет большой поворот и выход к берегу.

– Или обрыву. Вы хотели попасть в город?

– В порт. Там должен сегодня ночью произойти взрыв. Вы бы меня точно не отпустили.

– Вы планировали наблюдать?

– Остановить. Сбросить ящики в воду. Может отговорить парня который должен будет это все поджечь. – Перечисляя, она чуть не подавилась налипшей к горлу сухостью, – Он ведь умрет, рыженький такой с носом-картофелиной. Он умрет и другие люди покалечатся. В порту много людей. Как такое можно проигнорировать?

– Вы знакомы с подрывниками?

– Нет. – Фурия вновь зажалась, расправляя складки на подоле.

– У вас было видение?

– Еще их мне не хватало. Нет. Сон, просто сон.

– Но вы верите в его реальность?

Отвечать Фурия не стала. Подтянула ноги на кровать и обернулась к окну.

– Не поймите неправильно – Скрипнули пружины под матрасом, – Мне нужно понимать, вызывать ли полицию или просто выписать вам витамины. Вы бледны и под глазами синева, тревожно спите?

– Это был эмоциональный порыв.

Вечерняя таблетка была серой. Тяжелой и плотной, как одеяло с крупой на узкой кровати.

Райхан раскачал ручной генератор и пропустил между городами запрос. Полиция прибыла к полночи. Один одинственный офицер, взглянувший на Фурию в полном недоумении.

Тритон нырнул в лужу под водосточной трубой. Ждал рассвета, приходящего со стороны столицы. Там, вдали в рабочих бараках ворочались докеры. Печатные станки выжигали заголовки на сложенных листах, и газеты пачками раздавались босоногим мальчишкам. Новостные детки бросали монетки в корзину, неслись по кварталам. Новички галдели вырывая конкурентам волосы и стремились вверх к кольцу богатых квартир, а те что были в деле давно, наоборот бежали на звуки прибоя.

В это утро крики чаек и шелест канатов прервал низкий хлопок.