Наталя Шумак, Tatiana Chern

Витамины для Души. Трогательные истории из жизни

От авторов

Наталя Шумак & Татьяна Чернецкая

ВИТАМИНЫ ДЛЯ ДУШИ

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ Трогательные истории из жизни

Лизкины мамы посвящают сборник своим дорогим дочерям. Любимые, будьте счастливы!

В некоторых историях имена, а также другие подробности изменены по просьбам героев.

Авторы говорят спасибо друзьям, родным и знакомым, которые поддерживали команду в этом путешествии.

Обложка: Сергей Пронин, студия ProDesign (prodesign.ru)

История первая. Весенняя ворона в феврале

Дело было лет пятнадцать назад в феврале. Вела я дочь на занятия танцами. Она брыкалась и куролесила. Но я уже почти за шиворот тащила ее навстречу грации и пластике. Не сдавалась. На повороте к ДК моя красотка вкопалась в сугроб, ухватилась руками за низкий железный заборчик. И показывает телом, машет головой. Мол, посмотри!

– Какая… Ох!

Поворачиваю голову по указанному курсу. Но не вижу ничего особенного. Серый подтаявший сугроб на газоне. Из него торчит высокая, покрытая льдом конструкция. Часть клумбы, скорее всего. На краю сидит ворона.

– Где? – спрашиваю я.

Дочь вздыхает и показывает ладонью на городскую крупную птицу. Пыльный цвет крыльев и груди. Кое-где торчащие перья. Будто она взъерошилась слегка. Внушающий трепет клюв. Даже на вид стальной. Крепкие лапы. В бусинках глаз – блеск.

– Смотри же!

Ворона странно покачивалась корпусом. Резким взмахом раскрывала хвост. Схлопывала. То ли хрюкала, то ли всхлипывала. Гортанный негромкий звук, потом щелчок клюва. Снова, как веер в руке красавицы, расправляется и слегка покачивается глянцевый хвост.

– Мама, она поет! – объяснила мне, непонятливой, дочь.

Я проморгалась. Мол, где? Кто?

Ворона что-то пробулькала. Пробормотала. Хрипло и негромко фыркнула. Веер хвоста развернулся во всю ширину, собрался узкой полоской. Ветер перебирал перья на горле и крыльях.

Февральский, пронизывающий насквозь, мокрый – казалось, что он гладит ворону по голове, спине. А она под этим движением воздуха – импровизирует. Крылья шевельнулись, вновь плотно собрались. Ворона понимала, что появились слушатели. Но пела не для публики. Для себя любимой и для подступающей, приближающейся весны.

– Пошли. Мы опаздываем! – строго сказала я и потащила ребенка прочь от птицы к ступеням входа в Дом культуры.

– Мама! Эх, мама!.. – пробормотала дочь. – Ты не понимаешь. Она такая красивая! Она чудо!

Ворона громко и подбадривающе каркнула нам в спины. Выразила полное согласие с этим фактом.

История вторая. Фикус

Нового питомца Катя обрела неожиданно. После очередного успешно выигранного суда вернулась из командировки в родной дом. И обнаружила в подъезде выброшенный кем-то фикус в старом керамическом горшке. Высокое тощее деревце выглядело напуганным. Точно выдворенный не нужный наследникам плешивый кот. Так показалось опытному профессионалу-юристу, ни разу не садоводу, не склонному к сантиментам.

Катя вдруг поняла, что прижимает подобранца к сердцу, разуваясь в прихожей.

Перенесший стресс кустик оказался фикусом Бенджамина. Вскоре он сбросил листья, но через небольшое время воспрял.

Теперь растеньице набирает силу и скоро переедет в новый горшок. Земля для пересадки и удобрения куплены. Дорогой опрыскиватель и увлажнитель тоже в наличии.

Приближающуюся весну зеленый питомец встречает с украшением: Катя повесила на него легкую игрушку.

Растут ли груши на фикусах?

P. S. Сейчас Бенджамин – единственное растение в квартире. С ним разговаривают. Так что впереди и у хозяйки, и у ее любимца много нового.

История третья. Галина

Эта история случилась с моими друзьями. Знаю их давно. И очень люблю. Александр – широкоплечий спортивный мужчина, весит килограммов… Скажем так, явно побольше, чем супруга. Женаты они уже около тридцати лет.

И в две тысячи одиннадцатом году с ними вдруг произошло нечто, показавшее им самим, мне, другим близким людям, что такое настоящая любовь и на что она способна. Я возьму на себя наглость комментировать рассказ Галины. Вы поймете почему.

Мои пояснения буду давать внутри текста Галины курсивом.

История о том, как мы катались на лыжах.

Однажды мы с мужем, как обычно, катались в своем родном лесу. Был март. Грело солнышко. Мы устали, уже возвращались домой. Впереди спуск с горы, неширокий овражек и мостик через него. Гора вроде и невысокая, но коварная, с поворотами. Мостик узкий, после него резкий подъем. Да и солнышко весеннее лыжню пригрело, и она обледенела.

Я уже давно снимаю лыжи перед этой горкой и спускаюсь пешком.

Галина умалчивает, что в этот момент только начала выздоравливать после долгой простуды. Состояние у нее было не ах. Слабость. Сонливость. И сил совсем немного.

А Саша горок не боится, катается в этом лесу с молодости, но в этот раз спросил у меня: «Съехать, что ли?» И, не дожидаясь ответа, поехал вниз. Я иду и смотрю: должен появиться на той стороне оврага. Но не вижу. Думаю, упал, что ли? Иду, не торопясь, смотрю – лежит. Ну, думаю, лежит притворяется… Даже и мысли не было, что случилось плохое.

А он кричит: «Скорей!»

Подхожу – кровь кругом, Саша лежит на краю мостика, наполовину съехав в овраг, еле держится.

Мостик – узкий, без перил. Это в понимании городского жителя никакой не мост, а несколько длинных досок. Они переброшены через овраг. И, напомню, обледенели. По ним и просто пройти-то небезопасно. Соответственно, Саша съезжает с края вниз, уже больше чем по пояс свешиваясь над обрывом.

«Скорее держи меня», – говорит. Я его схватила, держу, а у него плечо вывихнуто, из переносицы кровь хлыщет… Ужас, короче. В страшном сне такое не приснится. Тем более на горке, знакомой как свои пять пальцев. Если съедет в овраг, оттуда его мне не достать.

Еле-еле отстегнул лыжу, вторая улетела в овраг, из которого торчат коряги и обломанные деревья.

Давайте представим картину. Скользкие, покрытые льдом доски. На них любимый муж. Весь в крови. Грудью он лежит на досках. И абсолютно беспомощный. Одна рука повисла плетью – вывих плеча! Другой рукой он пытается удержаться за мост. Но мост неровный. И Саша сползает в овраг. Внизу торчат острые колья.

Удержала, оттащила от края и помогла подняться.

В этих скупых семи словах – вся суть истории. Маленькая женщина, еще не полностью восстановившая свои силы после болезни, смогла спасти любимого. Сначала она опустилась рядом. Схватилась одной рукой за ворот куртки, другой за обледенелую деревяшку. Отпустить мост нельзя! Слетят вместе. У нее тонкие женские руки.

Поднять девяносто с хвостиком килограмм левой рукой? В спортивном зале? Ни за что. Но здесь не гантели, не штанга. Здесь ее Саша. Висящий над острыми кольями!

Дальше? Она вспоминает святого Николая Угодника. Богоматерь. И осознает в одно пронзительное мгновение: Я ЭТО СДЕЛАЮ, Я МОГУ, Я ЛЮБЛЮ ЕГО, ЭТО САША! На выдохе она (одной рукой!) втаскивает мужа на мост по пояс, затем, вторым рывком, вытягивает полностью.

Надо идти, помощи ждать неоткуда, тем более был будний день, в лесу – никого…

Идти по лесу далеко, километра два. Без лыж – расстояние… Кровь по лицу течет, снег подержит на переносице – маленько останавливается. Это Саша так ударился о ребро лыжи, когда падал. Так и шли – я впереди, он сзади. Руку держит, стонет, но идет… Когда совсем невмоготу – опускается на колени, смоет кровь снегом с лица, боль поутихнет – встает и идет дальше.

А я иду и думаю: слава богу, глаза не повредил, ноги целы, иначе бы как дошли… И в овраг не свалился – тоже хорошо… Потом муж мне сказал, что я впереди как путеводный маяк шла и вела его за собой.

Услышать от Саши такое поэтичное сравнение – это что-то… Надо знать жесткого и консервативного, абсолютно не склонного к сантиментам бизнесмена. Но для него в этой метафоре нет ничего, кроме правды. Образ не надуман, не вставлен ради красного словца. Не тот у Саши характер.

До машины добрались. Ну а дальше, как положено, – травмпункт и все остальное.

«Теперь я точно знаю – ты меня любишь».

История четвертая. Рыдактура

Дело было весной. Когда коты и вороны сходят с ума от страсти, будоражат эфир шумным проявлением чувств. Когда распускаются не только почки на деревьях, но и руки шаловливых творцов. И из-под их пальцев выскакивают настоящие перлы.

Шли правки по серии. Редактор в Ватсапе переписывалась с автором. Возник вопрос о животном в сценарии.

Автор редактору. Как ее, кошку, оформить? Что писать? Массовка? Групповка? Реквизит?

Ответ редактора. Если кошка пробегает мимо героини молча, она – массовка. Если в кадре эта тварь вдруг говорит: «Мяу», она – групповка. Если тушкой спит или лежит дохлая, она – реквизит.

Автор редактору. А если она двигает историю? Если кошка обращает внимание на то, что с хозяйкой беда?

Ответ редактора. Тогда кошка – вертикальный герой второго плана. Но если животное принадлежит кому-то из горизонтальных героев и будет появляться в сериях периодически, то она горизонтальный герой второго плана.

Обнаглевший автор уточняет. А если кошка – как кот из «Завтрака у Тиффани?»

Ответ редактора. Ты сначала научись писать такие сценарии. А мы придумаем, как правильно оформить кошку.

История пятая. Подарочки

Все началось в декабре, в конце девяностых, перед нулевыми. Иван Сергеевич едва не споткнулся о мальчика. Это было неожиданно. Ребенок дремал, сидя на корточках у соседской двери, охватив колени руками. Что за дела? Малолетний бродяжка, забравшийся в подъезд? Тьфу ты!

Привычка – вторая натура. Иван Сергеевич – врач с почти десятилетним стажем, сын и внук врачей, торопливо, вот-вот на работу опоздает, наклонился над съежившейся фигуркой.

– Эй, привет.

Мальчик невнятно забормотал, сморщился, но глаз не открыл. Не без легкой брезгливости, медики легко поймут почему (чесотка, лишаи и прочая, и прочая), Иван Сергеевич прикоснулся к плечу спящего в неудобной позе создания. Ребенок вздрогнул, дернулся, пришлось придержать его, чтобы не опрокинулся.

– Чего? Кто? Что вы меня хватаете?

– Проверяю, ты в порядке или как.

Мальчик зевнул, неловко (видимо, ноги затекли) поднялся. Макушка его едва доставала доктору до груди.

– Ну.

– Живу здесь, – для чего-то принялся оправдываться врач.

– Угу.

– А ты почему в подъезде устроился?

Своих соседей в прежнем родительском доме Иван Сергеевич преотлично знал. А в квартиру, оставшуюся от бабушки, въехал полтора года назад. Население досконально не изучил. Мальчик был чужим. Или нет? На уличного жестокого звереныша, сполна хлебнувшего отравы человеческой ненависти, совершенно не был похож. Чистая, хоть и старенькая куртка, аккуратно заштопанная на плече. Вытертые на коленях, но не замызганные нормальные мальчишеские джинсы.

– Знаешь, мне некогда. На работу опаздываю. Если могу помочь, только быстро, признавайся. Позвонить родителям, хочешь? У меня телефон есть.

Мальчик молчал. Совершенно неожиданно для себя Иван Сергеевич выпалил:

– Могу пустить в туалет. Только шустро. И кажется, хлеб еще остался, с колбасой.

Вот теперь ребенок озадачился. Вытаращил глаза – удивительные: кошачьи, янтарные, с коричневыми крапинками. Редкий цвет. Коротко шмыгнул носом, уточнил недоверчиво:

– Без бэ?

– ?

– Ну, не врете?

Иван Сергеевич решительно вставил в замочную скважину первый ключ. Пояснил сердито:

– Вру редко. Начальству, например. Входи. И шевелись. Налево. Давай, давай.

Пока гость, вынырнув из туалета, шумел водой в ванной, удивленный своим поведением врач, торопливо строгал и заворачивал в бумагу толстые бутерброды. Нашелся и случайно уцелевший кусочек сыра. Замечательно. Полбутылки молока? Превосходно. Так, что же еще? Дверь, ведущую в ванную, Иван Сергеевич на всякий случай держал под прицелом. Практически глаз с нее не сводил, шаря в холодильнике на ощупь. Мало ли чего… А вдруг? Хотя... что за чушь? Воровать у него через два месяца после визита профессиональных домушников, вычистивших квартиру на совесть, пока хозяин в деревне у друга отдыхал, было нечего. Голые стены, разболтанный шкаф, стул на кухне и одна (ее оставили колченогая потому что) табуретка.

– Вот и все. Спасибо.

Гость нарисовался в дверях: полностью готовый на вылет. Застегивал куртку. Смотрел спокойно, без показной суетливой благодарности. Иван Сергеевич дрогнул. Протянул сверток.

– Вода, пара бутербродов.

Мальчик кивнул.

– Сэнкс. Вы меня прямо спасли. Теперь спокойно дождусь.

Они вместе вышли на площадку. Иван Сергеевич закрыл дверь, уточняя, непонятно для чего (какая ему разница?):

– Кого именно собрался дождаться?

– Бабушку. Анну Семеновну Калитину. Из тридцать третьей. Я на ваш этаж поднялся, потому что на первом сильно дует от дверей.

Занавес.

Иван Сергеевич взялся рукой за лоб. Только этого ему не доставало – разбираться, что делать с чужим ребенком. Время? Время? Все. Придется машину ловить. Блин. Опять лишние траты. Ладно.

– Как тебя зовут, парень?

– Серега.

– Анну Семеновну вчера вечером увезли в больницу, на скорой.

Мальчик вскинулся, занервничал.

– Что? Почему?

– Сердце. Подробностей не знаю. Шел с работы, ее при мне грузили в машину.

Ребенок выругался. Засопел.

– Извини, если не в свое дело лезу. Просто сам видишь. Сегодня ты ее не дождешься. Придется вернуться к родителям. Повздорил с ними, да?

– Что же теперь? Блин! Что же теперь, а?

Доктор решил, что ссора могла многое объяснить. Слово за слово, подростки – они как порох, вот и рванул пацан на ночь глядя к бабушке. А телефона у старушки, кстати, нет.

Идти ему в родительское гнездо с повинной. А если характер горячий, дело сие весьма неприятное. Вот и вскинулся пацан. Так? Нет, Сережу, оказывается, беспокоило другое.

– А где она? В какой больнице?

– Вчера дежурила третья городская. Скорее всего, там.

– Ясно.

Лично доктору ничего ясно не было, ну так речь о нем и не шла. Юное поколение свою думку думало. Таинственную. Золотые глаза поблескивали. Иван Сергеевич достал ключи, закрыть дверь. Тут мальчик очень серьезно спросил:

– А вас как зовут?

– Иван Сергеевич.

– Спасибо. Большое спасибо.

Повернулся и поскакал вниз. Без шапки, перчаток. Декабрь, между прочим, не май месяц. Ладно. Не его ребенок, не его хлопоты. Пора на работу. Пошустрее, по Сережиному примеру. Как же там, в знаменитом мультфильме? Мальчик быстро бежит, раз-два, раз-два!

Куда, кстати, делся внук Анны Семеновны? А?

Вон синяя курточка ввинчивается в переполненный троллейбус. В самом деле к бабушке поехал? Ладно. То не его, соседская печаль.

Ловить машину не пришлось, повезло. В притормозившей газельке имелось пустое место. Одно, как на заказ. Вот и замечательно.

Как день начнется, так ему и тянуться, ковылять или лететь – словом, утренним событиям соответствовать. Иван Сергеевич крутился шустрой белкой в колесе, натыкаясь на сюрприз за сюрпризом, впрочем, все благополучно разрешалось, хоть и не без хлопот.

– Вы сегодня аки пчелка. Туда-сюда, туда-сюда…

– Точно, дорогая моя Светлана Петровна, – согласился Иван Сергеевич, выбегая из ординаторской по очередной срочной надобности.

– Чай на вас заваривать?

– Обязательно.

Вялотекущий служебный роман устраивал обоих. Связанная по рукам и ногам двумя детьми, замученная парализованной свекровью, задерганная пропадающим в командировках пожилым мужем Светлана Петровна, как могла, боролась с бытом, нервничала, понемножку старела. Иван Сергеевич ее жалел, выслушивал, утешал. Однажды сделал массаж. Размял затекшие плечи и спину. Так все и началось. Высокая и симпатичная крашеная блондинка, с одной стороны. Панически избегающий серьезных отношений, закоренелый холостяк – с другой. Все, что было нужно ей: капелька нежности, три ласковых словечка в неделю, цветы на День святого Валентина как знак того, что мила, желанна, может нравиться, а значит, стоит жить дальше. Все, что было важно ему: в отделении и на кафедре прекратили наконец судачить, какой ориентации их дорогой Иван Сергеевич – гомо или гетеро?

Его всегда доставали разговоры о том, что на детях гениев природа отдыхает. Яркому, сильному, талантливому отцу Иван Сергеевич в подметки не годился. А уж каким ходоком господин профессор был по женской части... Из чистого протеста Иван Сергеевич не пошел по стопам родителя в хирургию. Однако и здесь народная молва нашла к чему придраться: сын – ни рыба ни мясо. Всем известно, курица не птица, терапевт не врач! Разве это мужское занятие – неврология?

Их всегда сравнивали. Худого, стремительного отца и рано располневшего увальня сына. Догадайтесь, в чью пользу был счет? Папа вот-вот получит академика. А единственный отпрыск? В тридцать с хвостиком с трудом кандидатскую защитил. И то, чтобы мама, до сих пор влюбленная в мужа, прекратила пилить сына-неудачника. На докторскую рука не поднималась. Возиться с больными Ивану Сергеевичу было гораздо интереснее, чем вымучивать из себя псевдонаучный бред. «Лентяй! – постановило общественное мнение. Даже на машину до сих пор не заработал». Все верно. Иван Сергеевич вел безлошадный образ жизни.

У родителей только ночевал. Пропадал на работе, а еще четыре-пять раз в неделю навещал бабушку – аптека, магазин, готовка, уборка. В последние полгода, когда старушка окончательно слегла, и вовсе переехал. Вспомнил юность студенческую, когда медбратом пахал, кстати, как раз в неврологии…

Бабушка, которая по возрасту запросто тянула на прабабушку, больше чем полвека отдала родине и партии, а теперь оказалась на руинах жизни – своей и друзей-товарищей. Все, во что они верили, взорвали молодые борзые реформаторы, распевающие гимны справедливому и сытому житию при капитализме, без уравниловки. Бывшая чиновница внука истово обожала. Не пилила. Иногда рассказывала про трудные тридцатые и горькие сороковые, про послевоенные пахоту и печаль, про веселые, даже шебутные семидесятые. Курила, как боцман на пиратском корабле. Дотянула в здравом уме до векового юбилея.

Возвратившись с очередной пробежки (с пятого на первый этаж, дальше по переходу в другой корпус, вверх на четвертый, потом вниз – и все в обратном порядке), слегка запыхавшийся доктор был облагодетельствован кружкой крепкого сладкого чая.

– Держите, коллега.

– Благодарю вас, Светлана Петровна. Вы просто ангел.

– День у вас сегодня суматошный.

– И не говорите. Все с утра завязалось. Как вы лодку назовете, так она и поплывет. Как вы новый день начнете, так он дальше и пойдет.

– А что стряслось?

Обжигаясь чаем (вот умница Светлана, внимательная, это у нее не отнять, он ведь обожает кипяток хлебать), Иван Сергеевич поведал про спящего в подъезде мальчика. Был неожиданно и жестоко обруган.

– Вы с ума сошли, честное слово! Впускать в квартиру кого попало. Говорите, что видели в первый раз?! Ну как маленький. Давно ли вас обворовали...

– Вот именно. И на сегодняшний день тащить нечего, так что...

– Нечего? Это вам так кажется. А воры найдут, чем поживиться. Непременно.

– Да чем же, боже мой?

Светлана Петровна после мгновенной паузы взмахнула историей болезни, над которой корпела, воздев ее к потолку.

– Плиту, например, унесут. Вернетесь вы домой, а она – фьюить.

Иван Сергеевич тупо посмотрел – сначала вверх, потом проследил, как история вернулась обратно на стол.

– Спасибо за прогноз.

Надулся Иван Сергеевич, даже не стал сушками хрустеть, торопливо влил в себя чай. Отвратительное пойло. Слишком крепкий.

Встал и вышел, злясь на самого себя. Была у него такая отвратительная особенность – легко обижаться, трудно отходить. Конечно, не мальчик уже, тридцать два. Можно бы и научиться держать себя в руках. Нет, вида не подавал, но внутренне кипел подолгу.

Ближе к концу рабочего дня, сам себе удивляясь (ведь не общался с соседкой, сдалась она ему), Иван Сергеевич позвонил в кардиологию, в третью. У него там Алечка, пардон, Алевтина Андреевна обреталась. Боже мой, какой у них был сумасшедший роман на третьем курсе!..

– Иван? Совиный сын! Сколько лет, сколько зим…

Алечка долго чирикала о жизни, дочери, однокашниках и погоде. Потом сообщила:

– Инсульт. Переводим в неврологию. Что ты хочешь, семьдесят пять. Ишемия, давление... Мне тебе подробности излагать? Ты в курсе, за ней есть кому ухаживать? Кто она тебе?

– Соседка.

– А...

Попрощался. Положил трубку. Вывел нечитабельное чудище – скрюченную букву последнего слова в последней истории болезни на сегодня. Поставил жирную точку.

Уходил с работы Иван Сергеевич, как обычно, последним. К этому все в отделении и на кафедре привыкли. Подхватил из-под стола портфель, оделся, выбрался из корпуса.

На улице внезапно потеплело. Свеженькая грязь, сладострастно чавкая, лизала ботинки. Опять повезло с транспортом. Четверть часа – и в родном районе.

Доктор хоть и прожил с родителями до тридцатника, чувствовал себя самостоятельным. Денег у мамы с папой не брал. Наоборот, покупал продукты, раз в два месяца оплачивал коммуналку. Все, что зарабатывал, вкладывал в навороченную аппаратуру. Чудак человек! Любитель стратегических компьютерных игрушек, приобрел приличную технику – второй пентиум! Собрал замечательную коллекцию дисков... То-то воры были рады. Ну и ладно…

Как сказала Светлана Петровна, это был перст судьбы. Черная полоса. Коллеги утешали, что после такой гадости может и повезти по-крупному.

В целом довольный собой врач зашел в магазин – овсянка закончилась. Не спеша, направился домой, предвкушая спокойный одинокий вечер. Как же, как же… Уже привычная картина поджидала его на площадке. Правда, теперь мальчик обретался на подоконнике.

– Добрый вечер.

– Добрый. Что ты здесь делаешь?

– Вас жду, – честно ответил ребенок.

– ?

– Бабушку скоро не выпишут. Ей плохо. Трясется, плачет. Меня не узнала.

– Бывает.

– И ключи не дала... От квартиры...

Это уже попахивало дешевой игрой на струнах души доброго дяди. Иван Сергеевич молча прошел мимо ребенка. Открыл дверь. Вздохнул. Повернулся.

– Овсянку ешь?

Полотенце. Чистая простыня. Хозяин бродил по разоренной квартире, решая, как лучше устроить гостя. Надуть резиновый матрас? Он был клееным переклеенным, видно, воры просто побрезговали. Вот и замечательно, пригодился. Иван Сергеевич сам на нем спал целую неделю, пока друзья не презентовали древний диван. Вместо одной ножки красовался подложенный под пузо царского ложа кирпич.

Иван Сергеевич начал заново обживать разоренную берлогу. Выглядела она пока –ай-яй-яй!.. Купил недавно старенький «Полюс» по объявлению. Поцарапанный, антикварного вида агрегат работал неплохо.

Выкупанному и накормленному гостю прежде, чем он был уложен спать, доктор учинил выговор, переходящий в допрос.

– Мама с папой волнуются. Позвони.

– Родителей нет. У тетки живу.

– Предупреди ее.

– Уже. Из больницы.

– А что сказал?

– Что ключи бабка дала.

– Зачем?

– Не хочу к ней. Дядя... Достал. Своих трое, еще я толкусь. В интернат грозится сдать.

– А почему с Анной Семеновной не живешь?

– Она чужая мне, дядина мама. Просто добрая. Тетя – мамина сестра. А дядя... он так, ее муж. Я ему на фиг не сперся.

– А родные бабушки с дедушками есть?

– Нет.

Мальчик был славным. Только немного щетинился, пофыркивал. От слова «дядя» у него шерсть вставала дыбом и в глазах загорались злые искры. Иван Сергеевич решил, что пора отправляться на боковую, что утро вечера мудренее.

Гость, уложенный на матрас, долго ворочался. Потом пробурчал в темноте:

– Я вам не сильно мешаю?

– То есть?

– Кручусь, шумлю… Всегда засыпаю долго. Мама меня за это совенком дразнила. Говорила, что как ни подойдет к кроватке, а я глаза таращу, не моргая.

– Совенком?

– Ну.

Иван Сергеевич, с нехорошим предчувствием поинтересовался:

– А как звали твою маму?

Голос у мальчика потеплел, налился светом:

– Мария Васильевна.

– А фамилия?

– Рыжова.

– Тебе под цвет глаз подходит.

– Точно.

– А что насчет папы?

– Ничего. Не было. Мама не любила об этом говорить. В жизни ведь всякое бывает, верно?

– Само собой. Слушай, а кем твоя мама работала?

– Медсестрой. В хирургии.

– Где?

– В четвертой городской больнице, а что?

– Ничего.

Иван Сергеевич сел, потом заставил себя лечь. Сосчитал до двадцати, чтобы успокоиться. Может, это просто совпадение? В конце концов...

Про номер отделения спрашивать не стал нарочно. Разных хирургий, начиная с гнойной и заканчивая торакальной, в четвертой больнице имелось пять штук. Целых пять! Ясно тебе, Иван Сергеевич. И не трепыхайся, утро вечера мудренее. Успеешь еще узнать правду. Подожди. Так он сам себя уговаривал, чудак человек.

Едва дотерпел. Прямо триллер на тему «Дожить до рассвета», а не спокойная ночь. Крутился на диване, мучился... Чуть свет – вскочил, хлопнул чашку растворимого кофе, покормил ребенка кашей.

Вдруг – остро кольнуло в висок: обратил внимание, как мальчик легко режет батон левой рукой. И сразу правой – пишет себе кривым почерком записку, что и где купить: в магазине от птицефабрики – куриных голяшек, в булочной – хлеб.

Уточнил севшим голосом:

– Ты левша, что ли?

Сережа дернул плечом.

– Мне без разницы.

Раздираемый эмоциями на части хозяин квартиры вручил парню деньги, буквально выпроводил. Полчаса мальчика точно не будет. Схватил телефонную трубку. Зарычал:

– Папа...

Голос у профессора Сергея Александровича был, как всегда, вальяжным, ласковым.

– Доброе утро. Почему с таким аффектом?

– Папа, в твоем отделении работала некая Мария Васильевна Рыжова?

Сергей Александрович вздохнул. В трубке повисло густое напряженное молчание.

– Папа?!

Отец откашлялся и сказал несколько напряженным тоном:

– Мама тоже дома. Выходной, как никак.

– И?!

– Приезжай через часок, поговорим.

– У него твои глаза. Цвета золота, в темную крапинку. И шевелюра твоя. И даже руки.

– Что ты имеешь ввиду?

Иван Сергеевич зажмурился и отдышался. Перед глазами встали холеные, но при этом невероятно разработанные, безупречные в каждом движении руки талантливого профессионала. Узкие, но крепкие кисти, тонкие, чуткие и одновременно сильные пальцы. Отец – не правша и не левша, а редкость – обоерукий хирург, гордился этой особенностью… Только что на кухне Ивана маленькая копия профессора виртуозно цепко держала нож. Пусть ногти и были подпилены небрежно, местами обломаны… Манера брать предметы, не думая о том, какой рукой действовать, узнавалась, в крови пел дар. То, что не досталось законному старшему сыну, заговорило, проявилось в потерянном голодном ребенке.

– Папа, какая же ты скотина!

– Спасибо. Я же говорю, приезжай позже. Мама собирается к подруге. Посидим по-мужски, поболтаем. Что, дорогая? Это Ваня. Соскучился. Тебе привет передает. Поздравляет с наступающим.

В трубке запульсировали гудки, Иван отшвырнул ее от себя гадливо, как змею. Чуть телефон не разбил. Давно так не злился, тем более на невозмутимого, недосягаемого, невероятно талантливого папочку. У... Разорвал бы на куски... В дверь позвонили. Сережа вернулся? Сережа... Она назвала сына в честь любовника?

Вдруг Иван покраснел, точно неведомая Мария могла подслушать его мысли, внес поправку: в честь любимого мужчины. Медсестра и хирург – история старая как мир. Пока шел к двери, два раза пнул стену.

– Быстро ты обернулся, приятель.

– А магазин откроют только через час. Вы перепутали, Иван Сергеевич.

– Прости. Не торчи столбом на пороге. У нас дел по горло.

– ?

– За елкой сходим. Или мы не заслужили праздника?

– ?

Вскинул левую бровь... В точности, как Сергей Старший. Сколько Иван ни тренировался, эта гримаса ему не удавалась.

Весьма противоречивые чувства грызли сердце старого холостяка. Во-первых, дикая обида на отца. Вот гад. Скажет, что не знал о ребенке? О том, что ему приткнуться некуда? Во-вторых, смешная радость. Сколько себя помнит, мечтал о брате. И вот наконец счастье привалило. Под Новый год, подарочком. В-третьих, вопросы стали вихриться. Что делать дальше? Промолчать и позволить парню барахтаться в бурном море жизни в одиночку?

Да ни за что! Никуда он его не отдаст. Ни в какие интернаты. Никаким чужим дядям! Факт! Чем старший единокровный брат хуже? Справится. Вот только с чего начинать? А?

– Иван Сергеевич, у вас такое странное лицо? Что-нибудь не так?

– Нет. Все замечательно. О своем, о личном задумался. Извини. О делах семейных. Морока сплошная. Одно, другое… Ерунда. Рассосется. Давай выпьем чаю – и за елкой. Праздник на носу, а мы к нему не готовы. И игрушки надо купить. Хоть пяток шаров... И гирлянду. Верно?

– ?

– Новый год – это очень важно.

– Почему?

– Как день начнешь, так и закончишь. Новый год и подавно.

– Ну…

– И пожалуйста, зови меня на «ты» и просто Иваном.

Округляющий совиные глаза пацан становился почти копией отца.

– Зачем?

– Расскажу. Но не прямо сейчас.

– Сегодня?

– Да, – буркнул, пообещал и понял, что не соврет. Сядет рядом, изложит соображения. А дальше подумает, вернее, вместе подумают. Подумали?

Вечер у Ивана с Сергеем, что называется, удался: и орали, и младший дверью хлопнул, и… вернулся к старшему через несколько дней. Но перед этим в палате его бабушки встретились. Старушка в сознание практически не приходила. Пребывала в сумеречных пространствах. Нельзя сказать, что сама вслух и от чистого сердца благословила единокровных братьев на сближение, но какие-то колесики в высших сферах прокрутились именно у ее постели. Будто сцену сверху кто-то подсматривал, подслушивал и вмешался, помог.

Сережа хныкал, забившись старшему под мышку. А тот неловко гладил мальчика по затылку и повторял, как молитву:

– Знаю, больно. Анна Семеновна тебя любила, понимала. Мне очень жаль…

Вышли из отделения бок о бок. Вместе поехали в автобусе. Куда? Домой.

К решению вопроса с юридической точки зрения подключилась, и довольно неожиданно, Светлана Петровна. Та самая коллега, с которой у Ивана трепыхался вялотекущий роман. Ее отец работал в полиции, контактов правильных собрал море. А дочь сильно просила помочь Ванечке…

Тетя и дядя Сережи ситуацию не ломали, сопротивлялись минимально, больше для вида. Опекунство оформляли долго и муторно, на пару месяцев мальчик даже угодил в интернат. Откуда прибыл каким-то растрепанным, голодным, но и странно веселым. Встряхнулся.

Отец обоих совят, и взрослого, и юного, демонстративно укрылся от новостей и перемен, спрятался в дупло. И оттуда косил злым круглым глазом.

– Не хочу иметь к этому никакого отношения!

– Ну и ладно.

Что было дальше? Как сейчас живут Иван и Сергей?

Весело. Жизнь столкнула их в конце девяностых. Нулевые встречали вместе дружной маленькой семьей, которая с блеском выдержала первые шторма, но едва не пошла на дно чуть позже – восемь лет спустя, когда Сережа едва закончил школу и сразу сел на два года за хулиганку. По факту – защитил девчонку на танцах, но суд решил иначе. Один из ее обидчиков, тот, которому Сережа проредил зубы и сломал руку, оказался сыном ах какого большого человека…

Старший брат по крови и одновременно приемный отец по закону, вот такой выверт жизни, прямо в зале суда почувствовал острую боль в сердце, на улицу еще вышел, спотыкаясь и ковыляя, а дальше – свалился с инфарктом… И на сто метров от дворца правосудия не успел удалиться. Узнав об этом, Сережа чуть с катушек не съехал. Во всяком случае головой о стену камеры бился сильно, до потери сознания и нескольких обмороков позже. Физическая боль несколько уменьшала душевную.

– Ваня. Ваня. Ну как же…

Старший выкарабкался, но поник, поблек, зашаркал ногами. Стал на десять лет старше паспортного возраста выглядеть.

Восемнадцатилетний Сергей писал старшему брату как мог, как разрешали.

Рассказывал про коня Бурята в колонии, на нем хлеб с завода возили. Про то, как разбирали в хранилище гнилую картошку. И шастающие по ней крысы всех пугали или злили, а младшего брата Ивана воспринимали с любопытством, не более того. Не пробовали укусить, обидеть. Со зверьем Сережа всегда ладил. Это было уже лично его особенностью, никакого отношения к отцу по крови не имеющей.

Примерно через полгода отсидки младшего все еще едва живому Ивану в марте доставили с севера родины необычный подарочек. В дверь позвонили. Освободившийся нескладный работяга, товарищ Сережи по несчастью, достал из-за пазухи и протянул врачу рыжего, какого-то кривенького, слепого на один глаз котенка.

– Вам от брата.

– Зачем?

– Сказал – на счастье.

Доктор театрально ойкнул. Между ног малыша на линолеум натекла лужица.

– Мяу?

Одноглазый малыш быстро отожрался. Что-то ободрал, что-то разрушил, что-то разбил. Жив до сих пор. Имя у него неоригинальное – Пират, но манеры великокняжеские как минимум. С первых дней совместной жизни завел привычку – спать на груди Ивана. Мурлыкал громко, лихо.

Сейчас при его габаритах клубочком поверх одеяла не сворачивается, чтобы весом не давить. Укладывается сбоку, рядом. Но золотую голову пристраивает поближе к сердцу хозяина. Умняша редкостный. Хотя и не без вредностей.

Вернемся к Сергею. Когда освободился, вернулся, в дверях встречали парой: окончательно пришедший в себя старший брат и крупный котяра.

– Заходи.

Сережа оказался выше ростом. Быстро вылечил испорченные зубы, развернул плечи, пообещал, что всегда будет рядом. Иван слушал молодого родственника, братика и сына одновременно, с грустной улыбкой. Боялся, что покатится по наклонной? Они называли друг друга по имени.

– Здравствуй, Ваня.

– Здравствуй, Сережа.

Со своими родителями Иван мало общался все это время. Отца не мог простить, а маму не хотел слишком сильно огорчать. История с усыновлением младшего брата, конечно, давно дошла до нее, но в каких-то диких трактовках, кривая и мерзкая.

Среди коллег на работе Ивана предсказуемо поддержала Светлана Петровна, об этом вы уже знаете, с ней теперь много лет просто дружат, а ее папа и вовсе стал близким старшим товарищем. А кроме нее неожиданно заведующая, которая помогала часто и постоянно – то контактами, то связями, то лекарствами, то правками графика работы. Одновременно она, правда, ненавязчиво, но системно, в постоянном режиме знакомила подчиненного с разведенными дочками своих подруг… Мол, а вдруг? Два одиночества приглянутся, понравятся?.. Не складывалось…

Зато братик после освобождения зажигал и радовал. Оказалось, что для некоторых людей отсидка за хулиганство и какие-то верные сопровождающие слова, долетающие из-за колючей проволоки, – скорее рекомендация, чем негатив! Сережу сначала взяли на работу, а затем он быстро и лихо начал набирать силу, подниматься в бизнесе по торговле подержанными авто. Пригонял тачки из Владика. Стоял на рынке. Многое повидал. Но блеска в глазах и теплого отношения к Ивану не утратил. Наоборот!

Все снова изменилось для обоих братьев ближе к Крымской весне. Верно, в две тысячи четырнадцатом году. Когда двадцатипятилетний Сережа познакомил старшего с одной из своих клиенток, его ровесницей. У дамы сильно болела правая нога, поэтому Елена искала машину с ручным управлением… Никто вылечить не мог, хотя денег и времени на врачей и нетрадиционных целителей она потратила изрядно. Иван Сергеевич разобрался, помог женщине поправить здоровье. По пути к этой важной цели и сам не понял, как оказался сначала в постели Елены, а затем съехались, расписались.

Суровая адвокат влюбилась как девчонка. Расцвела. Поменяла цвет волос, прическу. Стала носить серьги, которыми много лет пренебрегала… И даже платья иногда надевает. Хотя по делам по-прежнему мотается в строгих брючных костюмах. Называет Ивана медведем, и он под теплым взглядом супруги действительно все больше становится похож на умного, сильного, хищного зверя. Возраст пошел нашему герою на пользу. Ничего не осталось от прежнего тюфяка. Солидный человек, отличный врач с хорошей репутацией практика.

Своих детей нет. А дочь Елены от первого брака студентка… Но грозится внуками… Причем родными для Ивана, а не только мамы – по крови. Потому что прямо сейчас красотка беременна от Сережи. И свадьба обещает состояться в этом году. Пусть и после того, как невеста родит…

Весна в большой веселой семье начинается не скучно: с новостей, грандиозных планов и реализации давно задуманного.

Сергей не так давно наконец получил несколько документов об образовании. Дом достраивает. То есть приготовился к будущим переменам.

С мамой и папой Ивана контакта по-прежнему практически нет. Но… неугомонная Елена собирается это исправить. В частности, пригласить профессора с супругой на свадьбу Сережи и дочери Кати. Вдруг у нее получится? Елена – дама решительная, опытная. Конфликтов не боится. А трудные диалоги разруливает с профессиональной виртуозностью.

Рыжего кота воспринимает спокойно. Ну страшный на морду, и что? Зато умный, мужа обожает. Второго питомца взяли дорогого, породистого. Елена сама выбрала и принесла. Пират долго не сопротивлялся, поорал с возмущением пару дней и принял балованного малыша британца как родного. Сейчас Елена хочет завести собачку… Коты – и старый, и молодой – в дружном негодовании, но их мнением не интересуются.

А солидный доктор герой нашей истории с любимой супругой практически никогда не спорит. В девяносто девяти случаях из ста поднимает вверх обе лапы и говорит:

– Сдаюсь. Твоя взяла.

История шестая. Юля, или Испанская любовь

Мягко сформулируем: Юле жизнь медом не казалась. Аутичная дочь (хотя не в самой тяжелой, скорее, в относительно легкой форме), папа-алкоголик, мама на нервах, младший брат-студент – толпа народа в крошечной двушке.

Жизнь катилась под откос. Хотя казалось бы… Около тридцати лет. Бухгалтер. Еще трех лет не исполнилось малышке, как с горизонта исчез законный папа – Юлин муж. При этом он исхитрился продать свою квартиру, банально кинул дочь, хотя обещал поделиться, уехал покорять Москву без груза, привязанного к его ногам, и с какой-то суммой денег. Свобода попугаям!

Родители возвращению в гнездо двух девочек сразу, одна из которых с особенностями развития, не слишком обрадовались. Юля старалась набирать побольше дистанционной работы. Ночами на кухне сводила балансы, пока все спали.

Вот вы что делаете, когда в отчаянии, в соплях, а сердце от обиды разрывается?

Вот я, например, ору, бью чашки-бокалы, пишу душераздирающие стихи... Не слишком продуктивно и эффективно, честно скажем.

А Юля с горя и тоски решила учить испанский.

Будь она разведенной или незамужней блондинкой без аутичной малышки – расклад понятен: барышня планирует найти себе заграничного жениха, падкого на светлую кожу и золотые локоны. А в ее ситуации? Жгучая брюнетка среднего роста и рядовой комплекции. Таких в Испании много.

Просто Юле с детства нравилось, как звучат все эти трабаха, гато негро и уно, дос, трес. Плюс занятия, самостоятельные и по скайпу, действительно помогали ей бороться со вспышками отчаяния. Раньше лапы не доходили. А тут – при жестоком недосыпе и нервах – оказалось самое оно.

Забыла упомянуть, что у Юли была слабость к яркому макияжу. Практически как в индийских фильмах восьмидесятых годов. Стрелки чуть не в палец толщиной... Густой слой туши. Как ни странно, это ей шло. Кто-то скривится, мол, вульгарно. Возможно. Но Юля как пристрастилась подводить глаза на первом курсе института, так и не меняла привычки. Густая челка до бровей. Глянцевый хвост.

За полтора года весьма усердных занятий она выбралась с нуля на уровень довольно приличный. Чтение, общение в Сети (конечно, не на той скорости, на которой трещат носители языка), мультики и фильмы по-испански.

Вы ждете потерявшегося на улице иностранца? Которому помогла наша героиня?

Или переписки на сайте знакомств?

А вот нетушки.

Просто шефу загорелось расшифровать надпись на бутылке. Как мы уже знаем, Юля после рождения малышки работала удаленно, в прежде почти родной офис выбиралась от случая к случаю. Но тут мама практически силой выпихнула дочь из дома на предновогодний корпоратив. А шефу кто-то надарил чилийского вина. Он крутил бутылки, спотыкался на названиях. Спросил, как разобраться в этих «педрах» и «криках». Тут Юля и протянула руку к этикетке. Пальцы встретились. Шеф удивился: что, соображаешь?

Юля прочитала, перевела. Бросила в воздух пару забавных фактов о чилийских винах. Оказалось, что слова не растаяли в пространстве, а сложились для шефа в фундамент замысла.

Он поднялся – грузноватый, крупный, подал руку Юле, буквально выдернул бухгалтера из-за стола. Пообещал всем, что, мол, скоро вернемся. Запихнул Юлю в машину и повез в небольшую квартиру в центре. На встречу с любимой бабушкой Анхелой. Испанкой.

Дело было в нулевых. Восьмидесятилетняя вредная старушенция жутко обрадовалась милому Сашеньке. Да, именно. Кому Александр Иванович, а кому и «мое сладкое сердечко».

Спросила: кого привез? Шеф настырно толкал Юлю в спину ладонью. Мол, скажи, скажи! Рядом с ним Юля казалась вполне себе миниатюрной барышней. Все в сравнении познается.

Юля вздохнула, зачем-то сделала книксен и пробормотала скороговоркой, что, мол, простите, не виноватая я. Поздравляю с Новым годом. Здоровья вам. И не сердитесь, если не вовремя.

Еще как вовремя, застрекотала в ответ бабка тоже по-испански. И потащила голубчиков на кухню. Пить кофе. Есть конфеты. И болтать.

Оказалось, что она мечтает съездить к родне. Шеф сказал, что теперь-то сложится. Все же ясно. Юля замахала руками: какая Испания? Она не может. У нее дочь… с особенностями развития. Так просто не оставишь. Загранпаспорта нет, не то что визы. И вообще…

Но выяснилось, что таких словосочетаний, как «и вообще», в лексиконе шефа просто не существует.

Он разгребал препятствия, как мощный бульдозер снежный завал. Так что через месяц с небольшим Юля обнаружила себя в купе фирменного поезда, увозящего их с Анхелой в Москву. У вагона путешественниц встретил водитель такси и доставил в международный аэропорт. Потом самолет умчал обеих туристок на землю всевозможных Диего, Санти и Педро. В аэропорту Мадрида их тоже ждало такси.

Buenos días, España! Как ты хороша! Синее небо и цветущий миндаль.

Александр звонил часто, просил девочек – обе хихикали – вести себя хорошо. Советовал романы с мачо не крутить. Разве что пофлиртовать в ресторане. И возвращаться домой счастливыми. К тем, кто их ждет.

Родня, музеи, экскурсии, другая родня – и домой. Простой план? Но только не для Анхелы. Все пошло наперекосяк. Она нашла парочку друзей детства. И в результате вместе с Юлей оказалась сначала на юбилее подруги, потом на свадьбе правнучки приятеля.

Заказанный в отеле номер пустовал. Барышни (всего сто с хвостиком на двоих, как шутила Анхела) пересекали Испанию по диагонали, вдоль и поперек.

Ночью, рухнув в постель, Юля отправляла шефу сколько-то фотографий: Анхела наслаждается выпечкой с корицей, миндалем, дегустирует вино, стоит у цветущего апельсинового дерева. Анхела с булочником спорит о торрихас, которые им подали к кофе.

Юля в жизни столько не смеялась, сколько в эту сумасшедшую неделю.

Полицейские прокатили их по набережной. А какой-то местный дизайнер умолял Анхелу сфотографироваться в его платьях для интерьерных фотографий салона.

Саша – из Александра Ивановича он сразу стал Сашей – тоже офигевал и умолял вернуться на родину живыми-здоровыми. Он соскучился.

Москва встретила диким бураном и большим сюрпризом. У выхода в аэропорту моргал и улыбался Саша в расстегнутой дубленке, в сером свитере. Анхела всплеснула руками. Кинулась к внуку на шею. Юля стояла на шаг позади. Но что такое пятьдесят сантиметров для шефа? Дотянулся, ухватил за плечо, приобнял вместе с любимой родственницей.

Все в обратном порядке. Такси. Вокзал.

В поезде болтали. Анхела щебетала про впечатления. Потом мгновенно отключилась. Буквально на полуфразе.

Саша укрыл любимую бабусю одеялом. Да и пересел на полку к Юле. Шепнул, мол, не слишком ли тебя заездила моя неугомонная? Сказал, что у дочки все норм. Зуб подлечили, кстати.

Юля было заметалась. Зуб? Как? Что? Стоматолог для ее девочки – это целая эпопея. Но Саша пояснил, что не о чем волноваться. Ему порекомендовали хорошего врача, который знает подход к самым сложным детям. И даже без наркоза обошлись.

Юля посмотрела на шефа как на сумасшедшего. Искал врача для ее Вики? Да. И даже сам отвез. И вообще, в кресле сидел. Врач решила, что он папа. Усадила его, а девочку на колени. Мультик включила. В первый визит только разговаривала. Хотя ненадолго и вставила мягкий роторасширитель малышке.

В первый визит?

Да, в два приема же лечили. В первый приучали просто. Контакт налаживали.

Кстати, советуют взять домой для ребенка хорошо обученного спокойного лабрадора. Или ретривера. Ты как к собакам, Юль?

Юля попыталась расплакаться, но шеф, начисто лишенный сентиментальности, надавил пальцем ей на кончик носа.

Пип!

Собака отменяется, вздохнула Юля. Нам самим нет места. Только лабрадора и не хватает для комплекта.

Саша спорить не стал.

Проболтали почти до утра. Завезли сначала Анхелу. Потом Юлю.

Дома было тепло и тихо. Брат в гостях у друзей. Малышка ведет себя спокойнее. Мама немедленно улизнула к подружке. А подозрительно трезвый папа собирался в баню.

Юля попробовала выпихнуть Сашу из прихожей в подъезд. К его делам, в его жизнь. Он хмыкнул – ни фига ж себе! Такого классного и выдворяют? Уехал.

А часов в десять, когда странно притихнувшая семья собралась дома, а малышка уже спала, появился снова. Предложил пройтись в парке перед сном. Подышать воздухом.

Стоял в дверях, на плечах снежинки. Похожий на Шрека. Рослый и добродушный.

Попросил, когда вышли из подъезда:

– А скажи что-нибудь?

Юля не поняла:

– Что именно?

– Что-нибудь ласковое по-испански…

Для свадебных фото весной Юле предложили нарядиться Фионой. У Александра Ивановича с чувством юмора все было норм. Он сам это и придумал.

Она зовет его «мое золотое сердце» – mi corazón de oro. Или как-то так.

В доме вообще крутится масса испанских словечек.

Даже кличка собаки соответствует. Сука лабрадор Молли (она же Негра Молеста) и Вика неразлучны.

Жаль, Анхела не успела понянчить появившихся в свое время правнуков. Не услышала, как звонко и красиво близняшки поют, декламируют стихи на ее родном языке. Ну и ругаются тоже, не без этого.

Читатели комментируют историю

Грач: «Шеф настырно толкал Юлю в спину саперной лопаткой ладони» – я не знаю, может это только я так, этой фразе смеялась пару минут. И это только одна фраза, и это в двенадцатом часу ночи, засыпая на ходу от усталости. Встречались и другие чудесные фразы. Спасибо. Успехов, успехов, успехов вам.

Краски осени: Все непросто в этом мире. Ведь не зря ей хотелось испанский учить и молодец выучила! А дальше, как в сказке...

История седьмая. Пиковая дама, или Восьмое марта по Пушкину...

Анна Фердинандовна преподавала у нас химию. Колоритнейшая личность, о которой в школе ходили легенды. Ученики по отношению к химичке испытывали острые чувства: ненависть (бывало), любовь и восхищение (преобладало), а еще тепло, доверие и совсем редко (ничтожный процент) равнодушие.

Опиралась учительница на трость. Ходила тяжело, явно преодолевая боль. Доктора Хауса и в помине не было, но вот я думаю: могли ли продюсеры, сценаристы знать нашу Анну? Ехидства и ума в ней было на десятерых циничных гениев, факт.

Анна обладала классическим армянским крупным носом, выразительным влажным, горячим взором (слово «взгляд» тут неуместно) и обожала свой предмет. А нас… к нам она относилась с уважением. Всех и всегда именовала на «вы». От чего даже записное хулиганье млело и кое-как, но учило химию. Самый, как мы это называли, простите за выражение, «голимый» троечник (двоек не было в принципе!) мог хоть часть задач решить, уравнение какое-никакое нарисовать.

Замечу, что наша класснуха преподавала русский и литературу. С классом не справлялась. Конфликтовали сильно. И мысль о том, чтобы что-то интересное замутить, придумать для нее никому и в голову не пришла. Вручили перед уроками букет – все, свободна.

Иное дело – обожаемая Анна. Тут решили расстараться. Накануне она опрометчиво обмолвилась, что любит Пушкина… Сама виновата по факту. Послужила катализатором вдохновения. А какая муза, такие и бестии, ею неосторожно на путь творчества наставленные… Ох!

Какое отношение «Пиковая дама» может иметь к Восьмому марта? Зачем выбирать мрачную драму в такой день? Тем более что учительница наша уже не была юной прелестницей…

Но втемяшилось. На мистику потянуло, не иначе. Всех сразу.

Представьте шестнадцатилетнюю оторву в образе старухи из «Пиковой дамы», а трех спортивных оболтусов, ее ровесников, в роли карт. Обаятельный высоченный блондин Вовочка, сам себя назначивший Германном, нарезал вокруг древней перечницы (меня в роли графини) круги. Лез обниматься-целоваться, гаденыш-геронтофил. А наша стильная умница Владислава каким-то образом оказалась Пушкиным… Чувствуете, да, как все неоднозначно задумывалось?

Может, просто «поэт» не пришел в последний момент и Влада нас выручала? Бросилась на амбразуру… Или, наоборот, это был самый настоящий Пушкин из всех возможных?

Времени на подготовку и репетиции не оказалось. Вчера решили. Сегодня изображаем. С костюмами тоже напряженка. Но кого и когда такие мелочи тормозили?

Остальные ашки, как нормальные люди, принесли из дома заварку, плюшки, сахар-рафинад и салфетки. Тоже вложились в процесс поздравления.

Химия была последним уроком. Ну, все со звонком как кинулись сдвигать столы… Фердинандовна смотрела за этим действием заинтригованно. Предчувствуя приятности, но не подозревая мистической глубины…

А шесть заговорщиков тем временем ускользнули из класса в раздевалку. Пересчитаем: Тройка, Семерка, Туз, Германн, Старуха Графиня и сам Пушкин. Парни крепили к пиджакам карты – важная подробность! – английскими булавками. Я натягивала поверх школьной формы длинную, как сейчас помню, темно-зеленую юбку, горбилась. Для образа повязала зачем-то темно-синий шерстяной платок (старуха-дворянка, ага…), нацепила очки… Закашляла, ссутулилась…

Влада с томиком Пушкина в руках была самой спокойной. Ничто вроде не предвещало безобразий. Но…. А чего это она? Наше все, наше Солнце, Поэт – бабник, мужчина, красавец с кудрями… А Влада?

Блондинка-отличница брыкалась, конечно. Но сообща мы уговорили (заставили) ее натянуть спортивные штаны с лампасами (в тот день была еще и физра). В качестве замены темных локонов поэта замотали голову Влады тюрбаном из черной футболки. Да. Потная черная футболка Вовки… Вывернутые наизнанку короткие рукава висели над щеками, по мнению Вовки и моему, совсем как бакенбарды. По мнению Влады, это больше напоминало уши черного спаниеля. Доказать нам это Поэт не смог. Пошел выступать с обмотанной футболкой головой. Но зло затаил…

Наконец собрались, обнялись на дорожку, проговорили, кто за кем выходит и что делает (творит), да и выдвинулись господа актеры в сторону кабинета химии.

Германн (он же на самом деле Вовка), разумеется, прятал за спиной пучок гвоздик. Сжимал он их со всей недюжинной силушкой, измочалил стебли, часть цветов потеряли по дороге. Помню, что Влада один ему в петлицу пиджака пыталась присобачить. Или в карман. Мстила за «прическу», наверное. В итоге приколола все той же английской булавкой, украсила товарища.

Класс только-только приступил к разливанию чая по бокалам и кружкам.

Анна Фердинандовна присела к первому из сдвинутых по центру столов. И достала из подсобки две коробки шоколадных конфет. Видимо ее уже угощали до нас. Ах, приземленные люди! Какая банальщина – дарить сладости. Вот мы, умники и умницы, решили впечатлить искусством! Настоящим…

Итак, в дверь постучали, и на пороге класса явился Поэт. Он же А.С. Пушкин в черном потном тюрбане на талантливой голове. В спортивных штанах с лампасами.

Анна Фердинандовна ждала от своих дорогих ашек приятных праздничных слов. Наверное. Но не такого экшна…

«Пушкин» под ее взором смутился, от этого неожиданно, наоборот, обнаглел, чтобы преодолеть стеснительность, и первое, что проорал, зайдя в кабинет, прямо в лицо нашей немолоденькой Анне:

– СТАРУХА!!! Подлая старуха!

При этом тыча томиком в сторону учительницы. Химичка уронила ложечку на блюдце. И жалобно спросила.

– Я?

Класс захихикал. «Пушкина» несло. Он взывал, завывал, уткнувшись в текст и подняв одну руку вверх, как на картине про юного лицеиста и Жуковского (или то был Державин?).

– Графиня Анна…

Анна Фердинандовна подпрыгнула, а класс затаил дыхание. Не сошли ли мы с ума?

– Графиня Анна была своенравна, как женщина, избалованная светом, скупа и погружена в холодный эгоизм, как и все старые люди, отлюбившие в свой век и чуждые настоящему…

Класс онемел. Поздравление любимого препода все себе представляли иначе. Изящнее, что ли. Химичка взялась за сердце. «Пушкин» не заметил. Или пренебрег. «Поэт» невозмутимо продолжал выискивать и зачитывать отмеченные карандашом в тексте отрывки из «Пиковой дамы». Он шел по пути поздравления, сбить себя с курса не давал. И время от времени в самых пафосных местах демонстративно тряс бакенбардами.

Сразу после фразы Пушкина, которой явно не было в тексте: «Уж полночь близится! А Вовочки все нет», в класс предсказуемо ворвался «Германн». В кабинете герой начал озираться. А репетиций-то не было. Мы помним. За каким-то лешим он подошел к химичке. Вручил ей остатки гвоздик… Анна Фердинандовна, парализованная нашим креативом, не смогла их взять. «Германн» потряс теряющими бутоны цветами перед ее лицом, да и положил на чайное блюдце.

– На!

И тут, хромая, явилась «Старуха»…

До меня с опозданием – как до жирафа – дошло, что подволакивать ногу тоже было не обязательно…. Но…. Увы…

От яркого осознания пошлости творящейся вместо правильного поздравления учительницы я не добрела до ожидающего меня Германна, уселась не на приготовленный стул, а на стол перед доской. И пригорюнилась. Уже на самом деле, без притворства. Взялась обеими руками за голову.

«Поэт», не замечающий моего отчаяния, витийствовал. Тыкал книгой в «Германна» и нашу учительницу.

– Почему ж не попробовать своего счастия?.. – вопрошал неугомонный бабник «Пушкин».

«Германн» и химичка с ужасом посмотрели друг на друга. «Поэта» несло, строго по тексту, но… как это звучало?!

– Представиться ей, – пожалуй, сделаться ее любовником, – но на это все требуется время – а ей восемьдесят семь лет, – она может умереть через неделю…

Тут «Германн» опомнился. Сначала заметался между «старухами». Я на столе, справа от него. Слева химичка. «Германн», раздираемый муками, зачем-то поцеловал химичку в щечку… И твердо пошел ко мне с той же целью – «попробовать счастия»… Потянулся ко мне, всхлипывающей на столе, губами… А что мелочиться? Старух две? Две. Обеих и надо осчастливить. Оптом. Я взвыла и опрокинулась навзничь. На стол. Начала брыкаться…

«Карты», притомившиеся ждать в коридоре, не дожидаясь пока их позовут, боком полезли на сцену в кабинет. «Туз», как стало ясно всему классу, питал ко мне горячие чувства. И с разгона, не разбираясь, зарядил кулаком по башке наглецу «Германну».

Две другие «карты» среагировали. «Тройка» схватила «Туза», «Семерка» повисла на «Германне», который оцарапался об английские булавки и озверел… Но

Вмешался «Пушкин». Он призвал актеров к ответу. Для большей доходчивости «Поэт» колотил томиком по плечам увлекшихся лицедеев, лупил по головам… И повторял важную по его авторскому мнению мысль.

– Графин» не отвечала!

– ?

– Графиня не отвечала!

«Туз» выпустил «Германна», «Семерка» и «Тройка» тоже перестали толкаться и отцепились от товарищей. «Пушкин» свирепо – нам стало ясно, что этот точно не раз и не два затевал дуэли, – указал раскрытой книгой на меня.

– Графиня НЕ отвечала. Германн увидел, что она умерла. Умерла! Умерла…

За первым столом тихо всхлипывала химичка, до которой наконец дошло, что же здесь происходит: не жестокий подлый глумеж над возрастом, а искренняя жажда порадовать.

Так как я уже села, а по сценарию должна, наоборот, упасть, «Тройка» решила мне помочь. Нажала на плечо, чтобы шустрая покойница, норовившая вообще слезть со стола, легла обратно. Я почему-то стала сопротивляться. «Тройка» оцарапала меня английскими булавками. Я завизжала. На выручку кинулся уже «Германн». Свалились и завозились за столом мы втроем. В запале порвали мою юбку и затоптали косынку.

Кто-то из одноклассников догадался начать аплодировать, чтобы остановить это непотребство. Задние встали, чтобы лучше видеть, и громко хлопали.

Передумав драться, чему опять способствовал «Поэт», мы поднялись, взялись за руки. Поклонились сначала Анне Фердинандовне, которая крутила в руках остатки гвоздик, потом остальным зрителям.

«Пушкин» так тряс головой, что с него, наконец, свалился тюрбан. На переднем плане три «карты» от избытка адреналина и общей лихости танцевали маленьких лебедей слева направо – от входа в класс до Анны Фердинандовны, потом справа налево – от любимой учительницы до двери… Все как положено, взялись руками друг за друга, растопырили локти, взбрыкнули ногами.

Позади «лебедей» «Старая Графиня» рыдала на груди у «Пушкина», который, оглаживал покойницу по спине и шепотом уверял на ухо, что в целом, по его мнению, представление удалось. «Германн», вошедший в роль соблазнителя, посылал зрителям воздушные поцелуи.

Наконец все заткнулись и остановились. В наступившей пронзительной тишине Анна Фердинандовна поблагодарила нас за поздравление. В том смысле, что наша трактовка классики ее удивила, но не разочаровала.

– Во всяком случае, это было неожиданно. И необычно. И я многое видела за почти сорок лет в школе. Но такое… впервые! Спасибо, мои дорогие!

Восьмое марта – это необязательно просто букет цветов для любимой учительницы. Правда же?

История восьмая. Поздравление

Таня, капитан полиции, получила жесткий втык от прямого руководства.

Нет, как в оцеплениях на чемпионате – ее в первые ряды. Безотказная. Строгая. Ответственная. А как продвижение по службе, отпуск в удобное время – так… свист ветра мимо ушей. Обидно?

По глупости или импульсивно она написала запрос. Была вызвана в кабинет. Выслушала самое разное. И если и не раздавленная морально, то сильно помятая, прожеванная и выплюнутая выбралась во двор.

Хотела закурить. Даже стрельнула зажигалку и сигарету у своего подчиненного летехи. А ведь бросила. Бросила почти год как. Держалась, но… Такие нервы…

Таня стояла на крыльце в полушубке, наброшенном на плечи. Зажгла сигарету, поднесла к губам и… Взгляд зацепился за невозможную нереальную картинку: на расчищенном пространстве двора танцевал тяжелый снегоуборщик.

Видели прыгающие танки? Тракторы, которые вальсируют? Вот что-то подобное изображал этот большой железный зверь. Только в движениях у него помимо изумительного водительского мастерства явного угадывалось и чувство юмора. И свой фирменный стиль. Взяв порцию снега, машина подъехала к забору, пощелкала, повиляла задом, элегантно развернулась. И чуть ли не раскланялась зрителю.

Таня поняла, что не может оторвать глаз от представления, которое перед ней, единственным случайным зрителем, разыгрывал водитель. Молодой? Старый? Русский? Парень из Средней Азии? Таня не знала. Ей было все равно.

Она наслаждалась профессионализмом вождения высочайшего класса. Она любовалась отточенностью движений. Она сама неплохо водила машину. Но ее опыт и умение и рядом с этим уровнем не стояли. Снегоуборочный… Как его назвать? Не трактор же… Аппарат? Поражал лихой, немного пиратской грацией разворотов.

Два колеса? Баланс на них? Да запросто. Машина выступала для нее. Таня хлопала.

Сигарета стала мешать. Потушив ее, она и не заметила, как отправила вредную привычку (а ведь едва не сорвалась) в урну. Крутила в пальцах зажигалку, лицо горело от восторга. Совершенно детское состояние нереальной радости нахлынуло не на человека в погонах капитана Татьяну Ф., нет. На умничку Танюшку!

Снегоуборочная машина виляла перед ней, кружилась. И в какой-то момент Таня увидела начерченную на плотном снегу цифру восемь.

Восемь!!!

Ей, уже не юной, хотя и очень стройной, волевой и умеющей пошутить, коллеги обязательно пришлют поздравления в Ватсап. Кто-то исхитрится и цветочек подсунет в кабинет. Но начертить открытку размером в десять метров специально и эксклюзивно, да еще в танце?

Таня не чувствовала холода. Аплодировала и смеялась от счастья.

Запиликал телефон. Полкан не так чтобы извинился. Но буркнул, что перегнул палку. И про ее вопрос об отпуске подумает.

Таня отвлеклась на звонок. И магия рассеялась. Теперь машина, отъехав в сторону, шустро моталась по двору, заканчивая работу. Таня больше не чувствовала взгляд водителя. Никто не танцевал для нее. Но…

Лучшая открытка к Восьмому марта у нее была.

ЗЫ: прошло три года. Она не курит.

История девятая. Ошибка. Открытка

Дело было совсем недавно. Допустим, в Тверской области.

В небольшой, в свое время заводской, а теперь самой обычной городской поликлинике было бедно, но чисто. И порядок царил на уровне свирепого. От сверкающих полов, отсутствия пыли в самых дальних закутках до внимательных и улыбающихся сотрудниц регистратуры. Зря не верите. У Галины Петровны не забалуешь.

Она управляла персоналом виртуозно. С помощью пяти кнутов и одного черствого пряника. Под последним понимается редкая похвала. Заслужить ее было сложно. А почему ценили? Ведь, казалось бы, просто слово. Зато кем изреченное?

Невысокая, грузноватая, с короткой шеей и плосковатым лицом, она с детства была и оставалась дурнушкой. Внимательные, небольшие, но при этом яркие глаза и свои, ненарисованные, соболиные брови были, пожалуй, единственными достоинствами внешности этой немолодой, энергичной и умной женщины.

Коллектив под ее руководством трепетал. Трудились при этом почти с удовольствием. Молодежь подбиралась старой гвардией и ставилась на крыло. Натаскивали, помогали.

При этом Галину Петровну иначе как Гадиной Петровной и Гадюкой за глаза не называли. Но при этом с уважением. Тиранила? Еще как.

Но опять же, все работает как швейцарские часы. Чего еще желать? Подумаешь, строгая начальница. Дело житейское.

Скандалы случались редко. Главный врач не боялась конфликтов, гасила бури в зародыше. Наблюдала за настроениями и заботилась о людях в целом. Тепло, чисто, путевки с бешеными скидками для детей и внуков. А для этого надо нехилые связи в министерстве иметь, между прочим.

На Новый год все получали конфеты и мандарины от руководства. Что-то вроде премии. На день медработника разыгрывались несколько книг и опять же сладости. Впрочем, счастливцы, вытянувшие призы, ставили их на общий стол. А книги бродили по всему коллективу. Читать любили многие.

К Двадцать третьему февраля и Восьмому марта скидывались деньгами: вручались подарки мужской и женской половине коллектива. Мужчин было всего семь, и сумма для них собиралась вполне достойная. А вот тридцать пять женщин довольствовались открытками, шоколадками, часто к ним прилагалась тщедушная мимоза, потому что складывались всего семеро смелых и осчастливить барышень тортами и косметикой не смогли бы. Зарплаты не резиновые.

Надо отдать должное пожилому физиотерапевту и моложавым хирургам. Тексты они всегда сочиняли душевные. Письма от руки вышли из обращения? Ха. Врачам расскажите. При всей компьютеризацииони не только печатают, но и пишут.

Физиотерапевт гордился поздравлениями. Пушил хвост и принимал благодарности с видом рок-звезды. Знал, что многие коллеги женского пола хранят эти открытки. Используют как закладки в книгах, например.

В прошлое Восьмое марта ничто не предвещало эксцесса. Коллектив традиционно собрался в зале. Галина Петровна сказала короткую праздничную речь, вернулась на свое место в первом ряду, уступив подиум массовикам-затейникам.

Михаил Сергеевич зачитывал цитаты из книг и фильмов. Хирурги шустро добегали до санитарок и медсестер с шоколадками и цветочками. Вручали, пожимали руки, чмокали в щечки.

Все шло по накатанной, пока открытка с пожеланием не попала Галине Петровне. Она с удовольствием стала читать вслух. Текст начинался с обращения: «Дорогая Гадина Петровна!»

Дальше четким почерком Михаила Сергеевича перечислялись милые благоглупости про сибирское здоровье и прочее, прочее. Но ударная сила первых слов пробила помещение, парализовав сотрудников. Было слышно, как кто-то в заднем ряду сглотнул, как упала пуговица, отлетевшая с халата Михаила Сергеевича, схватившегося за грудь.

Галина Петровна встала, подошла к физиотерапевту и перечитала, глядя в открытку.

– Дорогая. Гадина. Петровна?

Узкие карие ее глаза сверкали не от гнева, а от слез? Словно изнутри фонарики включили.

Михаил Сергеевич пошарил по карманам и молча протянул начальнице бумажный носовой платок. Она взяла его, но вытирать первые капли, брызнувшие на щеки, не стала. Вышла из зала, задирая подбородок, почему-то продолжая крепко сжимать в руке открытку, цокая копытцами черных праздничных туфель.

Михаил Сергеевич тяжело упал на стул. Все загалдели. Начмед Татьяна Алексеевна рванула следом за главным врачом, в дверях оглянулась и постучала пальцем по виску. Обмякший Сергеич пожал плечами и вздохнул. Что уж тут? В два часа ночи подписывал, вот и результат.

Пока все галдели, как стая диких чаек на пляже, виновник переполоха, подышав пару минут, собрался с духом и поплелся следом за Татьяной Алексеевной на голгофу – вдоль по длинному коридору поликлиники к кабинету оскорбленного главного врача.

Внешняя дверь была распахнута, в предбаннике пусто. Внутренняя – приоткрыта, как створка раковины. Из-за нее журчал негромкий голос начмеда. Татьяна Алексеевна старалась спасти ситуацию.

– Но, Галина Петровна, а что, если что-то случилось? Просто Михаил Сергеевич не признался? И у него... помрачение ума? На фоне каких-нибудь проблем?

– Постковидный психоз?

– Например...

– Перестаньте, Татьяна Алексеевна. Идите. Я хочу побыть одна.

Михаил Сергеевич понял, что сейчас или никогда, если помедлит еще секунду, то сбежит. А этого допустить было нельзя. Рывком он вбросил свое немолодое, проржавевшее тело железного дровосека внутрь кабинета. Обрушился на колени, протянул к онемевшей начальнице руки и пополз. Недалеко, на полметра, метр. Суставы взвыли от перегрузки.

Татьяна Алексеевна стала прозрачной. Вот была рядом, а теперь исчезла. Очень полезное и редкое качество для толкового заместителя, между прочим. Через мгновение за улетучившейся со сцены свидетельницей бесшумно прикрылась дверь.

Галина Петровна, глупо моргая, смотрела на шоу. Покрасневшее лицо с набрякшими веками сейчас было вопиюще некрасиво. Двойной подбородок стал еще больше, а шмыгающий нос тоже распух, отчего напоминал сливу...

Ее ли это подчиненный? Было чему удивиться.

Она не знала, что на полу кабинета страдал совсем не врач-физиотерапевт, кандидат наук, без двух минут пенсионер. Руки к ней протягивал пятиклассник Миха, который терпеть не мог, когда пацаны обижали девочек. Он дрался как лев, вставая на защиту одноклассниц перед всем миром, не исключая старшеклассников.

Сейчас виновник ее слез говорил прерывающимся голосом:

– Галина, дорогая, прости! Во-первых, дурак, во-вторых, давно женатый отец и дед, в-третьих, десять лет как полный импотент... – Тут он взял драматическую паузу и понурил голову.

Михаил не боялся, что его накажут или уволят. Просто выносить страдание начальницы, ее унижение и боль внезапно и категорически отказывался лихой, вроде бы давно потерянный Миха в его душе.

Что он нес? Что твердил?

– Галина, я ведь с отчаяния. Счастье невозможно. Ты замужем и счастлива. А я даже в любовники не гожусь. Увы…

Проклиная про себя артроз, подполз поближе. И уткнулся горящим лбом в колени ошеломленной женщины.

– Солнце мое с шоколадными глазами, я уволюсь. Прости идиота, что вырвалось наружу такой пошлой злобой все. Но это от боли. Прости! Умоляю!..

Натурально всхлипнул и задрожал плечами. Еще бы, в колени и поясницу вступило немилосердно. Словно шурупы завернули.

Горячая ладонь опустилась ему на макушку.

– Правда?

– Да.

– И давно?

– Люблю тебя? Не буду врать. Не с самого начала. А помнишь, ездили в совхоз, на диспансеризацию сельских?

– Но...

– Утром до начала работы ты сидела под яблоней. Кошка пришла, котенка притащила. Ты взяла его, а он замурлыкал. Пообещала, что заберешь с собой.

Галина Петровна робко улыбнулась.

– Барсик. Старый совсем сейчас.

– А потом, через пару часов, кто-то из местных обидел Леночку. И ты такую пощечину отвесила, что этот козел на три шага отлетел. Встал, матерится, идет на тебя. А ты?

– А я?

– А ты улыбаешься. Глаза – как два костра. И говоришь. Что-то короткое...

– Ближе. Ближе, – усмехнулась и процитировала себя главный врач.

– Рукава халата закатываешь, и этот мужик отступает.

– Кто-то встал сбоку от меня. С табуретом! Наизготовку.

– Ну, не помню такого. А вот как ты смотрела и улыбалась, никогда не забуду.

Пальцы с модным маникюром взъерошили жалкие остатки седых волос на мужском затылке.

– Врешь ведь, но... Так приятно! Продолжай.

Михаил Сергеевич с трудом и не без помощи Галины Петровны поднялся. Сел на стул рядом. Поправил халат. Посмотрел исподлобья, робко и трогательно, как напрашивающийся на ласку щенок.

– Любимая, спасибо. Вижу, что простила. Да?

И женщина засмеялась. Как хрустальный град по серебряному подносу, запрыгали звуки ее легкого смеха. Заполнили собой кабинет, отразились от стен, брызнули в окно, умчались к небу. Безобразные красные пятна на лице поблекли, а глаза сияли, как много лет назад, и даже еще ярче.

Через несколько минут Галина Петровна в тычки выпроводила Михаила Сергеевича из кабинета, умылась ледяной водой, подправила тушь и поняла, что снова улыбается, теперь уже глядя в свое отражение в зеркале. Подмигнула, поправила ворот блузки. Хоть Восьмого марта может она быть той самой Галкой, которая обожала дурацкие выходки пацанов и ценила находчивость?

Открытку не выбросила. Покрутила в пальцах, усмехнулась, убрала в ящик стола. Зачем?

Чтобы помнить Миху, который выручил ее только что. Глупо, криво,но старался, а значит, молодец.

История десятая. Бусинки

Вера и Нинуся были молочными сестрами. Верочкина мама Лена тяжело перенесла роды в середине декабря, ее продержали в больнице чуть не до февраля, а малышку отдали отцу с бабушкой – выписали еще до нового года.

Слабенькая малютка не справилась бы на смесях, живот Верочки плохо их принимал, но помощь к растерянным, уставшим отцу и бабушке младенца пришла без просьб о ней. Буквально спустилась к семье болеющей Леночки, пусть не с неба, а с третьего этажа.

Но сам факт!

Родившая в конце лета крупная и веселая соседка по подъезду Клава в распахивающемся халате, из-под которого по-простецки торчала длинная белая ночная рубашка в цветочек с разрезом на пуговицах, чтоб удобнее давать грудь ребенку, громко постучалась в дверь крепкой рукой.

Клаву не звали на помощь, не догадались или постеснялись? Не были в курсе, что у их соседки молока не просто много, а «хоть залейся, как у коровы».

До этой беды семьи не ладили друг с другом. Клава бесцеремонно отодвинула с дороги интеллигента, плечом оттерла с пути второе препятствие – маму Леночки, которая не так давно стала бабушкой и наклонилась над ребенком.

- Вот ты голосистая какая, страсть, певицей будешь!

Оценила она вокальные способности крошечной Верочки и запросто, не стесняясь соседа, расстегнула пуговицы на ночнушке.

Визгливая малышка замолчала через несколько секунд, присосалась, зачмокала. А когда напилась теплого целебного молока из монументальной груди, пустила парочку больших белых пузырей, сыто отрыгнула, зевнула. Расслабилась в руках Клавы.

Папа и бабушка малышки попробовали сунуться с деньгами, она подняла бровь. Посмотрела сверху вниз обиженно.

- Совсем одурели?

Так и повелось, Клава кормила обеих девочек: и свою активную, щекастую, пухленькую августовскую дочку Нинусика и Веру-декабрину, бледного заморыша. Соседская девчонка, впрочем, быстро пошла на поправку. На ручках появились перетяжки, умиляющие Клаву.

- Во, наконец, на человека стала похожа.

После возвращения домой Лены ничего не изменилось. У нее самой молоко давно перегорело. Зато веселой продавщице с лихвой хватало на обеих девочек.

Так они и росли. Всегда рядом, держались за руки, даже в школу пошли вместе. И там сели за одну парту. Отличница Верочка тянула Нинусю, которой туго давалась наука за собой. Трудами настойчивой умницы лучшая подружка, молочная сестренка, была хорошисткой.

Родившиеся младшие братья подружек, на этот раз с разницей в год, тоже считали друг друга родственниками. Но при этом принимали факт спокойнее. Ходили после прогулок есть то к Бабе Свете, то к Бабе Тане. Мальчики учились в третьем классе, когда началась война.

В первую самую страшную зиму блокады и приключилась история, которую мне рассказал Сергей в поезде Санкт-Петербург - Москва. Чей он был внук?

Интересно? Читайте дальше.

Обеим семьям сильно досталось. Муж Лены пропал без вести на фронте. У Нинусика отец-железнодорожник рисковал постоянно. Оставался в живых - чудом, и/или молитвами тещи, она же Баба Таня. Раньше жили «как кошка с собакой», громко и не в парламентских выражениях ругались часами. Теперь все изменилось.

Петя и Витя от дистрофии еле передвигались, но продолжали упорно играть в шахматы и разбирать по книге партии прославленных чемпионов.

Клава погибла, попала под обстрел, когда возвращалась с работы. А ее мама, прежде хамоватая и резкая, та самая баба Таня, которая на разные лады костерила, воспитывала зятя-железнодорожника, слегла.

Странно тихая, непривычно молчаливая она не выпускала из рук блокнот: рукописный молитвенник. Угасала как светлая восковая свеча. И мальчиков, и девочек обеих семей путала по именам, но никто не обращал на это внимания.

Верочкина бабушка Света растаяла месяцем раньше. А в прежде болезненной маме Лене, откуда-то взялись силы. Не могла позволить себе сдаться? Что-то внутри не отпускало, удерживало над пропастью. Лена подбадривала многих, находила и доброе слово, и жесткое, по обстоятельствам для жильцов их дома.

Дежурила на крышах вместе с обеими девочками: своей Верочкой и Нинусиком, которую давно считала родней. Помогала управдому обходить квартиры, узнавать, кто умер, кто жив. Следила, чтобы заваривался хвойный напиток дома. Поила Бабу Таню. Ждала возвращения мужа покойной Клавы, который появлялся дома раз в несколько недель так, будто был братом.

Остатки или огрызки обеих семей, так грубовато шутил железнодорожник Николай – съехались в одну квартиру, дожигали в печке библиотеку одних и мебель других.

Новый год не отмечали, хотя слушали поздравление по радио. И желали друг другу простого, банального: Дожить до Победы. Увидеть, как будут гнать фашистских гадов с родной земли.

Тут Баба Таня вдруг стала звать покойную дочь и твердить:

- Бусы. Бусы! Клава, подойди ко мне.

Все решили, что старушка окончательно тронулась. До украшений ли сейчас? Дорогих, которые можно продать, не было. А простенькая бижутерия никого не волновала. Но Бабушка не успокаивалась. Требовала от Лены, которую принимала за умершую дочь, настойчиво.

- Понимаешь, я вспомнила. Найди бусы.

- Какие бусы, Татьяна Сергеевна?

- Новогодние. В тридцать пятом для елки лепили. Но никому не понравились. Больше не трогали, не наряжали… Все думали, что их выбросили, а я прибрала.

- Бусы? Для елки?

Вздохнула Лена.

- Грибочки, лимоны, яблоки, огурчики.

То ли бредила, то ли фантазировала о еде умирающая старушка.

- Мы их с маленькой Ниночкой лепили. Когда высохли - красили гуашью. Она не ядовитая. Можно есть.

- От папье-маше толку не будет, Татьяна Сергеевна.

- Из хлебного мякиша лепили, дура!

Лена не обиделась. Села на край постели, в которой из-под одеял и пристроенной сверху шубы выглядывало, гримасничало заострившееся, сморщенное личико, похожее на обезьянье.

- Они здесь? Дома?

- У меня в шкафу. Я забыла и вспомнила. Ты всех деток корми. Не только Ниночку с Петей… Слышишь? И Верочку, и Витю. Клава? Не обмани меня. Всем…

Лена с трудом нашла в себе силы ответить.

- Да, мама. Да. Конечно.

Баба Таня закрыла глаза и больше не приходила в себя. Внезапное воспоминание и решение отняли у нее последнюю энергию. Она умерла ночью.

Леночка подошла к шкафу с надеждой, которую гнала от себя. Ну не может же быть правдой… Нет. Просто бредила мама Клавы. Да?…

Забытые бусы – три длинных-длинных нитки грибочков с огурчиками и разными лимонами, грушами, - были аккуратно свернуты, убраны в большую коробку в глубине антресоли.

Легкие, сухие, твердые почти как камень бусинки спасли всех четырех, дали сил продержаться до того, как Верочку, Нинусика и мальчиков вывезли из Ленинграда.

Лена размачивала елочные украшения в кипятке, себе брала раз в два дня. А детям давала по бусинке четыре раза в сутки.

Витя, Петя, Нинуся и Вера выжили в отличии от нее… Их выходили, спасли, вылечили. Правда в дороге разделились… Попали в разные места. Но это другая история.

Вскоре Леночка слегла. Супруг покойной Клавы провожал ее в последний путь как любимую сестренку…

После войны всех четырех детей Николай разыскал и вернул. Не делил на соседских и своих. Просил учиться. Ругал за плохие оценки, которые иногда случались. В шутку называл детей бусинками, когда хотел похвалить, вручить подарки.

- Бусинки мои, яблочки, огурчики.

Женился далеко не сразу, в конце пятидесятых на такой же овдовевшей коллеге. Успел увидеть внуков.

Верочка и Витя, соседские дети, всю жизнь звали его Папа Коля.

История одиннадцатая. Вредная соседка

Характер не сахар. Она не подарок.

Про женщин с недовольным выражением лица, не отличающихся дружелюбием, придумано немало выражений – от совсем необидных до сатирических и ядовитых. Безусловно, Татьяне Александровне – Настиной соседке с одиннадцатого этажа – можно было адресовать самые нелестные из них.

Она была неприятной одинокой женщиной, которая терпеть не может шум, не стесняется об этом сообщать и более того, не только не боится жаловаться участковому, но и наряд может вызвать, если молодежь увлечется громкой музыкой и танцами после двадцати трех ноль-ноль.

Настя соседку терпеть не могла. Папа умер за несколько лет до начала истории. А мама-медсестра пахала на полутора ставках в клинике, плюс бегала ставить уколы и капельники знакомым, так что многое упускала. В том числе раннее взросление активной шебутной дочери и большую часть ее конфликтов с соседкой снизу.

Впрочем, злюкой или оторвой Настя не была. Обычная старшеклассница из спального района Москвы. Среднего роста, не худая и не толстая, короткий хвостик, но чаще волосы на роспуск, подведенные глаза, джинсы. Немного резковатые манеры и речь. Узнали? Таких девочек – море, не спорим.

Насте нравился Артур, а с нее самой глаз не сводил Алексей. И это тоже всем нам знакомая картина. Дело было ровно десять лет назад накануне Восьмого марта…

Алексей решил поздравить одноклассницу, но в отличие от многих ребят из класса и того же Артура дома у Насти ни разу не был. К тому же волновался. Купил букет чахлых цветочков на базе со скидкой, вставил в дверную ручку и дал деру.

Вы догадались?

Верно. Ромео промахнулся не балконом, но этажом. Настя жила на двенадцатом, а прямо под ней, тоже в квартире направо от лифта, вы помните, кто обитал. Та самая – гадкая вредная соседка, которой мешает шумная молодежь.

Татьяна Александровна не получала поздравлений к Восьмому марта от мужчин, если не считать коллег на работе до пенсии, давным-давно. То есть лет тридцать, если не сорок. Она, как и мама Насти, была вдовой. Только не молодой, а сильно пожилой. Ее супруг, покинувший этот бренный мир еще во времена правления пресловутого ЕБээНа, был натурой прагматичной и скептичной. Цветов не дарил ни до свадьбы, ни тем более после. Так что жизненный путь нашей героини не был осыпан лепестками роз.

Татьяна Александровна собралась сходить в магазин и аптеку, когда обнаружила в дверной ручке романтичный подарок. Да, дешевый, да перевязанный ленточкой, оставшейся от тортика или конфет, но… Это было настоящее чудо.

На небесах заиграл один из самых нежных вальсов в истории человечества, творение гениального Чайковского из балета «Щелкунчик». Татьяна Александровна прижала букет к груди и скрылась в недрах квартиры, как древняя дракониха с мешком золота в пещере. Не разуваясь, чего никогда себе не позволяла, прошла на кухню. У нее не было вазы. И пенсионерка порылась в шкафчике, достала бутылку из-под кетчупа. Скромный букет отлично в ней поместился и украсил собой стол.

Татьяна Александровна расстегнула шубу из искусственной цигейки, села на табурет, водрузила локти на стол и, глупо улыбаясь, уставилась на букет.

Ей подарили цветы.

Она допускала, что это могла быть ошибка. Да, на площадке кроме нее не было одиноких женщин, но… Хотела надеяться на что-то другое. Например, на привет из прошлого, где она никогда не позволяла себе никаких не то что романов, но даже ухаживаний и флирта, хотя считалась вполне красивой и привлекательной дамой… Еще когда не стала вдовой и не поседела, не покрылась морщинами. То есть давно.

Татьяна Александровна решила испечь блинчики с вареньем. Включила радио, которое передавало классику, поймала себя на том, что готовит с улыбкой и время от времени поглядывает на букет.

Алексей не торопил события. Прежде чем признаться Насте, успел порадовать ее соседку снизу – шоколадкой, открыткой с сердечком и даже маленьким плюшевым брелоком-медвежонком… Так что… Совсем не сразу хохочущая Настя пояснила незадачливому ухажеру, что он осыпал знаками внимания вовсе не ее, а древнюю грымзу.

Впрочем, в марте и начала апреля такое грубое слово Татьяне Александровне уже не подходило. Потому что грымза не получает удовольствие от пробивающейся сквозь облака первой весенней синевы, не радуется птичьим трелям и не напевает мелодию из «Вальса цветов», когда идет по улице.

Одинокая Татьяна Александровна покинула наш мир той самой весной, которая побаловала ее приятной тайной, развлекла славными сюрпризами и вызвала много-много неверных, но милых догадок, размышлений о том, кем мог быть таинственный даритель. На столе в ее квартире остались пара засохших цветков (она их хранила), открытка, брелок… И длинное, даже огромное, неотправленное письмо. Адресатом был покойный муж Иван.

Татьяна Александровна, вернее Танечка, писала ему о том, что любит, помнит, скучает. Что жалеет о его сухом характере. И не так давно поняла, как сильно ей не хватало букетов и открыток. Но помнит и то, как он подрабатывал дворником в их НИИ, чтобы купить жене хорошие сапоги. Что не забыла, что Ваня не разрешал ей носить тяжести. И никогда не навьючивал на нее рюкзаки ни в походах в молодости, ни в поездках на дачу в зрелые годы. Жизнь с ним была без ярких красок романтики, но с уверенностью – он рядом, поможет, защитит. И с пониманием, что они прекрасная семья, в которой люди заботятся друг о друге…

Татьяна Петровна рассказывала забавности из их жизни, о детях, о поездке в Крым. А потом жаловалась, как не могла научиться существовать без него… Как пять лет спала только в его рубашках, а иначе ни с какими лекарствами не могла отключиться. Как бежала однажды на улице за незнакомцем, отчего-то решив, что это он, ее Ваня, хотя такого быть не могло. Но ведь гналась, и кричала: «Стой! Стой!» Как ездила на кладбище и там молчала у могилы, не зная, что сказать. А теперь поняла. Она любила. Была любима. И прожила прекрасную жизнь. И не хотела бы себе другой. А цветы… Что цветы?.. Она их на даче выращивала и на подоконниках…

Это доброе теплое послание с запоздалым признанием и множеством слов благодарности случайно попало в руки Насти, когда она по предложению наследников вместе с мамой пришла выбрать и купить недорого что-то из книг. Внуки и правнуки решили продать квартиру и поделить деньги, от ненужных вещей избавлялись. Вместе с брелоком и открыткой письмо уже переехало со стола на подоконник. Настя не утащила его, только прочитала. Сначала спросила разрешение, получила. Взяла на память брелок. Не могла объяснить зачем. Долго плакала ночью и прижимала к сердцу медвежонка. Вредная соседка вдруг показалась родной и близкой, как собственные бабулечки. Оказывается, Татьяна умела любить, и Настя была невероятно рада, что узнала об этом. Пусть и слишком поздно.

P. S. Через пять лет Настя вышла замуж за Алексея. Они совсем молодые, энергичные. Много смеются. Обожают активный отдых, катаются на коньках и ездят на велосипедах.

Брелок не потерян. Любимая жена и мама отличного озорного сынули носит его в сумке на счастье.

История двенадцатая. Мимоза

Лерик порадовал родителей поздним вечером в субботу. Сообщил, что завтра днем к ним заглянут Васька с папой, чтобы познакомиться.

– Зачем? – удивился отец. А мама что-то поняла сразу, замерла у стола с тарелкой в руках. Вздохнув, преодолевая напряжение, Лерик признался. Как в крещенскую прорубь шагнул.

– Ну… Она ждет ребенка. Мы заявление подали. И… надо все обсудить.

Мама села, хорошо, что не мимо табурета. А вот родитель, наоборот, подскочил как подорванный и предсказуемо разорался. Самыми приличными словосочетаниями в воплях замечательного лингвиста, преподавателя русского языка были: «прибить гаденыша», «уродец малолетний», «дебилы плодятся»…

Крики отца прибивали, как гвозди. Лерик понял, что дышать нечем, голова чугунная, в ней раздаются и повторяются отдельные самые обидные оскорбления…

Неожиданно все закончилось, потому что мама последовательно, быстро и с размаха метнула в пол тарелку, чашку, блюдце, а затем в наступившей оглушительной тишине замахнулась. И совсем не на сына…

Папаня молча взирал на этот неожиданный бунт. А мама заявила:

– Еще хоть одно слово… Сковородой по башке получишь. Понял?

Пауза затянулась. Внезапно проявившая характер домохозяйка выглядела внушительно. В одной руке полотенце. В другой – то самое чугунное оружие, которым пригрозила десять секунд назад.

Лерик жалко шмыгнул носом. Ему в туалет приспичило. О чем тоненько сообщил. Мол, можно? Сбоку мышкой прошмыгну… Мама сдвинула брови и кивнула. Вдогонку сказала сухо:

– И дверь прикрой за собой.

Взрослые с кухни не выходили еще час. Лерик успел и с Васькой потрындеть по телефону, и душ принять, и даже порядок в комнате слегка навел. Подобрал разбросанные вещи. Что-то в шкаф запихнул, что-то на стул повесил. Лежал, смотрел в потолок и думал о жизни. В Ваську был влюблен с первого класса и никакой особенной трагедии в происшедшем в упор не видел. Ну… залетела. Дело житейское. Им же почти по восемнадцать. Не дети. Распишутся. Будет семья.

Слегка напрягала существенная разница, почти финансовая пропасть между отцом будущей жены и родителями… Но это же… Не в Средние века живем. Вполне решаемо. Тем более что Ваське он небезразличен. Вообще, первая начала. Сама пристала… Сказала, что… самый умный и соскучилась… Отец возил ее куда-то в Европу на пару недель. Вернулась и… Не удержались. А потом встречались «по-взрослому» еще раз десять. Вроде меры принимали, но…

Наверное, будущий младенец решил иначе. Так сама Васька сказала между слезами и соплями. Что бывает. Если дети очень хотят родиться, их никакими барьерами не удержишь. Какое-то время повздыхав, Лерик отключился. А его родители уснуть так и не смогли.

Отец потихоньку взбодрился и начал пилить жену за бездарно проваленный воспитательный процесс. С этим Татьяна не спорила. Результат, так сказать, предъявлен миру и не впечатляет. Скоро школу заканчивать. Через несколько месяцев. А у них…

– Не хочу учиться, хочу жениться, – глумливо цитировал доктор наук. Домохозяйка молчала.

С утра постановили: встречи с отцом Васьки избежать не получится. А значит, что? Гостей следует принять достойно. Ну и мама повернулась лицом к плите, а папа сгонял в магазин и на рынок, чтобы обеспечить повара ингредиентами будущего пира.

Татьяна засучила рукава, она знала толк в готовке. Вдохновение снисходило, а опыт помогал. Все получалось ловко, быстро и фантастически вкусно. В процессе напевала что-то из старых советских музыкальных фильмов.

В этот раз, хотя взрывоопасная причина банкета и приключилась в семействе впервые, мама Лерика действовала по протоколу, которому ее еще бабуля учила. Инструкция звучала так: «На башке косынка, на морде улыбка, в сердце любовь».

За ее спиной вдруг зааплодировали. Повариха обернулась, чтобы встретиться взглядом с зареванной, но какой-то особенно хорошенькой сияющей физиономией будущей невестки и смурной рожей ее отца, который всегда слегка пугал Татьяну. Виделись, дай бог, раз десять за эти годы. На родительские собрания сначала ходила его покойная жена, мама Василисы. Потом Федоровы их долго игнорили. И только в последние пару лет отец лично появился в школе. Явил, так сказать, себя во славе и сиянии учителям и родителям одноклассников дочери.

Татьяна с Иваном Сергеевичем Федоровым и словом не перемолвились. Только кивали друг другу. Выражение лица у бизнесмена было нарочито противообнимательным, противотанковым – так шутили дети… Васька с Лериком обожали резаться в World of Tanks. Доигрались…

Вернемся к сцене встречи на кухне. Татьяна все еще с песней про: «Ах, мой друг, вы отбились от рук» – поняла, что на нее не просто смотрят, а СМОТРЯТ. Глаза господина Федорова цепко и быстро обежали чистенькую уютную территорию, а теперь уставились на потенциальную сватью.

– Здравствуйте.

Васька пояснила:

– Теть Тань, у вас открыто было.

Тут из прихожей крикнул отец Лерика:

– Танюха, мне еще пара ходок в машину. Помоги, а?

– Я сам, – изрек царь горы и покинул кухню.

Татьяна и Васька синхронно шагнули навстречу.

– Простите.

«Ребенок же совсем», – думала без нескольких месяцев бабушка, обнимая зазнобу сына, которая тыкалась личиком в плечо, шею и, трогательно шмыгая носом, тарахтела:

– Мы не хотели, мы старались, но…

– Именно. Никаких «но».

Поцеловав девочку в макушку, Татьяна отстранилась и попросила:

– Давай помогай, что ли…

– А я запросто.

Вернувшиеся через минуту мужчины застали финальную быструю фазу процесса готовки, были изгнаны в зал, а через полчаса их попросили принять участие в накрывании поляны.

Стол, скатерть, пара салатов. Котлеты с рисом и запеченная в духовке курица с картошкой. Пироги с мясом, капустой и яйцом. Гости ели. Реагировали по-разному: Васька шумно хвалила, благодарила, а ее родитель снова прикидывался айсбергом, который сейчас весь этот идиллически великолепный «Титаник» ко дну пустит.

На сытое пузо устроили обсуждение: что делать, как жить? Лерик поднял руку, словно на уроке. Встал и выдал, что молодые твердо решили быть вместе. Он пойдет учиться и работать, а жена – рожать и сидеть с малышом.

– Пока, – вставила Васька. Добавила: – Я года через три тоже поступлю. Смогу.

И махнула лапкой любимому, мол, продолжай. Лерик кивнул, затарахтел дальше. Взрослым стало окончательно ясно, кто писал речь жениху и в целом руководит отношениями пары.

Потом отец невесты отжег. Мол, а где молодые жить собираются? Это при том, что у них на двоих с дочерью солидный дом за городом и пара квартир в центре. Лерик открыл было рот, но захлопнул по сигналу любимой.

Васька недобро сузила глаза, хотя сказала приторно сладким голосом, мол, если, папа будет против, чтобы они жили в квартире, которую бабуля ей, внучке, перед смертью подарила, то она готова про это поговорить, но не сейчас. И посмотрела на отца так, что пригорюнившийся папаша жениха и вздыхающая Таня переглянулись с одинаковой мыслью: под федоровским бронебойным ядовитым деревом совсем не яблочки падают, растут, силу набирают.

Застолье явно грозило конфликтом. Догадливая Таня метнулась тушить намечающийся пожар.

Чем?

Сладкими пирожками и травяным чаем. Получилось.

В итоге договорились, что до окончания школы Василиса остается под крылом отца. С женихом встречается пару раз в неделю на своей территории. Он туда в гости приглашается. А после обретения аттестатов молодые воссоединяются. Распишутся через месяц, без шума и огласки.

– Если не передумают.

Федоров добавил эти три слова негромко, но весомо. Явно был уверен, что сможет повлиять на дочь.

На выходе из квартиры уходящих гостей догнала хозяйка. Пихнула с собой пакет пирожков, поцеловала Ваську и шепнула:

– Все будет классно!

Соврала. То, что Федоров-старший против замужества дочери, было абсолютно понятно.

Месяц тянулся без особенных новостей. Дети готовились к расставанию со школой: зубрили, читали, вспоминали забытое. Лерик готовился блестяще финишировать и начать учебу на программиста. По пятницам и субботам он уезжал к Федоровым. Васю полоскало, тошнило. Организм тяжело переносил первый период беременности.

А перед Новым годом супруг подкинул сюрприз. Поправляя очки и расхаживая по комнате перед замершей на диване женой, Женя признался, что год как встречается с коллегой – разведенной особой, на тринадцать лет моложе, кандидатом наук, и с ней ему интересно… А с Таней давно все превратилось в рутину…

– Как так-то? – хотела завопить домохозяйка, почти уже сделанная бабушкой, так еще и остающаяся одна. Сдержалась. Шепнула другое:

– Вы сговорились, что ли? Радовать меня перед юбилеем…

Подумала, что муж загулял и опомнится. Но он добил.

– Юбилей отменяется.

Двадцатилетие семейной жизни планировали в июне отметить как следует. С приглашением друзей и родных из других городов.

Выяснилось, что к диалогу с женой Евгений подготовился. У него все было продумано: и про раздел собственности, и про переезд на новое место жительства. Списки, сумки…

В голове загудело, заломило затылок. Таня сначала прилегла. Потом закрыла глаза. Муж пренебрег. Решил, что ему «устраивают спектакль». Тревогу забил Лерик, неожиданно рано вернувшийся от Федоровых. Холодные липкие от пота руки мамы, при этом красное лицо и тяжелое дыхание его напугали, но вместо растерянности будущий топ российского Интернета стал действовать. Вызвал скорую. И сразу второй звонок – набрал крестной маме, взмолился о помощи. Двоюродная сестра отца работала кардиологом, заведовала отделением, знала всех медиков города.

Всего этого Таня не видела, участие в организации торжественного отбытия в клинику не принимала. Валялась, как овощ, в бессознанке. О том, что у нее гипертония, понятия не имела. Последний раз до этого лежала в больнице около восемнадцати лет назад в роддоме. Позже врачи ей говорили так:

– Если бы не ваш сын… Был бы обширный инсульт… С последствиями.

Очнулась не сразу. Все тело болело, словно били палками.

Крестная мама сына рулила процессом, хотя и не в неврологии работала, поддерживала, была рядом. Деньгами, как позже выяснилось, помог отец невесты… Лерик у него их просил, предлагал писать расписки. Иван Сергеевич давал сколько нужно и не ругался. Тут ей круто повезло с будущим родственником. Он даже навестил сватью разочек. Воздвигся в дверях палаты, как белая статуя командора в наброшенном на плечи халате. Бухнул на тумбочку пакет с цитрусовыми. Заглянул в глаза, скривился, пожелал выздоровления и отбыл.

На прощание буркнул, что будет рад, когда котлетами и пирожками побалует. Его повару, хоть и стоит дорого, до нее далеко… Таня усмехнулась, подумала: врет.

Но Иван говорил правду. Вырос в семье алкашей, в пять лет ребенка забрали родственники. И мальчик ударился в другую крайность. Алкоголь не выносил абсолютно, был брезглив до невозможного, хотя первые годы жизни провел в грязи и среди пьющих уродов. Вырос с нормальными заботливыми дядей и тетей, но не любил их, был отстранен, разборчив и во многом нелюдим. Везде, где мог, следовал правилам чрезмерной гигиены, которые были его внутренней опорой и конкретно походили на манию: мыть руки по пять и больше раз в день, минимум дважды, а то и трижды за сутки менять носки, не есть из чужой посуды и так далее…

Дома у родителей будущего зятя впервые лет за десять взял в руки не свои столовые приборы, прикоснулся к чужой тарелке. Она, конечно, была отмыта до скрипа и блестела на белой скатерти рядом со сверкающим фужером. Это несколько примиряло с невозможной ситуацией.

Татьяна тоже казалась чистой, не вызывала желание отодвинуться. Приятно пахла сдобой, корицей. К ее мужу такое чувство не появилось и близко. Женя был противным. Иван сел подальше от него, поближе к детям. Васькой не брезговал. Разве что в мелочах. А к Лерику начал потихоньку привыкать. И пирожки, навязанные хозяйкой с собой, оказались великолепны.

Броня Ивана дала маленькую трещинку.

Лерик, забегающий в гости с ночевками, тоже вел себя почти как надо: и руки после туалета мыл, и переобувался, и носки у него были чистые, а на ночь он их стирал сам и утром надевал свеженькие. Словом, потенциальные родственники не вызывали отвращения. Иван решил, что внук или внучка ему тоже будут по душе. Потом, когда Женя бросил супругу, а Таня угодила в больницу, ощутил нечто вроде обиды: вдруг помрет? Больше не будет привычных уже невероятно вкусных пирожков?

Иван не был олигархом и близко. Рыба среднего размера, хоть и довольно хищная. Умом своим справедливо гордился. Отбывший к новой супруге Евгений был им классифицирован как идиот.

Вернувшаяся из больницы и вскоре быстро разведенная Татьяна обнаружила, что сын заканчивает школу, подрабатывает у тестя, готовится к постепенно приближающимся переменам. Вечно занят. Стал выше ростом и перестал откликаться на Лерика. Так его звал блудный отец. Теперь это резало слух парню. Татьяна согласилась, добавила в речь новое непривычное обращение: Валера. Порадовалась, что мальчик, кажется, вырос. И стала учиться жить дальше.

Ничто не предвещало новой беды.

Вася не перенесла первую волну короны… Свалилась в апреле. Самолетом девушку отправили в Москву, но и там не справились, не выцарапали из лап старухи в белом саване.

Перед смертью в мае ненадолго пришла в себя. Хотела увидеть папу, любимого Валерку и его маму. Их не пустили…

Говорили по телефону. Таня держалась за сердце, за затылок, который заломило из-за подскачившего давления, но увидела, как сын сползает по стене, складывается пополам… И вдруг решила, что будет жить. Ни за что не свалится снова. Не дождутся.

Выпрямилась. Распахнула крылья, как хлопотливая птица не над птенчиками, над страдающими мужчинами: своим мальчиком и отцом умирающей Василисы. Держала за руки, поила чаем, укладывала спать. И до, и после похорон. Стояла рядом. Молчала. Иногда похлопывала по плечу. Шептала то сыну, то Ивану:

– Держись, держись, пожалуйста.

Васю похоронили рядом с ее мамой – на месте, которое Иван зарезервировал для себя… Ребенка девушка потеряла в первые две недели болезни.

Девять дней отмечали дома у Федорова. Отец Василисы решил, что ресторан или кафе не хочет. Не спорили.

Когда утром Валера начал собирать сумки, а Татьяна пошла за тем же самым наверх, их остановил хрипловатый голос хозяина дома:

– Останьтесь. Пожалуйста.

Сын и мама переглянулись. Решили, что это ненадолго. На какое-то время, самое первое. Пока Иван не придет в себя.

Через несколько недель утром пили чай, провожая парня на экзамен, Иван вдруг взял за руку. Сказал:

– Спасибо. – Потом помолчал и добавил: – Дорогая.

Таня покачала головой.

– Не надо. Я тебе не подхожу. Да и…

– А мы не будем спешить. Ты все хорошенько обдумаешь.

Поцеловал в висок, встал и уехал. Таня осталась на огромной кухне, совмещенной с гостиной за огромным столом в растерянных чувствах. Он с ума сошел, что ли?

Иван написал в обед:

– Целую. Скоро буду. Что тебе привезти? Что хочешь?

Что было дальше?

Татьяна забеременела и родила почти в сорок пять. Сразу после того, как они с Иваном усыновили узкоглазенького болезненного подростка. Его присмотрел Валера, который вел кружок по программированию в интернате. Собственно, именно из-за Сережи и расписались официально. Чтобы брать мальчика в полную семью. Предложение Иван сделал буднично. Сообщил за завтраком, что отказ не принимается, едем заявление в ЗАГС подавать.

Валера до сих пор не женат, уверяет, что слишком молод для брака. За сарказм ему прилетает и от мамы, и от отчима-работодателя Ивана Сергеевича.

Живут толпой в загородном доме Федорова. За огромным столом в гостиной больше не бывает пусто и одиноко.

Привычка мыть руки по пять и больше раз у хозяина дома осталась. Но в целом брезгливость сильно понизилась. Он спокойно берет себе любую тарелку, а не персональную, хотя предпочитает строго и только свои чашки для кофе и чая.

У Татьяны есть две няни, водитель и помощница по хозяйству, которая убирается без перерыва, чтобы соответствовать высоким федоровским стандартам. Однако еду для мужа, приемного сына и родного, для дочери и себя наша героиня готовит лично. Действует по правилам, еще бабушкой завещанным: «На башке косынка, на морде улыбка, в сердце – любовь».

P. S. При чем здесь мимоза, спросит внимательный читатель?

Отвечаем.

Александра Ивановна родилась восьмого марта две тысячи двадцать второго. Мимоза – ее домашнее прозвище. Девочка нежная, трепетная. Пока ничем не напоминает пробивную дерзкую Ваську. Впрочем, она совсем малышка, даже крошка. У Федоровых впереди много интересного.

История тринадцатая. Кактусы

Даша не разговаривала с мамой десять лет, вернее, почти одиннадцать. Так их после развода угораздило. Мосты между сердцами легко горят и трудно строятся. Возвести переправу над бушующим потоком страстей – настоящее искусство дипломатии и взаимных уступок. Это косое бревнышко через узкий ручей короткой ссоры перебросить легко. Раз – и готово. Другое дело, когда берега разделяет пропасть…

Между Дашей и ее родными кипели буруны горьких взаимных обид. Застукавшая мужа не просто с подругой, а с крестной мамой маленького сына, наша героиня плохо помнила, как с размаха швыряла вниз с девятого этажа обувь, сумку, вещи обоих любовничков… На снегу у подъезда образовался эффектный натюрморт из нижнего белья, аксессуаров, простыней, одежды и обуви. В процессе у Даши безуспешно пытались вырвать ноутбук и яркий красный бюстгальтер, документы и еще что-то важное. Но героиня налилась неукротимой яростью такой силы, что просто не замечала попыток остановить ее. Плечиком двинет – супруг и подруга на несколько метров прочь отлетают… К стенам прикладываются, сползают вдоль них на чисто вымытый пол. Даша любила ходить по дому босиком и надраивала доски, кафель, что называется, до скрипа. Теперь ей казалось, что повсюду острые ранящие осколки счастья. Впору обуваться в берцы, чтобы передвигаться по квартире. В ней все напоминало о муже.

Подруги и родственники приговорили героиню: мол, рехнулась, дура. Бывший у нее не бедствовал и в целом был мужчиной видным. Даша не спорила. От флегматичной, спокойной и рассудительной домохозяйки никто, включая ее саму, не ожидал подобной вспышки гнева и немедленной подачи бумаг на развод. Наверное, поэтому мама, всегда любившая зятя, привычно взялась ругать дочь. Стыдить, уговаривать «понять и простить». Завела песни о том, что «одна накукуешься», «кому ты с прицепом нужна», а еще «ребенка без отца оставить хочешь».

Слово за слово – и Даша выставила маму за дверь в носках. А сапоги, пусть не с балкона в снег, а в подъезд, метнула только через несколько минут. И пуховик не в руки дала, а шваркнула под ноги растерянной защитнице взорванного семейного очага. Позже поняла, что, видимо, так вела себя из-за шока. И конечно, палку перегнула. Особенно с мамой.

До этой истории Даша в подобном замечена не была. И через какое-то время вернулась к себе – молчаливой, спокойной. Но теперь хорошо понимая, что это скорее привычный образ, чем она настоящая… Подлинная Дарья, прячущаяся от всех в глубине души, была яростной, храброй, лихой натурой…

Разводилась без скандала. Внешне. Внутри было больно, сердце кололи невидимые иглы. Предсказания материнские сбывались по полной программе: дочь долго и нудно справлялась с жизнью в статусе разведенки. Садик, школа… Зато сын рос и радовал. Не залюбленный изнеженный сыночек, ничего подобного. Нормальный мальчик. Болел мало, учился неплохо, спортом занимался, а не только в компьютере залипал. Посуду за собой мыл, мусор выбрасывал. Мог и пропылесосить, хотя без восторгов. Маму во многом слышал, хотя, бывало, и спорил. Упирался и делал по-своему. Например, бабушку обожал, навещал каждый день. Благо жили в одном доме. При этом Даша с ней не общалась. Даже на улице не здоровалась, в лучшем случае холодно кивала. Считала себя преданной? И это тоже.

Уперлась в стену между ними рогами, теми самыми, которые муж с подругой наставили. И не могла простить злых пророчеств, которые ей сгоряча выдали самым родным в мире голосом. Пыталась настроить сына против, перетянуть на свою сторону. Было! А он не послушался. Все равно забегал в соседний подъезд, ел у бабушки, ездил с ней на дачу. Помогал. И в какой-то момент Даша ударила по тормозам. Увидела обиду в глазах мальчика. Чмокнула в щеку. Сказала, что поняла и больше давить не будет. Пусть любит, ходит в гости, поздравляет. Ей это неприятно, но постарается справиться и не вредничать. Сын ощутимо расслабился.

Микроклимат маленькой семьи вернулся в норму. Даша никому не жаловалась. Дышала, трудилась. Не ждала помощи, не просила понимания. Тем удивительнее оказалось, что как-то перед Новым годом ее обняла главная медсестра, которая как раз на пенсию уходила. Подарила мыло с запахом роз, коробочка алым бантиком перетянута. Велела строго:

– Смывай обиду.

– Чего?

– Кран открываешь, намыливаешь руки – представь, что грязь уходит, печаль уходит. Поняла? Можешь вслух приговаривать, мол, смываю обиды и боль. Мне все легче и легче.

То ли рецепт был волшебным, то ли время пришло, но Даша стала выполнять рекомендацию. Жесткое материнское пророчество растаяло через несколько месяцев. Наша героиня это сначала просто почувствовала. А летом вышла, даже выскочила замуж. И довольно счастлива зажила с мужем, в прошлом вдовцом с маленькой дочкой.

Познакомились на работе Даши в детской поликлинике.

Конфетно-букетного периода не было. Сергей Семенович деловито сделал предложение съехаться и жить семьей. Даша резко ответила, мол, сожительствовать не намерена.

– Распишемся! – торопливо добавил Сергей Семенович, глядя, как непокорная колючая дочка не рычит, не вырывается из рук вроде как чужой женщины. Разомлела и позволяет расчесать себя, заплести волосы. После аварии (за рулем машины была жена), больницы и операций у малышки резко испортился характер. Сказывалась и травма головы. Серьезно повышенное черепно-мозговое давление, нарушения сна… Девочка плакала, многое забыла, реагировала на чужих людей агрессивно. Отцу стали намекать, что в обычную школу она не пойдет, что проблемы серьезные и ребенка надо обучать в спецучреждении…

Но крепкая рука Даши отвела беду, взяла малышку и переставила на другой путь. С мачехой девочка оттаяла. Трех месяцев не прошло, как сон наладился. А то, что малышка только в обнимку может отключиться, еще и под мышку забившись, не страшно.

– Со временем пройдет, – решила спокойная Даша. Она была в этом твердо уверена.

Сергей Семенович влюбился по-настоящему, глядя, как новая супруга, похожая на Родину-мать, усыпившая Венеру под чтение доброй сказки, осторожно поднимается и, бережно прижимая к груди, относит малышку в кроватку. В пузике, вдовец отрастил небольшую подушку безопасности, вдруг затрепетали мохнатые ночные мотыльки. И шуршащими комочками разлетелись, наполняя тело и душу счастьем, гармонией, радостью. Он понял, что не может глаз от жены отвести, такая прекрасная, замечательная! Светится. Манит. Притягивает. Подошел, обнял. Шепнул, что-то корявое, но искреннее о чувствах. Даша улыбнулась и поцеловала в ответ.

Она всегда хотела дочку. Мечтала о ней. Но не складывалось. После первой беременности – Васенькой – несколько выкидышей… И безрадостные прогнозы врачей. Так что Венера стала солнышком и подарком.

– А кто у нас мамина радость?

– Я!

– Правильно, моя сладкая.

Вася даже начал немного ревновать маму к малявке. Но тут Сергей Семенович вовремя включился в процесс поездок на соревнования вместе со старшим. Быстро сблизились в новой конфигурации: мальчик больше времени с отчимом проводит, а девочка с мачехой. Семья сложилась не идеальная, не сказочная, а нормальная. То есть вовсе не сахарный сироп поверх торта, посыпанного шоколадной крошкой и марципанами украшенного. Страсти не бушевали, романтичных вечеров Даша не ждала, а Сергей устраивать их не умел. Но тепло и тихое счастье крепли с каждым годом. Хотя без конфликтов не обходилось. Венера в обычной школе училась на тройки и хулиганила так, что Даше приходилось выслушивать выволочки то от классной, то от завуча или даже директора по два раза в неделю.

Случайные конфликты, даже если и вспыхивали, не затягивались. Сергей, когда понимал, что накосячил, появлялся с цветами и повинным видом. Мог купить что-то, что супруге нравится. Например, подкормку для растений, новый тяжелый керамический горшок с узорами, хорошую фитолампу. А Даша в случаях собственных ошибок лепила обожаемые супругом пельмени и громко признавалась, что не права. Отчего муж мгновенно таял.

Вот только с мамой помириться не могла. Даже когда та заболела. Дурная гордость играла? Или незажившая рана в душе мешала? Не могла себя пересилить… Всего сто тридцать шагов от двери до двери. Но их требовалось пройти босиком по битому стеклу или раскаленной сковороде? Не получалось.

Что еще не радовало? Кроме ссоры с мамой?

На кухонном подоконнике у Даши стояло несколько кактусов в дизайнерских горшках. Наша героиня питала надежды, что однажды растения порадуют, зацветут. Увы. Годы шли, кактусы росли, хирели, умирали и воскресали, одни заменялись другими, но покрываться бутонами отказывались наотрез в любом случае. Подруги объясняли, что у Даши на них тяжелая рука, бывает такое с людьми. У кого-то дома кошки не задерживаются, ты хоть тресни. Заведешь, но тут же украдут хвостика, машиной собьет, потеряется и так далее. Жить не будет. Кому-то с техникой фатально не везет. Вечно что-то горит, ломается, тупит, отказывается работать. А у Даши не складывалось с колючими зелеными выходцами из заокеанских пустынь. При этом односторонняя безответная влюбленность имела место. Названия сортов и видов наша героиня произносила, как мальчик-волшебник из знаменитой саги заклинания:

– Шлюмбергера! Хатиора! Опунция!

Увы, питомцы капризничали и хирели… Испытанные способы не выручали, советы профессионалов не приближали к заветному результату. В какой-то момент Даша смирилась. Махнула рукой. Признала, что ей не дано. И перестала надеяться.

Но впереди приближался новый жизненный поворот. После Нового года сначала заболела, а концу февраля слегла всерьез, без притворства Дашина мама. Вася шепотом объяснял отчиму, мол, бабушке совсем плохо. Он звал его дядей Сережей, а Венера называла Дашу мамулечкой. Девочка твердо знала, что мам у нее две. Одна родила, но погибла, а вторая удочерила и любит. Со старшим братом разница в возрасте восемь лет, считайте, целая пропасть. При этом – нежнейшие отношения. Он сова, она жаворонок. Он спокойный, она шебутная. Он сладкоежка, она кровожадная натура: мяса, дайте мяса. Лучшая конфета – это котлета! Совершенно разные дети стали родней. Вася катал малышку на шее, читал вслух книжки о животных, смотрел с ней мультики. Даже гулял с Венерой, бывало и такое, не с пинка или по просьбе, а по собственному желанию.

Более того, с бабушкой сводную сестренку давным-давно познакомил. И даже в гости к ней иногда водил. Венера вежливо называла родственницу обожаемого старшего брата по имени-отчеству и на «вы». На сильное сближение не шла, держала сторону мачехи. Так все чувствовали. Болезнь бабушки Венеру сильно огорчала, но только потому, что от этого расстраивался и переживал любимый Вася…

Воскресным весенним утром, вернее, на стыке ночи и преддверия рассвета, когда небо начало бледнеть, но еще не посветлело окончательно, вставшая в туалет Даша расслышала горячий шепот в гостиной. Осторожно приблизилась. Прильнула к щели, оставленной в дверях.

Венера в пижамке и босиком опиралась руками о подоконник, негромко, но строго разговаривала с кактусами. Напоминала, что приближается день рождения мамули, что она просит колючие создания поумнеть. Не угрожала, но и не уговаривала. Язык жесткой дипломатии – так это можно было назвать. В исполнении озорной девочки подобное оказалось неожиданностью и по тону, и по смыслу.

В финале речи вдруг вспыхнули сильные чувства. Венера перешла на жаркий шепот, а Даша не теряла ни слова, каждое летело ей в сердце. Не било в цель, не задевало, а опрокидывалось очередным ведром воды на тлеющие угли старой обиды.

– Мамулечка будет рада. А если еще и бабушка выздоровеет… И все помирятся… Пожалуйста! Пожалуйста!..

Кого она просила? Бога? Жизнь? Кактусы? Приближающееся солнце?

Даша перевела дыхание, смахнула слезы, невесомо, как кошка, а не увесистая крепкая рослая хозяйка дома, отступила назад. Беззвучно скрылась в комнате. А потом нарочно завозилась, засопела, зевнула, бодро зашлепала ногами по направлению к туалету. В гостиной сначала затаились, затем девочка тихо вернулась в постель.

Утром Даша решительно напекла блинчиков с творогом, покормила детей и мужа, а сама осталась голодной… Выпроводила всех. Упаковала завтрак в стеклянные контейнеры, положила в пакет варенье и мед в маленьких баночках и… Отправилась мириться. Сто тридцать шагов в самом деле дались нелегко. Но просьбы Венеры, детская подслушанная молитва звенели в ушах и поддерживали.

Даша позвонила в дверь. Шаркающие слабые шаги в прихожей. Ломкий тусклый голос.

– Кто там?

– Доброе утро, мам…

Они не залились слезами облегчения. Врать не будем. Не упали друг другу в объятия… Через порог дочь пихнула подношение в руки родительницы, пожелала здоровья и удалилась, громко топая вниз по лестнице.

– Спасибо.

И что-то перещелкнуло в механизме бытия. Сначала бабушка начала потихоньку выздоравливать. А в ночь на десятое марта, точно ко дню рождения Даши, сразу три кактуса выстрелили бутонами… Парочка робкими, вялыми, мохнатыми, а один буйно-наглыми и упругими даже на вид.

P. S. Нельзя сказать, что кактусы цветут обильно и постоянно. Но время от времени радуют хозяйку. Далеко не в каждой оранжерее им столько заботы и внимания достается.

Сергей Семенович раскопал, что в роду у Даши есть кубанские казаки. Подшучивает, спрашивает, что подарить теперь любимой жене. Коня? Ружье? Шашку?

– Нагайку! Надо некоторых выпороть хорошенько. Распустились.

Про бывшего мужа и подругу интересно?

Нет, не поженились между собой. Она по-прежнему одинока, потускнела, бурчит и жалуется на жизнь. А он еще два раза разводился. В последнее время пытается уделять внимание Васе. На эти довольно жалкие попытки Даша с Сергеем смотрят снисходительно. И не препятствуют общению.

История четырнадцатая. Тиран

На днях общались с милой дамой. Она чиновник из Министерства обороны. Отличная осанка, стройная подтянутая фигура.

Пили кофе, болтали, заговорили о детях. У нас по одному ребенку. А у нашей собеседницы Марины двое.

И я (к слову пришлось) спросила, применяет ли она родительскую власть, давление на ребенка, который не хочет делать уроки, рано вставать, идти заниматься спортом.

Мне реально интересно. Все время встречаю посты и статьи, где родительницы уверяют, что детей нельзя наказывать, заставлять и тому подобное.

Марина засмеялась, сказала, что в детстве была сутулой плюшкой. Училась кое-как, смотрела кино, читала книжки. Не могла и сто метров пробежать без одышки.

Дело было в святые девяностые (по мнению семьи нашего Ельцина Бориса Николаевича). Родители пахали с утра до ночи, чтобы как-то кормить детей, и упустили девочку. Братья ее росли шустрыми. А сестренка – квашня. Она уже почти сформировалась… Но тут в жизнь Марины, как ураган, ворвалась тетя. Пусть будет из Минска.

Она приехала на заработки. И какое-то время, почти год, пока не сняла комнатку, жила в семье нашей героини.

Первое, что сделала тетя, выбросила из дома сахар. Реально унесла мешок, который стоял в прихожей, заметив, по ее мнению, страшную привычку: девочка несколько раз в день зачерпывала себе песок в кружку и шла читать вприкуску с хлебом, который мазала маргарином (семье было не до масла). Каждый бутерброд Марина крайне щедро посыпала сахаром. И хомячила. Бутербродов за день набиралось гораздо больше десяти. Других лакомств не было. А сахаром отцу семейства нередко выдавали зарплату. Так что он не переводился. Его возили на рынок – продавать и менять. И дома тоже всегда стоял… До приезда тирана.

Итак, мешок, упакованный в полиэтилен, переехал в гараж. Сахарницу наполняли один раз в несколько дней. И всем разрешили брать по две-три ложечки. Иначе не хватит. И придется за мешком переться.

Второе тираническое действие? Тетя записала племянницу на танцы и в бассейн. И заставила (невзирая на вопли, оскорбления и протесты) ходить два раза в неделю плавать. И четыре раза в неделю по два часа танцевать. С тренерами помимо денег расплатились сахаром. Особого внимания к племяннице добивалась тетя. Чтобы гоняли булочку как следует.

Родители сначала хотели защитить дочь. Она же рыдала и умоляла о спасении. Но подлая тетя оказалась талантливым спикером. Закатила речь о том, что чадо будет несчастно. Что уже совсем скоро, год-другой, она начнет влюбляться. Замуж захочет. И? Прыщи во весь лоб, мягкое лягушачье белое брюшко? Кто ей достанется?

Третье действие тети было тоже нелегким для нашей собеседницы. Девочку отдали к стоматологу. Ибо разруха во рту была уже вопиющая. Отсюда (в том числе) и прыщи на сальном подростковом лбу.

И? Наша героиня призналась, что ненавидела тетю истово, яростно. Что лечить зубы ходила со скандалом. Да и на танцы ее чуть не за руку затаскивали. Если бы она могла убить тетю – сделала бы это.

Перемены начались не сразу. Но летом, к концу каникул, а тетя набросилась на племянницу в середине весны, у девочки не было на лбу ни одного прыщика, спинка развернулась, а в силуэте наметилась талия. Еще не особенно тонкая, но появилась!

С тетей Марина тем не менее почти не общалась еще лет надцать. Уже был закончен вуз. Вышла замуж. Родила первого ребенка…

Супруг (он офицер) всегда хвалил замечательную фигуру жены. Подтверждаем – красивые линии.

Дама приседает каждое утро. Делает небольшую зарядку. Катается на роликах. И вся семья у них спортивная.

С тетей Марина помирилась, когда та умирала. Поехала в Белоруссию. В больницу. Хотела просить прощения. А нарвалась на извинения со стороны ненавистной в прошлом мучительницы. Тетя плакала. И каялась. У нее тогда совсем не было времени искать подход и уговаривать. Она вкалывала, считала каждую копейку и ценила каждую минуту. Поэтому и выбрала самый простой путь – давления и приказов. Не сильно ли обижается ее любимая девочка?

У взрослой девочки тоже слезы в три ручья. Марина целовала морщинистые щеки и говорила: «Если бы не ты, если бы не твоя забота, если бы не ты…»

P. S. Своих детей Марина уговаривает. Хотя и пихать, заставлять, приказывать иногда тоже приходится.

История пятнадцатая. Генеральский сынок

Самый молодой летчик Великой Отечественной войны, Аркадий закончил войну с боевыми наградами. В их числе два ордена Красной Звезды.

Генеральский сынок? Его отец был живой легендой СССР, иначе как «тот самый Каманин» его не называли…

А веселый, красивый, яркий мальчишка – один из сыновей – обожал книги, музыку и самолеты.

Как проводят каникулы ваши дети и внуки?

Аркадий с семи лет все лето пропадал на аэродромах. В четырнадцать, когда шла война, потребовал, чтобы его взяли служить в подразделение отца авиамехаником. Кто поверит мальчишке на слово? Прошел жесткий экзамен. Был признан профессионалом.

В пятнадцать, после первого своего подвига, стал пилотом. Летал на У-2, был связистом. В свободное время, в редкие минуты или часы досуга читал, играл на аккордеоне. Старшие товарищи берегли мальчишку. Он горячился, вызывался первым на опасные задания.

Однажды, возвращаясь с документами, увидел бой за сбитый Ил-2. Сел на дорогу. Подбежал к теряющему сознание раненому летчику. Услышал просьбу спасти фотоаппаратуру – это был самолет-разведчик… Снял камеру, забрал полетные карты, отчеты – все, как положено. Но не улетел – вернулся за пилотом.

Совсем рядом стреляли. Наши пехотинцы старались подержать летчиков, дать возможность улететь, фашисты спешили захватить добычу. Пятнадцатилетний мальчишка – один, без помощи – смог вытащить из кабины раненого офицера, перенести и погрузить в свой самолет.

Как?

Нет ответа. Попробуйте просто взять кого-нибудь, кто весит в полтора раза больше вас, взвалить себе на плечо, перенести, поднять на высоту своего роста…

Самолет У-2 вблизи видели? Высоту кабины представляете? Это не мотоцикл, стоящий на земле. Нужно было втащить раненого мужчину сначала на крыло, потом в кабину.

Аркадия много раз спрашивали об этом: откуда взял силы? Как справился? Он отшучивался.

Красивый веселый, с шикарным – это было модно – чубом. Немного лохматый, глазастый…

Не просто достойный сын своего великого отца, юный ас – храбрый, решительный.

Жизнь сулила великое будущее. После победы он вернулся к борьбе за знания. Догнал своих ровесников. Сдал экзамены за десятилетку. Поступил учиться на подготовительные курсы военно-воздушной академии…

Тринадцатого апреля тысяча девятьсот сорок седьмого года скончался от болезни. Ему было всего восемнадцать лет. Менингит. Спасти парня не удалось.

Его отец, Николай Каманин, руководил подготовкой первых космонавтов. Конечно, Аркадий не остался бы в стороне. Не тот характер, но…

Будем помнить.

История шестнадцатая. Пасха. Младенец

На всенощной, когда батюшка стал после крестного хода торжественно и громко провозглашать:

– Христос воскресе!

А мы все дружно и радостно троекратно восклицать ответное:

– Воистину воскресе!

Внезапно пронзительно заплакал младенец. Разбудили, называется.

Вот не надо сейчас ругать мам и пап, которые приносят на службу грудничков. История не об этом. Примите как данность.

Младенец голосит. Мама с ним на руках вдоль стены протискивается к выходу.

Тут наш всеми любимый отец-настоятель быстро сориентировался и каким-то невероятным способом – не подавая внятных жестов, не словами, не просьбами – собрал всеобщее внимание, привлек и удержал, усиливая его с каждой секундой паузы. Сотня (не меньше) пар глаз в маленьком храме сфокусировались на батюшке. Тотально, пристально. С недоумением и любопытством. С предвкушением чего-то необычного.

Мама с малышом, который сейчас не орал, а негромко всхлипывал, тем временем почти добрались до дверей. Отец-настоятель, подняв руки, в звенящей пронзительной тишине произнес радостным… шепотом:

– Христос воскресе!

Что было дальше?

Дисциплинированно, слаженно, как после репетиции, нежнейшим пианиссимо мы все промурлыкали:

– Воистину воскресе!

Это было как легкое дуновение любви и взаимной радости. Проникновенно, мягко и светло.

Рядом со мной взрослые мужчины вытирали слезы на физиономиях. Их накрыло волной радости. Улыбки, сияющие взгляды…

Мама с малышом вышли. Батюшка перевел дыхание. Весь словно вытянулся (мы тоже подобрались) – и грянул! Его «Христос воскресе!» оказалось мощным, как океанская волна.

Нас подхватил глубокий громкий голос, исполненный ликования, силы и любви. Мы летели в этом потоке и таяли от восторга и сопричастности.

– Воистину воскресе! – радостно отвечали все. Вразнобой и пронзительно. – Воистину Воскресе! Воистину воскресе!!!

История семнадцатая. Пасхальные яйца

Дело было лет тридцать назад, в Саранске. Трудилась я тогда в физкультурном диспансере.

Перед Пасхой меня вызвала к себе главный врач – Евгения Ивановна. Выдала ватман и поставила задачу: надо порадовать коллектив яркой праздничной стенгазетой. Можно почти без текста. Пусть будет огромная открытка.

У меня, как у графика, в то время прошла первая выставка. Рисунки и стихи регулярно печатали в газетах республики. Ваша я числилась у Евгении Ивановны кем-то вроде штатного помощника по всем вопросам, связанным с культурой. Шучу. Трудилась инструктором ЛФК и массажем подрабатывала.

Коллектив был довольно дружный. Праздники отмечали весело. А мои таланты «не по профилю» Евгения Ивановна использовала строго для блага учреждения. Но о том, как мы сочинили и сделали короткий спектакль в стихах – сказку, чтобы поздравить на Новый год министра, и что из всего этого вышло, расскажем в следующий раз. Сегодня тема – Светлый праздник и подготовка к нему.

Евгения Ивановна выдала мне ТЗ по рисунку и тексту:

– Свечи, пасха и кулич. Пожалуйста, ничего лишнего. Пусть будет не аляписто…

– А яйца крашеные?

– Обязательно. Но немного.

Приказано? Выполнено.

Между двумя группами имелось окно в расписании. (Кстати, все эти занятия были для народа и спортсменов совершенно бесплатными! Реабилитация после инфаркта, лечебная гимнастика для тех, у кого сколиоз, и так далее.) Ваша я вооружилась кистями, банками гуаши, тушью, перьями, расстелила ватман на полу зала и принялась за работу.

Почему на полу?

Стол был нужен старшему инструктору Александре Владимировне. Она с отчетностью возилась. Разложила сто журналов, по всем сверяясь и подсчитывая наши с ней и другими инструкторами часы занятости.

Быстрым движением руки я очертила овал в центре. Наметила пасху, кулич. Стала рисовать яйца. И постепенно полностью погрузилась в процесс. Сами знаете, расписывать яйца, пусть и нарисованные, – наша народная традиция. Дело для русской души захватывающее и вдохновляющее.

На четвереньках, высунув от усердия язык, я перемещалась вокруг большого рисунка. Двигала за собой банку с водой (запомните эту деталь), тарелку с кисточками и гуашь.

Через час отвлеклась, провела занятие и продолжила. До следующей группы было еще одно окно, уже поменьше. Так что приходилось торопиться.

Зачем я понадобилась Людмиле? Она работала в кабинете физиотерапии. Видимо, позвать меня к телефону или что-то передать важное от руководства.

Люда быстрой энергичной походкой от угловой двери зала дошла до меня в три шага. А дальше? От банки с водой на полу осталось мокрое пятно…

Классика жанра. Комедия Чарли Чаплина.

Людмила наступила на скользкое место, поехала, замахала руками, как взлетающий с поля журавль крыльями. Вернее, как цапля, – в белом халате же человек. При этом ногой ловко, будто профессиональный футболист, подбила открытую красную гуашь. Опасный снаряд, переворачиваясь в полете, пошел в центр почти готового рисунка. Мне тогда показалось, что время замедлилось.

Я постаралась схватить бомбу. И даже преуспела. Отчасти. К груди прижала. Это было не очень умным поступком, признаю, но я больше думала про рисунок.

Сколько-то краски разбрызгалось, а местами мощными ошметками шлепнулось на ватман. Сколько-то украсило мой чистенький до этой секунды спортивный костюм. В довершение всего я коленкой встала на еще не подсохший узор на нарисованной кружевной светлой скатерти…

Мы с Людой, которая наконец поймала равновесие, посмотрели друг на друга. Потом в ужасе уставились на «шедевр современного искусства», в который из-за брызг и кляксы превратилась милая пасхальная открытка.

У Люды задрожали губы. Я поставила банку с краской на пол. Поднялась, обняла подругу рукой. Стараясь не пачкать, так как на моей груди расцвел огромный мак. Преступница начала лепетать, что ей так жаль, и вообще, какой кошмар...

– Все хорошо. Люд! Не переживай. Это… гуашь! Высохнет, я исправлю.

– Правда?

– Зарисую кляксы, не расстраивайся. Еще лучше будет!

Люда ушла, оглядываясь и вздыхая. И явно без веры в «еще лучше». А я, отодвинув подальше требование Евгении Ивановны про сделать «не аляписто», начала лихо превращать брызги, во что фантазия подсказывала: в цветы, завитки и далее по списку.

Часа через два поздравление заняло место на стене. Пусть яиц на нем стало больше и появились несколько незапланированных красных, пусть странного тропического вида бабочки с огромными крыльями нагло шлялись где ни попадя вокруг блюда с куличом и пасхой, в общем и целом открытка понравилась коллективу. Хотя и вызвала вопросы руководства. Евгения Ивановна подняла бровь, повернулась ко мне.

– Не аляписто? Наташа, ты уверена?

У творцов есть зачетная отмазка на такие случаи:

– Я художник. Я так вижу…

История восемнадцатая. Пасха

Служба началась около двадцати трех. А где-то в два, то есть после крестного хода, ближе к финалу, в храм пробралась бабулечка – росточком мне по грудь, с палкой. Сгорбленная, чистенькая, опрятная – каноническая старушка из кино. Народу много, пройти непросто, но ее пропускают. Она уверенная и настойчивая. Спокойная, решительная.

Бабулечка стремится на исповедь. Всех об этом радостно извещает. А батюшкам-то в два часа ночи не до кающихся совсем. У них вот-вот причастие – для многих-многих… Людей в храме и вокруг него – маленькое море. Выстраиваются, предвкушают…

Началось.

Идет причастие. Взмыленный Отец – светловолосый, стройный, тонкая шея и горящий взгляд, принимающий исповедь для тех, кто давно в храме не был, но хочет причаститься, – наконец заканчивает с грешниками. Последние пять человек (я среди них) стоят в углу. Тут к нам и протискивается бабулечка. Громко не кричит, но провозглашает на весь храм, что жаждет исповеди и причастия.

Батюшка машет рукой, крестит, мол, нет на тебе грехов. Все отпустил.

– Иди к причастию.

Бабулечка радостно заявляет:

– Милок, мне девяносто пять годков, я тебя не слышу...

Мы вокруг давим смех, улыбаемся. Бабулечка неотвратимо приближается к Батюшке. Он повторно пытается ее плавно отправить сразу на причастие. Ага, с тем же успехом.

Бабулечка уже рядом, очень громко уверяет добрых прихожан, что она на причастие, да, но на исповеди давно не была. Все по правилам. Сначала исповедь.

Влезает, встает, на колени опускается. Вокруг мужчины, под локоток ловят, поддерживают, чтоб не рассыпалась старушка. Батюшка громко в ухо бабулечке:

– Грешна? Имя?

Бабулечка с нежной улыбкой и опять на весь храм:

– Не слышу я тебя, родненький!

Все трясутся от смеха. Батюшка невозмутим. У него выдержка, как у Лаврова. Отпускает все грехи рабе Божьей. Показывает в сторону очереди к причастию. Мол, иди, иди туда. Иди уже! Иди, родная, дорогая!

Бабулечка оглядывает всех нас. Глаза вспыхивают, как у молоденькой. И радостно, опять же на весь храм, спрашивает:

– Можно? К Причастию? Правда?

Кто-то из активных прихожан подхватывает старушку. Вот ее ведут вперед всей очереди.

– Пропустите, православные!

Счастливая, милая бабулечка такого росточка, что батюшка и помощники приседают перед ней. Она скрестила руки, палочку подхватил кто-то из прихожан.

Через минуту мы все слышим голос причастившейся бабулечки:

– Хорошо! С праздником!

Атмосфера общей радости, тепла, которое волной пришло после сильной усталости, прилив сил.

Бабулечка на лавочке в углу, под иконой, лампадой и свечами. Улыбается. Глаза невероятно хитрые. «Может, и не так плохо у нее со слухом?» – думаю я. Встречаемся взглядами. Бабулечка кивает мне, как знакомой. То ли у нее в голове давно перепутались друзья, родня, соседи и мое лицо ей кажется своим, то ли... она умнее, чем все решили.

Морщинистое личико. Неописуемое счастье в улыбке. Поджала ножки. Пристроилась поудобнее. Так празднично и хорошо! В руке красная свеча…

Христос воскресе!

История девятнадцатая. Сумка

Шестнадцать лет назад поздней осенью ваша я разрывалась между клиникой глазных болезней Академии наук и поступлением во ВГИК в мастерскую Александра Акопова. У моей горячо любимой Натальи Петровны, которую читатели «Витаминов для души» знают по прозвищу Тетка, после нейрохирургического лечения начались тяжелые проблемы с глазом. В медицинском центре имени Н.Н. Бурденко намекнули, что помочь сможет разве что академик Каспаров и надо попробовать ему показаться.

К Аркадию Александровичу на прием попали чудом, не иначе. И услышали:

– Будем бороться за глаз.

Несколько операций. Тетка лежит в клинике. Ваша я каждый вечер ворую кушетку у манипуляционной, затаскиваю в палату и сплю у кровати моей родной-любимой. Не царская постелька совсем, узкая и короткая, но жесткая. Для моей спины – самое то. В пять тридцать – шесть утра, не позднее, возвращаю импровизированное ложе на место.

Гоняли ли меня из отделения?

Никогда. Во-первых, ухаживающая. Во-вторых, персонал Наталье Петровне симпатизировал из-за теплого отношения к ней Каспарова, которого обожали невероятно. Он был уникальным. Аркадий Александрович не просто звезда офтальмологии России, хирург от Бога, он еще человек с золотым сердцем. С подкупающим теплым юмором.

Что сблизило врача и пациентку?

Тетка от природы эффектная, красивая, похожа на Наталью Варлей в «Кавказской пленнице». Но после удаления опухоли мозга нервы были повреждены, Наталья Петровна выглядела будто после тяжелого инсульта. Особенно плохо было в первые несколько лет. Сейчас гораздо лучше ситуация, в центре имени Бурденко сделали пластику. А в тот момент было трудно, горько. Но никакого нытья, никогда!

Сила духа и при этом вежливость, тактичность, чувство юмора – вот что роднило Аркадия Александровича с моей Натальей Петровной. Люди на одной волне. Как-то я показала врачу фотографии Тетки до операции. Он сказал: «Невероятная!»

Надо отметить, что Наталья Петровна, несмотря ни на какие изъяны, трудности, не давала и не дает слабины! Стрижка, прическа, пока волосы не отросли – парик. Маникюр, осанка, хороший костюм, к нему подобраны аксессуары. Стильная сумка (к сумке мы еще вернемся), невысокие, но каблуки. И они с Аркадием Александровичем неизменно обменивались шутками. Говорили о музыке, винограде, море, детях, семьях, любимой работе, жизни…

Несколько операций. После них лечение, ежедневная куча процедур. Мы с утра, с перерывом на тихий час кочевали по кабинетам. Я сопровождала. Тетка была неустойчивой, могла в любой момент покачнуться, упасть – шатало голубушку из-за операции на мозге, мы помним, плюс видел только один глаз. И поддержка физическая была необходима. А моральная?

Тут все наоборот. Наталья Петровна – источник душевного тепла и силы для семьи, родных и близких. Это она нас подбадривает, согревает, а порой прописывает целительные животворящие пендели.

Итак, водила я Тетку по коридорам, одновременно читала книги, готовилась к экзаменам, иногда убегала на встречи, консультации. При этом волновалась, боялась очередного облома. А Наталья Петровна пребывала в уверенности, что поступлю. Вот просто ни капли сомнений.

Помню, как-то и Аркадий Александрович сказал мне, что с бритой наголо башкой я вылитая студентка ВГИКа. А кто же еще? Поддразнивал часто.

Почему такая прическа появилась?

Поясняю.

Тетка после первой нейрохирургической операции отрастила шикарное каре, только-только пришла в норму. А тут зашла речь про повторный процесс. И она при одной мысли о том, что придется опять побриться – огорчалась, хотя виду не подавала. Переживала. Вот я и решила ее повеселить. Сюрприз!

Когда ваша я лысая как коленка зашла к Наталье Петровне в палату, она завизжала от неожиданности, а потом долго смеялась. Шалость удалась.

Вернемся в НИИ глазных болезней. Каспаров в шутку называет меня студенткой ВГИКА. Тетка тоже уверена, что племянница поступит. Это была пятая или шестая попытка после очень большого перерыва. Пробовала многократно, подавала документы сразу после школы. Но срезалась еще на этапе творческого конкурса. Мои работы не перелезали через этот барьер. А тут маячит учеба у Мастера, в культовом киновузе. Впереди несколько экзаменов (допустили!) и собеседование с Акоповым. Тетку как раз выписывают. Мы с ней заходим в магазин за какой-то мелочью вроде кожаного ремня…

За спиной продавца, над головой маячит невыносимо яркое пятно. Я открываю рот. Взгляд прилипает к алой сумке для ноутбука. Тетка одним глазом (второй пока заклеен), но замечает мой интерес. Просит:

– Дайте посмотреть.

Продавец любуется мной лысой, в черных джинсах и черной водолазке. Хмыкает и говорит:

– Мы тут спорили, кто сумку купит. Дизайнер какой-нибудь? Она уже со скидкой, но не берут. Слишком яркая. Вещь ждет своего хозяина…

Кручу, рассматриваю. Вешаю на плечо. Цена для меня в тот момент даже со скидкой – запредельная. Это сумка из другой жизни. Не для моего бюджета. Наталья Петровна величественно достает кошелек, целует меня в щеку и говорит продавцу:

– Берем. – Потом поворачивается ко мне и подытоживает: – Не спорь. Как раз для ВГИКа…

И да. Она оказалась права. Я поступила.

Набирали нас по особой совместной программе ВГИК-АМЕДИА. Такая была только раз. Учеба началась сразу после Нового года. Мою безумно яркую алую сумку на широком ремне помнят многие.

Про учебу обязательно расскажу. Там приключалось разное.

P. S. Этой весной у любимой тетки юбилей. У меня не вышло в апреле слетать в Анапу… Поздравила драгоценную по телефону. Подарка сразу не купила, как-то не складывалось. Сказала, что пришлю позже.

И тут забавно получилось. На фотосессию для наших витаминных историй Ангела – постоянный фотограф проекта – принесла несколько сумок марки «Милагре» (Milagre). Белая оказалась в моих руках.

Бинго! Зазвучали фанфары. Перед мысленным взором мелькнули летние сапоги Натальи Петровны – цвета молока, с круглыми дырами, как крупный горох. Ох!.. Писала, что она знает толк в стиле, подбирает украшения идеально? Именно.

Упустить сумку ваша я не смогла. Она с сапогами составляет идеальный дуэт. Оплачено! Почтой России подарок улетает в Анапу.

История двадцатая. Гав-гав

Маня Ромашкина не заметила, как превратилась в маньячку. День за днем, час за часом из вменяемой владелицы одной старой дворняжки, стала раздражающей всех вокруг идиоткой, которая держит в квартире на первом этаже хрущевки целую стаю… У-у!.. Три овчарки и старенькая Берта доводили соседей до исступления. И можно понять людей! То лай, то вой, то скулеж.

Запах? Чего не было, того не было. За исключением аромата мокрой псины на площадке после возращения с прогулок под дождем. Но такое амбре быстро выветривалось. Дверь подъезда открывали то и дело, на первом этаже создавалась приличная тяга. Хотя баба Люда из квартиры напротив Мани жаловалась именно на то, что «псиной дурью прет на площадке», но это она привирала, преувеличивала. Опять же, нервное состояние почти столетней женщины вполне объяснимо.

Благоухало ли в квартире Ромашкиных?

Не слишком. Маня обожала чистоту, понимая ее своеобразно. До скрипа и роскошного зеркального блеска отдраивала унитаз, ванную, мойку, полы, подоконники, при этом пренебрегая глажкой белья и одежды в принципе. Постирано? Отлично. А то, что футболки мятые-перемятые, – второй вопрос, который Маню не беспокоил, но зато огорчал мужа Семена и его родителей. Еще супруг переживал из-за конфликта с соседями, из-за обид своей мамы на поехавшую крышей сноху и так далее.

Взрослая дочь, разведенная и бездетная, от разбирательств устранилась максимально простым способом – бегством в общагу. Неплохие комнаты для магистров и будущих докторов наук института, в котором она преподавала английский, получить можно было только по великому блату. Но Соня справилась и чувствовала себя великолепно. Появлялась дома не чаще, чем раз в неделю – постираться и пополнить запас продуктов. Обнимала и маму, и папу. Их жалобы друг на друга игнорировала. Не так чтобы законченная эгоистка, скорее, девушка старалась сберечь и без того потрепанные жизнью нервы.

Маня тоже переживала, давала слово, что разберется с ситуацией и уменьшит поголовье живности, обитающей в квартире. Но как? Как это сделать, если Марс, Вета, Радик и старенькая Берта смотрят в глаза, виляют хвостами, лижут руки и лицо? А кроме того, выполняют команды, все до единой, которым не самый грамотный кинолог на свете пыталась их научить. Умняши и любимки!

Всю свою жизнь Маня мечтала гулять перед сном в компании нескольких больших овчарок. Думала, конечно, что заведет парочку псин. То есть взяла щенка Радика, по паспорту его звали Радий с Синих Гор, и считала, что на этом остановится, ведь ее Берта вела себя как получившая повестку на кладбище развалина, но, обнаружив дома нового жильца – щенка, взбодрилась. За пару дней стремительно передумала помирать. Загрызть малыша не пыталась, наоборот, лизала во все места, воспитывала по своему разумению. Оказалась замечательной нянькой.

И остановиться бы Мане на этом. Сладкая парочка – старушка и молодой шкодный пес. Увы…

Марса и Вету она забрала из ветеринарной клиники, куда пришла со своими собаками на осмотр. Пару привезла усыпить юная красотка с надутыми (подкачанными) губами и наращенными ресницами. Сказала, что дедушка умер, а она собак боится и деть их некуда. Конечно, врала. Никакого страха в ней Маня не видела, а брезгливость, лень и эгоизм наблюдала. Не суди? Вроде так положено?

В глазах Марса читалось смирение, Вета тихо плакала… Овчарки прекрасно понимали, что произойдет. Внучка их покойного хозяина расплатилась и ушла, не оглядываясь. А Маня встретилась взглядом с Марсом и поняла, что такого умного пса в жизни не видела. Что это было? Узнавание? Контакт душ?

Подошла поближе, понимая, что псу страшно, что хочет пить. Что не привык к наморднику, прекрасно воспитан. И послушается даже сейчас. На пороге смерти, на которую его, еще крепкого и здорового, обрекают из-за жестокости и равнодушия.

Маня пробормотала псу как человеку:

– Не переживай. Постараюсь что-нибудь придумать.

Он ей не поверил сначала. Но руку сквозь намордник дружелюбно обнюхал. И дважды ударил по полу толстым мощным хвостом.

Через минуту Маня обнаружила себя в кабинете, куда прорвалась без очереди. А через полчаса поняла, что размышляет о том, как вести четырех собак сразу. Выручил один из клиентов – тщедушный паренек с бородой, в татуировках, с серьгой в носу и маленьким терьером в сумке. Предложил взять на поводки Берту и молодого Радика. А с парочкой новых питомцев предоставил возиться самой Мане. Вышли всей компанией. И не спеша, минут за сорок, добрались до дома.

По дороге спутник и помощник Мани, так и оставшийся безымянным, хотя кличку своей псинки назвал (Сэр Чарльз!), болтал о разной ерунде. Собаки его более-менее слушались. Радик даже почти не тянул. От юноши шла волна добра и хорошего настроения.

Попрощались у дверей квартиры. Хозяин Сэра Чарльза помчался по делам. А Маня осталась в новой компании, которая смотрела на нее восемью вытаращенными от впечатлений глазами.

Сказать, что дочь и муж были в шоке? Хуже. Почти в обмороке. И это еще Марс с Ветой действительно оказались умнички, каких поискать. Зубы не скалили, на Семена не ворчали. Забились вдвоем под большой стол в зале. И там лежали молча, тихо-скромно, хотя Радик их доставал, а Берта на правах старшей обидно покусывала за ляжки, пока хозяйка не видит.

За год совместного проживания Маня сроднилась со своей бандой. Срослась сердцами, лапами, боками. Пересмотрела сотни роликов о воспитании собак. Прочитала десять книжек. Упражнялась без устали. Утром и вечером гуляла минут по сорок. Недалеко от дома на ее счастье находилась громадная территория угодий Тимирязевской академии. У входа имелись баки для мусора. Туда Маня на обратном пути с променада выбрасывала упакованные в пакет какули всей компании.

Теперь карманы курток нашей героини были набиты вкусняшками. А количество поводков и ошейников в прихожей наводило на мысли о вечеринке толпы поклонников садомазоразвлечений.

Перед Новым годом озверевший муж внезапно и грубо поставил вопрос ребром: или я, или собаки. Причем всей кучей, включая старенькую Берту… Дошел до ручки человек, иначе вел бы себя поумнее.

Собаковладелица всплакнула, обняла верного Марса, который скользнул ловкой серой тенью, пристроил на мягких круглых коленях хозяйки большую тяжелую башку и молча делился собой – силой, теплом, радостью от того, что она, Маня, есть на белом свете.

Жена Семена смахнула слезы, те, которые Вета, стремительно подскочившая следом, не успела слизнуть. Шумно высморкалась и ответила мужу без долгих раздумий, буквально через десять минут после объявления ультиматума:

– Хорошо. Я выбираю собак, – чем повергла пока еще законного супруга в ужас.

– Точно спятила!

Хлопнул дверью и пошел в гараж успокаиваться. А Маня села думать над решением нетривиальной русской задачи, формулировка которой знакома каждому образованному жителю родных просторов: что делать?

Тем же вечером на улице налетела на бабу Люду, чуть не уложила старушку в сугроб. Хорошо, что поймала за плечо. Удержала. Извинилась. Заплаканная и опухшая (видимо, до такой степени, что подслеповатая соседка сквозь все диоптрии сложносочиненных очков разглядела следы рыданий) Маня поразила воображение бабы Люды. Старушка спросила:

– Что случилось?

Маня призналась, мол, думает, как быть, а баба Люда тут явно не при делах… Однако строптивая и вроде как враждующая с ней соседка включилась в ситуацию. Во-первых, твердила, мол, утро вечера мудреней. А во-вторых, толковала про то, что в стрессе решения принимать нельзя. Собственно, это была одна и та же мысль, просто с разных ракурсов поданная.

– Так как критичность мышления снижена! И нормальный выход из ситуации можно просто не увидеть. А ведь он есть!

– Думаете?

– Уверена!

Бывшая главный бухгалтер большого предприятия знала, о чем говорит. Успокоившись и отдышавшись, Маня попросила у Семена месяц на решение вопроса. А дальше стала действовать.

Она третий год работала дистанционно. Пахала менеджером на шустрого племянника, который развивал торговлю в трех интернет-магазинах сразу. Маня отвечала за аудиокниги и пищевые добавки для спортсменов. Тратила на работу не меньше шести-семи часов в сутки и горячо радовалась своей занятости плюс оплате. Потому что, хоть и вышла на пенсию вовремя, успела в срок до сами знаете каких перемен, на одну только пенсию прожить было бы можно, но сложно и явно без ее банды. А также без всяких там вкусняшек, книг и покупок обуви с одеждой…

Маня, прошерстив весь круг общения, решила, что самым умным и энергичным является именно ее родственник и работодатель Димочка. Попросила о встрече.

Племянник недолго упирался. Утром воскресенья состыковались недалеко от его дома, в кафе. Димочка после этого галопом спешил на тренировку и, разумеется, назначил место и время удобные для себя любимого.

Маня обрисовала задачу. Хочет развестись и разъехаться с мужем, при этом сохранить собак и работу. Желательно еще и остаться в нормальных отношениях с бывшим супругом и дочерью. Что делать?

Дима, прифигевший от вводных, после трехминутной паузы (Маня почти слышала, как быстро щелкают ролики в его талантливом мозге) начал диктовать план. Как он сказал?

– Схема в грубом приближении. Детали еще подрихтуем.

Маня записывала ручкой в блокноте. Дима пил кофе и давал пошаговую инструкцию. Чего там только не было. От встречи с юристом по бракоразводным процессам, которого он порекомендует, до помощи с переездом, которую он пообещал на момент, когда таковая тете понадобится.

Что поразило Маню, Дима не упрекал, не говорил, что спятила дура, выбирая собак вместо жизни в семейном союзе, которому столько лет… То ли племянник знал свою тетю лучше, чем она сама, то ли понял при встрече, что женщина настроена серьезно. Решение принято. Танцуем от этой точки. А сотрясать воздух попусту у него банально не было времени – занятой мужчина.

Итак, вооружившись списком, а также десятком нужных телефонов, которыми поделился племянник, Маня приступила к реализации плана. Составила со специалистом список активов семьи. Обсудила все детали с мужем и дочерью. Они орали и махали руками, но Маня была тверда. Треть всего нажитого Ромашкиными принадлежит ей. Двухкомнатная квартира на первом этаже, но зато у Тимирязевского парка, плюс дачный участок в тридцати кэмэ от Москвы с летним домиком и классным участком, плюс весомые накопления тети, которые покойница завещала любимой племяннице Манечке, плюс гараж и автомобиль – все вместе превратилось в приличную сумму. На студию для дочери в хорошем районе почти в центре и две однушки на концах разных веток для бывших мужа и жены должно было хватить. Тут Маня хитрила. Она не собиралась въезжать в другую многоэтажку и бесить соседей уже там. В планах вырисовывался скромный домик в Подмосковье, недалеко от платформы электрички. Тем более что Димочка обещал подсобить. Его жена-риэлтор как раз примерно такие сделки и вела.

Маня твердо держала оборону. Молилась, ставила свечи за здравие всех участников драмы. Через месяц помирилась с Соней. Семен сдался позже, к весне. И Ромашкины после длинной чехарды, волнений, жизни на чемоданах расстались почти в точном соответствии с генеральным планом. Семен обзавелся квартирой недалеко от станции метро Зябликово. Соня въехала в свою двухуровневую студию на той же серой ветке, на соседней станции.

А Маня?

Наша героиня со всей хвостатой бандой обрела пристанище в сорока пяти километрах от центра столицы.

На восьми сотках располагался маленький одноэтажный, простенький с виду, но зато кирпичный дом на хорошем фундаменте. И что с того, что в нем меньше шестидесяти пяти квадратных метров? Зато свои, без разных – недовольных собаками.

За домом в углу участка имелся приятный, с хорошей крышей сарайчик. Половину помещения Маня решила превратить в жилище для трех овчарок. А старую Берту собралась пристроить в теплой прихожей.

Десяток яблонь, кусты крыжовника и… ободранная, прибившаяся непонятно откуда, пузатая черная кошка на последних днях беременности. Такое вот движимое и недвижимое имущество образовалось у пятидесяти восьмилетней разведенки. Верно: пара лет – и круглая дата.

Вскоре Маня всем сердцем поняла, что такое дом, который в шутку именовала усадьбой. Засыпала мгновенно, едва накрывшись одеялом и перекрестившись, не всегда успевала молитву прошептать. Раз – и отключалась. Вставала без будильника с ясной головой, а часто и с улыбкой. Работа в Интернете спорилась. Даже фамилия, которую не стала менять, раньше казавшаяся смешной, теперь полностью соответствовала обстановке: Ромашкина – самое то для деревенской жизни.

Взбодрившаяся улыбающаяся Маня успевала свернуть горы за три-четыре часа: два с утра, два после обеда. Иногда короткие срочные включения по пятнадцать минут. И? Остальное время принадлежало ей!

Перезнакомилась с соседями. Оказались нормальные люди. Раздала подросших котят понаехавшим дачникам. При этом вручала свои контакты, телефон-телеграм и просила не бросать малышню при возвращении в город, а, если что не сложится, вернуть ей. Объясняла, что нельзя оставлять привыкших к рукам зверюшек скитаться в одиночестве. Слышали ли ее? Маня надеялась, что да.

Кошка обрела имя Мура – за привычку издавать нежные тарахтящие звуки по поводу и без. Зубастая банда не сразу, но прониклась пониманием – мелкая зверюшка, которую слишком часто тискает и ласкает хозяйка, к сожалению, не еда. Порыкивать на нее нельзя. Запугивать – тоже ни-ни. Вскоре Мура обнаглела: лезла в миски, задевала хвостом огромные морды, когда танцевала вокруг своей собственной человеческой женщины.

То, что она принадлежит кошке, Маня поняла последней. Когда собачья банда и хитрая мурлыка давно расставили точки над i. Кого пускают в постель? Даже разрешают влезать на святая святых – подушку! Кого носят на ручках? Кому подкладывают кусочки повкуснее? То-то и оно.

Маня попыталась бунтовать, но свергнуть рабовладелицу не получилось. Роскошный, зеленый с золотом, взгляд кошатины обладал магической силой. Проникал в подсознание легче пресловутого цыганского гипноза.

Кстати, о цыганах. Дом Мани эта братия обходила десятой дорогой. К соседям стучали, могли спереть что-то плохо, по их мнению, лежащее, а нашу героиню принципиально не беспокоили. Поселок располагался на пути, которым бродячий народ шастал туда-сюда-обратно по просторам страны. Цыгане появлялись на улицах постоянно, были для местных головной болью, а к Мане не лезли.

Мура с превосходством поглядывала на наглых попрошаек и воришек со столба забора или широкой ветви старой яблони. Щурила сверкающие глаза… Знала какие-то тайны? Возможно…

Отъевшись и отоспавшись, хитрая кошка налилась неприличной наглой красотой. Шкурка переливалась на солнце. Движения тела получались текучими, ловкими. Мура делала вид, что безуспешно охотится на бабочек. Прыгала за капустницами между грядками. Падала на спину. Легкие, белые, похожие на клочки марли садовые вредители, ускользали, пролетали мимо ударов когтистых лап, рисовали в синем небе завитки… Было похоже, что Мура вместе с бабочками танцует.

А ночами кошатина преображалась, влегкую душила огромных опасных пасюков. Жуткие деревенские крысы, вскормленные на помоях, которые подают свиньям, боялись ее не зря. Исчезли не только на участке Мани, но и у соседей на два дома вверх и вниз по улице. В поселке начали шептаться, что городская баба привезла с собой не только стаю собак, но и элитную крысоловку. На розданных два с половиной месяца назад «возьмите ради бога» котят началась нешуточная охота. Их выпрашивали, покупали и воровали у дачников. Так что ни один малыш, рожденный Мурой, не остался бездомным.

Ромашкина работала, отдыхала, ухаживала за садом и огородом, перечитывала книги, до которых вечно руки не доходили, слушала классику.

Чувствовала себя так, словно отмотала назад несколько лет. Раньше и не подозревала, что жизнь за городом, как сейчас модно говорить, – это ее формат, что возня с землей будет давать столько сил.

Казалось бы, человек имел дачу, обустраивал ее, сажал огурчики, помидорчики, кабачки… Значит, знал, что такое почва? И загородное бытие?

Нет. Абсолютно!

Сколько себя помнила, с поездок на фазенду Маня возвращалась уставшая, даже разбитая. И вдруг все изменилось. Земля, плюс дом, плюс плюс собаки равно счастье.

Сюрприз? Возможно, раньше не складывалось потому, что не хватало важного гавкающего, пахнущего псиной элемента?

С почти животным наслаждением наша горожанка ходила по участку босиком, рылась на грядках. Без устали носилась с утра до ночи по территории. Будто внутри появился супермощный двигатель. А любопытные хвостики то подталкивали под руку, то просто смотрели на хозяйку, лежа рядом.

Она чувствовала внимание банды физически. Берта поглядывала тепло, но немножко истерично, все-же ревновала к новым жильцам, хотя и не ссорилась с ними, привыкла, приняла. Радик был почти всем доволен, простой парень без подлости, подвохов, знал свое место, подчинялся Марсу, Вету тоже воспринимал, как старшую. И на хозяйку взирал спокойно, с радостью.

Вета пугалась, что Маня может исчезнуть из их жизни. Не выносила терять из виду. Зато рядом дремала расслабленно и вела себя смирно, послушно.

Вся компания подчинялась Марсу. А он лучился любовью и радостью, как солнышко. Обожал укладывать морду так, чтобы она касалась ступни любимой хозяйки.

Еще в городе, в прежней жизни, в начале весны, вычесывая лохматую компанию, Маня обратила внимание, что птицы жадно подхватывают и утаскивают в клювах клочки шерсти, пуха. Стоило Мане вооружиться щеткой и начать на улице у парка чесать собак, к ней слетались вороны. Собирались и сидели чуть поодаль в ожидании, будто им золото и бриллианты бесплатно раздают. Гнезда они, что ли, утепляют таким образом?

В поселке Маня вспомнила, что когда-то в юности училась вязать, но потом забыла, забросила, а ведь пропадает ценный материал… Нашла в Сети ролики про изделия из собачьей шерсти, обладающей целебными свойствами. Не сразу, но освоилась и к осени между делом связала пару поясов с носками. Для себя старалась, конечно, делиться не планировала.

Рассказала соседу, что делает, когда тот удивился, застав ее за возней с собачьей шерстью. По большой просьбе подарила носки. Мужик вернулся через пару недель с трехлитровым баллоном меда, пообещал помощь во вскапывании огорода, отремонтировал просевшую калитку.

В поселке после его рассказов окончательно убедились, что городская баба – необычная. Мол, в старые времена таких считали ведьмами. Смотрит исподлобья, босиком по огороду пританцовывает, шепчет что-то, собаки за ней как пришитые бродят. Опять же, кошка черная…

Но вроде не злая. Наоборот, крысы у соседей пропали… Рыжий Женя избавился от ломоты в щиколотках. Про подарок, который он носил, сосед почему-то умолчал. А брехливая Михайловна сообщила всем, что исцелилась от мигрени, пару раз попив с соседкой чая с сухариками.

О таких слухах героиня понятия не имела. Но то, что с ней стали гораздо уважительнее здороваться, заметила. Приписала тому, что начали считать своей.

К осени новая сельская жительница узнала, что на соседней улице живет ветеринарный врач на пенсии и местных прекрасно принимает, обслуживает. Это еще больше упростило жизнь. От прививок, глистогонных средств и прочих проявлений заботы личное зверье Мани не увернулось. А пожилой ветеринар как представитель науки, бурно опровергающий мистические слухи, не смог повлиять на сформировавшееся мнение и остановить рост сплетни. Наоборот! Колдуном его, правда, не назначили, но в пособники ведьмы угодил. Иначе с какой стати он чужую странную бабу защищает? То-то и оно! Рука руку моет!

В начале сентября к маме приехала Соня. Явилась утром пятницы с капризным выражением лица, мол, вечером назад. Как же! Осталась на выходные. С коленей визитерши не слезала ласковая хитрая Мура. И спала тоже с ней, мохнатая изменница.

Сходили к роднику всей компанией. Погуляли вокруг поселка, в поле и лесу. Соня всплакнула о каком-то обидевшем ее Василии, была мгновенно облизана Марсом. И против обыкновения не ругалась. Наоборот, бросала мячики, кольца. Удивилась, сколько разных команд выполняют собакены.

Неловкие попытки дочери поговорить о папе и трудных поворотах его судьбы Маня пресекала. Расстались супруги Ромашкины не так чтобы слишком тепло, хотя и без войны. Видимо, за долгие годы совместной жизни накопились обиды с претензиями. Что-то важное выгорело, исчезло.

Дома у Мани дочь не крутилась, а засыпала все три ночи, на которые осталась, мгновенно. Это ее удивило, но Соня приписала такое поведение организма свежему воздуху. Утром в понедельник снова проснулась с улыбкой, хотя и встала намного раньше, чтобы успеть доехать до работы без спешки.

Ванны в доме не было. Мыться пока приходилось в тазиках. Хорошо, что водопровод проведен. А канализации пока не имелось. Деревянная будка во дворе? Зато чистая, практически новая. Подобные неудобства и трудности Соня вышучивала, но не вредно. Пила травяной чай, благодарила.

Маня вместе с Марсом отправились провожать гостью до электрички. Горячо обнимались на прощание. Дочь шептала, что любит и соскучилась.

– Да ты еще не уехала, – смеялась Маня.

– Уже скучаю, заранее.

– Беги, давай, еще билет брать! Не опоздай.

– Мам….

Рука Сони при этом почему-то искала и находила выпуклый лоб собакена, который с готовностью подставлял башку для поглаживаний. Но в диалог не лез, обниматься не мешал, поводок не дергал. И вел себя как положено воспитанному молодому человеку из приличной семьи.

На обратном пути Маня с новым любимчиком Сони зашли в магазин за содой, мылом – бесполезные по мнению собакена предметы. Нет чтобы колбасы взять или сыра…

Гав!

Мура встретила хозяйку и Марса у ворот и подтвердила, что согласна. Ничего хорошего и важного ее собственная человеческая женщина сегодня не купила. Не принесла. Эх!.. Воспитывать еще и воспитывать. Мур-р-р…

Не сказать, что жизнь нашей героини была намазана медом. О бытовых трудностях упоминали. Многого в поселке не имелось по определению или можно было отыскать, но на уровне, который Маню не устраивал. В список входили не только стоматологи, но и проверенные врачи в целом… Парикмахер – не абы какой, в лице Дуни, которая подрабатывала на дому, а свой, привычный из салона. Другие отсутствующие блага цивилизации тоже огорчали. Но как-то со временем проблемы решались, события выстраивались, формировались новые привычки. На маникюр Маня, и без того его редко делающая, окончательно махнула рукой. Подпиливала ногти покороче – вот и весь уход. Здоровье улучшилось. Волосы росли себе и росли, впору в хвост начать собирать, как Маня и поступила.

Лохматая, с седыми корнями, в растянутых спортивных штанах и галошах Маня выгуливала банду ранним ноябрьским утром под чудесным дождиком. Такая погода означала грязные лапы? Для кой-какого мытья шестнадцати мохнатых конечностей Маня приспособила неглубокое старое корыто. Но занималась этим не всегда, а по необходимости. Только старенькую Берту приходилось часто отдраивать как следует, ибо вхожа в дом.

Овчарки постепенно стали напоминать нормальных чумазых и кудлатых местных шавок. Маня надеялась, что зимой возни станет поменьше. Главное, все жизнью довольны.

Итак, компания хотя не блистала чистотой и ухоженным видом, зато чувствовала себя бодро. Гуляли, бегали, гавкали на ворон и сорок. Выполняли команды, приносили остатки разгрызенных мячиков.

Вдруг на дороге остановился джип, из которого выбрался Дима. О визите он не предупреждал, и Маня появлению племянника удивилась. Удержала собак от ворчания командами «Ко мне!», «Сидеть!». Пристегнула на всякий случай Марса и хитрую Вету. А Берта, виляя хвостом, поспешила навстречу. Видела Диму за свою длинную жизнь сколько-то раз, узнала. Заскулила, закружилась вокруг мужчины, точно старлетка, встретившая богатого продюсера. Умильно заглядывала в глаза, виляла хвостиком и нежно поскуливала.

Дима похвалил собаку, назвал умницей. Подошел к тете, поглядывал с каким-то напряжением, точно готовился сообщить неприятную новость, не зная, с какого конца начать диалог. Маня напряглась. Ей бы и факта внезапного визита за глаза хватило, а тут еще и мнется, под ноги смотрит… То ли не хочет взглядами встретиться, то ли переживает за дорогие белые кожаные кроссовки. Обувь бизнесмена сразу погрузилась в липкое чавкающее месиво…

Маня струхнула. Отчего-то предположила, что Дима решил ее уволить, заменить на кого-то более молодого. Но тетя ведь не абы кто, вот и взял на себя труд приехать с неприятной новостью лично.

Даже затошнило от волнения. Марс срисовал состояние хозяйки, напрягся, глухо рыкнул на незнакомца. Пропустивший недовольство собаки и начинающуюся панику тети бизнесмен сказал неожиданное:

– Просьба у меня к тебе. Выручи, пожалуйста.

Не так чтобы у Мани раз и отлегло от сердца. Подвох она чувствовала, но простая вежливость требовала ответа.

– Говори, слушаю.

Дима произнес целую речь:

– Возьми на пару месяцев старого пса. За питание и постой заплачу, сколько скажешь. Характер у него не сахарный. Повозиться придется. Ну? Поможешь?

Почесав в затылке грязной рукой, Маня ответила коротко:

– Скорее да, чем нет.

– Отлично.

– Подожди. Я же передержкой не занималась никогда.

– Твои довольные, веселые. Справишься и еще с одним.

Задумавшись о клетке, контакте с Марсом, кормежке, Маня пропустила действия Димы, который направился к машине.

«С собой притащил, что ли?» – удивилась владелица взволнованной стаи, глядя на зеркальные стекла машины, сквозь которые, да еще в дождь, ничего не рассмотреть.

Дима открыл дверцу.

– Вылезай!

На дорогу, с кряхтением, опираясь на короткий костыль, медленно выбрался совершенно седой Семен… Жалкий, мятый, заросший щетиной. С виду – вылитый бомж, только без присущей обитателям городского дна мерзкой вони.

Маня выпучила глаза. К горлу подкатил комок, но не жалости, а отвращения. На десять секунд она банально онемела. В это время Берта рванула целоваться. Заляпала бывшего мужа по грудь. Вот же собака! Скулила, ласкалась, извивалась, виляла хвостом…

Тут Маню отпустил спазм и стрелка настроения метнулась в другую сторону. Вынесем за скобки ругань, которую женщина обрушила на голову подлого родственника-работодателя. В эти минуты, захваченная эмоциями, Маня совершенно не боялась потерять источник дохода.

Племянник стойко выслушивал упреки без попыток оправдаться. Изредка встряхивался, когда особенно отборные выражения царапали нежную носорожью шкурку успешного бизнесмена. Впрочем, мужчины – и тот, что на костыле, и тот, который болящего привез, – вели себя мудро: молчали, кивали.

Ошалевшие собаки носились в поле, спущенные с поводков и отогнанные подальше. Марс при этом следил за ситуацией, не выпуская хозяйку из поля зрения. Вдруг дорогая ошиблась, затупила? И даже без команды понадобится срочно прийти на помощь? Он готов! И бдит! Держит лапу на пульсе. Именно это и стало успокаивать разбушевавшуюся Маню. Верный, внимательный, сильный взгляд защитника.

Сплюнув, чего она себе в жизни не позволяла, впрочем, как и громкой грубой брани, Маня перевела дыхание. Высморкалась, подозвала собак. Спросила племянника о сюрпризе жестко:

– Он действительно нуждается в приюте? Почему к себе не взял?

Хитрый Дима заспешил с ответами. Явно готовился к диалогу. Завел речь о том, что его беременная жена во взбудораженном состоянии: аллергия, плохой сон, не терпит посторонних. Работу бросила, так ее чужие люди раздражают, и он никак не может тревожить покой душеньки любезной и тащить домой никого…

– А Соня?

Выяснилось, что сначала она пригласила папулю в свою студию, пожили вместе три недели, и… теперь дочь умоляет о передышке.

Маня – руки в боки, развернулась к бывшему мужу. Вонзила в него пылающий взор.

– Что случилось? Куда свою квартиру дел?

– Сдал на полгода. Чтобы долги покрыть.

– Какие?

– Лечение.

– ???

– Месяц в больнице. Предынфарктное состояние. Давление шарашит. Нога отказывает. Понавыписывали лекарств и процедур… А многое недешево.

Если Семен решил разжалобить бывшую, то промахнулся. Скорее, Маня еще больше собралась и рассердилась.

Взяла не болящего, тьфу на него, а Диму за грудки, сказала твердо, глядя в хитрые бесстыжие глаза делового человека:

– Значит, так. Срок – месяц. За это время решайте вопрос, куда дальше поедет. А мне, помимо содержания тобой обещанного, добавка к зарплате – тридцать процентов.

– За что?

– За вредность.

– Хорошо. На время его пребывания у тебя.

– Договорились.

Дима кивнул, и гости направились к машине, а Маня с собаками еще полчасика подышала, походила, прежде чем вернулась со стаей домой. Джипа у калитки, разумеется, не наблюдалось. Племянник благоразумно смылся с места преступления, а бывший муж на трех ногах топтался у лавочки, на которую поставил пару спортивных сумок с вещичками.

Тренькнул телефон. От племянника прилетели деньги на карту. Молодец! Хмурая Маня смотрела на сумму и думала, что знает, куда ее потратить. Дом требовал вложений и заботы. Бог с ним, с бывшим. Переживет как-нибудь…

– Кто автор идеи?

Семен вздохнул и описал рукой полукруг, точно пытался щит магический выставить.

– Не я.

Маня смотрела не бледного съежившегося мужчину и не чувствовала ничего.

Злость выплеснула еще в поле и окончательно растаяла по дороге домой. Добра и тепла по отношению к Семену в сердце давно не было. Что осталось? Ноль. Вакуум…

– Проходи. Но помни, что ты квартирант. Не хозяин.

Разместив постояльца в тесной клетушке, притворяющейся комнатой, Маня провела экскурсию по так называемой усадьбе. Объясняя про удобства, вернее их отсутствие, про правила, которые действуют на территории. Ходила, строго сдвинув брови, дожидаясь споров, выражения несогласия, то есть того, к чему можно придраться, чтобы немедленно выставить бывшего за калитку. Семен продолжал держаться золотой линии поведения – глаза вниз, рот на замке. Словно и не он последние годы совместной жизни рычал как тигр и ставил ультиматумы. Словно и не он, расплескивая, двигал от себя тарелку супа, мол, подогрей, остыл. Словно и не он последний раз дарил жене цветы на рождение дочери.

Совершенно чужой человек. Никто.

Маня отогнала от себя злые ненужные мысли о прошлом, словно жужжащее облачко мух.

– Голодный?

Семен кивнул.

– Мой руки. И садись за стол.

Так и жили первую неделю – полторы, как строгая хозяйка и тихий скромный жилец. А во второй половине ноября бывший муж отчудил: спелся с одинокой соседкой по огороду, с переулка. Слово за слово – стал ей по хозяйству помогать.

Маня наблюдала за начинающимся романом, приоткрыв рот. Марс возмущался своеобразно. В горле клокотало и выпрыгивало наружу не рычание, а звук, похожий на хрюканье.

– Хр-р-р-р. Хозяйка, ты это видишь?

– Ничего, нормально.

– Хр-р-р. Уводят мужика! Точно не жалко?

– Это их дела. Я сторона.

– Хр-р-р. Ну как знаешь…

Семен, пусть и на костыле, шастал по соседскому огороду шустро. Носил, пилил, сверлил. Вдовая соседка благодарила, хихикала, угощала… Семен улепетывал из усадьбы Ромашкиной с утра и возвращался только спать. Посвежел, начал бриться.

Ревность? Ни капли.

Маню происходящее не огорчало. На ее пепелище, оставшемся от прошлых чувств, давно вымахал бурьян. Роскошный, с ярким чертополохом и жгучей крапивой, с ароматной полынью и россыпью дерзких ромашек.

Маня наблюдала за бывшим супругом без неодобрения. И когда он, ближе к началу декабря заговорил, мол, месяц тает, надо место искать, и… есть у него мысль… Только рукой махнула:

– Благословляю! – отчего Семен поперхнулся жареной картошкой. По спине лупить пришлось.

Немолодые молодые съехались. И стали наслаждаться обществом друг друга.

Дима что-то непонятное вредным голосом пробурчал в трубку. Маня не стала слушать, спросила, есть ли претензии по работе, узнала, что нет, наоборот, бонусы накопились. Попросила перевести их на карту и отключилась.

Соня примчалась через пару дней, смотрела на маму грустно, даже всплакнула. Только Мура и стая не подводили, не делали хозяйке нервы. Ласкались, ворчали, иногда ссорились, были рядом. Лезли лизаться, играли, вымогали побольше почесушек с поглаживаниями.

А потом пришла зима. И Ромашкина неожиданно влюбилась как девчонка – по уши! Безудержно!

На новогодние каникулы из столицы приехал сын Ивана Сергеевича – старого ветеринарного врача. У Берты воспалились глаза. Маня на правах почти приятельницы ввалилась без предупреждения, не позвонила. Дверь открыл высокий широкоплечий мужчина.

– Здравствуйте.

Маня онемела, а Берта приободрилась, весело ответила:

– Гав! Гав!

Словно и не она только что изображала помирающее от страданий создание. Актриса!..

– Девочки, я понял. Вы, наверное, к папе.

Дошло наконец, что с Бертой в дом незнакомка ввалилась не просто так.

Стоп. Как он сказал? Девочки? О ней и собаке?

Хитрозадая умняша Берта сидела, как порядочная, виляла хвостом. Строила из себя невесть что. Мужчина отвернулся, позвал Ивана Сергеевича. А Маня постаралась взять себя в руки. Получилось так себе. Но что делать?

Явившийся на зов сына Айболит быстро сгладил неловкость. Заворковал с Бертой. Маня слушала его голос, не понимая ни слова. Сила воли уходила на то, чтобы не приставать к мужчине мечты. А кто же он еще? Если пол уходит из-под ног от улыбки. Пусть она и обращена к Берте, а не самой Мане.

Наконец, вооружившись рекомендациями и каплями, Ромашкина с Бертой удалились восвояси.

Жизнь не могла стать прежней. В ней появилось Солнце – далекое, чужое, яркое и доброе.

Саня, простите, Александр Иванович жил и работал в одном из больших городов, которые вот-вот станут пригородом Москвы. Лечил преимущественно лошадей. Слыл шикарным специалистом. Мане про любимого ребенка с удовольствием рассказывал счастливый отец. Был женат, развелся. Сейчас в гражданском браке. Счастлив…

На этой фразе, видимо, стоило всплакнуть и неожиданно громко завести песнь про «Огней так много золотых на улицах Саратова-а-а-а-а-а-а» и далее по тексту. Вы прекрасно знаете, о чем речь, но… Маня сдержалась. И не потому, что ей почти шестьдесят, а прекрасному принцу хорошо, если полтинник стукнул. И не потому, что при мысли о мужчине сердце билось жарко, словно она школьница.

С Саней до его отъезда на Рождество всего дважды пересеклись. Мимоходом в магазине и минут пятнадцать на прогулке. Он проверил глаза Берты, похвалил Вету. Собаки чуть с ума от радости не сошли. Видимо, от хозяйки заразились. Лезли целоваться, как к родному. Зато Марс с Радиком смотрели буками. Мужчина им не понравился. Взревновали? Прошлись рядом плечом к плечу по улице до калитки Мани. Попрощались. Оба раза потом Саня снился всю ночь. Шептал ласковое. Называл своей милой девочкой.

Маня нашла аккаунты младшего Котова (отличная фамилия для ветеринара), заходила в них каждый день – на фото посмотреть, посты прочитать и перечитать. Любовалась… Стая видела, что с хозяйкой творится странное. Но что делать? Пережидали, как снег и ветер. Терпели.

Бывший муж с новой супругой иногда заваливались в гости на чай. Маня доставала из подпола варенье, вязала очередные носки и слушала местные новости, похожие на сплетни, а также сплетни, которые были самыми настоящими новостями.

Они с Ромашкиной номер два не так чтобы подружились, но сильно друг другу симпатизировали. Веселая и громогласная Света прибрала Семена к рукам. Перед ней он тихим не прикидывался, а был! Слушался с полуслова, смотрел в рот. Вот нашли друг друга два человека. Расцвели! Вместе по вечерам смотрели телевизор. Сериалы и программы им нравились одинаковые! А у Мани ящика вовсе не было год, обходилась ноутбуком. Чудны дела твои, Господи!

Соседка взялась носить праздничные юбки в будни! А Ромашкин брился каждый день и делал любую работу по дому без пинков и десяти повторений просьбы. Костылем он теперь, по мнению обеих жен – и бывшей, и нынешней, пользовался больше для форса. Дима купил дяде дорогой, неубиваемый, спортивный. Такого здесь ни у кого не было.

Чужое счастливое взаимопонимание Маню не огорчало, наоборот. Повезло людям и замечательно. Снова взялась перечитывать классику, больше заниматься с собаками. Безответная любовь понемногу день за днем отодвинулась на задний план, не мучила Маню, а радовала.

На Крещение приехала Соня. Привезла познакомить с родителями своего кавалера. Не того Васю, из-за которого вздыхала в ноябре, а нового – Руслана. К сожалению, темноглазый парень сразу не понравился Семену. Ромашкин пробурчал, что, мол, незваный жених хуже татарина. И в целом нес чушь. Маня выпроводила его поскорее, чтобы настроение не портил. Зато Марс и Мура старательно намекали хозяйской дочери, что выбор полностью одобряют. И парня надо брать!

Мане Руслан показался добрым и неглупым. Предложила приезжать к ней почаще. Вручила потенциальному жениху и невесте несколько банок варенья. Долго махала варежкой от калитки. Удивилась, что не замерзла без шапки в криво наброшенном на плечи старом ватнике. Потому что ноги в носках из собачьей шерсти? Тот, из кого ее больше всего вычесывали, топтался рядом, делился радостью.

А может быть, грела странная безответная любовь? О которой некому было рассказать… Психолога, как и прочих излишеств, в окрестностях не водилось. Подруг у Мани не было. Не считать же таковой Свету Ромашкину вторую? Или болтливую Михайловну? Обе захаживали на чай с завидной регулярностью.

Если бы Маня умела писать стихи или прозу, то стала бы делиться переживаниями в Интернете. Но увы...

До майских случалось разное. Соня ссорилась и мирилась с Русланом. Приезжала два раза в месяц на выходные, гуляла со стаей и мамой, жаловалась и радовалась вперемешку. Вета сильно поранила лапу о стекло. Иван Сергеевич швы накладывал. Рыжий Женя попал в телевизор на «Поле чудес». Там он неплохо держался, шутил, пел частушки и делал вид, что танцует вприсядку. На самом деле брыкался налево и направо. Понравился аудитории и вызвал чувства гордости у односельчан. Свете вырезали аппендицит. Она вернулась из города похудевшая, побледневшая и гордая тем, что трезвый и заботливый муж приезжал навещать ее несколько раз, чему товарки по палате откровенно завидовали.

А Маня с Чехова и Тургенева перешла на Толстого. Классика – наше все. Всплакнешь над страданиями героев – своя жизнь покажется веселей.

К майским принарядились и люди, и природа. Даже петухи орали мелодичнее. А рукастая шустрая Света пошила три новых юбки и сарафан, выкрасила волосы хной. Предложила любезной соседке помочь соорудить что-нибудь эдакое к праздникам. Где-то, по ее словам, можно было взять хорошую ткань подешевле… Но махнувшая рукой на свою личную жизнь Маня продолжала носить спортивные штаны и галоши. Волосы собирала в пучок, губы мазала гигиенической помадой, они стали немного сохнуть в последние пару лет.

Как раз со Светой, продолжавшей болтать о нарядах, шли вместе из магазина, когда заметили необычную пару: высокая разухабистая цыганка вела под руку спотыкающегося Саню. Мужчина не поздоровался, будто не заметил Маню и Свету. Прошел мимо. Цыганка что-то говорила ему негромко и весело.

Света приняла ветеринара за пьяного, а Маня вдруг остановилась, еще не понимая, что ее насторожило… Развернулась, догнала уходящую парочку. Цыганка зашипела как змея, но Маня не обратила на нее внимания. Ухватила сына Ивана Сергеевича за плечо, встряхнула и рявкнула:

– Саня! Посмотри на меня!

Цыганка выпустила руку мужчины, с кулаками бросилась на Маню, но успела нанести лишь один удар, и то вскользь, потому что Света поддержала соседку, атаковала врага сбоку резво, навалилась, сбила с ног. Опаньки! Взялась месить противницу без жалости и вполне умеючи. Интересно девки пляшут…

Почему Маня затормозила?

Во-первых, в жизни ни разу не дралась, во-вторых, никак не ждала стремительной боевой поддержки от Светы. Не удивительно, что растерялась. Какое-то время, секунды три, смотрела сверху на битву, банально не понимая, что предпринять. Но тут Света оказалась сверху, а цыганка заскулила, стало ясно, кто побеждает. Поэтому Маня вернулась к яблоку раздора, вернее, к барашку, которого недавно на глазах у нее тащила в кусты голодная волчица. Снова крепко схватила Саню, на этот раз за оба плеча.

– Александр Иванович! Доктор! Ау!

Он покачнулся, охнул, заморгал.

Маня помогла мужчине сесть на удачно валяющуюся рядом шину, судя по размерам от «Камаза». Кто так удачно бросил ее под забором? После этого, решившись, поспешила на помощь жене своего бывшего мужа. Вдвоем подруги заставили цыганку окончательно сдаться и начать просить о помиловании. Для острастки стукнули еще раз несколько и отпустили.

Покачиваясь от непривычного адреналинового шторма в крови, Маня помогла встать Свете. Нависая над лежащей на земле визгливой потрепанной черноглазой особой, спросила строго:

– Что ты с ним сделала?

Вранье полилось потоком:

– Ничего, он сам ко мне пристал. А я что, я согласилась….

Цыганка отползала в сторону, признаваться явно не собиралась. Толку от этой лживой дряни никакого. Маня сплюнула в ее сторону. Встретилась взглядом с Мурой. Черная тень пританцовывала на заборе. Надо же, примчалась! Через пару улиц от своей. Или три дома напрямки огородами. Вот своенравная кошатина! Не боится, что какая-нибудь собака перехватит и сожрет.

В глазах мохнатой красавицы хозяйка прочитала что-то хищное, жуткое, будто кошка подсказывала, диктовала слова. И брякнула неожиданно для себя самой:

– Аз: через наше село не ходи. Буки: запрещаю.

Цыганка замерла. Настала странная тишина. Заткнулись взбудораженные шавки за забором. Перестала громко материться Света. Только прерывистое шумное дыхание всех участников было слышно. Подбегающие к драке односельчане молча перешли на шаг. В прорезь между туч выглянуло яркое солнце. Золотистый свет плащом лег на плечи Мани, и она после паузы завершила фразу еще более странно, чем начала:

– Веди: твоей дороги здесь больше нет.

Повеяло холодом. Снова, как по команде, затявкали собаки. Цыганка встала, но смотрела не в лицо Мани, а куда-то в бок.

– Уходи.

И она послушалась.

Всеобщее онемение нарушил голос очнувшегося Сани:

– Что-то мне нехорошо…

Все заметались, закружились вокруг одурманенного, начинающего оживать мужчины. Сбегали за его отцом. Помогли дойти, вернее, довели до дома. Он пока двигался неуверенно, ноги подкашивались. И неловко оглядывался через плечи поддерживающих под руки соседей на Маню. Она оказалась где-то сбоку, шла задумчивая, тихая. А все вокруг галдели, обсуждали происшествие. Хвалили Свету, жалели Саню, уверяли друг друга, что и они бы тоже не растерялись, а надавали вражине хороших пинков.

Дома у Ивана Сергеевича суета мгновенно прекратилась. Старик выгнал всех кроме Мани и Светы, намертво вцепившейся в дверной косяк.

– Чего? Сначала руку мою обработай! Мне эта дрянь палец прокусила. И костяшки я об ее зубы сбила. За сына твоего пострадала, между прочим. Лечи! Потом угости. Тогда и уйдем.

– Ты на меня не дави. У сына стресс. Хватит орать.

Маня поняла, что расслабляется. Пока Иван Сергеевич чесал в затылке, а Света на него наседала, обратила внимание, что Саня просит о чем-то. Подошла, вслушалась: мужчина шептал хрипло:

– Горячего чаю. Пожалуйста…

Заметила у клиента озноб. Сдернула с кресла плед, укрыла страдальца и повернулась к азартно препирающимся.

– Баста! Ссориться потом будете. Иван Сергеевич, крепкого сладкого чая сыну живенько организуйте.

Закипела бурная деятельность. Минут через тридцать закончилась возня со ссадинами и царапинами Светы. Гости и хозяин оказались за столом. Разливали чай. Первому – Сане. Он пристроился пить полусидя-полулежа. Под спину пострадавшему напихали подушек. Жаль, что рассказать о происшествии ничего конкретного не мог. Только начало событий.

– Она спросила, где магазин.

– А дальше?

– Не помню.

Ни кошелька с картами и наличкой, ни телефона при нем не оказалось. Пробовали звонить на номер – глухо…

– Большой, а обалдуй. С цыганками разговаривать решил. Хорошо, что документы с собой не брал, – подвел итоги хозяин дома.

Минутой позже Иван Сергеевич окончательно успокоился, вошел в режим гостеприимства. Достал к чаю мед и два вида варенья. Настойчиво предлагал гостьям конфеты. Подобревшая Света весело шуршала фантиками, просила добавить к меню печенья. А Маня смотрела на приходящего в себя Саню и тихо радовалась моменту. Потом зевнула, встала и сообщила компании:

– Мне пора. Счастливо оставаться.

Дома ждали дела, стая и недочитанная книга. Саня сказал негромко, все еще смущаясь:

– Чувствую себя идиотом. Спасибо огромное. Если бы не вы…

В этот момент Маня поняла, что дурная любовь тает. Несколько месяцев только про этого мужчину и думала. И во сне снился, и днем мерещился. А теперь? Как отрезало. Увидела слабым, обманутым, и волна жизни смыла замок из песка с пляжа? Или дело в другом? Перегорела? Ведь не школьница. Пострадала и хватит.

Что-то такое Саня прочитал на ее лице? Или просто самому было неловко? Спросил:

– Противно смотреть, да?

Маня, как маленькому, взъерошила ему волосы.

– Нет. Было и было. Не вините себя. Урок на будущее – вот и все.

Бросила вопросительный взгляд на жующую Свету. Та тоже поднялась. Попрощались. Вышли вдвоем. Сначала молчали, а у дома соседка, окончательно ставшая подругой, спросила, словно между прочим.

– Что ты балакала про дорогу: аз, буки?.. Когда прогоняла цыганку?

– Ерунда какая-то выскочила. Не думала об этом.

– Ну-ну.

Честно ответившая Маня поняла, что ей не верят. Она бы и сама рада сообразить, признаться, откуда взялись слова, но как отрезало. Ни намека на знание.

Стая встретила хозяйку как обычно – то есть с радостью и воодушевлением. Каждая собачья личность намекала, что хочет жрать, а кошатина намывала лапки на постели и жмурилась довольная.

И все пошло своим чередом. Почти… Изменилось отношение односельчан. На более внимательное. Здороваться начинали издалека.

Пропали цыгане. Если и проходили через поселок, то по краю, не выбираясь на центральную улицу. И воровать, пакостить практически прекратили.

На котят Муры выстроилась длинная очередь. Стали говорить, что они приносят счастье.

Маня казалась себе героиней фэнтези-сказки про магию. Но никакими заклинаниями не владела, пулять огненными шарами не могла, в чем всем снова и снова в ответ на осторожные расспросы признавалась.

Александр Иванович появился в начале июня. Один, без девушки, с которой его ждал отец. Взялся ходить на реку мимо дома Мани. Здоровался с кошатиной и собаками. Незаметно перешел на ты. Приносил шоколадки, печенье. Приглашал присоединиться к заплывам, отказы воспринимал, слегка обижаясь, хотя старался не подавать вида. Мол, как так? Я супер, весь из себя, а она не соглашается? Что происходит?

Предлагал помощь в огороде и по хозяйству. Моря горят, леса текут, мышка в камне утонула. Маня смотрела с крыльца на него, стоящего внизу. Собачья банда к мужчине относилась по-доброму. Чуть в стороне держался только глава Марс. Но у него должность такая – быть всегда начеку и готовым к драке. А девочки четырехлапые и молодой Радик лизали гостю руки, подставляли животики, виляли хвостами.

В какой-то момент, ближе к концу месяца, Саня не выдержал. Почти завопил:

– Что со мной не так?

Маня пожала плечами. Саня продолжал требовать ответа:

– Это все из-за истории с цыганкой?

Владелица стаи, которая наблюдала за развитием событий, открыв пасти, стащила с головы панамку… В ней всегда возилась на солнце. Улыбнулась.

– Нет. Просто отпустило. Было, хотела. Сейчас нет.

– Давай погуляем, поговорим.

– Село смешить? Пригласи еще в клуб на танцы.

– Пойдешь?

И как с таким разговаривать?

Маня села на крыльцо, положила руку на башку мгновенно подвернувшегося под ласку Радика. Стала объяснять горожанину ситуацию так, как понимала сама:

– Здесь все на виду. Зачем мне роман? Расстанемся – неловко будет в глаза людям смотреть.

– Расстанемся… Почему?

Маня задумалась. Назвала самый большой страх:

– Я старше.

Ветеринар отмахнулся рукой.

– Ерунда. Не на двадцать же лет.

– Мне хорошо здесь, а ты живешь в городе.

– Через несколько лет планирую переехать. Вернусь к корням.

– И?

– А пока могу каждые выходные приезжать.

– Саня, что с тобой? Что ты несешь?

– Правду. Нравишься. Засела как заноза. Взгляд твой… Голос…

Маня взялась за голову.

– Дурак…

– Был. Теперь поумнел.

Сел рядом. Плечом толкнул в плечо.

– Соглашайся. Я хороший…

Маня смотрела на него и чувствовала себя школьницей. Стало весело и тепло.

Вокруг валялись довольные жизнью собаки. Пришла Мура, приняла участие в веселье.

Саня потянулся к женской щеке, поцеловал. Вышло нежно, приятно.

– Ну?

Что было дальше?

Нет, еще не поженились, но встречаются. Саня пока тянет с переездом, но появляется практически каждые выходные. Отец насчет отношений взрослого сына и Мани не бурчит. Настроение никому не портит. И за это спасибо.

Саня дарит любимой специфические ветеринарные презенты: витамины и лекарства для стаи, щетки и шампуни, игрушки для тренировок, поводки и ошейники. У Муры появились красивые миски, столб для лазанья и домик – баловство, сельским кошкам совершенно не положенное!

Маня выглядит лет на пять моложе. Много улыбается. Дочь и зять грозятся в следующем году подбросить внука на все лето. Сделали бабушкой наконец.

Берта отошла в мир иной без мучений. Мура потяжелела. Больше спит, чем шастает по заборам и деревьям. Один из ее котят вернулся от соседей, которые его взяли. Выбрал жить с Маней и стаей. Получил законное имя Гав-Гав, так как обучился наглости, поведению и привычкам у Марса. Саня смеется, что его надо в кино снимать. Кот крупный, но потешный. Считает себя собакой.

А присказку, которой наша героиня напугала или удивила цыганку, она недавно нашла в своей же записной книжке. И не помнит, откуда фраза там взялась. Это так и осталось загадкой.

Хотя возможно дело вовсе не в словах, а в характере, уверенности и силе, которой Маню наделила полюбившая ее земля…

История двадцать первая. Котя

Были в вашей жизни коты-хищники, коты-храбрецы, сильные и борзые? Чтобы пасть с клыками, как у рыси? И под мягкой шкуркой на ощупь железные мышцы? Когда ваш славный хвостик ничего не боится? Смотрит с наглым превосходством? И если любит, то не за полную миску, а просто – сам так захотел?

Таким был мой Котя. Соседи его не так чтобы опасались, но желание отпихнуть кота ногой с пути, цапнуть или шугнуть метлой мой любимец не вызывал ни у собак, ни у резких подростков, ни у дворника. В принципе.

Возлег подремать? Вокруг образовывалась территория миролюбия.

Случай, который хочу рассказать, произошел в Чите. В том отрезке жизни, когда мама и папа были живы-здоровы. Настоящая семья. Не без недостатков, но хорошая, теплая.

Кстати, Котю запросто оставляли у подъезда караулить коляску с моей младшей. Люда спала на свежем воздухе, а наше персональное чудище либо в ногах у ребенка, либо рядом пристраивалось. И бдило. Но про пару смешных моментов, с этим связанных, поведаю в следующий раз. А сегодня речь про Котю и классную руководительницу.

До конца учебного года оставался месяц, не больше. Предвкушала каникулы. Можно сказать, грезила ими, как и многие другие.

Было мне девять, и я часто болела, пропускала много. При этом круглая отличница. После очередных минус двух недель из учебы появилась в школе, но надерзила классной. Причину помню, сейчас не так важно. Мы обе были не правы.

Вечером учительница пришла к нам ставить нахалку на место. Начала с порога ругать, давить. Распалилась до оскорблений... Папы не было дома. Мама растерянно молчала и кивала! А мне стало горько и противно.

Тут из кухни, глухо завывая, вышел Котя со вздыбленной шерстью. Налетел на ноги классной. Драл не так чтобы кровь рекой, скорее пугал. Колготки в хлам и три десятка не слишком глубоких красных борозд...

Я схватила тяжелого с большой башкой кота на руки и убежала с ним в ванную.

Визг! Слезы! Мама в извинениях… Три пары новых колготок и французские духи жертве... А я в ванной целовала усатую морду и говорила Коте, что люблю его.

Иногда детей надо просто защитить.

Логотип наших с Татьяной Чернецкой «Витаминов для души» не случайность. Теперь вы знаете, что котенок, лежащий на книге, – это родное, любимое с детство. Автор лого – Сергей Пронин

История двадцать вторая. Матронушка

Дело было около двадцати лет назад второго мая. Маленькая Елизавета со мной сходила в монастырь к Матронушке. Свечи. Очередь к мощам. Святая вода. Кто-то из монахинь с девочкой побеседовал. Она была взбудораженная, довольная. Вечером дома стала приставать с вопросами, на которые в тот момент у меня не было ответа.

Утром, пока собирались в школу, дочь въедливо продолжила допытываться. И я пообещала, что обязательно все узнаю и расскажу. И вот да, прямо сегодня. Да. Да! Слово ребенку дала, но сразу и напрочь, наглухо забыла! Успела уже и в поликлинику заскочить и еще что-то сделать… Переключилась полностью, про просьбу Елизаветы не помню. Как стерлось.

Недосып был жуткий. Сижу, качаюсь, зеваю в вагоне. Ветка открытая Филевская. Я в привычном для московских сов состоянии нестояния, то есть вроде как проснулась и еду, но плохо соображаю. Иногда моргаю, как проваливаюсь в дрему.

И вот в какой-то момент зажмуриваюсь, а потом открываю глаза – прямо передо мной, в двадцати сантиметрах от меня – что вижу? Переливается, сверкает изображение Матронушки. Оно с золотом, солнечный луч из окна прямо на ее лицо падает. И этот свет меня так ошеломил, показалось даже, что Матронушка улыбается, тепло я ощутила.

Ходит мужчина по метро и электричкам, книги продает. И как раз рядом со мной остановился. В кошельке обнаруживаю наличность, впритык хватает. Беру книгу. Она большая, тяжелая, в сумку маленькую не помещается. И весь оставшийся день ношу по Москве, прижимая к груди. Чувствую все то же невероятное тепло и глупо улыбаюсь.

Вечером вхожу домой, детка бежит навстречу, и первое, что видит, – книга о Матронушке. Выхватывает ее у меня из рук, уносится и по дороге, не оглядываясь, кричит, мол, спасибо, я знала!..

– Что?

– Что про Матронушку сегодня почитаю!

Книга выдержала долгие скитания по Москве, переезды, коробки и сборы, хранение на дачах и балконах друзей, поиски и пропажи, что только мы в этих перипетиях не посеяли, не потеряли. А Матронушка всегда с нами. Пришла сразу после детской просьбы и остается.

А кто будет говорить мне о совпадениях, того приглашаю присоединиться в любой мой визит в монастырь. Буквально от ворот, от входа или из очереди изымут и отправят на послушание, не замечая возражений или попыток увильнуть. Впрочем, вы об этом уже знаете, если читали наши истории из жизни, так как я в монастыре с метлой, скребком, тряпкой для мытья оказываюсь, даже если на минутку забежать собираюсь. Везет…

Шутит так с нами Матронушка.

Моли Бога о нас, Старице Блаженная!..

История двадцать третья. Бранденбургская мадонна

Фото гениального Евгения Халдея облетело весь мир. Девушку-регулировщицу, запечатленную на фоне знаменитых ворот, как только стало известно ее имя – Мария, – мгновенно прозвали «Бранденбургская мадонна».

Марии Филипповне около ста лет. Приближается и главный праздник – День Победы. Передаем слово нашей героине.

«Это сейчас на дорогах светофоры, а тогда во время войны их не было. И кто-то обязательно должен был регулировать движение. Регулировщицами были мы – девушки, вчерашние школьницы.

Я ушла на фронт в тысяча девятьсот сорок втором году, мне только-только исполнилось восемнадцать лет.

На обучение нам дали всего три дня, а дальше – фронтовые дороги.

Помню, уже после войны, как-то показывали фильм про взятие Берлина и в нем крупным планом картинка: девушка-регулировщица у Бранденбургских ворот под дождем кутается в плащ-палатку. В ней все узнали меня и как закричат: «Да это же наша Маша!» Самое лучшее время на войне было – дождь. В дождь не бомбили: лучше стоять под дождем, чем под бомбами...

...Помню, в госпитале в гипсе лежу. Две подружки с поста сменились и пришли ко мне, проведать. А тут – опять налет. Одна из подружек ко мне в кровать запрыгнула, а вторая – Зина Филимонова – под кровать залезла. Как стали бомбить: двери вырвало, окна выбило, штукатурка на нас падает. Подружка схватила меня за больную ногу, жмет. Я от боли кричу, ничего не слышу. Закончился налет, мы выходим из палаты и оказывается: четыре бомбы упали совсем рядом с нами и не разорвались. Приехали саперы, выкопали одну из бомб, открыли, а внутри записка: «Дорогие товарищи, чем можем, тем поможем». Видимо, эти бомбы наши пленные делали.

На посту нас должны были сменять через каждые четыре часа, но стояли обычно дольше – и по шесть, и по восемь часов иногда выходило, когда колонны шли. Днем с флажками – желтым и красным, ночью с фонарем трехцветным. Помню, однажды ночью, под Варшавой, катюши через нашу голову били. Установки залпового огня расположились у самого перекрестка, на котором я стояла. Никогда так близко не видела, как реактивными снарядами стреляют. Страшно было. Стояла и просила у Бога: «Господи, сил никаких нет! Хоть бы сразу меня убило, не покалечило!» А ничего не поделаешь: катюши бьют, а ты стой, регулируй.

Много что вспоминается. Помню, как с премьер-министром Великобритании господином Черчиллем пообщалась.

Это было во время Потсдамской конференции. Однажды мимо проезжал кортеж, остановился. Из машины меня к себе подзывают. Я подхожу и четко представляюсь: «Ефрейтор Лиманская» – и, как полагалось, руку к берету. Из автомобиля выходит Черчилль, улыбается и через переводчика у меня спрашивает, не обижают ли нас – русских девушек – британские солдаты. А я ему отвечаю: «Пусть только попробуют обидеть!»

Вообще, солдаты нас уважали, но, конечно, и пытались ухаживать. Даже пленные немцы иногда нам кричали: «О, фрау!» – и посылали воздушные поцелуи. Но любовных похождений мы себе не позволяли. Наверное, еще и потому, что наш командир, словно отец, держал в строгости.

По Берлину мы двигались с трудом. Город был разбит, приходилось самим расчищать завалы. Видела, как из затопленного фашистами метро баграми вытаскивали трупы людей и складывали их рядами.

Помню, как устроились на ночлег в каком-то доме. На следующий день встали, поднялись на чердак, а там вся семья повесилась: папа, мама и дочка – лет десять или двенадцать. Соседи потом рассказали, что их по радио постоянно пугали, мол, придут русские и всех перевешают. Вот они и решили сами. До сих пор вспоминать страшно.

После Победы вернулась домой. Работала санитаркой, библиотекарем...

О чем теперь мечтать? Лишь бы здоровье не подкачало. Все у меня есть. Дочери, внуки и правнуки…»

Благодарим за помощь в создании материала Лиманскую Марию Филипповну и Ольгу Ежову.

История двадцать четвертая. Воспоминания юной санитарки. Анна

Бабушкиных подруг, как и ее самой, давно нет в живых, но никогда не было такого, чтобы она стеснялась или не хотела говорить о войне (модная и раскручиваемая сейчас тема). Мы приставали с расспросами, а бабуля, как сейчас помню, руки в муке – пельмени лепит или пирожки делает, – отвечает нам.

Или варенье варит, или вяжет… Редкий раз она могла что-то рассказывать и при этом сидеть на диване нарядная, не хлопоча по хозяйству. На Девятое мая и на Новый год – любимые праздники детства.

На День Победы бабушка душилась «Красной Москвой», надевала одно из двух или трех (у нее было мало нарядов) любимых платьев и читала присланные со всех концов страны открытки. Они с дедушкой вели большую переписку.

А за десять дней до этого, накануне Первого мая, заранее, чтобы почта не оплошала, мои старики садились за стол напротив друг друга. Перед каждым – солидная стопочка открыток. Вооружались ручками, очками, открывали блокноты с адресами. Не спеша составляли текст, вписывали его в то небольшое пространство на открытке, которое было предназначено для сообщения, поздравления. Передавали приветы, писали пожелания…

Я лезла под руку.

– А от меня привет передать? А? Ну пожалуйста! А дайте я сама!

Чтобы не мешала, мне отдавали заполнять индексы в открытках и дедушки, и бабушки. Я сверялась с блокнотом и малевала по точкам линии цифр. Они выходили… Сформулирую так: запредельно корявыми. Ровные линии мне тогда не давались, а натура торопыги усугубляла процесс. Индексы под моими пальцами превращались в японские или китайские иероглифы.

Одна из подруг бабушки – Анечка, для меня, ясное дело, Анна Семеновна или баба Аня, жила в городе. В нашем – в Саранске. Но ей открытки тоже писались. Вот это было уму моему непостижимо. Ведь можно прийти и все сказать самим? Лично?

– Зачем?

Бабушка отвечала лаконично:

– Что зачем?

– Открытки бабе Ане – зачем?

– Занадом.

Я часто просилась к ее подруге в гости. В моем детском понимании Анна Семеновна была богата. Во-первых, жила в квартире, а не в домике без удобств. Во-вторых, у нее был телефон… Ах! Ох! Диск с цифрами. А в-третьих, и это самое вкусное, в вазочке на столе заманчивой горкой привлекали мое внимание шоколадные конфеты. Вкус детства – это «Кара-Кум», «Красный мак», конфеты с медведями в лесу на фантике, «Маска» и «Гулливер».

Анна Семеновна на пенсии овдовела, жила с младшей сестрой, которую взяла к себе. Та сильно болела, и Анна Семеновна за ней ухаживала.

Всю войну баба Аня прошла санитаркой. Попала на фронт юной, сразу после школьного выпускного. Одолевала военкомат месяц или около того, и ее взяли сначала на короткие курсы, а потом в госпиталь.

Однажды мы пришли к ней в гости десятого мая. Встретились в подъезде. Анна Семеновна как раз достала из ящика нашу же с бабулей открытку, которую мы отправили, как положено, заранее – тридцатого апреля. Как такое могло получиться? Вал корреспонденции праздничной? Или наше послание оказалось с тягой к путешествиям и сначала скаталось в Саратов, потом съездило в Сыктывкар и Сургут? Тайна…

Впрочем, неважно. Вот поздравление, вот мы.

– Здравствуйте, мои дорогие!

Все обнялись. От Анны Семеновны пахло не бабушкиными духами. Тоже праздничными. Не на каждый день. Но они были французскими. Точное название не помню, простите.

Именно в тот раз, десятого мая, Анна Семеновна рассказывала про первую в ее жизни ампутацию. Про запах крови. Про тяжелую ногу, которую отрезали. А она – напуганная девочка – сначала держала конечность в руках, а потом и вовсе прижала к груди, вместо того чтобы бросить в таз под операционным столом… В госпитале работала всего два дня. Привычки к кровавой трудной работе еще не сформировалось.

Потом в истории была бессонная ночь, а утром – слезы молодого солдата, того самого, которому ногу отрезали, и нелепые попытки его успокоить. Анечка наклонилась. Юноша, почти мальчик, неожиданно набросился на санитарку с кулаками. Обозвал, ударил по лицу, по груди, плечу, зарыдал…

Истерику прекратили его соседи по палате. Один – тоже рядовой, но пожилой – надавал оплеух. Второй удержал, снова уложил в постель, не дал прыгать на одной ноге. Ведь мог упасть, а швы свежие. Опасно!..

До смерти напуганная Анечка скорчилась у стены. Ее никто в жизни пальцем не тронул. А тут – пол-лица синие, пятерня отпечаталась, грудь и плечо ноют, там тоже синяки здоровые.

Соседи рыдающего солдата все вместе просили за него прощения. Анна молча вышла из палаты. Медсестра сделала буйному раненому укол снотворного.

Аня снова почти не спала. Ей все казалось, что в злости парня было отчаяние. Что он не отпетая тварь, не скотина, которая решает вопросы грубой силой. Выглядел он едва ли не младше ее самой.

На следующее утро пациентам и коллегам в ответ на вопросы о синяке Анна отвечала классически:

– Упала.

Ей не верили, но не приставали. В госпитале не было рукоприкладства, и синяк мог получиться случайно. Мало ли… Может, кто жестикулировал, а она подвернулась под руку.

Анна заглянула в ту палату в последнюю очередь, после всех других. Вошла, внесла свое лицо – половина синяя – в палату с невозмутимым, вернее, с преувеличенно бодрым видом. Как клоун на арену.

– Доброе утро.

Юноша, смущаясь и оглядываясь на соседей, попросил прощения. Он не поднимал глаз, не смотрел на распухшее лицо девушки.

Анечка сказала что-то вроде, что ни капли не обижена. Это же был шок. Взрослые солдаты с ней не согласились. Мол, шок там или шоколад, а чесать кулаки о сестричку нельзя.

Их всех, и санитарок, и медсестер, тогда называли сестричками. Или сестренками. Они носили косынки. Врачи щеголяли в чепчиках, а санитарки и медсестры в косынках. Анечка поправила белую косынку и повторила, что не обижена. Главное, чтобы выздоравливал и делом занимался.

– Каким? – офигел раненый. – Я же калека!

– И что? Писать умеешь. Читать тоже. Можешь быть полезным. И счастливым. Найдешь себе такое дело, которому одна нога не помеха.

Юноша задумался.

– Вот кем ты хотел стать? До войны?

– Врачом, – с вызовом сказал юноша.

– Отлично.

– ?

– Кто же тебе может помешать? Ясно, что, например, быть эпидемиологом и по горам лазить тебе непросто. У стола хирургом стоять тоже. Но есть врачи, которые в кабинете работают.

– Кто?

– Микробиологи, например. Ты точно выберешь себе подходящее дело, если подумаешь головой. Она вроде цела. Ее не отрезали. И руки на месте!

Аня поняла, что зря добавила про руки. Раненый покраснел как помидор. Остальные засмеялись, но не злобно. Вчерашняя выходка сегодня уже не казалась жуткой. Было и прошло.

Потом раненый спросил:

– Сестричка, а как вас зовут?

– Анна.

– Аня, а можно, я тебе писать буду?

Анна Семеновна закончила свою историю наглядно. Достала со шкафа коробку. Там хранилась переписка с солдатиком. Он не с первого раза, но поступил в мединститут. Закончил хорошо. Не блестяще, но нормально. Со временем стал приличным специалистом. Вот женился. Вот дети. Вот внуки…

Я листала письма, открытки и фотографии… Забавный дядька. Глаза как у кота Базилио, круглые очки, лицо хитрое-прехитрое…

– Баба Аня, а кем он стал?

– Врачом.

– Каким?

– Гематологом. Открой словарь и посмотри, кто это. Так лучше запомнишь.

Анна Семеновна умела учить и воспитывать. У нее видимо был природный дар. Свои дети вышли в люди, упорхнули в столицу, реализовали мечты. И маму не забывали. Многочисленные школьники (Анна Семеновна после войны закончила университет, преподавала русский язык и литературу) тоже ее обожали. Приходили в гости и писали ей письма. Переписка у бабушкиной подруги была просто огромная.

Про то, как она познакомилась с мужем (кстати, врачом), мы еще как-нибудь расскажем вам...

Читатели комментируют историю

Наталья Бороденко: Мама моей подруги была фронтовой медсестрой! Потом варикоз на всю оставшуюся жизнь. Самое интересное, что по специальности она была акушерка. Родилась в 1920 году. В начале войны прибежала подруга (хирургическая сестра) и в ужасе говорит: «Тебе хорошо, ты акушерка, тебя не заберут, а я-то хирургическая сестра». Получилось с точностью до наоборот. Царствие ей небесное, тете Наде!

Лариса: Моя свекровь, живого места не было на человеке, такая же санитарка. Кровь сдавала всю войну, до обмороков, раненых тяжелых носила, не спала. А после войны прожила не очень много, видимо, надорвалась. Сыновей успела родить, а как они сами женились, уже не увидела. Царствие ей небесное!

История двадцать пятая. Трехлапая

Фамилия у нее была Лапина. Или Лапова? За давностью лет не помню. Дети и подростки окрестили старушку Трехлапой за трость и протез. Ходила она тяжеловато, постукивала палкой, отдыхала по пути в магазин и обратно. После смерти мужа-ветерана осталась одна. Детей у них с Александром Ивановичем не было. Фронтовая медсестра Нюра. Работа на износ. Надорвала здоровье, родить не смогла.

С мужем жили дружно. Более того, поставили на ноги пару подростков. Брали к себе сначала одного, потом второго. Первый мальчик был из нашего же дома, из страшно пьющей семьи по соседству. И вырос у Лапиных (Лаповых?) как родной. После армии не вернулся. Женился и остался где-то на Севере. Не знаю, как сложилась его судьба. Другой мальчик рано ушел от инфаркта. В сорок с небольшим. Но перед этим закончил московский вуз. Стал юристом. Вот его дочери старушку навещали. Не так часто, как ей хотелось бы. Ведь жили в Москве. Но пару раз в году кто-нибудь приезжал. Мы, местная шпана, на них косились немножко с завистью. Еще бы – столичные, модные… Забирать Трехлапую к себе они не спешили. Хотя, может быть, она отказывалась сама? Не знаю…

Многие фронтовые девушки курили со страшной силой. Редко кто из них бросил в мирной жизни. Баба Нюра гордилась тем, что дымит умеренно. Не смолит сигарету за сигаретой, а по чуть-чуть, три-четыре раза в день. Более того, она сама сворачивала и набивала. Показывала мне машинку, бумагу и табак. Один сорт, помню, я нюхала с удовольствием. Он был с вишнями или яблоками… Бабе Нюре табак присылали из Абхазии. Кто? Один из спасенных ею солдат. Они обменивались открытками и небольшими подарками всю жизнь. Трехлапая, вообще, вела большую переписку. Несколько раз я ей подписывала под диктовку адреса. География поражала мое детское воображение: Дальний Восток, Сибирь, Якутия, Казахстан, Армения, Грузия, Узбекистан… В города и поселки улетали новогодние поздравления, открытки к дням рождений. И всегда, обязательно, к самому главному празднику в году – к Девятому мая.

Трехлапая в этот день красила губы. Завивала смешные седые колечки на поредевших тонких волосах, которые самостоятельно стригла у зеркала – довольно коротко, уверяя весь двор, что это каре. С ней не спорили, пусть хоть горшком называет, ее же прическа… Вот когда она подровняла челку Наташке из первого подъезда, поднялся дикий скандал. Но опять же, поорали и успокоились. Что волосы у пятишклашки? Отрастут. На самом деле челку подружке отстригла неровно и коротко другая девочка-ровесница. Они в парикмахеров играли. А баба Нюра просто взяла вину на себя и девочкам признаваться запретила. Уж больно тяжелая рука была у Наташкиной мамы-продавщицы. Впрочем, сегодня речь не про них.

Мы любили к ней бегать по разным причинам. Во-первых, Трехлапая курила. Впрочем, я уже говорила об этом. Значит, была особенной. Не такой, как все остальные бабушки. Во-вторых, она никогда нас не ругала – ни за плохие оценки, ни за вопли на весь двор, ни за слишком короткие юбки в старших классах. Иногда улыбалась и говорила, слегка растягивая звуки: мала-а-а-а-адежь… В-третьих, мы тогда этого не могли понять, но от Трехлапой шло тепло. Оно ощущалось почти физически. Спокойное, ровное, мягкое… Заварит крепкий черный чай, угостит парой печенек, выслушает наши жалобы, улыбнется – и тоску как рукой снимает. Изредка похвалит или по голове погладит.

Дома у нее полы были отмыты до зеркального блеска. Я такие редко вижу. Трехлапая говорила, что это привычка операционной медсестры. Ясно, что и в поле оперировать приходилось, и в палатках – какие там полы? Но, если госпиталь располагался в школе, в администрации городка, сразу наводилась чистота. С ног падали, но убирались. Санитарки, медсестры… Врачи их жалели, но хирургам на мойку полов был прямой запрет: руки надо беречь. А девочки драили, наводили чистоту. Помню узелки на ее тонких пальцах. Остались еще с войны. Натруженные суставы обросли шишками, искривились. Ее руки казались птичьими лапками. В пятнышках. С тонкими запястьями. Выглядели слабыми, поэтому я не сразу поверила в историю про Трехлапую и Ваську, которого прижали какие-то отморозки.

Васька хорошо учился. На нашей окраине это было для пацана неприлично. И ходил в музыкальную школу – вдвойне дурак. Нормальные по местным понятиям пацаны занимались боксом или борьбой. Но все бы ничего, если бы Вася, орясина под два метра ростом, не влюбился в девочку, за которой ухаживал какой-то уже отсидевший за хулиганство по малолетке Серый. Или Сизый? Не важно, как его звали.

Отвергнутый девушкой ухажер и двое его шестерок прижали нашего Васю в кустах за домом. И мутузили. А Трехлапая как раз вышла с мусором. И если взрослые люди лет тридцати плюс-минус в те людоедские времена (про святые девяностые не ко мне, пожалуйста) на шум не реагировали, а тихо шли своим путем или даже ускорялись, отворачивались, то Трехлапая была не из таких. Наоборот, поставила ведро и пошла посмотреть, что происходит. В халате, на ноге с протезом ботинок, на здоровой – тапочек.

Вася на помощь не звал. Его как-то грамотно стукнули в живот, дыхание перешибли. Он только хрипел. Один из экзекуторов стоял курил, смотрел – как раз Серый или Сизый. А двое «работали», пинали упавшего ногами. Могли и забить. Дело к тому и шло, но приключилась Трехлапая. Она вникла в ситуацию мгновенно и заорала. Никто во дворе не слышал раньше такой силы голоса. Сирена пожарная, а может, и громче. Баба Нюра орала матом.

Не ожидавшие такого уровня крика парни на мгновение опешили. Но, так как на помощь к бабке никто не спешил, решили «заткнуть» старушку. Один размахнулся отвесить смачного леща – Трехлапая ткнула ему своей палкой в кадык. Сильно. Точно. Резко. Без жалости и раздумий. Он выбыл из схватки сразу. Второго рванувшегося к пенсионерке за щиколотку поймал очухивающийся Вася. Дернул на себя, уронил, неаккуратно вывернув коленку, так что они возились вдвоем на земле и в дальнейших событиях участия не принимали. Серый, или как его там, сплюнул, щелкнул кнопкой ножа…

Тут бы нашей Трехлапой и конец пришел. Но, оказывается, ее крики были услышаны возвращающимися из гаражей предпенсионного возраста мужиками. Праздновать труса они не стали. Серому надавали по башке, отобрали оружие. Вызвали милицию (которую светлые головы еще не переименовали в полицию), сдали всех трех голубчиков прибывшему наряду. Васю и двух пострадавших (кадык, колено) отвезли в больничку.

Во дворе решили, что бабка умом тронулась. Ведь преступники не забудут, вернутся «поблагодарить». Неужели не страшно? Старая перечница только плечами пожимала. Бояться она отвыкла много лет назад.

Впрочем, никакие мстители не появились. Возможно, кто-то из местных авторитетов за боевую старушку заступился. Мстить пенсионерке было не по понятиям… Дело затихло.

Чистюля и весь из себя наглаженный, прилизанный Вася начал помогать выносить мусор своей спасительнице. Музыкант жил на пятом этаже и мимо двери старушки теперь не проходил. Помню его с двумя ведрами в руках.

Помню, как спрашивала бабу Нюру про голос. Правда ли, что пожарную сирену может переорать? Она только плечами пожимала. Да, есть такое дело. Но петь не любит, да и не училась никогда. А кричать без всякого повода? Не дождетесь…

И про характер. Сама о себе однажды, показывая старые фотографии, баба Нюра сказала так: «С огоньком я была. Так и сослуживцы говорили. И Санечка…»

С огоньком?

Внутри нашей бабы Нюры полыхало пламя духа невиданной силы. Нас всех к ней тянуло – погреться. Мы не понимали этого тогда. Не знали, что редкий дар живет рядом. Хотя, может, и чувствовали. Как и зверюшки – на бабу Нюру собаки не лаяли в принципе.

Трехлапая… Мы, конечно, свинтусы, что дали ей прозвище, но, говорю же, шпанята. Зачастую безотцовщина. Или второй вариант: папа на зоне, мотает очередной срок. То, что многие из нас не пошли по наклонной, это и благодаря ей. Я уверена. Огонь души – дело такое. Может пробудить что-то в окружающих. Из вполне себе рядового окраинного двора вышло несколько врачей и учителей, чиновник высокого уровня, пара бизнесменов, летчик. Наверное, мы, сами не понимая, благодаря чему и кому это происходит, начинали тянуться вверх. Она в нас верила.

Баба Нюра, спасибо!

История двадцать шестая. Небо Ивана

Иван Евстратов родился в небольшом селе Воронежской области в крестьянской семье, в которой кроме него было еще восемь детей: четыре брата и четыре сестры.

Отец Ивана Яков сначала послужил в царской армии, был солдатом в Русско-японской войне, а затем прошел Гражданскую, причем кавалеристом в знаменитой Чапаевской дивизии.

Заботиться о детях, общаться с ними родителям было практически некогда, тяжелый крестьянский труд отнимал почти все силы и время. Но все же родители запомнились Ване как дружные и любящие.

Отец отвечал на вопросы сыновей про службу в армии. Рассказывал про трудности, которые пришлось преодолеть. Иван на всю жизнь запомнил его советы по закаливанию тела и духа.

В это время начиналась борьба с неграмотностью. Бабулечка, которую маленький Ваня очень любил, захотела научиться читать и писать. Внезапно для всех решила посещать курсы ликбеза. Ваня увязался за ней. Вдвоем было веселее ходить туда и обратно за несколько километров.

Бабушка училась легко, жалела, что уже не молода, а не то поступила бы на рабфак, а позже и в институт, чтобы стать учительницей. Так ей все это нравилось. Ваня немного подшучивал над бабушкой, но уважал ее за целеустремленность и доброту.

Позже, когда переехали в Борисоглебск, семья поселилась рядом с авиационным училищем. Не шиковали, но жили дружно. Хотя энергичный и любопытный ребенок не давал старшим сестрам и родителям скучать.

Он всегда был готов попробовать новое, доказать себе и приятелям по играм, что справится, сдюжит – было у его ровесников в ходу такое выражение. И неважно, что имелось в виду: покатушки на льдинах, прыжки в овраг или ночная прогулка по кладбищу на спор.

Мечтой о небе восьмилетний мальчишка загорелся, когда впервые увидел групповой парашютный прыжок. Заявил ровесникам, таким же пацанам, что станет парашютистом.

Подняли ли его на смех? Нет. Еще в том возрасте знали, что слова с делом у Вани не расходятся.

Мальчик начал по собственному разумению готовить себя к полетам и прыжкам. Сделал крылья из фанеры, прикрепил к рукам. В таком виде сигал с крыши дома, с моста, отчего весь был в синяках. Пойманный на месте очередного преступления, когда едва не сломал ногу, был наказан отцом за хулиганство. Но, когда Яков узнал ради чего сын все это вытворяет, сразу перестал ругаться и поступил неожиданно для всей семьи: забрал парня с собой в поездку по работе. Всю дорогу туда и обратно он вдумчиво беседовал с мальчиком, рассказывал о том, что на самом деле важно для будущего воина. Так что по совету отца Ваня начал практиковать закаливание: обливался водой из колодца в любую погоду, бегал босиком по снегу, делал зарядку.

Мама переживала: остальные дети как дети, а Ванечка вечно с приключениями. Шило в одном месте у ребенка! Яков успокаивал жену, мол, он и сам в молодости был ого! Чего только не повидал...

Тем временем старший сын Евстратовых стал артиллеристом, а старшая дочь трактористкой. Бабулечка читала статьи в газетах по вечерам вслух для своих неграмотных ровесниц. Вздыхала, что кажется детям надо учить немецкий язык. Предчувствовала, что пригодится. Ей не верили, но и не спорили. До иностранных ли языков сейчас?

Семья вместе со всей страной осваивала индустриализацию, семимильными шагами шла в будущее.

Через десять лет после принятого детского решения о карьере, связанной с небом, Иван совершил первый прыжок с парашютом. Здесь он немного разошелся в желаниях с тем, что думали родители. Они хотели, чтобы сын стал агрономом. Иван вроде как послушался, поступил в сельскохозяйственный техникум, но по выходным занимался в Воронежском аэроклубе. Грезил небом. Начинал думать о летном училище.

Летом тысяча девятьсот сорок первого года все планы полетели кувырком, как и у многих его ровесников. В день рождения нашего героя, двадцать второго июня, началась Великая Отечественная война.

Восемнадцатилетний Иван пошел добровольцем. В военкомате выложил на стол все козыри: разряд по стрельбе, несколько прыжков с парашютом, справка об отличном здоровье. Попросился на максимально трудный участок. Предложили десант. Согласился.

Прошел жесточайший отбор в формировавшийся тогда первый парашютно-десантный батальон первой воздушно-десантной бригады первого воздушно-десантного корпуса.

Осенью тысяча девятьсот сорок первого года батальон планировали отправить в тыл немецких войск, которые подбирались к Москве, но в итоге десантники получили назначение на Волховский фронт. В составе разведывательно-диверсионной группы Иван был заброшен в тыл врага.

Позже двадцатилетний сержант сражался с фашистами в Сталинграде. Возглавлял расчет истребителей танков.

Слышали, что в этой битве порой пули пробивали пули? Видели такие «сувениры» в музеях, на фотографиях? Настолько жуткая плотность огня со всех сторон, что подобное происходило неоднократно. Каждый сантиметр улиц Сталинграда был полит кровью. А жестокие бои за Сталинградский тракторный завод вошли в историю. Именно у стен завода, спасая раненых товарищей и полковое знамя, Иван проявил находчивость и отвагу. Был дважды ранен в одном бою. Еще и контужен. Сначала легко, а потом очень серьезно с потерей слуха и нарушением зрения.

Впрочем, сознание он позволил себе потерять только после того, как знамя и раненые были доставлены к своим.

За этот подвиг Ивана Яковлевича наградили орденом Отечественной войны. А еще ему вручили именной пистолет от Константина Константиновича Рокоссовского.

Наш герой долго лечился. Оказалось, что у него начинался тиф, который он тяжело переносил из-за кровопотери и контузии. Некоторое время Иван лежал в палате для безнадежных и на всю жизнь запомнил, как уставшая красивая женщина, капитан медицинской службы, буквально с ложечки поила его, называла сынок, просила выздоравливать.

После госпиталя Ивана отправили в отпуск. Он приехал домой на побывку и узнал, что родители несколько месяцев назад получили на него похоронку. Живой Иван оказался праздником не только для своей семьи. Соседи приходили посмотреть на воскресшего сына Евстратовых, чтобы убедиться: такое бывает. Вдруг и им повезет? Вернутся домой их пропавшие без вести, погибшие…

После отпуска Иван просился на фронт. Но его отправили на курсы командиров взводов. Там, в подмосковном Нахабине, он и узнал о Победе.

Иван был выбран для участия в Параде – огромная честь! Нам сейчас трудно представить, как много это значило для фронтовиков – пройти по Красной площади перед мавзолеем. Не только за себя, за всех живых и погибших однополчан…

Участники парада усердно готовились к нему полтора месяца. Маршировали так неистово, что не выдерживала обувь. Иван говорил, что он и его товарищи сносили за это время по три пары сапог.

С огромным воодушевлением солдаты и офицеры шли по Красной площади, потом по улицам Москвы. Им бросали цветы. Иван поймал один из букетов, обнаружил в нем записку. Прочитал прямо на ходу под шутки товарища Феди: «Хочу познакомиться с победителем. Маша». В низу текста был указан адрес.

Иван смутился, но что-то толкнуло его в сердце: а почему бы и нет? Еще и Федя подбодрил, мол, фашистов не боялся, а тут чего начал мяться?

– Иди! Знакомься. Вдруг и правда судьба?

Иван задумался, потом решился. Когда все закончилось и участники поехали отмечать событие, он отправился по адресу из записки. Нашел улицу, дом. На звонок дверь открыл сурового вида капитан весь в орденах. Буквально затащил парня в квартиру и начал расспрашивать.

– Ты кто?

– Иван.

– А по батюшке?

– Яковлевич.

– Тезки, значит. Я Иван Иванович.

Протянул руку для пожатия.

– Откуда взялся?

– Так я по записке!

– Какой?

Иван рассказал про букет.

– Машуля чудит. Ну и славно. Выпьем за победу!

Примерно в этот момент Маша вернулась домой. Открыла рот, замерла. Иван Иванович сказал дочери строго:

– Чего застыла? Отец и жених как неродные сидят, некому за ними поухаживать, а она моргает. Шевелись давай!

А Иван смотрел в синие глаза девушки и понимал: вот оно – его небо: прекрасное и непостижимое.

В октябре тысяча девятьсот сорок пятого года Иван и Мария поженились. Свадебное платье сшили из белого парашютного шелка. Счастливо прожили вместе больше пятидесяти лет.

Что было дальше?

В тысяча девятьсот пятьдесят третьем году Иван окончил отделение парашютно-десантной службы Высшей офицерской школы. Служил начальником парашютно-десантной службы, испытывал новые парашюты.

Мастер, совершивший больше двух тысяч прыжков, наставник первых летчиков-космонавтов, испытатель авиационных средств спасения. Первые катапульты и не только они – каким был риск, представьте.

Прошел немыслимое, оставшись простым, скромным, рассудительным и спокойным человеком. Помню, как признался нам «в слабости», мол, всю войну мечтал, чтобы его фамилия прозвучала из уст Левитана.

Сбылось! Через несколько лет после Победы, во время выполнения уникального прыжка. Великий Левитан своим неподражаемым голосом зачитал имена участников-рекордсменов, в том числе и Ивана Евстратова.

А на стадионе, на трибуне любимая жена Машенька, запрокинув голову, в этот момент смотрела в небо…

История двадцать седьмая. «Бессмертный полк»

Ваша я с детства плохо чувствую себя в толпе. Поэтому никогда не любила: массовые праздничные гуляния, встречу Нового года в центре города, концерты на стадионах, международные соревнования и все такое. Не знаю, с чем связано. Допускаю, что скрытые страхи какие-то. Факт простой: большое количество людей вокруг вашу Шумак всегда нервировало. Но в чью-то светлую голову (подозреваю, что в Танину, она уверена: в мою – не знаю, где истина) пришла идея обязательно принять участие в шествии «Бессмертного полка».

А теперь сам эпизод из жизни.

Сказано – сделано. Сценаристы, редакторы, наши родные и друзья, известный продюсер с сыном…Договорились, отпечатали портреты дедушек и бабушек, при этом решили влиться в колонну Союза десантников России, с их разрешения конечно.

Для начала некоторые (не будем тыкать в меня пальцем) немного опоздали, выход из станции метро был перекрыт, но один из ребят полицейских, стоявших в оцеплении, узнал Шаварша Владимировича. Буквально ойкнул:

– Это вы? Правда? Можно вам руку пожать, я папе расскажу, что вас видел!

Так что нас после объятий и фотографирования с Шаваршем Владимировичем выпустили наверх к месту сбора.

Нашли знамена десантников на Тверской. Сначала долго стояли в ожидании начала шествия. В это время не скучали, а рассматривали портреты дедушек и бабушек друг друга. Узнавали интересные подробности. Пели песни военных лет, в том числе мои самые любимые «Землянку» и «Десятый наш десантный батальон».

Вы читали в одном из наших сборников рассказ про немецкую овчарку – живой трофей капитана Карапетяна?[1] Вот! В тот раз мы с Танюшкой и узнали эту историю от Шаварша Владимировича.

Когда двинулись вперед, на Красную площадь, драматурги снова и снова ломали стройные ряды парней в форме и юных десантников, забегая вперед или отставая. Что с нас взять? Гражданские люди, да еще работники умственного труда. Никто не сердился. Иногда нас выравнивали, но «линии» хватало всего на несколько метров.

Про докатывающееся многоголосое «ур-р-ра!», «ур-р-р-ра-а-а!», в которое включаешься, про мурашки на коже и головокружение от счастья сопричастности не писал только ленивый. Было и со мной. Ощутила на личном опыте. В каждом «Бессмертном полку». Да. Про странное знание, что дедушке бы понравилось. Дедушка был бы доволен. Это уже мое личное и тоже повторяется снова и снова.

Расскажу о другом. Сплотившись, устав, довольные, счастливые, мы обнимались, передавали приветы мамам, папам, мужьям-женам, братьям и сестрам, прощались. Шли к разным станциям метро. В какой-то момент в переулке в тонком ручейке, ответвившемся от общего потока людей, среди многих незнакомых нам возвращающихся с шествия, оказались мы: Шаварш Владимирович, я с Танюшкой Чернецкой, Саша Забарин – пожалуй, весь список свидетелей происшествия. На крыльце кафе стояло несколько человек, брезгливо, с недовольством, разглядывающих идущих с фотографиями участников «Бессмертного полка».

Молодой мужчина манерно и слегка с аффектом поинтересовался мнением своих приятелей:

– Когда все это закончится? Сколько можно?! Надоела толпа...

Спич услышал Шаварш Владимирович. В обычной жизни он говорит негромко. Пловец-подводник, многократный чемпион и рекордсмен. Объем его легких представляете? Как у трех оперных певцов. Он обернулся и ответил возмущенному снобу. Не кричал, а сказал – голос заполнил улицу, сверху донизу, раскатисто, просто, четко прокатилось, прозвучало, отражаясь от стен:

– Это НЕ толпа. Это – НАРОД.

Смех, улыбки, радостное:

– Да! Да!

Участники шествия реагировали на этот диалог, поддерживали, а мы шли дальше. И я очень четко осознала не головой, а сердцем: Шаварш Владимирович прав, мы не толпа – НАРОД.

Это теперь со мной навсегда.

Спасибо.

Дело было в две тысячи пятнадцатом году.

[1] История «Трофей» из сборника «Витамины для души – 1».

История двадцать восьмая. Сломанный забор

Мама и папа у Лены были по складу характера пахарями. Много работали, на выходные придумывали себе, по мнению дочери, совершенно ненужные занятия вроде поездки на дачу или в деревню к родным. А Лена терпеть не могла возиться на земле. Грядки наводили на нее если и не тоску, то зевоту.

Вообще, именно на даче девочке прекрасно спалось. Дома крутится, вертится, уж время за полночь, а Германна, вернее сна, все нет и нет. А на даче – еще рюкзаки не распаковали, а Лене уже хочется свернуться клубочком на диване или даже на надувном матрасе под яблоней и отключиться. И так каждый раз. То есть имеет место закономерность, а не случайность.

Лена заканчивала школу, понятия не имела, куда хочет поступать, кем становиться. Зато точно знала, чего не хочет. А именно: вкалывать как предки за копейку, экономить на всем, переживать, хватит или нет на самое скромное, необходимое.

Особой красоты, по мнению самой Лены и ровесников, у нее не было. Фигура крупноватая, о таких говорят: широкая кость. Ноги мощные, бедра тяжелые. Лицо симпатичное, но брови приходится рисовать, а ресницы приклеивать. Иначе – опять же, по мнению Лены – беда, беда, кошмар, кошмар!..

Дедушка, пока был жив, шутил, что внучка – это Родина-мать в юном варианте. Еще с казачкой сравнивал и говорил, что у них в семье корни с Терека и Дона.

Мол, прапрабабушки Лены могли и на коне скакать, и из ружья при необходимости пальнуть. Носили по два ведра воды из колодца, не замечая тяжести. Знали с какой стороны за топор держаться. О! Еще шили-вышивали, пели и плясали. Богатырши какие-то былинные, а не слабый пол.

Во всем гены виноваты, поэтому плечи, широкая спина и ясные очи – так утверждал дед.

– У всех глазки, а у моей внучки – очи. В прабабку уродилась.

Лена цеплялась за слово – уродилась. И, подхватывая, шептала:

– Уродилась уродина толстая.

Толстой она не была. Но вы попробуйте это категоричному подростку доказать.

Что-то мы отвлеклись. Вернемся к истории.

В классе с Леной училась ее головная боль – Даша. Все у нее было лучше, чем у нашей героини: нормальные мама и папа с деньгами, отличная фигура. Даша не заморачивалась диетами, но была тоненькой, как рисунок в модном мультфильме. Длинноногая, изящная… Училась лучше всех в параллели, побеждала на олимпиадах. Учителя ее обожали.

А Лена и хотела бы ненавидеть, просто из принципа, раз все эту задаваку любят, но не получалось. На умницу-отличницу было приятно смотреть. Эх!..

Если бы еще мама не трындела по любому поводу. Мол, а вот Дашуля то, а Дашенька это, а ты знаешь, что Дарья... Она работала вместе с бабушкой дочкиной одноклассницы, а та ежедневно хвасталась, если не успехами внучки, то счастьем всей семьи в целом. Лена жалела, что нельзя выключать звук во время маминых песнопений о том, какие чудесные дочери есть у людей.

Ры-ры!

История произошла на майские каникулы. В самый обычный весенний приезд на дачу ничто не предвещало приключений. Грязь, холод, сырость, проблемы с Интернетом…

Низкое серенькое небо дышит туманом, лежит на деревьях. Наваливается на электрические столбы, под его тяжестью провисают провода, опускается на самые высокие крыши поселка, сползает вниз к мокрой земле. Кажется, что вокруг не туман, а все то же самое небо.

Лена пару раз летала на самолетах, помнила, как забавно выглядят облака изнутри. Впрочем, эти слегка философские и отчасти депрессивные мысли мучали только одну ее. Лена огляделась, прислушалась – родаки носятся как ужаленные. Стук, гам… Их двое, вернее трое, бабуся тоже прикатила, а кажется, что по участку одновременно перемещается целое звено тимуровцев, из шести человек как минимум. И все довольные, как не знамо кто…

Бабуся, сверкая глазами и очками, робкие первые почки на деревьях нюхает и травинки, из земли вылезающие, гладит. Мама что-то напевает себе под нос. Папа одним ухом слушает спортивный репортаж через наушник, другим ловит мамины ЦУ (не дай бог, если какое мимо пролетит). И при этом улыбается.

Подкаблучник он, что ли? Никогда не закричит. Зарплату жене отдает. Тихий, молчаливый… Лена вздохнула. Вот у других...

Вспомнила, какой у Даши классный отец. Высокий брюнет на огромном крузаке. Иногда он ее забирает из школы. Не то что некоторые – на электричках и автобусах. Потому что собственное средство передвижение – это скорее недвижимость. Уже неделю не заводится таратайка. Пришлось в сервис оттащить.

Лена красила забор, лениво возила кистью по доскам. А что, она дура, что ли, торопиться? У мамы десять новых заданий наготове. Нет уж, на фиг…

Время от времени кто-то проходил, хлюпая холодным прокисшим месивом из глины и земли, мимо нее. Или проезжал. Дачники, те, что жили здесь постоянно и прибывающие на лето, активно пользовались велосипедами и мотоциклами.

Лена зевала, наклонялась, обмакивала кисть в банку, снимала излишек краски о стеклянный край, выпрямлялась, делала несколько медленных движений по доскам. Потом цикл повторялся.

Сапоги и земля вокруг банки покрылись брызгами. Но Лену это не огорчало. Обувь дачная, за нее не влетит, а земля и не такое выдержит. Опять же, скоро все травой покроется.

Мимо с рычанием мчался очередной квадроцикл. На всякий случай Лена на него поглядывала. Она уже убедилась, что водители в деревне носятся как сумасшедшие и за безопасность пешехода или в ее случае стоящей у забора гражданки с кистью отвечает она сама. А никак не наездник, летящий на железном коне.

Внезапно под колесо гонщику метнулся пушистый с задранным вверх хвостиком комок меха. Дикий мяв, квадроцикл вильнул.

Лена попробовала отпрыгнуть, поняла, что не успевает. Прижалась спиной к частично покрашенному забору. Подумала, что за испачканную куртку точно влетит и… закрыла глаза. Поток воздуха прошел у груди, живота. Потом рядом, левее нее, мощно бухнуло в забор. Он затрещал и стал заваливаться. Вместе с Леной, которая к нему прислонилась, так и не открывая глаз.

Возле дома громко закричала мама. Лена, все еще зажмурившись, лежала на спине. К ней подошли.

– Живая? Я ж тебя не задел.

Лена ответила задумчиво:

– Вроде да.

Ураганом примчалась мама. Села на колени в грязь рядом с ребенком. То, что дитятко выше и крупней, не считается. Заголосила.

– Маленькая моя-а-а-а-а!..

– Мам, все норм. Наверное…

Лена завозилась и открыла глаза. С двух сторон над ней нависали плачущая родительница и какой-то лохматый красавец лет двадцати плюс-минус.

Так она познакомилась с Олегом, которому сначала конкретно влетело за почти убитую дочь, потом за раздолбанный забор и в итоге за мамины нервы.

Папа прибыл с отставанием в минуту, увидел уже стоящую целую девочку, не паниковал и не гневался. Засучил рукава, вытащил наушник, попинал ногой лежащий кусок забора и подвел итог:

– До ночи поставим. Мать, выключай кипятильник.

Лена ему даже позавидовала. Вот толстокожий.

Олег покаялся, познакомился и впрягся в починку забора. Квадрик тоже пострадал, но это, по его словам, было неважно.

А рыжее лохматое маленькое, которое и стало причиной аварии?

Котенок дематериализовался. Только его и видели. Раздавленной тушки на дороге не обнаружили, значит, жив.

Пока мужчины работали, а Лена с мамой убирались и готовили, вечер окончательно превратился в ночь. Ужинать сели почти в час. Бабуля давно смотрела третий сон. Сидели за столом вчетвером: родители и Лена с гостем. При этом Олег с папой не просто нашли общий язык, а еще и оказались знатоками такой увлекательной темы, как гонки. Причем любые: трактора по грязи, танки на полигоне, джипы по бездорожью, грузовики по пустыне… Олег и папа Лены подхватывали реплики, сыпали именами, датами, рекордами. Оба довольные, как же – встретились маньяки, обрели друг друга.

Мама смотрела на них с улыбкой и подкладывала то салат, то картошку. А Лена думала, что слишком красивые люди, которые отчаянно нравятся ее семье, – это карма. Или испытание на прочность. Что ж, ей не впервой. Справится.

Папа пошел покурить и пропал. Вероятнее всего, сел слушать очередной репортаж и задремал (пардон) в туалете (изредка подобное приключалось). Мама попрощалась и отправилась на боковую. Длинный день ее изрядно вымотал. Попросила громко не болтать и не засиживаться до утра.

А Лена, зевая, наводила порядок. Они с гостем молчали каждый о своем, без напряжения, без задних мыслей. Было хорошо и спокойно. Вокруг абажура кружился мохнатый мотылек. Потом Олег вздохнул и сказал негромко:

– Ты счастливая.

– ?

– Такие чудесные родители...

Лена долго подбирала слова для ответа. Но вместо красивой фразы выпрыгнуло короткое:

– Уверен?

– Вижу.

– Рассказывай.

– Что?

– Как докатился до жизни такой, что ломаешь заборы и покушаешься на мирных дачниц, а моих маму с папой считаешь замечательными.

Переместились на крыльцо, где пристроились плечо к плечу. Проходящий мимо них через час сонный папа (точно вздремнул в туалете) неодобрительно буркнул, что холодно же! Вошел в домик, выглянул на мгновение обратно, бросил сверху на плечи молодежи колючий клетчатый плед, по размеру похожий на палатку, и отправился на боковую.

Когда Лена с Олегом утеплились, завернулись в покрывало, возникла пауза. Не слишком длинная. Лена не встревала, ждала. И Олег перевел дыхание, продолжил говорить. Шептал сбивчиво, смотрел прямо перед собой. А Лена слушала, иногда задавала подбадривающие вопросы и понимала, что на его месте давно сдохла бы. Или ненавидела весь мир...

Олег всегда был хорошеньким как картинка, но ни капли не похожим на папу с мамой. Сколько он себя помнил, родители ссорились, дрались, проклинали друг друга и судьбу. Мама начала пить, когда Олег ходил в начальную школу. Олега не били, нет.

– Иногда прилетало под горячую руку. Или ногу...

Он пытался влезать, заступался за маму. Тогда тоже доставалось.

Именно в это время в семье появились деньги. Вернее, ДЕНЬГИ – много и почти сразу. Во всяком случае, так запомнил рассказчик. Отец пробовал лечить супругу – укладывал в клиники, возил на кодирование. Но однажды махнул рукой и развелся.

Олег жил сначала на два дома, потом мама пустилась в такие тяжкие, что он не смог ночевать в одной квартире с тем чудовищем, в которое она превратилась.

Переехал было к отцу... Но папина молодая жена лезла к нему. Прохода не давала, вешалась на шею, как похотливая мартовская кошка. Олегу еще не исполнилось пятнадцать... Он ушел. Нашли с полицией, вернули. Удрал снова. Хотел есть, попался на краже в магазине.

Тут отец взревел, что это точно дурные гены и ребенка надо спасать. Олега на два года определили в закрытый интернат для трудных подростков.

Там царил настоящий беспредел. Худощавому глазастому мальчику пришлось несладко. Боевыми искусствами он не владел, а сдаваться отказывался. Изрезанные запястья... Сломанные руки и ребра... Рубцы на душе можно не считать.

В какой-то момент Олегу, по его словам, наконец повезло. Один из тех, кто «держал» поток, решил потехи ради устроить пари.

– Докажи, что готов быть сильным.

– И как они это... проверяли?

Олег разжал кулак. Поставил пальцы девушки на свою ладонь. Старый грубый шрам на ощупь ощущался жутким.

– Я держал руку над зажженной свечой. Они считали до десяти. Нарочно долго. А потом, когда сказали: «Девять», замолчали. Ждали, что сдамся.

Лена представила тишину. Треск фитиля. Запах горящей плоти. И боль…

– А ты не убрал лапу.

– Конечно. Я не мог. Но через какое-то время потерял сознание.

В палате его продержали всего пару дней. Вернулся не с триумфом, но под общее одобрение и суровый вывод главаря:

– Красавчика не трогать. Годный пацан.

На последний год учебы отец вернул сына «в нормальную школу». Потом он ушел в армию. Остался на два года на контракте. Подсел на гонки. Водитель большого армейского грузовика. На этой машине он танцевал и прыгал. Талант…

– Сколько тебе лет?

– Двадцать пять. Знаю, выгляжу моложе.

Очередная жена отца предсказуемо положила на него глаз. Папа снова и снова женился на молодых девушках, желающих любой ценой «пробиться наверх». А охота за деньгами и мораль не ходят в одной упряжке.

Впрочем, после армии Олег живет отдельно. И старается не видеть отца с мачехой. Ее – во избежание, а его? Противно. Отец день за днем сползает вниз, хотя не пьет и не принимает наркотики. Там другая беда: слишком много ест, злится, болеет… И срывает зло на тех, кто под руку подвернется.

– А мама?

– Жива. Но... Не хочу о ней.

У него с другом появилось небольшое дело – прокат квадроциклов и снегокатов. В поселке оказался случайно, ехал в гости.

Олег вильнул голосом. Лена поняла, что, видимо, к девушке направлялся, и не стала обижаться. Она с самого начала решила, что с этим красавчиком «не светит» и не строила планов, так что толкнула его кулаком в плечо, мол, норм, неважно...

Олег негромко засмеялся и шепнул Лене на ухо:

– Блин, стоило сломать забор и побить квадрик ради такой ночи. Почему я тебе все это говорю?

Лена зашептала в ответ:

– Нормально. Это у меня в прабабушку. Ну, так считал дедуля. Мне многие рассказывают тайное.

– И ты ни-ни, никому?

– Могила.

Снова захихикали, как заговорщики. Над деревней в небе танцевали первые солнечные блики, намекающие на рассвет. Олег поднялся, потянулся, сбегал рысью в туалет. Потом вернулся, вымыл руки, выпил растворимого кофе. Не оставил телефона, не спросил номер или почту Лены... Махнул рукой, завелся и исчез.

На прощание подмигнул. А зевающая Лена лениво думала о том, что родители у нее замечательные. При всех их косяках и причудах. Пожалуй, ее можно назвать счастливой.

Лена смотрела на искрящийся набравший силу рассвет и улыбалась. Радость кружилась в душе девушки рыжим солнечным котенком.

Что было дальше? После того, как Олег растаял в тумане?

Май, июнь... До свидания, школа!

Лена кое-как сдала тесты. На выпускной не пошла. Одноклассники последние пару месяцев казались полными придурками, зацикленными исключительно на деньгах, внешности, популярности. Было ли это правдой или Лену качнуло в другую сторону? Опустим. Может категоричность включилась, бывает у молодежи.

Платье в шкафу висело, мама с бабушкой этим еще зимой озадачились. Туфли в коробке ждали, чтобы их выгуляли.

Но Лене не хотелось быть дешевым статистом на ярмарке тщеславия. А друзей, которые интересовались чем-то более глубоким и серьезным в классе у нее не нашлось. Не разглядела вовремя? Не сблизилась?

На мамины вопросы Лена реагировала честно:

– Просто не хочу.

Такое пояснение не устраивало. В бой пошла тяжелая артиллерия. Папа начал спрашивать, видимо с подачи супруги, не обижали ли в школе дочку, не распускал ли кто руки, не обзывал, не травили ли… Вдруг она поэтому идти на праздник отказывается.

Лена поняла, что отец хочет помочь. Крепко обняла, расцеловала, чем смутила.

– Пап, я тебя люблю. Ты самый лучший. Все хорошо.

После признания Лены родитель сбежал на балкон сверлить и пилить под звуки очередного репортажа с гонок. Привык этим способом нервы восстанавливать.

Хорошо, что бабуля не пыталась строить из себя психолога. Обошлось.

Взрослая жизнь не манила Лену учебой в престижных вузах. «Не с дочкиными баллами и способностями», – вздохнула мама, в прошлом вечная отличница. Но вскоре подступилась с новым задушевным диалогом. Мол, бог с ним, выпускным. А дальше-то что? Стала выяснять, не скрыла ли дочь горячее желание учиться. На врача, например, или юриста – на кого угодно. В конце концов, можно взять кредит для поступления на платной основе.

Лена обняла и расцеловала уже маму. А финальная реплика диалога повторилась почти слово в слово:

– Мамуля, я тебя люблю. Ты самая лучшая. Не переживай. Все хорошо.

Лена не рвалась лечить людей или быть законником. Ясно знала, это не ее. А что ее? Туман... Нет ответа.

Вышла на работу еще в августе в салон красоты в трех шагах от дома. Бюджетное заведение не могло себе позволить уборщицу и человека на рецепции. Хозяйка тащила все на себе, а с Леной они начали понемногу болтать о том о сем еще года два назад, поэтому в салон Лена и обратилась. Много не просила – договорились. Подхватывала все, что было нужно: порядок навести после закрытия и телефон из рук не выпускать, чтобы клиентов к мастерам записывать.

Просто она зимнее яблоко. Есть ранние сорта, чуть не с детского сада знают, кем будут. Есть те, кто идут по накатанной семейной колее – им тоже все понятно. А Лена еще не созрела. Нужно немного времени – и все прояснится. Не унывала, родители тоже не стали переживать. Девочка не бездельничает, наладится и с учебой.

Однажды в середине осени Лена привычно после работы тащила мешки с мусором на помойку и налетела на тощую, сутулую, смутно знакомую фигуру. Плащ с капюшоном, лица не рассмотреть… Зачем окликнула? Словно толкнули. Брякнула, не подумав:

– Даша?

Девушка дернулась, заспешила прочь, а Лена догнала в три широких шага.

– Даш?

Как раз обе выскочили под фонарный столб, на свет. Капюшон с бывшей одноклассницы слетел. Огромный синячище на пол-лица выглядел жутковато.

– Булкина, отвали.

– Даш, что случилось?

– Тебе-то какое дело?

Лена подумала и ответила честно:

– Не знаю. Вдруг могу помочь.

Даша заревела, затряслась, а Лена, ухватив ее в охапку, забормотала подбадривающе:

– Со стороны бывает виднее. Тебе кажется, что выхода нет. А вдруг он есть? Просто ты спиной к нему стоишь, например. Кто тебя избил, Даш?

– Отец.

– И куда ты сейчас?

– Домой.

– К нему?

– А что делать?

Лена отпустила Дашу, заглянула ей в лицо. Девушка отводила взгляд.

– Например пойти ко мне. Подумать спокойно. Переночевать. И утром снова подумать.

– У тебя же... родители!

– И? Не съедят, это точно. Могу их попросить не приставать.

– И послушают?

Лена не стала врать.

– Если увидят твое лицо, то будут лезть, факт. Расстроятся же… Но можем закрасить, прошмыгнешь. Или, хочешь, в салоне переночуем? У меня ключи есть. А хозяйку и родителей предупрежу.

В итоге вернулись в салон. Лена набрала хозяйке, та без восторга, но разрешила в виде исключения переночевать. Потом позвонила маме и сказала честно, что не придет домой. Хочет с одноклассницей поболтать без свидетелей.

– С какой? С Дашей?

Даша слушала диалоги с большим сомнением.

– Так странно, Лен. Ты словно из другой реальности.

– Какой?

– Где можно вот так – попросить, сказать. И... получается.

Выпили чаю, устроились на диванчике для ожидающих клиентов. Лена по наитию попросила бывшую одноклассницу выключить телефон.

– Я свой тоже отрублю. Чтобы нам не мешали.

Ситуация повторялась: снова кто-то рыдал на плече Лены.

Приятный, классный мужчина – отец Даши – имел много лиц. Носил маски Замечательного Папы, Успешного Бизнесмена, Хорошего Друга. Во всяком случае, в школе, где училась дочь, его уважали, дела шли отлично, друзья тоже имелись, и вроде нормальные люди. А дома он не притворялся и был собой – Жутким Гадом, Садистом.

Дашу колотило, она мерзла. Лена вытащила из кабинета косметолога махровую простыню, накрыла девушку. Не перебивала. Спросила уже часа в два ночи, если не в три.

– Даш, тебе ведь восемнадцать?

– А что?

– Ты совершеннолетняя. Конечно, надо уточнять у юристов. Но ты точно не собственность отца. Он не может заставить тебя жить с ними и все это терпеть.

– А куда я денусь?

– На первое время ко мне. Подумаем и решим. Ты учишься?

– Да.

– На бюджете или платно?

– А какая разница?

– Даша, включи голову. Если ты бюджетник, да еще отличница, уйдешь из дома, можно выбить общагу, искать подработку и так далее.

Даша тряслась и не понимала. Лена подумала, что она хуже ребенка тупит. Будто ей не восемнадцать, а восемь. Но старалась повторять одно и то же спокойно.

– Возвращаться туда, где тебя лупят, нельзя. Я читала. Сначала бьет – потом покалечит. Давай сейчас поспим. В семь разбужу и…

– И?

– Отведу тебя к нам. С работы отпрошусь. Дядя Ваня, лучший друг папы, в полиции работает.

– Мне не поверят.

– Не обязательно судиться. Главное, спастись...

Лена была уверена, что сможет помочь. Но рано утром Даша в туалете тайком включила телефон – ответила на звонок из дома, и к выходу из салона подлетел джип. Вылезший из него мужчина меньше всего напоминал того отца своей одноклассницы, которого Лена помнила, которым восхищалась. О котором мечтала, мол, вот бы у меня был такой... Сейчас перед девушками появился злой и жестокий человек, готовый убивать. Сжимающий кулаки и приказывающий:

– Даша, домой! А ты, – он смотрел на Лену с ненавистью, – не лезь не в свое дело!

Но она, хотя и умирая от страха, этот тип ее реально пугал, схватила Дашу за руку и закричала:

– Помогите, убивают, горим, спасите!

Дашин отец приближался с ухмылкой. Жертвы пятились. Лена хотела разрыдаться от ужаса, но продолжала голосить.

Неожиданно ко входу в салон подбежала невысокая коротко стриженная женщина. Бросилась между нападающим и девушками. Знаете, есть такая игра – «коршун и курица»? Когда за спиной наседки прячутся цыплята, а она машет руками, не давая хищнику их схватить, оторвать от нее.

Сегодня у Лены был день открытий. Она не могла узнать сразу двух человек: отца Даши и свою родную маму. Коршун кружил, уговаривал, врал, пугал, делал попытки схватить дочь. А храбрая наседка держалась между ним и девушками и громко, строгим голосом повторяла, что никто никого силой никуда не повезет, а на магазине напротив есть камеры, и все записывается.

Сцена привлекала внимание редких прохожих. Кто-то спешил мимо, кто-то останавливался и доставал телефон, а из тормознувшей «газели» выбрался зевающий немолодой водитель и спросил так, словно имеет право знать:

– Что здесь происходит?

Мама Лены громко попросила его вызвать полицию, потому что на них напали, и хищник сдался, отступил. Разбрызгивая угрозы, погрузился в джип. Уехал.

Даша разрыдалась и осела на асфальт, ее не держали ноги. Спасительница стала звонить.

– Кому, мам?

– Ивану Алексеевичу, конечно.

Как вы уже знаете, лучший друг Лениного папы – офицер полиции. И если бы мы рассказывали вам о судьбе Даши, то, наверное, потратили бы еще десять страниц на описание всех тех перипетий, через которые прошла эта девушка в следующие три года. Будем краткими: она справилась, что удивляло всех – и полицейских, и психологов, и семью самой Даши.

Бабушка – мать отца – во всем поддержала его. Назвала внучку продажной лгуньей и все в таком духе. Рассказывала про мифические прерванные беременности и воровство... Мама, забитая и безропотная, повторяла слова мужа. Даша оказалась одна перед этим тройным напором и сдалась бы монстру – обязательно. Но между коршуном и цыпленком встала семья Лены.

Два года бывшая жертва жила в комнате своей теперь то ли лучшей подруги, то ли сестры. Ей пришлось нелегко. Характер от многолетних издевательств был надломлен и выправляется постепенно, не без срывов. Она и плакала, и пыталась общаться со своей мамой. И тупила, впадая в состояние практически ребенка. Но учебу почти не забрасывала, хотя и просела на какое-то время. Бабушка Лены, облачившись в строгий костюм для солидности, ходила на прием к декану факультета, ручалась, писала заявления и объяснительные... Даше шли навстречу. Давали возможность подтянуться.

Сильно ли все это влияло на психику девушки? А вы как думаете?

Она не встречается с молодыми людьми. Уверяет, что останется жить одна и никогда не выйдет замуж. А мы ведь помним, что Даша – настоящая красотка. Сейчас живет в общежитии, немного подрабатывает, а на выходные обязательно возвращается домой – к Булкиным! Они ее родня. Пусть и не по паспорту.

Лена тоже учится. Хотя и поступила два года спустя. На кого? Чуть позже расскажем.

Олег?

Отыскался в неподражаемом стиле. Познакомился, сломав забор, мы помним. А нашелся, допросив соседей, выманив-выцыганив телефон отца семейства и позвонив с вопросами не о дочери, а с заявлением, мол, соскучился:

– Давайте повидаемся. Сил нет, как хочется со знатоком ралли по тайге обсудить.

Заехал. Вошел. Увидел Дашу. Пропал. Втрескался по самую макушку. А красавица, как и всем остальным, ответила ему резким отказом.

Не обиделся. Дружит с обеими девушками. Хотя глаз с Даши пока втайне, как он думает от всех, а на самом деле только от себя, не сводит.

Мама Лены считает, что у этих раненых душ есть настоящий шанс на счастье. Просто им нужно время. Папа Лены о высоких материях не рассуждает, просто всегда рад видеть толкового собеседника. Которого, кстати, можно и на крышу загнать, и в колодец засунуть – помогать Олег не ленится.

Все же счастье Лены виляло золотистым хвостиком не просто так. Компаньон по небольшому делу, которое набирает обороты, активно развивается – немногословный и суровый рыжий Андрюха, – ухватил счастье двумя руками и отпускать не собирается. Лена помнит, как встретились. Олег притащил партнера по бизнесу знакомиться с близкими людьми. Андрей прокатил Лену на квадрике, завез в глухомань, слезли полюбоваться елками. Лена увидела сначала белку, потом еще кого-то. Кажется, от дороги отошли метров на тридцать, но благополучно потерялись, а телефон сел...

Андрей не психовал. Думал о том, как выбраться. Вел себя заботливо и спокойно. Лену держал за руку. И не выпустил позже, когда затемно вышли на шоссе. Хотя перед этим и дали несколько хороших кругов по лесу.

Квадрик не отыскали, не вернули. Олег пошутил, что на небе есть ангел, присматривающий за семьей Булкиных. Он берет за близкое облагораживающее знакомство с ними взносы – квадроциклы. Один побили, другой посеяли. Не мелочится крылатый покровитель.

Про облагораживающее знакомство Олег ввернул удачно. Бабушке и маме понравилось. И в данный момент вокруг родителей Лены толпится, кружится сразу две потенциальных ячейки общества. Мама довольна, всех четырех романтиков припахивает дачу обихаживать. А зимой толпу вкусно кормит, не без этого. Ей Андрей сначала не очень понравился, бирюк какой-то, да еще рыжий… Зато бабушка конопатого жениха внучки одобрила раньше, чем он успел предложение сделать.

P. S. На кого учится наша героиня?

Нет, не на коуча, нет, не на психолога.

Какие есть предположения?

Лена хочет быть настоящим учителем и по возможности работать именно с трудными подростками.

История двадцать девятая. Родня

Они жили в одном доме, дружили с детства. Ходили в разные школы – в их районе рядом стояли обычная облупленная, похожая на казарму, и престижная, с углубленным изучением английского языка.

Первым номером в компании был, разумеется, Алексей, который предпочитал, чтобы его называли Алекс. Сын чиновницы и человека, умеющего жить. Тогда бизнесмены только-только стали появляться, выходить из тени на свет.

Алекс всегда немного выделывался перед приятелями. Но не злобно, не пакостно. И они принимали это как должное. Мол, что с него взять? Человек высшего сорта.

Вторым шел Дима, он же Димасик, который в отличие от высокого, очень симпатичного Алекса был самым настоящим задохликом. Рост метр с кепкой. Узкие плечи, большая голова. Коротковатые ноги. Не урод, не карлик, но назвать его внешность приятной, располагающей мог бы только слепой. Зато Дима был более чем просто умен. Его ехидства остерегалась даже непрошибаемая завуч Анна Тракторовна. На самом деле Анна Тарасовна, но придуманное (догадайтесь кем) отчество ей больше подходило. Она тарахтела по коридорам, наезжала по поводу и без. Была жесткой и принципиальной.

Вернемся к героям истории.

Юля, она же Юла, – всегда третья в маленькой, но сплоченной компании, в детстве была классическим гадким утенком. К тому же из бедной семьи. То есть плохо одетым и обутым существом.

Итак. Алекс, Димасик и Юла.

Трое сблизились в какой-то момент еще до школы. Срослись, склеились. И лезли, перебирались вместе из детства в сложный подростковый период. Потом шагнули в юность.

Тут и выяснилось, что верткая, тонкая Юла – девушка ослепительной красоты и неземного обаяния. Ну вот так получилось. Внезапно. В шестнадцать лет.

У Алекса и Димасика глаза раскрылись в последний момент. Когда обе школы, и элитная, и пролетарская, полностью осознали, какое сокровище здесь живет, по улицам ходит.

Не сказать, что Юла фланировала совсем без охраны. Она всегда обреталась рядом с Алексом и Димасиком. В школе с тщедушным, но крайне вредным и языкастым Димой. После и до уроков, конечно, когда не были заняты в секциях, с обоими своими закадычными друзьями сразу.

Юла танцевала. Димасик резался в шахматы, вполне неплохо. Город и область брал регулярно. Алекс играл в большой теннис. Мама порой возила его на соревнования. И кажется, крутила роман с нестарым стильным тренером. Впрочем, может, просто чуть-чуть флиртовала, а остальное народ додумывал.

Родители Алекса относились к его общению с детьми из того же подъезда, но совершенно иного статуса, спокойно. Во-первых, оба хорошо учились, вроде как не были замечены в пьянках, прочих скверных пристрастиях. Во-вторых, Алекс явно верховодил в их маленькой компании. То есть, по мнению мамы, учился управлять людьми. В-третьих, надо же чадушке хоть с кем-то дружить. А эти голодранцы, хоть и не сахар, но понятны, насквозь изучены, всегда под рукой.

Так что домой к Алексу таскались, в его комнате кино смотрели. Получали бутерброды к чаю. Так было заведено. К семейному столу друзей не звали. Но и голодом не морили.

А потом, как вы уже знаете, Юла внезапно расцвела. И понравилась не только всем ровесникам, но и куче другого народа. От учителей-мужчин до местных крутых пацанов, их боссов и т. д.

Какое-то время ее не трогали. Была зеленая. А потом стали приставать. Начали подъезжать машины. В них опускались стекла, откуда выглядывали мужчины разного возраста, воспитания и комплекции, но одинаково наглые и самоуверенные. Цокали языками. Или восхищенно охали.

Предлагали подвезти до дома. Юла молчала. Иногда качала головой. Димасик отвечал за подругу. Мол, девушка несовершеннолетняя, приключений не ищет, и вообще, мы домой спешим, уроки делать.

Дружба дала трещину, когда с поцелуями полез Алекс. Юла его оттолкнула. Мол, и ты… И ты!

Он возмутился. Больно же. Прямо в нос кулаком. Могла бы и нежнее. Как это? Почему козел?

Димасик зарядил колючую гадость. Причем обоим досталось. И Алексу, и зачем-то Юле. Трое бурно поспорили. И не общались пару недель.

Первым остывший Алекс предложил Юле вполне официально «встречаться». Она снова отказалась. Наотрез. Пояснила, что дети и семья в планы не входят. Она собирается ехать в Москву. Поступать учиться в ГИТИС. Артисткой стать мечтает. Понял?

Оказалось, нет. К маме, которая Юлю и ее младшего брата в одиночку воспитывала, пришла поговорить родительница Алекса. Мол, чадо наше ночами не спит, исхудал, измучился, только о вашей дочке думает. Времена нынче свободные. Молодые, прежде чем пожениться, живут вместе. Проверяют друг друга на совместимость. Может, ваша лапушка… переедет к нам?

Обещала помочь почти родственникам деньгами, продуктами.

Юла влезла в разговор (как раз после занятий в студии вернулась): она уже милому другу все объяснила. Думала, что понял.

– Так что, идите отсюда. Ясно?

Мать Алекса обиделась. Столько лет девочку привечали. Подкармливали. А она…

А что она?

Выпроводив состоятельную соседку, Юла успокоила плачущую мать. Та вообще легко разводила сырость. А в последние три года пристрастилась к выпивке. И хныкала с удовольствием, жалела себя. Так что обращать внимания на ее слезы не стоило.

Криво сделала уроки… Выйти одной во двор было небезопасно. Обязательно кто-нибудь прицепится. Сидеть дома под мамино хлюпанье тоже не тянуло. Юла полезла на крышу. Весна была теплой. Десятый класс тянулся к финалу. Впереди еще год учебы, а потом – поездка в столицу.

Там, наверху, под облаками, ее и подстерегли. Видимо, знали, что на крыше у красавицы нечто вроде привычного убежища. Обычно она сидела там со спутниками. Но, как вы помните, троица рассорилась.

Юла делала вид, что читает учебник, прихваченный с собой почти напоказ для мамы. А сама думала, вздыхала. Впереди маячили незапланированные сложности с родителями Алекса. И она не понимала, как их обойти.

– Эй, Юла!

Каркающий голос показался смутно знакомым. Девочка обернулась. Высокая фигура в низко надвинутой кепке, быстрый жест руки. Это было последнее, что она увидела в жизни. В лицо плеснули кислоту.

Предусмотрительный враг приготовил себе пути отступления. Ушел через люк другого подъезда. Может быть, отсиделся у кого из знакомых. Во всяком случае, установить личность напавшего не удалось.

Юля опустилась на колени, сначала искала отлетевший в сторону учебник. Это казалось важным. Шарила пальцами по шершавой поверхности крыши и кричала. Выла на одной ноте, как сирена. Она не помнит, как оказалась на улице у подъезда. Как ее окружили соседи.

Скорая. Больница. Шепотки медперсонала. Сухие, отстраненные голоса врачей. Юля не могла поверить, что вся ее жизнь перечеркнута. Не будет поездки в Москву, поступления и учебы, не стать ей актрисой. Все будущее состояло из сплошных не.

Она не хотела ни с кем разговаривать. Сворачивалась клубочком, поскуливала или спала. Почти перестала есть. Из просто стройной стала дистрофичной. Многочисленные процедуры. Несколько операций. Ей говорили, что особенного уродства удалось избежать. Что лицо могло буквально стечь, расплавиться. А у нее ниже переносицы всего несколько шрамов. Лоб можно прикрыть челкой. Глаз и рубец вместо второго, тот, что удалось сохранить, лишь едва различал свет, – получится спрятать за большими темными очками.

Юля слушала, но смысл не пробивался сквозь толстые ватные стены, которыми она отгородилась от окружающих.

Очнулась она уже в августе – от неожиданного в палате шума. Димасик колотил в стену над ее головой руками, Алекс оттаскивал друга. Оба рычали как звери.

– Сдурели?

Спросила Юля. Первое слово за три с лишним месяца.

Настала тишина. Глубокая. Гулкая. Через мгновение прерванная слезами – Димасик рыдал, как девчонка. И просил, просил больше не уходить от них. Не молчать. Они же с ума съезжают. Оба.

Алекс энергично кивал и угукал. Всегда главный и первый, он уступил эту роль другу.

Юля не поверила.

Все закончилось. Она точно знает. О чем ей говорят? И зачем?

Медсестры и врачи, понабежавшие на шум, тихонько вышли из палаты. Мудрый заведующий выгнал.

Димасик подтащил к кровати стул. Взгромоздился рядом. Поджал коротковатые ножки. Сцапал подругу за руку.

– Юла. Ты так больше не делай. Нельзя так с нами. Понимаешь?

– Нет, – честно ответила она. И услышала хриплое хихиканье Алекса.

– Не обращай внимания. Это… нервное. Щас успокоится, – прокомментировал Димасик.

– Парни.

– Что? Что? – вскинулись оба.

– Идите на…!

Не послушались. Наоборот, крепче взяли за руки. Алекс сопел. Димасик забалтывал. Выгнали их уже затемно.

Медсестра не справилась. Звала на помощь заведующего.

В эту ночь Юле впервые после нападения не приснился постоянно повторяющийся кошмар – запах разъедаемой плоти, чавкающие звуки, словно кто-то жрет ее заживо, и боль, а следом ужас, парализовавший, отключивший сознание. Все это стало прошлым. Злым, драматическим, тем, что нельзя исправить. Но прошлым.

Утром от болтливой санитарки Юля узнала, что парни приходили каждый день. Иногда вдвоем, иногда по очереди. Но так как она не хотела ни с кем общаться, их почти никогда не пускали. А если они и прорывались, то голубчиков скоро вышвыривали.

Димасик и Алекс изменились. Повзрослели. Алекс прекратил говорить надменно, снисходительно. Молчуном не заделался, но больше не вел себя как зазнайка. Димасик язвил по-прежнему. Но бросил курить. Обещал выйти в люди.

Юля спрашивала, в какие именно? Он вставал на цыпочки, размахивал руками – в большие!

Именно от друзей Юля узнала, что ей предстоит закончить школу. А как иначе? Зря, что ли, она столько лет хорошо и отлично училась?

– Тракторовна подумает, как все лучше устроить.

– Мы с ней уже говорили.

– А дальше?

– Что дальше? Придешь в себя – выяснится.

– Мы поможем.

Это «мы поможем» звучало как пароль.

И оказалось правдой.

Они не отставали ни при каких обстоятельствах. Ни в больнице, ни позже, когда Юлю выписали. Она пробовала орать и швыряться предметами. Димасик довольно ловко уворачивался. Мог в отместку ущипнуть. Алекс вздыхал и собирал осколки чашки или тарелки с пола. Еще и ворчал как старый дед при этом.

А потом опять садился рядом и нудно читал учебник. И вопросы задавал. И требовал ответов.

Он бросил теннис. Родителям сказал, что на время. Оказалось, навсегда.

Мама Юли пила еще несколько лет. Остановилась не сразу. Время от времени срывалась. Ушла из продавщиц винно-водочного в галантерею.

Юля действительно справилась, получила аттестат. Правда, год спустя. Не стала отращивать челку. Хотя и носит огромные очки-консервы. Пол-лица закрывают. Замуж не вышла. Выучилась на массажистку. Не сразу, но набрала клиентуру. Кормит не только себя, но и старенькую маму.

Брат, к сожалению, пропал. Уехал в столицу на заработки. Перестал писать, звонить. Доходили отвратительные слухи. Видели его бомжующим. Потом исчез окончательно.

Алексей, к ужасу родителей-атеистов, посвятил себя вере, он сельский священник. По-прежнему привлекательный, обаятельный, выглядит намного моложе своих лет. Матушка безуспешно пытается его откормить. Но на мослы упрямого батюшки сало нарастать отказывается.

У них около пяти детей. Почему около? Потому что в доме всегда живет кто-нибудь еще в дополнение к своим. Растет, набирается ума, становится на ноги. Из прилепившихся к семье батюшки подростков вышли и врачи, и учителя, и даже один будущий летчик.

Алексей помирился с родителями далеко не сразу. Но теперь в авторитете и у них, что считает вовсе не чудом, а нормальным ходом вещей. Со временем стал рассудительным и степенным. В движениях стремительный. А голос плавный, глубокий.

Матушка, замотанная детьми, хозяйством и прочими хлопотами, время от времени сбегает на пару недель. В такие периоды семья батюшки напоминает цирк. О чем Алексей и сообщает своей благоверной, умоляя вернуться поскорее.

Димасик, заезжающий к ним в гости, жрет как не в себя. Он все такой же ехидный. Носит дорогие костюмы, обувь ручной работы. Покупает и продает заводы-пароходы. Уверяет, что его грехи тяжкие есть кому отмолить. А поэтому – можно расти дальше.

Юля ругает обоих. Но незлобно, не всерьез.

Один из родных сыновей батюшки закончил медучилище, теперь учится на массажиста. Кто поджал губы? Про Бориса Праздникова слышали? Сын Алексея метит в настоящие мастера. Руки у него тем концом вставлены. Старается парень. Собирается работать со спортсменами. Юля натаскивает его безжалостно. Строго. Но он пощады не просит. Упрямый донельзя.

Тетю Юлю слушается.

Первый, второй и третий номера давно считают себя родственниками. Ближе не бывает.

История тридцатая. Идиотка

Моя подруга-врач, пусть будет Полина, годами подкармливала и лечила бомжих, которые ночевали в туалете на вокзале. И знаете, ее никто не понимал. Муж, тоже доктор, сердился, ведь он профессионал, хорошо информирован, знал, что домой можно принести не только чесотку и лишаи. От общения с опустившимися людьми неприятности бывают самого разного сорта, в том числе инфекция. Мама Полины ругала дочь. Самое мягкое слово было «идиотка». Мол, на шею тебе сели, врут, а ты веришь.

А я помню, как она делала бутерброды (толстый слой белого хлеба и очень тонкий – сыра с колбасой), как заваривала в термосе крепкий сладкий чай… Брала медикаменты, перевязочный материал и вставала в четыре утра, чтобы до работы успеть съездить к подопечным – так она называла этих женщин. Их было около десяти (плюс-минус). Состав немного менялся, ядро оставалось.

Полина натыкалась иногда на грубости, у нее воровали деньги – было всякое… Казалось, что она напрасно тратит свое время, ресурсы. Несколько лет, несколько раз в неделю – и никакого просвета. Подлеченные и отмытые, иногда и в больнице полежавшие благодаря ее усилиям женщины вскоре снова оказывались с головой полной вшей на прежнем месте.

Я тоже не верила, что будет толк, признаюсь…

Мы не виделись с Полиной три года. Я приехала, обнялись. Сели рядом. Она уже развелась в тот момент. Муж ушел к молоденькой девочке, которая забеременела. Нет, у Полины и бывшего есть сын, совсем взрослый. Сейчас и внуки появились.

Итак. Мы на кухне пили чай, болтали о пустяках. Полина услышала, что я кашляю. В мгновение задрала на мне кофты, в руках у нее из ниоткуда магическим образом появился фонендоскоп. Она выслушала легкие, заодно сразу тоны сердца… Сказала, что ничего страшного, старый хронический бронхит... А я, пока поправляла одежду, спросила про ее подопечных. Мол, ты столько с ними возилась, бросила? Все напрасно?

Хотела услышать, что права? Вместе с ее бывшим мужем, мамой и коллегами?

Не знаю. Не оправдываю себя.

Глаза у Полины словно распахнулись. В них плеснулось жидкое золото у зрачков. Она улыбнулась, чмокнула меня в лоб и сказала, что прошлой весной две из этих женщин словно очнулись. Одна смогла полностью восстановиться. Сделали ей все документы. У нее есть жилье, место в общежитии. Работает уборщицей, то есть человек делом занят. В библиотеку записалась, кружок вязания посещает, не срывается уже год. А еще одна нашла себе жизнь в селе при храме, но тоже не пьет. Работает на огороде, в пекарне…

Достала телефон. Стала показывать мне фотографии. Потом принесла бумажные открытки, записки… Я заревела. Мы снова обнялись, но уже иначе.

Сейчас Полина занята внуками и больше не ходит к бомжихам, но… На вахту встал молодой врач. Он тоже верит, что сможет помочь. И слышит со всех сторон: «Идиот!..»

История тридцать первая. Военрук

В одной из школ, в которой я училась (по ряду причин я их меняла каждый год), был дивный преподаватель НВП – начальной военной подготовки. Из моей дырявой памяти выскользнули его имя-отчество (сердечно прошу прощения).

Весной (дело было в девятом классе, майским теплым днем) он вывел нас во двор. Мы (предупрежденные заранее, хотя и удивленные таким делом) переоделись в физкультурную форму.

Препод уложил на траву пару пацанов: тощего длинного и полненького. И сказал нам что-то вроде: «Девочки. Вы медсестры. Это раненые бойцы без сознания. Окопы вон там (в пятидесяти метрах от «поля боя»). Надо доползти от окопа до бойца. Можно вдвоем. И притащить его назад».

Помню шок. Зачем? Это ж тяжело. Он ждал. Сказал, мол, необязательно. Но тем, кто хочет пятерку за год, категорически рекомендуется хотя бы попробовать. А я была та еще квадратная отличница. Словом, мы с Леной решили первыми приступить к зарабатыванию оценки.

Обливаясь потом, дрожа от напряжения, поскуливая, запыхавшись, мы это сделали. Признаюсь, что наш «раненый воин» помогал как мог. Не лежал замертво на спине, хотя препод и велел ему не двигаться. Вроде как без сознания. Он шевелился, вилял телом, даже слегка подползал вместе с нами. То есть весил меньше, чем должен был бы... Когда, мокрые и лохматые, мы достигли своего «окопа» и все втроем сели отдышаться, препод сказал: «А теперь можете вернуться назад и вытащить еще человек двадцать? И не вдвоем, а поодиночке? И под обстрелом?»

Как оказалось, это был урок о медсестрах. О девочках – плюс-минус наших ровесницах. Которые ушли на фронт в сорок первом... Он показывал фото. Зачитывал, сколько бойцов вытащила, спасла та или иная. А мы с Ленкой не могли в это поверить. Ну не в силах же человеческих. Одно дело – ровесник. Примерно нашей комплекции, да один на двоих. Да летом. На сухой теплой травке. Другое дело – какого-нибудь крупного мужика волочить в одиночку под осенним дождем, по грязи... А если ты сама ранена?

Никогда не забуду простое понимание.

Наши бабушки. Их подруги. Господи, КАК ОНИ ЭТО ДЕЛАЛИ? Невозможное. Немыслимое. Снова и снова.

Читатели комментируют историю

Оксана: Вам за этот рассказ особая благодарность... Есть такое понятие – долг называется. Это не о том, что кто-то кому-то денег занял. Это о другом. Даже не представляю, кто сейчас вообще, хоть иногда, задумывается о смысле понятия "долг".

Кобра: Вот молодец мужик. Провел настоящий урок на всю жизнь. Думаю, его не только две девочки запомнили, – весь класс. И детям своим расскажут.

Лана: Правильный у вас был военрук...

История тридцать вторая. Полосатый хвост

Анна и Алексей поженились одиннадцать лет назад. Астрологи, психологи и коучи пишут про различные циклы семейной жизни. По мнению некоторых из них, просто положено вляпываться в кризисы на третьем, седьмом, девятом и одиннадцатом году. Верить в это или нет, каждый решает сам.

На Анну еще весной нахлынула усталость. Накопилось и стало прорываться раздражение. Ясно, что ни муж, ни сыновья, в этом не были виноваты. Они у Анны просто замечательные, с какой стороны ни посмотри. Но с каждым днем становилось все хуже и хуже. Анна даже начинала тайком паковать сумку, чтобы уехать. Не насовсем, а на какое-то время в Краснодар.

Зачем?

Прийти в себя. Перевести дыхание. Хотя как раз с дыханием и кристально чистым, вкусным воздухом в Гуамке, где поселилась семья, все обстоит идеально. Ребята удачно приобрели (повезло) замечательно расположенный участок и вкладывали в него много времени, усилий. Привести в порядок буераки не так просто, как кажется, когда любуешься результатом – уже ухоженной территорией. Все эти пятьдесят камазов с грунтом воспринимаются как преувеличение, ровненькая же площадка…

А какой фантастический вид открывается прямо с крыльца и веранды дома на ущелье! На горы!..

Увы, панорама не радовала нашу героиню. Анна готовилась к отъезду (побегу, работе в большом городе). Ей казалось, что иначе сорвется и не выдержит.

Дело было в конце весны или в самом начале лета. А надо упомянуть, что в том году в Гуамке наблюдалось засилье енотов. Они расплодились в местном климате, чувствуют себя вольготно. Сбились в стайки и терроризируют местных жителей.

Никому не рекомендую завести себе домой такую очаровательную зверюшку. Ворье отпетое, ловкое, наглое! А самые настоящие руки с пальчиками позволяют енотам открывать дверцы, форточки, поднимать крышки кастрюль. Обувь, входя в дом, они не снимают по причине ее отсутствия, передние шаловливые лапы не моют. Несут грязь и глину с окрестных горных тропинок прямо на кухню. Что не могут украсть или съесть – портят, рвут и пачкают. Так что нелюбовь (мягкая формулировка) местных жителей к енотам вполне понятна.

За два дня до запланированного отъезда Анна отправилась выбрасывать мусор в большие поселковые баки. Услышала писк, заглянула внутрь… Встретилась взглядом с хищной мордочкой в полумаске грабителя. Мультяшно привлекательным обликом данного персонажа Анна не обманывалась.

Выбросила мусор в соседний бак. И уже села в машину, когда увидела, что в сторону баков издалека направляется пара местных жителей с большими мешками. Судьба угодившего в западню енота предстала перед ней во всей трагической красе.

Анна позвонила мужу, ей понадобилась поддержка. Так случилось, что Алексей был дома и подъехал мгновенно. Поселковые только-только дошли до бака.

На зверюшку супруги накинули куртку, сунули добычу в багажник, отъехали, выпустили на обочине леса… А енот лег и закрыл глаза. Спасибо, теперь не мешайте помереть. Разве что лапки на груди не сложил для полноты впечатления.

Анна вздохнула. Муж вернулся к еноту, повторил процесс: куртка, багажник…

Привезли домой. За месяц до этого наши герои обнесли участок отличным сетчатым забором. Несколько секций остались про запас и лежали себе у стены хозпостройки. Вот и пригодились.

Рукастый супруг (бывший офицер) за час с небольшим собрал клетку, больше похожую на небольшой вольер. Мне по пояс, длина в три широких шага, ширина в метр. Хочешь – ходи, хочешь – прыгай. Поставили сооружение в тени под старым кизилом.

Полумертвый зверь получил две миски – еды и воды – и был оставлен в одиночестве. Утром подошли к клетке, ожидая увидеть остывающую тушку. А там вылизанная миска и требование новой порции. Протянутая через прутья лапа и умоляющий взгляд.

– Кормить будут?

Сыновьям зверек очень нравился. Еще бы, такой обаяшка…

Продержали у себя дня три. Потом осторожно поймали, спеленали, отвезли в лес. Выпустили, пришлось прогонять. Не хотел покидать гостеприимных хозяев.

Наблюдая, как исчезает в кустах полосатый хвост, Анна вдруг поняла, что чувствует себя просто отлично. Даже великолепно! Сумятица на душе улеглась, силы вернулись, дела в руках закипели, а с лица не сходит улыбка.

Клетку-вольер стало жаль разбирать. Подарили сыновьям кролика. Как шутит Анна, это тренажер по вырабатыванию ответственности, умения заботиться.

Пушинка растет, жует вкусняшки, топает лапками. Дышит целебным горным воздухом… А мальчики начинают каждое утро с чистки клетки и кормления питомца.

История тридцать третья. Бегемотица

Валя с малолетства имела округлые формы. Щечки, пухленькие пальчики, мягкий выпирающий животик.

Коровой, бочкой, жиртрестом и рот-фронтом ее дразнили с детского сада до школьного выпускного. И позже тоже награждали разными приятными прозвищами вроде сардельки, тумбочки и бегемота.

Прямые ножки, миловидное лицо, гладкая кожа, неплохие волосы – симпатичную брюнетку в собственной внешности ничего не радовало. Она снова и снова голодала неделями, а потом с трясущимися руками кидалась к холодильнику. Как-то в десятом классе она не ела полтора месяца. Еле откачали, откапали в больнице, в отделении, которым ее дедушка руководил. Он внучку любил, ее ненависти к полноте не понимал, наверное, поэтому и не мог пожалеть, посочувствовать, наоборот, в лоб называл тупицей, которая не ценит того, что есть…

Впрочем, дедушка был из голодного поколения детей войны. И для него щечки, складочки на талии, круглые коленки были скорее приятными признаками сытой жизни. И вызывали приятные ассоциации.

А вот Валя всячески мучилась.

С родителями отношения были довольно прохладными. Они обожали ее младшего брата. Долгожданный сынуля, избалованный родителями по самое не могу, он высокомерно относился к старшей некрасивой, по его мнению, сестре.

Валя училась на бюджете, рано стала самостоятельной, никогда не просила у папы и мамы денег, а Витечка получал в подарок все, что родители могли и не могли себе позволить. От модных гаджетов до машины в кредит, от оплаченного юридического образования до поездок за границу отдохнуть. Почему так получилось?

Успехи старшей дочери никогда не отмечали, ее подарки принимали как должное. Витечку же носили в зубах… Он рано – по залету – женился. На такой же избалованной красавице и стервочке. Родители хлебнули скандалов с невесткой, которая требовала продать их трешку, чтобы купить молодоженам отдельную квартиру. Валя заступилась за маму и папу. Поругалась с братом и его женой, а в итоге и с родителями тоже. Молодая семья съехала на съемную квартиру. Впрочем, Валя случайно узнала и ни капли не удивилась, что аренду за нее платили все те же мама с папой.

Молодая жена Вити родила, но больше сидела по соцсетям и болтала с подружками, чем занималась ребенком. Девочка росла болезненной и невероятно капризной.

Вернемся к героине истории.

Когда мы встретились с Валей впервые, она носила короткие облегающие юбки с яркими лосинами, густые черные волосы закалывала в два высоких хвоста, пользовалась розовой (вырвиглаз, ядреная Барби!) помадой для губ. И выглядела… то ли как стильная незакомплексованная девушка из шоу-бизнеса, к которому никакого отношения не имела, то ли как клиническая идиотка. Впрочем, я в то время выпендривалась так: бритая налысо, в грубых ботинках с армейским рюкзаком за спиной и с сильно накрашенными глазами. Чья бы корова мычала… Дурдом на выезде в обоих случаях.

Валя хорошо говорила и читала по-английски, по-испански. Объездила половину земного шара. Купила однушку у метро, сделала в ней приятный ремонт. Сдала на права. Села за руль похожей на леденец блестящей, украшенной аэрографией машинки. Не складывалась только личная жизнь.

Должна упомянуть важное: Валя не была завистливой к чужой внешности. Дружила с двумя худышками – рыжей и блондинкой. Обе выскочили замуж, родили детей. А Валя оставалась, как сейчас модно говорить, свободной девушкой. Кочевала с одних психологических и бизнес-курсов на другие. Развивала свое дело (интернет-бухгалтерия). Была в нем довольно успешна. Что неудивительно, если принять во внимание общий позитив характера и энергию атомного ледокола.

При всем при этом она была невероятно несчастлива как женщина. Рядом с ней появлялись стройные парни, моложе ее кто на год-два, кто на десять-двенадцать лет. Валя летела с очередным приятелем в Нью-Йорк. Потом в Лондон или Мадрид. Через пару месяцев юноша исчезал с горизонта и появлялся следующий…

Она втрескивалась не в солидных мужчин, ровесников, а в какие-то глянцевые картинки из журналов. Западала на модных, стильных, спортивных, выбирая исключительно глазами. Выключая при этом мозг. Не просто наступая на одни и те же грабли, а танцуя, прыгая на них.

Мучилась, а дела шли в гору.

Расплывалась, брала себя в руки. Страдала…

Лет семь-восемь назад мне сказали, что у Вали погиб брат – с женой вместе разбился на машине. При жизни она с ним конфликтовала, мало общалась. То ли завидовала, что вся любовь и забота младшему достаются, то ли просто они были слишком разными.

Племянница повисла в воздухе. Бабушка по маме давно переехала жить в Израиль. А родители Вали и Вити с внучкой не справлялись. Почему?

Мелкая внешне пошла в отца – светленькая, изящная, глазастая. Восемь лет. Пока молчит – похожа на рождественскую открытку. Но откроет рот – спасайся кто может. Характер ее состоял из таких черт, как жадность, лень, безответственность, лживость и склонность к истерикам.

Настя была настоящей отравой. Взяла все самое плохое от мамы и папы, да еще и умножила на два. Бабушка и дедушка через месяц совместной жизни с внучкой взвыли, да так, что отец Вали слег с язвой в больницу, а у мамы начало дико подскакивать давление.

За помощью к старшей дочери они обратились не сразу. Но… Валя, приехавшая к маме, понимала почему. Витина копия вела себя отвратительно. Тете в глаза заявила, что она жирная и страшная. За что огребла хлопок ладонью по губам. Удивилась так, что завизжала и затопала ногами после двухсекундной паузы.

Мама разохалась, взялась за сердце, за голову – разве можно бить детей? Валя сказала жестко: если возьму к себе, в воспитательный процесс не лезьте.

Девочка орала, что ненавидит, что с тетей не поедет ни за что и никуда. Валя вынесла рыдающего ребенка из дома, сунула на заднее сиденье машины. Детского кресла в ней еще не было.

Хлопоты с бумагами, с оформлением опеки враз показались сущим пустяком по сравнению с самой Настенькой.

Валя сразу взяла жесткий деловой тон. И придерживалась его. Она понимала, что Настя старается раскачать, вывести из себя. И относилась к этим попыткам именно как к провокациям. То есть не поддавалась. Чего ей это стоило – отдельная песнь. Между тетей и племянницей с первого же дня началась война.

Настя ненавидела, хамила, за что получала – не больно, но обидно. Валя понимала, что ситуация патовая, что ей нужна помощь.

Сновала между детской поликлиникой, школами… Девочка во второй класс должна ходить, но практически не умела читать, писать. Валя понимала, что ответственность в большей степени лежит на покойных родителях ребенка, а не на учительнице той школы, где она раньше занималась. Ведь из-за разных болячек, она и ходила-то на занятия всего три или четыре месяца вместо девяти… Но…

Ответов не было, одни вопросы. Е-мое…

Оказалось, что Насте рекомендовали обучение в спецучреждении. По мнению Вали, ни о какой умственной отсталости речь не шла. Лень – да, а с мозгами полный порядок. Поэтому, посоветовавшись с несколькими профипсихологами, она отдала племяшку снова в первый класс.

В магазинах Настя падала на пол, била ногами, могла нарочно описаться. Ага. Восемь лет красавице.

Валя держалась. Но жрала как заведенная. Поправилась кило на двадцать. А сдаваться не собиралась.

Взяла не помощницу, не няню – няня. Отставного военного сорока пяти лет.

В объявлении написала, что ищет к очень капризному избалованному ребенку того, кто сможет привить дисциплину, научит делать уроки… Пол няни Валя не указала. Просто не подумала, что это важно. Была уверена, что работа исключительно для женщины, и на мужчину не рассчитывала. А Иван в свою очередь был уверен, что идет устраиваться в семью к мальчику… Двойная неразбериха обернулась неожиданной удачей. Но обо всем по порядку.

Он вошел, встретился взглядом с Валей и ее девочкой. Настя плюнула мужчине под ноги, затем с визгом закрылась в ванной. Что-то видно почувствовала. А Иван понял, что попал. Отказаться не хотел. Валя жила по соседству с ним. Через три дома. Для Москвы это невероятная, аховая удача. А научить самодисциплине по его авторитетному мнению, можно и кота, не то что первоклассницу.

Валя честно сообщила, что ребенок не просто трудный – ужасно, кошмарно сложный. Но Иван решил взяться. Не попробовать, а именно взяться. Он по складу характера не из тех, кто скачет с места на место.

Первые три месяца работы Ивана все просто не могут вспомнить. Ибо там случалось все плохое, что только могло на тетю и няня обрушиться. И вызовы в школу, и драки, и сломанная рука, и попытка отравления.

Иван стоически следовал выбранному маршруту. Настя всячески старалась избавиться от командира. Валю мотало между этими полюсами.

Класснухе тоже доставалось. Она ругалась, отбивалась от родителей, которые требовали перевода «этой дряни» куда угодно лишь бы подальше от их нормальных детей.

Иван вынужденно СИДЕЛ НА УРОКАХ! В особо острые моменты брал Настю подмышку и выносил из класса. Это они с класснухой вместе придумали. С горя. Пусть абсолютно непедагогично. Но… Сработало.

Через какое-то время Настя прекратила орать за партой и провоцировать учителя, одноклассников. Иван не давал ей такой возможности физически. Затыкал рот, брал подмышку… Впрочем, я повторяюсь.

Хотите, расскажу про утренние зарядки?

Иван открывал дверь квартиры своей подопечной ровно в семь часов. И вытаскивал девочку на улицу. Разминка, немного бега, махи руками и ногами, приседания и прочее.

Настя сопротивлялась. А как иначе? Но постепенно втянулась.

Хотя более-менее налаживаться жизнь начала только после начальной школы. К тому моменту график Ивана улучшился. Утренняя зарядка. Завтрак. Провести в школу. Потом забрать после уроков. Помочь Насте начать делать домашние задания. Иногда дневной сон. Иногда секция спортивная. Доделывание уроков. Занятия с собакой. Да, Иван завел щенка овчарки, с которым Настя полюбила играть, гулять, заниматься. Еще ей со временем понравились дети Ивана. И сын, и дочь. Они оба постарше Насти, к психозам относились почти как отец, то есть спокойно, снисходительно. Называли ее мелкой. И вручали друг другу как эстафетную палочку. В сына своего мучителя Ивана Настя на свой манер слегка влюбилась. До крови ни разу не укусила. И слушала объяснения Димы по любым предметам.

Перемены поведения были крошечные. Со срывами и откатами назад. Шаг за шагом, шаг за шагом…

В третьем классе у одной из девочек исчезли кукла и деньги. Подумали на самого проблемного ребенка. Вызвали Валю в школу. Она спросила Настю, мол, ты? Брала?

Та покачала головой – нет.

Валя поверила. Хотя вещи мелкой тайком от нее Иван и обыскал… Украденного не обнаружили. Но Валя изначально чувствовала, что это не ее племянница. И отстаивала девочку.

Когда шли домой, пешком (от школы до подъезда меньше ста метров, машина не нужна), Настя вдруг дернулась, сама взяла тетю за руку. И попросила прощения. Впервые в жизни.

– За что?

– За все!

Валя резко почти рывком привлекла к себе, приобняла племянницу. Чувствуя в горле комок, мешающий говорить, пробурчала грубовато.

– Все в порядке.

Порядка, конечно, не было и близко. И еще довольно долго. Но в тот момент что-то изменилось. Колесо жизни Насти повернулось в нужную сторону.

Она стала подходить за поцелуем в щечку. Иногда сама спрашивать о чем-то. Количество скандалов сократилось…

Забыла упомянуть, что у Ивана есть старший брат. Разведенный детский тренер по настольному теннису, в секцию к которому девочку сначала таскали силой. А потом Настя втянулась так, что тренировки стали праздником.

Валя и Андрей нашли друг друга во время первой встречи по поводу какого-то конфликта. Орали, кричали, махали руками, потом выдохнули, отчего-то вдвоем засмеялись.

Андрей, который до этого мамашу не видел, общался только с Настей и своим братом, обмолвился:

– А я вас такой и представлял.

– Какой?

– Очень-очень энергичной, классной. Глазищи, улыбка…

Валя подбежала бы к зеркалу, но в обшарпанном коридоре ни одного не было.

Очень-очень энергичная? Классная? Глазищи? Улыбка… И это все о ней?

Конечно.

Андрей был полной противоположностью тем юношам, с которыми она встречалась всю жизнь. Впрочем, с тех пор, как у Вали появилась девочка, романы сократились, завяли, исчезли.

Андрей ниже Вали ростом, с ранними залысинами, худощавый, смуглый, с крупным орлиным носом. Все в нем настолько далеко от навязываемых СМИ и киноиндустрией канонов красоты!

Валя влюбилась не сразу. Но мощно. Вошла в чувство, по ее ощущениям, как бегемот в реку. Погрузилась. Зачем-то брякнула это Андрею. Тот засмеялся. Поцеловал ладонь подруги. И пояснил, что в воде бегемот невероятно грациозное, ловкое и быстрое животное. А еще умное и опасное.

Валя открыла рот. Не поверила. Андрей нашел какие-то ролики, показал. Свирепое стремительное тело рассекало волны, как катер. Валя поняла, что ничего не знала о бегемотах. И что больше не считает это слово оскорблением.

Впрочем, на бегемота она ни капли не похожа. Похудела до прежних восьмидесяти пяти. Даже намек на талию нарисовался. Врать не буду – небольшой.

Стала иначе одеваться. Легкая туника до середины бедра с завязками под пышной грудью, широкие брюки. Вновь ярко красит губы. Волосы укладывает в узел на затылке. Андрей обожает расчесывать жену. Говорит, что иная лошадь такой гриве позавидует. Иногда, тайком от всех, в темноте, обнимая, шепчет, что глаза у Вали лучше, чем у коровы… Выразительнее!

Деревенский мальчик. В Подмосковье родился. До сих пор обожает траву, реки, предпочитая отдых в средней полосе России любым самым модным курортам.

P. S. Что с Настей?

Оканчивает школу. Учится средне. Но в спорте успех просто невероятный. Девочка будет профессионалом, это и ежу ясно.

С тетей дружит. Пылкой любви нет. Но много-много уважения и тепла в наличии.

Кстати, Андрей и Иван были в ссоре чуть не двадцать лет. Почти не разговаривали. Возможно, решение привести мелкую лентяйку в секцию было военным маневром, направленным на сближение и примирение. Что ж…

Удалось. Вышло в лучшем виде.

История тридцать четвертая. Бегемотица, или Тонкая история о толстых обстоятельствах

А теперь читайте, что случилось несколько лет спустя.

Настя

В четвертом классе Валентина взяла с Насти нерушимое слово не драться. Иначе хорошо известный вам нянь по имени Иван отказывался выполнять просьбу девочки и учить не просто зарядке, а «всяким приемам» (терминология Насти, авторы в курсе, что обучаться надо комплексно – от дыхания до постановки ног, тела, а не отдельные удары или броски перенимать).

Настя к тому моменту Ивана стала очень уважать и почти всегда без капризов слушаться. Но он был уверен, что девочкам наука, как правильно сложить кулак, как добавить в удар силу всего тела, как сбить противника с ног, не нужна. Даже вредна. Нянь ратовал за платья, кружева, ленточки и мальчиков, которые девочек защищают. Тем не менее, несмотря на сопротивление тети и самого Ивана, настойчивая Настя победила и выторговала себе занятия (в дополнение к настольному теннису). До тех пор, пока... будет держать слово. И Насти хватило почти на шесть лет!

Валентина

С годами отношения Валентины и Андрея становились лишь крепче и теплее. Наши герои не ссорились, а сплачивались, проходя через очередную бурю, вызванную «милой племянницей».

Что помогало Валентине держаться?

Ощущение, что любима и желанна. Как так вышло, она не понимала. Ошибалась много раз, ей разбивали сердце и опустошали кошелек, а в отношениях с Андреем с самого начала были гармония и взаимная радость. Валя поверила, что они и правда созданы друг для друга, что так бывает.

Тем больнее однажды осенним днем было увидеть, как Андрей улыбается, сидя в кафе рядом с худенькой блондинкой, которая держит его за руку и щебечет что-то ласковое. Валентина сделала шаг назад, чтобы ее не заметили. Потом еще один... Без предупреждения приехала на работу к мужу, зашла в кафе рядом с залом... Больно-то как!..

Мгновенно придумала срочную поездку и, не заходя домой, умчалась на другой конец страны. Лишь бы не видеть Андрея, не спрашивать, что это за девушка сегодня цеплялась за него.

Пару звонков мужа Валентина сбросила. Написала сообщение, что занята, а сама упала в гостиничном номере города N на кровать и заревела.

Андрей

Пришел домой с работы – жены нет. Набрал – не ответила. Прислала сообщение, мол, срочно уехала в командировку, буду дней через несколько.

Ни «Прости, родной», ни «Мне очень жаль, что так вышло»... Вообще никаких пояснений человеческих или извинений. Ну ладно…

Ему с утра конкретно нездоровилось, и свои раздражение с обидой Андрей приписал именно тому, что заболевает. Не стал перезванивать и требовать объяснений. Выпил чаю с малиновым вареньем, лег спать.

Вот чувствовал, что не обойдется. Продрог накануне до костей, теперь знобит.

Светлана

Когда большой джип подрезал ее маленькую машинку и Светлана, не справившись с управлением, слетела с дороги, покатилась по откосу до самой реки, все показалось отрывком из фильма. Будто не с ней происходит.

Бум! Серая гладь сомкнулась над капотом, лизнула лобовое стекло. На самом деле ее машина погружалась секунд тридцать, сорок, а показалось – мгновенно.

Как со стороны, она слышала свой крик. Стала дергать ремень. Свет в машине погас. Пальцы онемели и не слушались. Вместо того чтобы бороться за жизнь, девушка отключилась.

Андрей

Они с Василием Петровичем ехали вдвоем, везли с базы назад в город целую кучу барахла, спорили о приближающихся соревнованиях. Маленькая желтая машинка кувыркнулась в реку у них на глазах. Петрович ударил по тормозам. Андрей побежал к воде, на ходу сбрасывая куртку, кроссовки, стягивая свитер. Петрович немного отстал, но не из-за трусости – он вооружался.

Река была неглубокой, и автомобиль тонул почти у берега. Меньше двух метров, но и этого хватило бы для девушки за рулем, потерявшей сознание от шока. В узкую щель в боковом стекле лилась вода, заполняя салон.

Вслед за двумя тренерами прибежала молодая пара. Кудрявая брюнетка снимала на телефон, а ее парень не сразу, но полез в воду вместе с Петровичем на помощь к Андрею.

Разбили боковое стекло домкратом, который притащил запасливый и опытный Петрович. Андрей нырнул. Плавать он умел и любил, задержать дыхание на минуту-полторы не проблема. Достал девушку, передал Петровичу и помощнику. Сообща вытащили добычу на берег. Она даже воды наглотаться не успела. Поток, хлынувший в кабину, проморгала из-за своего то ли обморока, то ли шока. И на берегу не сразу пришла в себя. Сначала молча цеплялась за Андрея, потом как заревет...

Василий Петрович достал из багажника плед и старую куртку. Молодая пара вызвала гаишников и скорую помощь.

Тренеры поняли, что их планы на сегодня накрылись медным тазом. Проторчат тут еще час, не меньше. Вот мокрый Андрей и замерз. Осенняя водичка теплом не баловала, а потом еще и ветерок приласкал.

Настя

Все случилось, когда Валентина внезапно уехала в командировку на несколько дней, а ее муж дядя Андрей (он же тренер) простыл. Он температурил и ворчал, кашлял и сморкался, являя собой зрелище забавное и нелепое одновременно. Обычно ведь командует. А тут – красноглазый и потный, слабым голосом просит градусник подать. Настя душила хихиканье, чтобы не обиделся.

Она ромашку заваривала, в термосе под рукой ставила, и в аптеку бегала, и в школу норм ходила, и тренировалась с Василием Петровичем, который подхватил молодые таланты, чтобы они без нагрузки не остались.

На обратном пути домой в пятницу вечером сделала крюк – захотела пройти через парк, в котором пару месяцев не была. Ведь у тети Вали «время не резиновое, не до прогулок», да и тренер (он же дядя) вечно грузит не по-детски. Шла не спеша, шуршала желтыми листьями. Крутила головой, любовалась дивной рыже-золотой картинкой, которую дожди вот-вот превратят в серую скользкую слякоть… И увидела стоящего на коленях увальня Лешу из ее параллели. Они неоднократно пересекались на математических олимпиадах. На город Настя не выходила, все же учеба для нее не главное в жизни. Она не старалась выигрывать, не занималась дополнительно. Ловила в лучшем случае третье место в школе и этому радовалась. А Леша решал красиво, точно и быстро. Цифры под его пальцами выстраивались и маршировали. Самые дикие олимпиадные задания вызывали в нем радостную улыбку предвкушения: как интересно будет разобраться.

Сначала Настя подумала, что Леша что-то рассматривает или фотографирует. Но нет, замер на газоне, а рядом на скамейке болтали пестрой стайкой его одноклассники и одноклассницы. Сцена была настолько дикой, что Настя буквально не поверила глазам.

Пренебрегая окриками и вопросами, подошла к Леше. Он морщился и смотрел вниз, но явно не красотой узорных листьев наслаждался. Настя тронула его за плечо.

– Эй, Леха, ты чего?

Леша не ответил.

– Отвянь! Уйди! Тебя не звали...

Сначала зазвенели предупреждения и протесты, потом развлекающиеся гады перешли к действиям. Ну, сами напросились. Одному из подходящих вмешаться Настя жестко воткнула кулак в солнечное сплетение, другому – носок твердого ботинка в колено. Теперь оба придурка ругались в правильных с ее точки зрения позах – сидя и полулежа, со слезами на глазах.

– Леха, – повторила она, – ау!

Он посмотрел на нее снизу. «Как побитая дворняжка, – подумала она, – сплошные трусость и отчаяние».

Леша прошептал:

– Не надо. Зря ты…

Настя выпрямилась, руки в боки, голос нарочно громкий и веселый:

– Это я сама решать буду. Вставай.

Послушался. Его одноклассники продолжали что-то говорить, но слова Настя игнорировала, а вступать в боевое соприкосновение дураков больше не было.

Настя тащила Лешу за руку за собой и думала: что такого Валентина находит в умниках? Почему говорит, что выбирать надо их? В лифте, когда оба оказались перед зеркалом, проворчала:

– Отличная у нас сказка получается, Леха.

– Ты про что?

– Шла прекрасная принцесса, видит, рыцаря какая-то шайка обижает. Ну она отняла копье у разбойника, навела порядок. Спасла героя…

Тут он криво улыбнулся. Потом фыркнул:

– Очень смешно...

Лифт лязгнул дверьми – приехали. И Настя повела Лешу туда, где точно знала: помогут, поддержат. Домой.

Андрей

Ну можно ему нормально прийти в себя? Чтобы без рези в глазах и головной боли? Нет? Что за вопли?

Андрей выполз на кухню за чаем, а там незнакомый юноша, по виду ровесник Насти, и зачем-то Иван. Брат беседует на повышенных тонах, племянница отгавкивается. Иван ее песочит. Юноша молчит, бледнеет и краснеет.

– И что у нас тут происходит? – просипел Андрей.

– Было избиение младенцев, а теперь начнется военный совет, – ответила Настя и спросила требовательно глядя Андрею в глаза: – Да?

Он кивнул и тут же, охая, схватился за голову. От движения колотье в висках стало невыносимым.

– Кстати, а где ты так простыл? – спросил Иван.

Андрей не ответил.

Леша

Физически Леша был самым обычным ботаником, то есть классика жанра: дряблый животик, любовь к конфетам, очки. Довольно высокий рост (он сильно сутулился), характера обнаружить невозможно – давно свернулся внутрь себя на самом дне души. Безответный? Это про Лешу.

Он не огорчал бабушку, не рассказывал, что в школе его пинают, что плюют в спину, что он самое последнее место в классе и еще хуже. Старушка гордилась грамотами и пятерками внука. Говорила соседкам гордо, что Леша в Бауманку поступать не будет – его туда зовут, упрашивают прийти.

А Леша не думал о будущем. Зачем этим заморачиваться тому, у кого нет настоящего. Самая яркая, похожая на красотку из аниме девочка их школы с Лешей иногда здоровалась на переменах. Он знал, что эта спортсменка из другой жизни. Из той, где врагам разбивают носы и смеются гордо. В ней совсем не было того, от чего Леша задыхался: страха.

Света

За два часа до аварии Света узнала, что беременна. Получается, что спасли не ее одну, а с будущим малышом. Она три года мечтала о ребенке. Не получалось. И вот свершилось. Врач велел поменьше волноваться. Света ни мужу, ни свекрови еще не призналась, лелеяла новость…

Андрею в кафе, куда еле вытащила (он сопротивлялся, уверял, что не надо никаких благодарностей), пообещала: если будет мальчик, назовет в его честь. А если родится девочка...

– Какое имя посоветуете?

– Валя. Жене будет приятно.

Валентина

Всю дорогу от аэропорта до дома она готовилась к разговору с мужем, а вместо этого… Не успела открыть дверь, как, комкая ее план, налетела обиженная Настя, которой Иван за драку запретил тренировки рукопашные. Загудела, сбила с мысли, завалила вопросами, потребовала помощи. Потому что...

– Какой мальчик? Кто кого спас?

– Это была девочка, – брякнул Андрей, выходящий из туалета, и осекся.

Хвастаться он не собирался, само вырвалось…

– Так. Давайте по порядку. Сначала о мальчиках, потом о девочках, – велела Валентина.

Она понимала, что ничего не понимает, и стремилась это исправить. Обмен историями надолго не затянулся. В итоге Настя сказала дяде Андрею:

– Офигеть! Нет, я знала, что ты крут, но чтобы настолько...

А Валентина подошла, обняла и нежно шепнула:

– Прости…

– За что? – не понял красный от температуры и смущения муж.

– Потом объясню. Ты у меня самый-самый лучший.

Андрей трубно высморкался и скромно согласился:

– Да.

А насчет тренировок и слова, якобы нарушенного, Валентина сказала, что, по ее авторитетному мнению, это была не драка, а защита слабых и угнетенных! Она Настю понимает. Иногда пройти мимо просто не получается.

Тут Валентина посмотрела на мужа, который походкой умирающего лебедя, то есть медленно и переваливаясь с боку на бок (его штормило), направлялся назад в спальню. Настя спросила у тети:

– Мы у тебя молодцы, правда же?

– Еще какие. Стой. Расскажи, что в итоге решил ваш военный совет. Не будешь же ты ходить в класс к этому Алексею и разбираться каждый день?

Настя вздохнула.

Настя

Вредный нянь в итоге решил, что сама виновата. Спасла – неси ответственность. И дядя Андрей с ним согласился. Садисты!..

Теперь она ставит будильник не на шесть, а на пять тридцать, чтобы дойти до соседнего дома и вытащить Лешу на зарядку. А в его классе всего-то пришлось поставить пару синяков и сломать один палец. Не так уж сильно там хотели мучить безответного будущего гения. Прав дядя Андрей: самые злые гады – это трусы.

Леша

В конце учебного года он обнаружил, что думает о будущем: об учебе в вузе, о науке, о том, что впереди открывается много новых дверей. И его ждет любимая... Нет, не девушка, а математика.

А девушка... Настя у них в школе совсем не персона номер один, как вы могли подумать. Она фигура вне рейтингов. Слишком хороша для всей этой мышиной возни. На недосягаемой высоте. Картинка из сказки. Принцесса…

Валентина

В мае прямо из роддома Андрею позвонила Света. Потом трубку взял ее муж. На два голоса, перебивая друг друга, говорили про двойню. Валентина и Андрей. Они такие чудесные, такие мимими!..

Орали так, что рядом лежащая Валя все услышала и пересказывать не пришлось. Поцеловала мужа в нос. Он охнул.

– Что такое?

– Забыл сказать. Видел Настю с Лешей вчера. Шли и держались за руки.

Настя

Она не влюблена в Лешу. Ей с ним интересно. Он очень много знает. Он не вошел на последней олимпиаде в десятку по России, но много занимается и рассчитывает быть в тройке лучших, а может, и победит. Почти перестал сутулиться, живот больше не торчит. Еще бы, они с Иваном гоняют его в хвост и в гриву.

Впереди еще один школьный год... Да, какое-то время она будет рядом, чтобы его защищать, но скоро ему это перестанет быть нужным. Он больше не раздавленная медуза, не тряпка. Просто не справился в какой-то момент, а теперь приходит в себя.

Леша

Она такая же классная, как математика. Вдруг ей нравятся умные парни? А храбрости он постарается научиться. Настя говорит, что зарядки мало, надо ходить на тренировки. Предлагает к другу Ивана записаться, он айкидо преподает.

Эх, Настя...

История тридцать пятая. Злюка

Она была великолепна. Живое воплощение совершенства. Верная нота из-под пальцев гениального музыканта – так о Басе говорила Зинаида Иосифовна из первого подъезда, а эта дама разбиралась в Бахах и Бетховенах всех эпох.

Движения палевого тела, росчерк хвоста, капризный прищур глаз в театральной полумаске, кокетливые чулочки на лапках – все это сводило с ума детей в нашем дворе. Открыв рты, мы смотрели на явление четвероногой Сары Бернар.

Каждое утро она восходила на балкон не для того, чтобы подышать пыльным воздухом (напротив затянулась, плевалась цементной пылью стройка). Бася появлялась между прутьев ограждения для того, чтобы вызвать в преданных поклонниках восторг. Дети смотрели, махали руками, звали по имени. Бася впитывала эти эмоции, жмурилась и скрывалась внутри квартиры. Она не баловала человеческих котят слишком сильно, не позволяла себе стать обычной. Приесться? Нет. Это точно не о ней.

Прикоснуться к чуду никто даже не мечтал. Знали, что кусается, шипит, не дается в руки.

Хозяйка называла кошку не иначе как Госпожой Стервой или Мадам Злюкой, но долго сердиться на Басю не могла, хотя руки ее почти постоянно были украшены царапинами. А как удержаться и не потрогать? Пальцы сами тянутся. Бася наказывала мгновенно. И грациозно взмывала на шкаф, откуда взирала с презрением.

Точки над i ею были расставлены с самого начала: кормить-поить – да. Не хватать! Руки прочь! Кузнецовы – папа и сын соблюдали требования, поэтому и не щеголяли отметинами. А Кузнецова-мама регулярно забывалась и огребала шипения с когтями вперемешку.

Я была маленькой глупой девочкой. Басю видела изредка. В гости к ее владельцам вхожа не была.

Хотя что я пишу? Какие владельцы? Бася не могла принадлежать двуногим. Быть их собственностью? Что за пошлость. Бася по меньшей мере княжила, а может быть, и царила.

В моем детстве она была одним из воплощений грациозности и легкости прыжка вместе с танцующей на льду Родниной, одним из символов красоты вместе с руками Майи Плисецкой. Басин хвост чертил в воздухе узоры, оторваться от которых было затруднительно.

И конечно, характер у нее был бойцовый, как у Талгата Нигматулина. О парнях вроде Брюса Ли и Стивена Сигала я еще не знала. Талгат был в моем мире единственным суперменом.

Во втором подъезде жил мальчик Гоша. Носатый, очкастый доходяга. Он спускался во двор все реже и реже. Учителя ходили к нему домой. Гоша был постарше меня на год и тоже никогда не получал четверок. Уникум. Или просто заучка?..

Зимой во второй подъезд зачастили скорые. Гоше стало хуже. Мама его резко постарела, осунулась. Взрослые во дворе отводили глаза, здороваясь с ней.

Мы тоже смутно подозревали, что грядет какая-то трагедия. Помню, что мама моего приятеля с первого этажа сказала, мол, хорошо, если все случится летом, в каникулы, когда дети разъедутся по лагерям.

Дети – это мы. Мы с ее сыном. Все – это похороны Гоши. Но в тот раз я еще не поняла, что имела в виду мама Сережки. Гоша до наших пионерских лагерей не дотянул –ушел в мае. И перед тем, как умереть, попросил ни много ни мало: потрогать Басю или хоть посмотреть на нее. Если можно. Если получится…

Гошина мама позвонила в дверь Кузнецовых. Стесняясь, напрягаясь, изложила вопрос. Реально ли? Разрешите? Дадите? Ненадолго? Можно просто показать сыну?

Кузнецовы честно признались, в том, что и так знал весь двор: Бася отнюдь не ангел. Гошина мама ответила, что в курсе. Поставила на пол большую спортивную сумку.

– Вот.

Она думала, что Басю можно поймать и посадить внутрь? Да. Не была знакома близко с этим исчадием. Только слышала рассказы о характере.

Кузнецов-папа сразу объявил дело безнадежным. Ловить и упаковывать чудовище отказался. Не то что ему было лень выполнить желание чужого ребенка. Нет. Он просто не представлял себе, как именно это можно устроить. Кузнецовой-маме было жаль своих только-только подживших рук. Она уже пару недель сдерживалась и не трогала вредину. Но… Что тут поделаешь…

Взяла байковое одеяло, подманила Басю кусочком сыра, который кошка обожала, но вроде как ей было нельзя, набросила одеяло, стремительно завернула воющего зверя, успела ловко сунуть в сумку. Мысль о том, как потом нести кошку обратно, обеих женщин совершенно не волновала. Не до этого. Придумается что-то…

Сумка яростно подвывала. Меняла очертания. То в одну, то в другую сторону выпирали острые углы. Откуда их столько в одной небольшой кошке?

Соседний подъезд, четвертый этаж…

Умытый и причесанный, белый, как альбомный лист, Гоша в новой пижаме, на высоко подбитых, подсунутых под спину и плечи подушках ждал гостей. Кузнецова-мама поздоровалась с мальчиком, честно предупредила, что не обещает успеха мероприятия, ибо Бася может и под кровать или шкаф забиться. На всякий случай закрыли дверь. Мама Гоши присела рядом с сыном на краешек постели. Кузнецова расстегнула молнию сумки.

Кремовое тело взметнулось в прыжке под потолок – с шипением африканской мамбы. Приземлилась на пол, шерсть дыбом, спинка дугой, хвост как у белки, распушился, в глазах огонь… И утробное вау-вау-вау такой глубины и наполненности, что обе женщины содрогнулись. Кошка обещала им, что раздерет похитительниц в клочья.

Гоша тихо сказал:

– Ты самая красивая на свете!..

Бася замолчала. И села. Только сиамка может обвить лапки хвостом и натянуть спинку с угрозой и красотой кинжала, который убирают в ножны.

Гоша повторил почти не слышно, голос его плохо слушался:

– Ты красивая…

Бася повернулась в профиль. Дальше она несколько минут принимала позы: вытягивалась, ложилась, поднимала лапку, сворачивалась в клубок, делала вид, что ловит муху…

Кузнецова мысленно перекрестилась, подхватила кошку и поставила на край постели. Тут же отдернула руки, даже за спину убрала. Но Бася не огрызалась. Она нюхала воздух, смотрела на Гошу и его маму.

– Можно тебя погладить?

Бася легла на одеяло в ногах Гоши и долго не шевелилась. Потом что-то в ней забулькало. Она пыталась мурлыкать, но не могла.

В руки Гоши так и не далась, не подошла, но подползла почти к коленям. Замерла на несколько минут. Гоша любовался, словно впитывал ее красоту. Бася щурилась, но не с угрозой, а как-то иначе…

Потом она поднялась, выпрямилась, сделала пару стремительных легких шагов. Быстро прижалась мордочкой к руке – к прозрачной белой кисти. Отпрянула и решительно направилась к дверям. Визит был окончен.

В сумку Бася вошла сама. Доехала до дома молча.

Гоша ушел через несколько дней.

Бася перестала драть Кузнецову до крови. Нет, на руки не шла, гладить себя не разрешала. Шипела и отпрыгивала яростно, но с каким-то задумчивым выражение морды.

И на балкон выходить перестала. Никто не понял почему.

История тридцать шестая. Козетта

В конце мая Елизавета по делам ездила на конюшню, с которой Вольт переехал на новое место четыре года назад. На обратном пути через поселок, по дороге к платформе, она встретила девочку, которую мы между собой в прошлом по аналогии с героиней Гюго, из-за внешнего сходства и некоторых печальных параллелей судьбы, называли Козетта.

Хочу рассказать вам о ней.

Итак. Чтобы выехать в поля, надо пересечь окраину поселка. Елизавета в то время на конюшне еще не освоилась. Да и Вольт у нее был всего пару лет. Период взаимной учебы, притирки во всей сомнительной красе. Время цвета синяков и ссадин.

Поэтому она любила ездить одна. Меньше позора перед опытными наездниками, если что. Ей постоянно давали простые рабочие советы: отпи***ть жеребца хорошенько, чтобы не выеживался, и тому подобное. А надо знать мою дочь, которая терпеть не может, когда кого-то избивают и мучают… У нее нечто вроде аллергии на такое.

На окраине, а дело было в самом начале лета, Елизавета и Вольт регулярно встречали стайку детей младшего школьного возраста. Самому старшему около десяти лет. Остальные поменьше. Верховодил эффектный смуглый мальчишка. А хвостиком в компании на некотором отдалении от остальных всегда плелась замурзанная девочка. Стриженная слишком коротко и неаккуратно, одетая все лето – Елизавета хорошо это помнит – в одни и те же хэбэшные шортики с майкой, копеечные застиранные вещички…

Девочку слегка травили, обзывали, но не прогоняли окончательно. А она отчаянно хотела нравиться этой компании, быть своей. Сбитые коленки, кошмарные мальчиковые сандалии, обгрызенные ногти… Елизавета не сразу обратила на малышку внимание.

Все решил случай. Однажды девочка подняла голову и они встретились глазами. Взгляд затравленного зверька. Красные опухшие веки…

Лиза остановила Вольта. И обратилась к малышке.

– Привет. Как тебя зовут?

Компания многоголосо загалдела. За молчащую девочку стали отвечать и заводила, и его приятели. Мол, вяжется тут к нам. Дурочка с переулочка…

Лиза всех проигнорировала. И слезла с коня. Присела рядом с ребенком, чтобы уравняться в росте. Представилась.

– Я Елизавета. А это Вольт. Ты ему понравилась. Хочешь, покатаем?

Малышка отчаянно закивала головой. Теперь она уставилась вниз, на дорогу. Лиза смотрела на ее грязную макушку, на тонкую шею.

– А тебя как зовут? Повтори, пожалуйста, я не расслышала.

– Лена.

– Замечательное имя.

Лиза подвела малышку ближе. Она и так чувствовала, что Вольт не против этого ребенка. Во-первых, он в принципе не обижает детенышей, ни звериных, ни человеческих. Во-вторых, симпатизирует девочкам. Особенно, светловолосым. Но надо было представить, показать поближе.

Потом взяла девочку за талию, подняла и посадила в седло. Велела крепко держаться за луку. Повела Вольта. Сама шла рядом с малышкой – ловить, если сползет на бок. Рост Вольта представляем?

Девочка явно впервые оказалась на такой, вернее, ТАКОЙ высоте над улицей, над своей компанией. Лиза покатала Лену минут десять. Потом, на контрасте, согласилась, чтобы проехал заводила этой стайки. Его они с Вольтом катали в два раза меньше.

На прощание Лиза, уже с седла, громко попрощалась со всеми и отдельно с девочкой.

– Пока! Пока всем! До свидания, Лена.

Она встречала эту компанию постоянно. Выделяя по имени только одного ребенка, который из затурканного зверька потихоньку стал превращаться в полноправного члена детского уличного сообщества, Лиза нарочно и всегда катала ее первой и дольше всех, мотивируя это тем, что Лена нравится лично Вольту.

Сказать вам, как детвора воспринимала нашего красавца?

Как дракона или динозавра. Огромный, сверкающий, ухоженный, наглый, сильный. Это не затюканная прокатная лошадка. Это мощь! Боевой конь излучает силу, уверенность в себе. И дети это чувствуют как никто.

Однажды Лиза рассказала мне про малышку. И между собой мы стали называть ее Козетта.

В какой-то момент девочка призналась Елизавете, что «папка пьет», а «мама орет»… Что у нее есть старший брат. И старая больная бабушка. Беспросветная картина?

В августе все с той же дурацкой прической, в том же костюмчике девочка выглядела иначе. Зашуганное выражение ушло из глаз.

Причина? Ей перестали сниться кошмары…

Однажды Козетта разревелась в поле, куда они с Лизой и Вольтом отъехали от детской компании. Размазала по лицу пот, пыль. Поведала, что злые сны приходили всю жизнь. Почти каждую ночь. Но все лето – ни одного раза! С той самой первой поездки…

Не рассказывайте мне про иппотерапию, пожалуйста. Сама могу вам речь толкнуть. На тему, что настоящий результат дает только добровольное согласие сильного, физически здорового, а главное, счастливого животного.

Козетта не единственный случай, когда отступили, стали меньше или навсегда прошли страхи, головная боль, приступы паники. Речь не об этом. Вольт делится собой, чаще всего с детьми, и только если хочет. Упросить его сделать ЭТО – нереально.

Итак, Козетта стала нормально играть с ребятами. Не выбилась в лидеры. Но и перестала быть отверженной. Лиза продолжала проводить «политику партии» – выделяла малышку из толпы. Катала первой и дольше остальных, называла по имени.

А в мае этого года – они встретились снова. Четыре года спустя. Мимолетно. Мимо идущей по улице Лизы пролетела высокая легкая девочка лет двенадцати. С красивым густым хвостом, в платье, кедах. Со школьным рюкзаком. Лиза ее не узнала, девочка сама что-то сообразила, повернулась, подбежала, поздоровалась.

– Лиза? Я – Лена. Здравствуй!

Моя дочь открыла рот. Было отчего. В этой голенастой симпатичной девочке было невозможно узнать грязного заморыша.

Ребенок сыпал новостями. Она и ее брат уже два года живут у тети, которая решилась, забрала детей непутевой родственницы. Оформила опеку. У нее был один сын, а теперь целая толпа. Но вроде ничего. Довольно дружно…

Лена щебетала. Махала руками. А Лиза не могла насмотреться. На аккуратно подпиленные ногти, вместо неровных обгрызенных царапок с траурной каймой. На счастливую яркую улыбку.

Да, платье простенькое. Да, кеды дешевенькие. Но это чистый, здоровый, довольный жизнью ребенок!

Обнялись. От Лены хорошо пахло. Она говорила какие-то подростковые колючие дерзости вперемешку со смехом. Рассказывала про школу, друзей…

Лиза слушала не столько слова, сколько сам тон голоса. В нем было СЧАСТЬЕ…

История тридцать седьмая. Подруги

Рассказ Аллы по мотивам истории из ее жизни

Мы познакомились в детском садике. Соньку к нам втиснули сверх всяких норм. Ее мать работала продавщицей в универмаге – наиблатнейшая должность по совковым меркам. Так что родительница влегкую договорилась с заведующей и лишний ребенок очутился в старшей группе.

Я хорошо помню этот день. Тощая очкастая уродина в розовом байковом платьице с огромным накладным карманом на пузе. Оттуда выглядывал кружевной платочек, им новенькая время от времени протирала свои запасные глаза. Евдокия Павловна, недолго думая, подвела это чучело ко мне и объявила:

– Ты у нас, Аллочка, девочка общительная, вы подружитесь.

Повернулась к новенькой.

– Соня, посмотри, это ваш шкафчик. Крайний, с арбузом.

Очень мне это «понравилось», само собой. Как будто отхватили без спроса половину полосатого сладкого красавца и спасибо не сказали.

Новенькая бродила за мной по пятам хуже собачки. Молча. Приткнется рядом и таращит свои огромные глупые глазищи. Ну и ресницы у нее были! Такие только у коровы какой и увидишь, или жирафы.

Само-собой кто-то из пацанов ее вздул. Не больно, для острастки. А она в рев и ко мне жмется, дура. Ну пришлось дать мальчишкам как следует, чтоб знали. Так и повелось: где я, там и это чучело. Вылупится на меня, даже не моргает почти, и слушает, открыв рот. Абзац полный.

И ведь не идиотка. Выяснилось случайно, что она читать умеет. Евдокия Павловна стала ее заставлять перед всей группой вслух программные произведения декламировать, а сама вяжет за столом. Обожала Сонька книжки всякие. Дома у нее их было – море! Не комната, а библиотека. И в основном без картинок. Ничего интересного, короче. Папа, помешанный на чтении, очкастый худой инженер, пристрастил дочку. Яблоко от яблони далеко не упало.

Никто ее не любил – ни в группе, ни в классе. В школе мы делили парту и все свободное время. Сонька по-прежнему таскалась за мной повсюду. Горе луковое… Не пила, не курила, не играла в карты. Пристроится в уголке и читает чушь какую-нибудь. Пацаны просто в осадок выпадали от такого.

Но в десятом классе, как-то внезапно, мой хвостик фантастически похорошел. Все привыкли, я мою компанию имею в виду, не особо и засматривались, ну Сонька и Сонька. А раз сидели у Вадика, пиво дегустировали, в дверь и позвонили, настойчиво так, уверенно. Метнулся наш гостеприимный хозяин в прихожую, возвращается сам не свой.

– Матвей...

Пацаны прижухли, подтянулись. Думаю, дела, что за Матвей такой?

Входят трое. Король без свиты не бродит же. Здороваются, кассеты посмотреть спрашивают. А у Вадика папа был в полном порядке. Первым видик в школе у его сыночка появился. Мы и дружили то с ним не просто так, а корысти ради.

Ну нормальные ребята вроде. Присели, роются в тумбочке, переспрашивают вежливо, что о чем. А у меня натурально в зобу дыханье сперло, потому что один из этой троицы настолько необыкновенный, так и веет силой. Я не про обхват бицепсов речь веду, хотя и с этим делом у парня полный порядок. О других материях говорю. Одним словом, герой моего романа. Шея бычья, взгляд тяжелый, внимательный. Аж мурашки по коже.

– Кто такие? – интересуется у Вадика. Это он про меня, значит? Про меня?

– Да одноклассницы Серегины. Аллочка и Сонька.

– И ху из ху?

Встаю, вежливо встреваю в разговор:

– Алла, – и ладонь небрежно протягиваю. Ногти у меня – зашибись! И лак ярко-красный. Пацаны шизели просто от моего маникюра.

А результат? Нужна ему моя рука, как акуле зонтик! Нет, пожал из вежливости, так и не пожимают: четверть секунды – и свободна, девушка, свободна. А сам смотрит на мою читательницу, точно съесть готов. Нет, одета она нормально, как-никак мать в торговле, в голубые джинсики и фирменную маечку, синюю, под цвет глаз. Захлопнула книжку, беззащитно улыбнулась.

– Про меня говорите?

– Да, – отвечает герой уже как бы и не моего романа. – Меня Матвеем кличут, Соколовым. А тебя?

И тут тихоня отмочила номер: встала, книжку к груди прижимает, точно кто отнять собрался, и заявляет:

– София.

Серега как заржет в голос. А Матвей, не оборачиваясь, буркнул:

– Вали, придурок, пока цел.

Парочка шестерок цап нашего одноклассника под белые ручки и вон из квартиры, даже обуться не дали, так и выставили на площадку в носках.

Не, чистый Голливуд. Сижу, смотрю, что дальше будет. Сожрет, думаю, мою подружку и не подавится. Он к ней подошел и спрашивает ласково:

– А с кем ходишь, куколка?

– Ни с кем.

– Быть не может.

И скалит клыки как у волка: острые, белоснежные. Цирк!

– А раньше с кем ходила?

– Ни с кем.

– Никогда?

– Никогда.

Садится он на кресло, из которого эта идиотка вскочила, берет Соньку за талию, она вырывается! Матвей ее отпускает и хлопает себя по ноге. Приземляйся, мол, сама, силой не тащу. Какое там…

– Алла, мы уходим, – это она с перепугу мной командовать принялась. Ну что делать? Пора спасать припадочную.

Начинаю ворковать:

– Такие славные мальчики! Дико жаль. Но нам правда пора. Пропустите, ребята.

А они на командира пялятся, приказа ждут. Наконец Сам соизволил вынести приговор:

– Пусть. – На меня и не взглянул, а Соне сказал: – Иди пока, МОЯ куколка.

И так он это слово произнес, с нажимом, что мне не по себе стало. Толкаю дуру впереди себя, только бы ноги унести. А она еще поворачивается, смотрит на него через плечо, через левое.

Обхаживал Соколов по-королевски, ничего не скажешь. Присылал ребят с букетами прямо на уроки, встречал и провожал. София моя отмалчивалась и подарков не брала, ни на дискотеки, ни в кафе не ходила, постоит возле подъезда – и шмыг в дверь: «До свидания».

Сначала Матвей веселился, потом беситься начал, потом присмирел.

– Слышь, Алла. Я ведь и жениться не против. Что она любит, расскажи?

Ну хоть кол на голове теши парню. Втрескался так втрескался.

– Книжки.

– Какие?

– Умные.

– Хорошо.

И притаскивает ей альбом Валеджо, неприподъемный просто, килограмм на пять.

– Держи, София. Это тебе на мой день рождения.

Смотрю – угодил. Покраснела моя девочка и головой качает.

– Это слишком дорого.

– Пустяки. Не обижай именинника.

– А у тебя правда день рождения?

– Завтра. Приглашаю.

– Я без Аллы не пойду.

Оскалился Соколов – мне, как стоматологу, все клыки предъявил.

– Само собой. Хоть десять Алл. Завтра в шесть заеду.

Без пяти минут выглядываю в окно из-за занавески: опа, стоит, голубчик, облокотился на капот и курит. В черной короткой куртке, в модном свитере, широченных брюках – шикарный, словно сказка. Часы и цепь золотые... Ну просто принц на белом коне с поправкой на время. «Да, – думаю, – дела…»

Тут мой хвостик и высовывается наконец из ванной.

– Как я выгляжу?

– Неплохо.

Напялила черное мамочкино платье, длинное, почти до пола. Нацепила ожерелье из чешского стекла, заплела две косы, подкрасила губы. Я чуть не скончалась от зависти.

Эта кукла с палехской шкатулки, а не моя привычная Сонька, похлопала ресницами.

– Правда?

– Нет.

– Почему? Что не так?

– Ты смотришься отпадно.

Расслабилась, улыбнулась, дурилка картонная…

– Спасибо.

– Не за что.

Порезвились в кафе, поели, потанцевали, выпили – без этого разве веселье? Матвей Соньку за ручку держит, на ухо ласковую чушь шепчет, охмуряет. Глаза б мои не видели!

Слиняла я потихоньку домой и давай в подушку реветь, до утра. Опоздала на первый урок, словила выговор от математички.

А Сонька, моя тихоня, не пришла совсем. Перехватила я ее вечером, не усидела, пришла проведать, что и как. Сидит хмурая.

– Ну?

Строго на меня посмотрела и отвечает:

– Я его не люблю.

Подо мной натурально пол накренился. Плюхнулась на диванчик, уши растопырила.

– Говорит, убьет того, с кем встречаться стану.

Я чуть не плачу, мне бы, мне бы от него такое услышать!!!

– Замуж звал. – Ну, полный абзац!.. – Я ему отказала.

– Дура, – не сдержалась я и пошла обратно – с подушкой обниматься и рыдать.

Стали мы общаться меньше, прохладнее. Привет да привет…

Сонька зачастила в университетскую библиотеку – к экзаменам готовиться. Там и познакомилась со своим Андрюшей. Тьфу на него! Студент-юрист, интеллигент – черт знает в каком поколении. Стишки сочинял бредовые, ни слова не понять. Костюмчик, галстук. А шея… Тощая, бледная. Просто пародия на Матвея. И фамилия Соловьев, как нарочно. Вот умеет жизнь пошутить, иной раз прямо до слез обхохотаться можно.

Стал этот птенчик Соньку домой провожать. С родителями познакомился. Сразу общий язык с папашей нашел. Да и маму обаял, многие любят таких славных чистеньких мальчиков.

Жду продолжения.

Раз вижу кавалера с громадным бланшем под голубым глазом. Интересуюсь:

– Что случилось?

Он молчит. А Сонька, бледная и злая, отвечает:

– Матвей вчера к нему домой приходил. Негодяй!

То ли еще будет! Злорадствую, но про себя. А вслух говорю:

– Осторожнее, Андрюша. Синяк-то пройдет...

Смотрю, испугался, задумался. Вот и славно.

Только я ошиблась. Соловьев решил характер демонстрировать. Начал каждый день у Соньки появляться. Идиот.

Несу я как-то поздно вечером переписанные билеты по истории. Захожу во двор и нос к носу сталкиваюсь с пацанами – сам Матвей и трое шестерок.

Сидят на лавочке, ждут влюбленную парочку. Я поздоровалась – и в подъезд. Поднимаюсь, звоню. Открывают дверь мои пташки. Оба хмурые. Ясен перец, знают, что почем.

Я билеты протягиваю. Сонька на них даже не смотрит.

– Оставайся у меня, Андрюша. Родители на даче.

Он головой качает.

– Нет. Мне пора. Нужно.

Галстучек поправил, поцеловал заплаканную подружку и вышел. «Ой, – думаю, – что-то будет!..» И на кухню прыг – к окошку, благо оно во двор выходит. Слышу, дверь балконная хлопнула. Значит, Сонька тоже наблюдательный пост заняла.

Выходит наш студент из подъезда, шестерки его хвать под белые ручки, а Матвей по морде пару раз, для затравки – оп, оп!

Вдруг все перебивает звонкое и веселое:

– Эй, подонки!

Поднимают они головы, глаза вытаращивают, а Матвей даже рот открыл.

– Оставь его, Соколов! Ты меня знаешь. Я прыгну! Ну!

Опрометью несусь в зал. Вижу эту дуру. Сидит на балконном ограждении, как на табуреточке. Ноги свесила, руками не держится. Этаж, между прочим, седьмой.

– Оставь его!

Голос сильный, и переливается в нем непонятная мне радость.

– Слезь, дура! – это Матвей орет снизу. – Слезь, кому говорю!

Она смеется. И руками, как крылышками, демонстративно взмахивает.

– Слезь! Слезь! Кому твой придурок нужен?!

И такой испуг я слышу в его крике, что разворачиваюсь и ухожу на кухню. Это вместо того, чтобы любимой подруге помочь обратно забраться!

Смотрю, ребята отпустили слегка потрепанного юриста. У Матвея лицо белей бумаги. Он чуть не плачет и просит:

– Не упади только! Возьмись руками! Руками возьмись!

– Хорошо. А вы валите отсюда!

– Мы уже уходим. Держись! Держись, дура!..

– Держусь.

Матвей коротко что-то говорит, и его парни послушно отступают. «Вот это, – думаю, – номер!» А сил пойти ей помочь нет. Ну абсолютно…

Все, на что меня хватило, дверь открыть Андрею. Он ворвался – галстук набок, глаза горят, чуть меня не сшиб – и на балкон. И тоже шепчет, как Матвей:

– Дура. Дура. Дура…

А я села возле батареи и плачу взахлеб. Еще одна ненормальная.

Сонька подходит, обнимает меня.

– Все в порядке, Аллочка. Перестань.

Думает, я за нее испугалась!..

Тридцать лет прошло, но, как вспомню тот вечер, все внутри переворачивается.

Что было дальше?

Соколов через полгода сел. Я его больше никогда не видела.

Андрей женился на дочке декана. Уверял, что по любви. Очень полезное чувство его обуяло. Повезло парню.

Сонька подстриглась под мальчика, закончила факультет журналистики, работала на телевидении. Изредка созванивались. Моталась по горячим точкам, делала лихие репортажи. Догнал ее осколок пару лет тому как. На тогда еще не вернувшихся домой территориях… Царствие небесное!

Я?

А что я? Выскочила замуж за Серегу. Родила двойню. Сына назвала Матвеем, а дочь Софией. Три внука подрастают и бедовая смешная внучка. Глазастая, тонкая… Книжки любит. Как сядет с какой – не оторвешь. До утра читать может. В кого она такая у нас? Без понятия…

История тридцать восьмая. Лисья сказка

Биография до определенного момента звучала скучно и без особых перспектив. Алексей Рыжов, родился первого ноября тысяча девятьсот девяноста седьмого года, выпускник школы-интерната города З., проходил службу в Вооруженных силах РФ в две тысячи шестнадцатом – семнадцатом годах, в две тысячи двадцатом году закончил З…й политехнический колледж номер двадцать один, по специальности автомеханик.

Но не так давно зимой в ней появилась интересная строчка: с ноября двадцатого на контрактной службе.

Эта история о чувстве, которое может преодолеть непреодолимое и вынести невыносимое. О любви.

Вы в курсе, что самки и самцы рыжих пушистых хищников вместе кормят и обучают лисят? Не расстаются между сезонами гона. А потерявший пару зверь крайне редко ищет замену партнеру, в большинстве случаев навсегда оставаясь одиноким. Знаете?

Лешка родился в деревне, недалеко от города, фактически на окраине заводского района. В интернат попал, будучи десятилетним шалопаем, головной болью местной школы, причиной злости большинства соседских семей. Ибо… Куролесил, дрался, бил окна и так далее. Отец ушел из семьи, когда ему исполнилось три года. Леша его не помнил. Благо непутевого батю-уголовника со временем лишили родительских прав. А мама сначала спилась, и Алексея взяла под опеку бабушка, потом случилась настоящая катастрофа: маму убили в пьяной драке, а бабушка этого не перенесла.

Других желающих взять к себе чадо с настолько дурной генетикой не нашлось, и Лешка уехал в государственное учреждение, где тоже медом не было намазано, но местный физрук маньячил на самбо. Тощий мелкий рыжий мальчишка продемонстрировал способности плюс некоторое упрямство. Это его и поддержало, оказалось хорошим шансом. Стрелка железнодорожная переключилась, состав перешел на другой путь.

Во-первых, наш герой бросил пить и курить. Во-вторых, перестал воровать. Тех, кто не мог завязать, тренер вышибал из секции. В-третьих, квартиру у него отжали, мол, есть родительская жилплощадь, она же дом бабушки, туда и греби. А то, что развалюха сгнила, никого не волновало. Кроме тренера. Он помог подопечному вырвать у оборзевших чиновников приличную, хоть и без удобств, комнату в общежитии.

Тут Леха угодил под призыв. Тренер снова не бросил: сходил с парнем в военкомат, поговорил с мужиками, и наш герой отправился служить в десантные войска. Никто кроме нас…

Вернулся, выбили вместе с тренером комнату снова. Предыдущей парень лишился, пока бегал в сапогах и прыгал в берцах через разные коряги, овраги.

Леша легко отучился в колледже, потому что техника его обожала, чувство было взаимным и горячим, но поработал совсем недолго. Ушел на контракт. И вот тут началась новая жизнь.

Рыжий, как его звали до этого момента, стал Лисом. И?

Прошел кое-что в Африке, захватил кусочек Сирии. И?

Был переведен туда, где нас не было. Слышали такую шутку про наших парней – «ихтамнеты»? Оказался на территории непризнанных мировым сообществом республик ЛНР и ДНР еще до начала СВО.

В отпуск ездил уже не на малую родину, а в Москву. Там, на окраине, приобрел крошечную однушку-хрущевку без ремонта. Продал землю в бывшей деревне под дом приличным людям, которые застраивают окрестности. Часть суммы накопил, часть взял в долг у родной конторы. Ипотеку банк не выдал.

Перед этим конкретно поистратился, купил тренеру б/у джип, а то Валерсаныч ездил на древней девятке. Разве это правильно?

Леха посрамил собой мерзкую гадину статистику, которая уверяла, что шансов выйти в люди у него практически не было, а вот спиться, стать преступником, наркоманом и прочим асоциальным элементом – сколько угодно. Цифры не врут. Кому интересно, почитайте на досуге. Волосы дыбом встанут от информации о том, сколько выпускников хоть как-то криво-плохо, но встраиваются в социум и лет через пять после того, как нырнули во взрослую жизнь за воротами учреждения, остаются на плаву.

Леха служил, выполнял приказы, неплохо, скажем так, зарабатывал, в отпуск, как вы уже знаете, ездил в Москву. Однажды привез с собой кота. А некуда деть оказалось. Вася, еще будучи почти котенком, влез не только в рюкзак – в душу. Больше Леша туда никого не пускал.

Пережил пару жестоких, выжравших нервы романов с такими же выпускницами системы и одной медсестрой.Понял, что отношения не его тема. Начал встречаться разово (край – неделю-две, не больше, тратить на каждую) с девчонками, которых цеплял в ночных клубах. Марину он именно там нашел.

Дело было ровно год назад в мае. За проявленный в боях героизм получил внеочередную возможность отдохнуть и использовал ее по полной программе.

Пообнимался с котом, за которым присматривала соседка, за приличный оклад между прочим. Ей, ветерану труда, каждая тысяча в радость, да и животных обожает, но муж – аллергик, увы, ох и ах… А тут за стенкой четырехлапый любимчик завелся. Убрать, покормить, поиграть с ним и за это получить вторую пенсию. Разве плохо?

Может, Васю такой режим и не радовал. Настоящей компании-то нет, хотя часа два минимум в сутки с ним человек проводит. Но… Вася был похож на хозяина. Сказано потерпеть – вперед! Тренируем силу воли и характер.

Вернемся в холодную майскую ночь, заглянем в клуб, где Алексей присматривал себе девушку для приятного времяпрепровождения. А нашел… Ох!..

Ему почти двадцать четыре – ей почти тридцать. Тонкая спортивная блондинка с густым хвостом, без челки. Уши не проколоты, косметики нет. Прыгает, смеется, немного выпила… Дурочка домашняя – таких сразу видно невооруженным глазом. Вот и приглянулась парочке шакалов. Они ее возле туалета подкараулили. Пойти продолжить веселье по-хорошему блондинка отказалась.

По-плохому не случилось, потому что случился Леша. Он маневры уродов засек и пресек довольно жестко: выбитый зуб, несколько сломанных пальцев… Вывел девушку из клуба, хотел посадить в такси и помахать рукой, а она повисла на шее, поцеловала, предложила проводить ее до дома.

Думаете, так начинается что-то серьезное?

Леша не планировал ничего, кроме разовой встречи, но жизнь любит пошутить. Молодые люди зацепились друг за друга не только телами. Идеальное совпадение темперамента, похожий взгляд на мир при всей разнице в воспитании, судьбе и перспективах.

Утром выяснилось (Леша фото военного с наградами увидел на стене на кухне), что прадедушка Марины освобождал Донецк и Мариуполь. Тут наш Лис и признался, что прямо сейчас оттуда и через пару дней назад. Так что еще двое суток не расставались. Потом девушка хахаля до хаты (так Леша пошутил) довезла, узнала, что есть кот, который будет месяц, а то и несколько, сидеть один. И?

Предложила забрать животное к себе. Хотя раньше никогда питомцев не держала, обращаться с ними особо не умела и вообще… Они из абсолютно разных миров создания. Медный грош и платиновая штучка. Мальчик с помойки жизненной и девочка из семьи бизнесвумен, которая миллионами нерублей ворочает, ради своей единственной детки ничего не жалеет.

Лис не хотел отдавать Васю, но Марина настояла. Мол, подумай хотя бы о зверюге, ему же со мной веселее будет. Вместе дождемся.

Наш герой попытался в шикарной квартире с роялем и гардеробной комнатой представить полосатого самой дворовой внешности и таких же манер кота… Картинка не складывалась, хоть режьте, но… Не стал спорить. Вручил приданое.

– Забирай! Вернусь – отдашь!

Что было дальше?

У Марины – пара трудных разговоров с мамой, которая много чего могла понять, но не парня конкретно младше любимой лапушки. Из кошмарной семьи, с детским домом в анамнезе…

– Автомеханик? Контрактник? Ты издеваешься?

У Лиса – тяжелое ранение. Госпиталь. Ампутация ноги. И твердое решение: разрубить этот узел, не дожидаясь болезненного расставания. Позвонил, придрался к какой-то дурацкой фотке в соцсети, закатил скандал, послал на три буквы и поставил в черные списки.

Чтобы что? Позлилась, порыдала, сочла придурком и стала жить дальше? Без него, калеки?

В первой фазе драмы так все и случилось. Психанула, заревела, мол, идиот какой ревнивый, на пустом месте устроил драму, разрыв… А вот финальная фаза страданий оказалась другой.

Марина успокоилась и подумала. Захотела поговорить, выяснить: какого фига, а? И начала стучаться. В закрытые двери. В запертые окна. Добралась до одного из его друзей и узнала правду.

А через несколько дней в госпитале, где наш герой валялся в отвратительном настроении, случилось нечто: в палату шагнула сверкающая глазами невеста. Заявила с порога:

– Не отвертишься! Я против! Женись!

Была готова к спорам, но… Диалог услышал врач и прописал заупрямившемуся пациенту знатных люлей с не менее мощными звездюлями. У него, оказывается, дед с Великой Отечественной без обеих рук вернулся, а бабуля… Бабуля потом трех детей горячо любимому мужу родила. И все в люди вышли!

– Понял, засранец? Таких девушек бросать я тебе не разрешаю!

Конечно, дело не только в словах хирурга было и не в соседе по палате, который доктору поддакивал, а Леше украдкой кулак показывал.

Марина… Сказала, что он самое важное, что у нее есть. А нога? Ну что нога… Важная запчасть, но не голова же, верно?

Расписались меньше чем через полтора месяца.

Нет, Леша не учится на юриста или менеджера. Встает на ноги во всех смыслах. Занимается машинами и учится жить в семье, которая у них пока маленькая, но однажды станет большой. Спорят, обсуждают разногласия, прощают друг друга. Лис – парень с не самым сахарным характером.

А что теща, спросите вы?

Ольга Александровна зятя пока не полюбила. Ключевое слово – «пока». Взаимное уважение между ними выстроилось, а это в их случае важное дело.

Марина беременна. Взяла фамилию мужа.

Впереди много интересного.

История тридцать девятая. Подарок жизни, или Майское чудо для режиссера

Первый фильм, снятый по моему сценарию, – это «Герой 115» – о судьбе генерала Ивана Рослого. Я им горжусь.

С этой картиной связано несколько мистических моментов. Ловите первый.

Пока ваша я усердно долбила по клавиатуре и перечитывала воспоминания Ивана Павловича, его сослуживцев и подчиненных, наш режиссер-постановщик Василий Чигинский всю зиму и часть весны провел в архивах, пересматривая сотни часов документальной съемки в поисках нужных фрагментов. Видео с самим героем отчаянно не хватало. Рослый не лез в кадр, не любил себя выпячивать. Из-за скромности Ивана Павловича режиссер теперь не мог найти материал. Махнул рукой, нет так нет. Начал искать другие важные по сюжету кадры.

Архивы представляем? Стеллажи от пола до потолка с катушками пленки.

В последний майский день работы в хранилище Василию по ошибке принесли не ту коробку с материалом, которую он оформлял в заказе. Другой номер на крышке. Включил, сам не зная зачем. Сел смотреть и… увидел в кадре Ивана Павловича. Как внезапный привет от генерала.

Всего две-три секунды, но они пригодились. Нашли место в фильме.

История сороковая. Велосипед по имени Задира

Рассказ по мотивам истории одного счастливого знакомства.

Попасть в горах под лавину или оказаться на пути бегущего слона – сравнивайте с чем хотите эффект от короткой фразы: «Я решил уйти от тебя».

Пол под Аленой покачнулся и накренился. Она по-дурацки замахала руками и ухватилась за книжные полки, чтобы не упасть. Набралась сил и переспросила:

– Совсем?

– Конечно.

– А почему?

– Ты меня задушила своей глупой любовью! Поняла?

– Нет, – честно и беспомощно ответила брошенная жена. И крикнула «Нет!» – в исчезающую за дверью спину...

За окном надрывался соловей. Вечер переходил в ночь. Пора укладываться спать? Алена присела на пуфик. Опустошенный шкаф стоял с распахнутой пастью, отвесив нижнюю челюсть – сломанную выдвижную полку. Одинокий забытый носок сиротливо лежал на ковре, драной пяткой вверх. Алена потянулась, подобрала его.

– Надо заштопать.

Что может быть глупее? Но вооружилась иголкой с ниткой и аккуратно, никуда не торопясь, зашила дырку. Потом доплелась до кухни, комкая носок в руке, и выбросила его в мусорное ведро.

Ночь вползла в открытую форточку, наполнила квартиру темнотой и слезами. Алена до утра просидела на табуретке, бессмысленно перебирая в памяти счастливые мгновения семейной жизни.

* * *

– Не ты первая, не ты последняя, – подытожила Катька. – Вон Ленкин три раза уходил. К каждой новой секретарше.

– Я не Ленка. – Алена всхлипнула и полезла в карман за носовым платком. И добавила обреченно: – Леша не вернется. Не вернется никогда.

– Ну и фиг с ним! В конце то концов, детей, слава богу, нет. Представь, осталась бы с тремя пацанами на руках. Это был бы кошмар, согласна.

– Леша не хотел. Как бы он работал над диссертацией? Пеленки, плач…

– Ой, только не надо его оправдывать! Ни Ангелине, ни Ваське дети остепениться не помешали. Я, кстати, через месяц тоже защищаюсь. Все, бегу. Пора домой. Нос не вешай. Звони каждый день. На выходные поедешь с нами в деревню.

Катька чмокнула подругу в щечку ярко накрашенными губами и упорхнула. Щелчок дверного замка поставил жирную точку в их трехчасовой беседе. Чувствуя себя опустошенной и больной, Алена посмотрела на часы.

– Шесть.

Включать телевизор не хотелось. Плакать в одиночестве тоже. Алена тяжело поднялась и подошла к окну.

По крыше ездила девочка на трехколесном велосипеде...

– ?

Весь первый этаж дома занимали магазины и агонизирующее убыточное ателье. Длинный, вдоль всего торца, выступ использовался жильцами по своему разумению. Мужчины вылезали в окна второго этажа – покурить с приятелями. Симпатичный молодой папаша из четвертого подъезда часами носил по крыше орущий сверток. А самые бестолковые родители позволяли своим малолетним отпрыскам гулять без присмотра. Но чтобы на велосипеде…

Алена распахнула створки и высунулась в окно по пояс.

– Девочка! Девочка!

Ребенок не реагировал, преспокойно разъезжая в полушаге от края. Легкий наклон крыши делал велосипедную прогулку смертельно опасной.

– Как тебя зовут?

– Лида.

Она остановилась и исподлобья разглядывала незнакомую тетку в красном халате.

– Иди ко мне, Лида. Я тебя чем-нибудь вкусненьким угощу.

– А конфеты у тебя есть?

– Конечно.

Рыбка проглотила приманку и позволила завлечь себя в гости.

– Сколько тебе лет, Лида?

– Пять. А тебе?

– Двадцать девять.

– Вкусные конфеты.

– Возьми еще одну.

Загорелая пухлая лапка нырнула в вазочку.

– Хочешь чай?

– Лучше молока.

– Держи. А кто у тебя дома?

– Папа. Но он спит.

– Пойдем, я тебя провожу.

Ребенок направился к распахнутому окну. Алена удержала девочку.

– Я боюсь высоты. Давай выйдем в дверь.

– А велосипед?

– А за ним сходит папа. Никуда твой конь с крыши не денется.

Девочка нахмурилась.

– Откуда ты знаешь, что Задира – мой конь? Это секрет.

Алена присела на корточки и призналась:

– В детстве у меня тоже был велосипед. Вернее, все думали, что он велосипед. А на самом деле его звали Пегас.

– Ух ты! Здорово!..

Лида вложила горячую маленькую ладонь в руку Алены.

– А где твой Пегас?

– Я выросла и его отдали моему племяннику.

– Жаль. Они могли бы дружить. Задира и Пегас. Правда?

– Конечно.

Рука об руку вышли из подъезда. Чумазая малышка в джинсовом комбинезончике и молодая женщина в длинном ситцевом халате.

В дверь пришлось звонить долго и упорно.

– Это точно твоя квартира?

Лида снисходительно посмотрела на провожатую.

– Папа спит крепко.

Дверь распахнулась в два приема. Сначала внутренняя, затем потемнел глазок – хозяин интересовался личностью посетителя, – и через мгновение наружная, облагороженная под дерево.

– Лида? А вы кто?

– Соседка.

– Откуда?

– Из второго подъезда. Мы на площадке будем разговаривать? Кстати, как вас зовут?

– Матвей.

Алена ласково проворковала:

– Лида, иди к себе, я минуточку поговорю с папой.

– А ты к нам не зайдешь? В гости.

– В другой раз, моя хорошая.

– Честно?

– Абсолютно!

Девочка прошмыгнула мимо папиных ног и исчезла.

– Матвей. Вы в курсе, что ваша дочь катается на велосипеде по крыше?

– Шутите.

– Нет. Вещественное доказательство стоит у меня под окном. Вы не ругайте Лиду, сами виноваты, что не уследили. Просто объясните по-хорошему, как это опасно. Вот, в принципе, и все. До свидания.

Она развернулась и пошла, ни благодарности, ни вежливого ответа так и не дождавшись. Ну и фиг с ним, с незадачливым папашей.

Крошечная квартира досталась Алене от тетки. Старушка скончалась полгода назад. И молодая семья, наконец, после долгих скитаний по съемным территориям, обрела свой угол. Алена переклеила обои, поменяла занавески, выбросила древний кухонный стол, продала по объявлению обшарпанный холодильник и скрипучую кровать. Решилась ограничиться этими переменами. А вот и просчиталась…

– Не я первая, не я последняя? Так и твердить с утра до вечера?

С крыши донеслось:

– Леди в красном? Lady in red!

Он стоял, облокотившись о подоконник с Задирой под мышкой.

– Забыл поблагодарить. Спасибо. Устал как собака. Пришли из садика, я Лиду попросил не мешать и завалился спать.

Алена поинтересовалась апатично:

– Все в порядке? – И вышла из кухни, дабы прервать никчемную сцену.

Выглянула через минуту. В опустевший прямоугольник окна потянуло сквозняком.

* * *

В субботу утром Лида пришла пешком. Постучала растопыренной ладошкой по стеклу.

– Привет! Можно к тебе?

– Здравствуй, дорогая. Подожди, окно открою.

Звонкий и чистый голосок заполнил дом. Алена ощутила смутную придушенную тоску. Захотелось обнять, накормить, развеселить.

– Папа опять спит?

– Его нет. Вернется вечером. Он меня просил хорошо себя вести. Не кататься по крыше.

Малышка шумно вздохнула. Видимо, это было труднее всего.

– Оставил одну?

– Садик не работает, бабушка уехала на север, а дядя Семен заболел, и меня некуда деть. Давай играть.

– А во что?

– Ты будешь Лида, а я – ты.

– Запросто. Только позвоню подруге, чтобы меня не ждали в гости.

Вдвоем они испекли запеканку, сходили в магазин за сметаной. Пока Алена мыла полы и стирала, гостья рассматривала альбомы художников, целомудренно отворачиваясь от «голых теток». Особый восторг вызвали натюрморты и конные портреты знати.

– Посмотри. Он такой красивый, как Задира!

Гарцующий конь под брюлловской всадницей не стал возражать.

– А девочка на балконе похожа на тебя, Лида, только прическа другая.

– Правда?

– Честно. – Алена ласково взъерошила черную челку. – Пора ужинать.

Уселись в кухне за столом, накрытым красной в белый горох скатертью. Хрупкие чашки – мамин подарок, две маленькие ложки.

– Приятного аппетита.

Ребенок замер с открытым ртом.

– Ешь, Лида. Что с тобой?

– Ты такая добрая!

Преодолевая невольную неловкость, Алена улыбнулась.

– Самая обыкновенная. А когда приедет твой папа?

– Он уже приехал. – Матвей пригладил мокрые от пота волосы. – Только что.

Радостно взвизгнувшая девочка полезла в окно, на шею к отцу. Зацепила сандаликом и пролила чай.

– Мы ведь не познакомились?

– Ее зовут Алена, она добрая и красивая. У нее целая тысяча книг! С картинками! Мы делали вкусную запеканку, я помогала. Правда. Я ее люблю, – вывалила Лида скороговоркой ворох сведений.

Матвей рассмеялся. Улыбка преобразила его простоватое лицо. У него оказались замечательные зубы, а родинка на левой щеке нырнула в ямочку.

– Поужинаете с нами?

– Спасибо, только душ приму. Десять часов в дороге. Да еще в такую жару! Мы вернемся через несколько минут. Если пустите…

Алена расслышала удаляющееся:

– А подарок привез? Привез?

Как выяснилось, бывший инженер шоферил уже пять лет. Купил в рассрочку и отремонтировал «газель». Колесил по республике, ездил в Москву.

– Втянулся, понравилось. В дороге есть своя прелесть.

Алена слушала его рассказы. А сердце сжималось и ныло. Взглянуть сейчас на них со стороны: жена – миловидная пухленькая блондинка, муж – простой работящий парень, неглупый и добрый, дочь обещает вырасти красоткой – идиллия…

– Вы задумались? Что-то случилось?

– Сущий пустяк. Муж ушел три дня назад.

– Ссорились?

– Нет. Просто ему стало скучно со мной. – Алена водила вилкой по скатерти. – Я человек домашний, тихий. От высокоинтеллектуальных фильмов меня воротит. Ни одной его любимой книги осилить тоже не смогла. Глупая наседка...

Голос сорвался, убежала в ванную плакать. Вернувшись, обнаружила, что гости деликатно вылезли в окно. Лида кормила голубей. Матвей курил.

– Извините, – промямлила зареванная брошенная жена.

– Пустяки, – ответил Матвей, не оборачиваясь. – Спасибо за ужин. Пошли, дочь. Нам пора.

– До свидания! – крикнула Лида, уютно устроившись на руках у отца.

Пустырь напротив дома, заросший кустарником и сорняками, служил приютом для нескольких маленьких певцов. Соловьиное трио громко и переливчато восславляло красоту этой ночи.

* * *

В воскресенье после обеда Алену пригласили в парк.

– Нечего дома киснуть! – скомандовал Матвей. – Сколько времени нужно на сборы? Мы подождем у подъезда.

Чисто из вредности Алена натянула старые джинсы и свободную рубашку поверх, обулась в белые тенниски, положила в карман немного наличных. Спрятала покрасневшие глаза за зеркальными стеклами, провела расческой по волосам и вышла на улицу. За рулем видавшего виды жигуленка сидела Лида.

– Я поведу! Я!

В джинсовом сарафанчике, белой футболке и красных носочках с помпонами.

– Мы как сговорились, – улыбнулся Матвей, щеголяющий в потертых левисах и голубой рубашке. – По коням! Дочь, садись с Аленой.

– А Задира в багажнике, – по секрету прошептала Лида. – Буду кататься в парке.

– Вот и замечательно.

Долго гуляли по аллеям.

– Лида, не уезжай далеко!

Разговаривали о жизни. Пили минералку. И тоска, убивающая Алену, уползла прочь.

Устроились на скамье, купили пирожных на всю банду. Матвей откинулся назад, заложил руки за голову, закрыл глаза. Сказал неожиданно:

– Лида терпеть не может женщин. Вы первая, с кем она согласилась пообщаться.

– Ревнует? – предположила Алена негромко.

Самый нахальный из прикормленных голубей взлетел на скамью и подбирал крошки прямо с пластиковой тарелки. Матвей промолчал. Лихо притормозив у их ног, спешилась маленькая всадница. Вспугнутые голуби взлетели врассыпную.

– Папа, я хочу младшего брата. Я тебе буду помогать за ним ухаживать.

Матвей застонал.

– Ты плачешь? Почему?

– Рыдаю. Мало мне маленькой разбойницы! Пошли на качелях кататься. – Вскочил, упруго и легко, подхватил дочь на плечи.

Алена осталась сидеть на скамейке, рядом с молчаливым Задирой.

– Алена, догоняй! – закричала малышка. – Ты на Задире, я на папе. Кто быстрее?!

Представив картину, Алена расхохоталась. Гуляющие по парку люди оборачивались, но она не могла остановиться.

Прорвавшийся сквозь занавес ветвей солнечный луч вызолотил ее макушку, рассыпался огненными брызгами по металлическим клепкам рубашки, добрался до колес велосипеда – они засияли, как дорогая бижутерия в правильно освещенной витрине.

* * *

– Впустишь?

Муж был уверен в ответе. Задавал вопрос скорее для проформы. Алена отступила в сторону, давая дорогу. Серый костюм ему не шел, старил, делал похожим на замшелого бюрократа. В кухне шумела вода. Звякали тарелки.

– Кто у тебя? Катька?

Алена призналась:

– Нет.

В прихожую вышел Матвей, как был – в купальном халате и босиком.

– Так... – процедил рассвирепевший муж. – Так...

Алена пожала плечами и прислонилась к плечу Матвея.

– Это твой бывший? – спокойно спросил он.

Алексею показалось: над ним издеваются. Он зарычал и бросился в атаку – девяносто килограмм хорошо упитанного тела. Сжимая руки в кулаки – как следует отделать нахала! И запнулся об услужливо подвернувшийся детский велосипед.

Упал неудачно, завозился, вставая, задел вешалку, и на голову ему посыпались зонтики и сумки. Финальным аккордом явилось пикирование тяжелой папки с черновыми набросками к собственной диссертации. Давным-давно заброшенная наверх, забытая и ненужная, она поразила цель точнее самонаводящейся ракеты.

Бум!

Алексей в буквальном смысле невольно прикусил язык – до крови. В голове у него гудело. Бывшая жена троилась. Он яростно брыкнул ногой, застрявшей между колесом и педалью.

– Отпусти его, Задира, – вежливо попросила Алена.

После этого Алексею таки удалось выпутаться из объятий старой сумки, новой сумки и трех зонтиков, освободить ноги и встать. Чужой крови он уже не жаждал.

– Кстати, хорошо, что пришел. Нужно договориться – сходить развестись. Детей нет. Если не будешь возражать, то эта история надолго не затянется.

– Ты все уже решила, как я погляжу.

– Да.

– Быстро у тебя получилось.

– Извини, – вздохнула Алена.

– До свидания, – вежливо сказал Матвей.

Алена молча протянула пострадавшему оброненный и затоптанный пакет. Дверь за прошлой жизнью захлопнулась окончательно.

Поставила Задиру на три законных колеса и усмехнулась.

– А конь у Лиды боевой.

Вместо эпилога

Три месяца спустя

– Нет, я брата получу когда-нибудь?

Всадница смотрела на папу и Алену сурово, восседая на любимом скакуне. К рулю чья-то заботливая рука привинтила зеркальце и звонок.

– Я вас слушаю!

Алена отвернулась. За них обоих ответил Матвей, обнимающий жену:

– Дочь, поверь, мы очень старательно работаем над этим. Очень!

КОНЕЦ

Спасибо за чтение

Вернуться к книге