Витамины для Души. Согревающие истории из жизни

От авторов

Наталя Шумак & Татьяна Чернецкая

ВИТАМИНЫ ДЛЯ ДУШИ

КНИГА ТРЕТЬЯ Согревающие истории из жизни

Нашему доброму другу – замечательному дизайнеру, многодетной маме, счастливой жене и дочери Наталье Душегрее посвящается.

В некоторых историях имена, а также другие подробности изменены по просьбам героев.

Авторы говорят спасибо друзьям, родным и знакомым, которые поддерживали команду в этом путешествии.

Обложка: Сергей Пронин, студия ProDesign (prodesign.ru)

История первая. НИТЬ СУДЬБЫ, ИЛИ ПЕРЧАТКИ

Иван и Вера встретились после войны. Два многое испытавших человека, которые не умели и не хотели сдаваться. Выпавшие им трудности преодолевали, невыносимое – выносили. Не любили слабаков, предателей, нытиков. Решительные и цельные натуры, обладающие мощной энергией.

Хотя в те времена не было в ходу таких понятий, как харизма, не говорили и про селфмейдов, Иван и Вера выделялись силой воли, строили свою жизнь, а не плыли по течению.

Она воспитывала не только дочь от первого брака, но и младшую сестру. Работала, подрабатывала, училась. Талантливая в науках, но при этом что называется рукастая. Могла шить, наводить уют, а вязать просто обожала. Тонкие ловкие пальчики не ошибались, Вере не требовались схемы. Аккуратные, одна к одной петли строились и маршировали так, как ей было нужно, послушно складываясь в самые сложные узоры.

Как многие девушки, Вера отправляла теплые вещи на фронт. И не просто носки и варежки для солдат, а вязаные перчатки для офицеров и снайперов. Чтобы было удобно нажимать на курок, крутить фокусировочное кольцо бинокля. Самая тонкая и теплая шерсть шла на эти изделия. Часто вещи, которые создавала Вера, были украшены узором, почти никогда не повторяющимся. При этом нитки наша героиня покупала сама, а внутрь перчаток вкладывала записку с добрым пожеланием.

Вера делала это от чистого сердца, как и ее подруги, знакомые. Как персонажи некоторых других наших историй…

Вернемся к встрече героев.

После победной весны сорок пятого прошло несколько лет. Мирное время? Да, хотя «лесные братья» не давали скучать гарнизонам в Прибалтийском военном округе, где служил в то время Рослый. Впрочем, об этом расскажем в другой раз.

Иван пришел в универмаг, чтобы купить валенки для мамы, отправить их почтой. Большой начальник, генерал, разведен, красавец. Продавцы старались помочь ему, позвали Веру, которая заведовала отделом. Она – с прямой осанкой, туго затянутым поясом на талии, спокойная и уверенная в себе – спросила нужный размер. Таких валенок не оказалось. Пообещала найти. И вскоре Иван получил чудесные, белые, аккуратно подшитые валенки. Отправил маме.

Через несколько дней появился в универмаге снова. Совсем не для того, чтобы купить что-то нужное. Пригласил симпатичную заведующую на концерт.

Этот вечер они не забывали никогда. Он признался, что разведен.

– Я не один, со мной живет дочь-старшеклассница, а два сына — студенты, приезжают.

Она улыбнулась и ответила, что у нее есть дочь.

– Полный комплект получается. Два парня плюс две девочки, – пошутил он. И неловкость с напряжением мгновенно растаяли.

Расписались для того, чтобы не расставаться никогда. Иван стал звать жену Верусиком. Так и продолжалось до самой его смерти в год Олимпиады.

А теперь давно обещанное читателям мистическое событие.

Лет пятнадцать спустя после встречи и женитьбы Иван Павлович обнаружил в руках супруги вязаные офицерские перчатки.

Светлые, тонкие, но теплые, с красивым выпуклым узором на тыльной стороне.

– Верусик, где ты их нашла? Моя умница! И отремонтировала? Как новенькие.

– Они и есть новенькие. Только что закончила.

Иван взял перчатки. Надел, пошевелил пальцами. Заговорил с волнением.

– Не разыгрывай. Это мои любимые! Я их получил в посылке в сороковом, когда мы мерзли в окопах под Выборгом. Там была еще записочка, написанная химическим синим карандашом: фронт, офицеру Красной армии. Как же они меня согревали!.. Иногда пытался себе представить ту девушку, которая их связала и отправила…

На потолке комнаты танцевали солнечные зайчики. Шаловливые лучи, пробивающиеся из окна, ласково золотили локоны супруги генерала, яркие блики скользили по ее волосам.

Иван смотрел на Верусика и повторял.

– Это мои перчатки. Я не мог их перепутать. Ни у кого таких больше не было. Потерял, правда. И вот здесь и здесь были: подпалина, дырка зашитая.

Вера обняла любимого мужа. Молча смотрела на него снизу-вверх и ничего не объясняла. Иван понял сам.

– Новые. Такие же. Верусик?!

Нежно притронулся к рукам любимой жены, поднес к губам, целовал каждый палец и шептал.

– Выходит, мы познакомились еще в финскую?

Почему она вдруг решила связать перчатки такие же, как одна особенная пара, отправленная зимой тридцать девятого на фронт, Вера не могла сказать. Словно под руку толкнули. Захотелось…

Она не знала, да и не могла знать, что перчатки, связанные в канун тысяча девятьсот сорокового года, согревали руки ее Вани, ее Ванюши несколько зим. В том числе в Отечественную.

Судьба, которая в будущем свяжет две жизни, давно пробросила между ними светлую шерстяную ниточку. Притянула, помогла встретиться, чтобы Иван и Вера никогда не расставались.

Они и сейчас вместе, навечно…

История вторая. ГВОЗДИК

Гвоздик был довольно мерзким типом. Большая голова на кривой тонкой шее, узкие плечи. Бегающий взгляд то ли крысы-переростка, то ли хорька-недомерка.

Осторожные ловкие движения маленьких рук.

Мы – дети городского дна, помоечные котята – его терпеть не могли. Оббегали по широкой дуге. Ходили слухи, что в юности Гвоздик отсидел за жестокое убийство изменившей ему жены. Двадцать восемь ножевых, кровища на стенах и потолке… Шокированная милиция. Но так это было или молва приписала отщепенцу в биографию жутко «вкусную» подробность, не знаю.

Помню Гвоздика пьяным на лавочке возле покосившегося дома. Помню дворником на окраине, с лопатой, которая казалась в его руках несоразмерно большой. Худощавый невысокий мужчина лихо с ней управлялся. Чистил снег быстро, аккуратно. Там, где он работал, уже с утра народ пробирался на остановки троллейбусов, автобусов не по сугробам – по готовым широким тропам.

Мне было около двадцати, когда на выходе со смены (надо было пройти сначала через больничный парк, потом через пустырь) меня подстерегли шакалы. С известной целью они там паслись, караулили молодых медсестричек. Времена жестокие, нравы городского дна – людоедские.

Девушки старались бегать с работы и на нее не по одиночке, кучковались по трое-четверо. Да еще и норовили интерна какого с собой прихватить. Или попросить, чтобы встретил отец, дядя, старший брат.

Так или иначе, в тот раз мне не повезло. Замешкалась, долго сдавала отчетность. Осталась без сопровождения. Но решила рискнуть – не на работе же оставаться. Ой, не говорите мне, мол, а что же не вызвала такси? Какое еще такси? Колготки капроновые зашивали, пакеты целлофановые стирали, чтобы снова и снова использовать. Кипятили одноразовые шприцы! Лично я все это делала и помню.

Юность. Глупость. Четвертый размер груди. Коса до попы длиной. Дурацкая надежда на авось.

Парк я пересекла быстро. Спортивная ходьба пополам с трусцой. Дорогу, освещенную и безопасную, проскочила за секунду. А вот дальше темный пустырь. За ним вниз к остановке моего троллейбуса – улица, на которой фонари горят через один. Но все же не полный мрак.

Зима. Половина девятого примерно, плюс-минус. Вокруг ни души. На мое счастье пошел снег. Но я этого тогда еще не знала. Просто семенила по тропинке через пустырь.

Они поджидали меня почти у финиша. В десяти метрах от улицы. Шагнули навстречу группой. Вязаные шапочки с матерным названием, широкие спортивные штаны.

Вожак ухватил за косу. Кто-то из его подручных обругал, для острастки ударил по лицу. Жертву надо сломать, напугать, чтобы без лишних трепыханий сдалась.

В опасные моменты я бываю довольно трусливой. Это с детства. В отличие от моей сестры, от дочери, от каких-то отважных подруг… В такой ситуации легко теряюсь. Ватные ноги, отказ соображалки… В голове звон. Апатия. То есть классическая, лишающая сил реакция слабака.

Помню, что меня затошнило от ужаса, я вякала какие-то бессмысленные слова протеста, даже заорать в полный голос не могла – дыхание перехватило.

Неожиданно сбоку веселый хриплый голос прокаркал.

– Мальчики, отпустите мою племяшку.

Я осела в снег. Шакалы повернулись к защитнику. Он стоял с деревянной лопатой в руках, в углу кривого бледного рта – кровавый огонек сигареты. Маленький – по плечо вожаку. С узкими плечами. И отвагой такой силы, которую нельзя перебить, задавить, сломать. Уверенность шла от него направленной волной. Казалось, что воздух между ним и кучкой негодяев слегка туманится, плывет. Потом все закончилось. Решение «не связываемся» шакалами было принято, хоть и не произнесено.

Гвоздик шумно сплюнул в снег, шагнул ко мне, протянул руку. Я уцепилась за покрытую снегом штопаную вязаную перчатку. Поднялась. Гвоздик усмехнулся.

– Натка, дурища тупорылая, сколько тебе говорить, дождись, а не бегай одна!

Дал мне затрещину! Будто и правда родня, нарушившая обещание. Крепче сжал ладонь и повел прочь.

Стая бросала в наши спины негромкие матерные протесты. Но ударить не дернулся ни один. Хотя их пятеро или шестеро. Но Гвоздик… не выглядел легкой добычей.

На остановке, пока ждали мой троллейбус, я ревела, понимая какая плюха жизни пролетела мимо. Сопли до колен. Ноги трясутся. Гвоздик курил, вздыхал. Иногда трепал меня за косу, похлопывал по плечу. Я спросила насчет имени. Угадал или знал?

Он не ответил.

Села в троллейбус, обернулась. Мой странный защитник с лопатой на плече уже уходил прочь – чистить снег, который и вовсе повалил с неба густыми белыми разводами, потихоньку превращаясь в буран.

Больше мы ни разу не сидели рядом, не разговаривали. При редких встречах я уважительно здоровалась. Он усмехался и не отвечал на вопросы.

Лет десять спустя поклонник вез меня на своей «Волге». Болтали о стихах, графике, я тогда сияла в родном городе звездочкой, вызывала интерес самых разных людей. В том числе и чиновники, начальники (случалось) увлекались. Мне внимание сильных умных мужчин откровенно льстило, честно признаюсь. А их, думаю, изрядно развлекали, смешили мои громадные амбиции и щенячья энергия.

На перекрестке – том самом – увидела хрупкую фигурку в ватнике, туго стянутую в талии армейским ремнем, ловко бросающую снег. Сердце подпрыгнуло. Он! Попросила остановить машину. Выбежала.

Это оказался какой-то незнакомый мне мальчишка лет семнадцати-восемнадцати. Я зачем-то поцеловала его в холодную щеку, пожелала удачи. Он удивился, хмыкнул, но спорить не стал, молча продолжил работать, чем сильно напомнил потерянного Гвоздика.

Чудо, что он был. В моей и, я уверена, не только в моей судьбе. Незаметный, неприятный, странный тип.

Гвоздик, я помню!..

История третья. САНКИ

Наша история начинается в декабре 1979 года.

Санки стоили пять рублей пятьдесят копеек. Целое состояние. Замерли в витрине «Спорттоваров». Блестели полозьями. Лакированные дощечки сиденья с бликами от падающего на них света. Аккуратная прорезь в железной раме на носу – для веревочки.

Не санки, а мечта. Изюмительная штука! Вот!

Для Даши изюм был мерилом многих вкусностей жизни. Изюминка. Изюмительно. Изюмяу.

Она играла со словом «изюм», катала буквы во рту и составляла из них самые забавные сочетания.

Санки были изюмляюще хороши. И появились в продаже около десяти дней назад.

Девятилетняя Даша с обычной русской фамилией жалела, что ей не досталась от бабушки сказочная вкусная – Изюмова. Девочка себя часто называла Изюмовой. Бабушку это умиляло. Папу (уже год, как бывшего) – сердило.

Итак, Даша выпрашивала деньги у папы, который жил в новой семье и к ним с мамой забегал нечасто. У бабушки и дедушки. В итоге заветные пять с полтиной были экспроприированы, набраны. И принесены сначала в школу, в матерчатом кошельке на дне ранца, а теперь и в магазин.

Даша вошла внутрь со сжимающимся животом, нервно сглатывая. И еще не веря в то, что уже через несколько минут вывезет свою мечту на улицу. Может, даже и ранец сверху на санки положит. Пусть дневник с учебниками покатается.

– Чего тебе, девочка?

– Санки.

– Пять рублей пятьдесят копеек.

Даша полезла в ранец. И не обнаружила кошелька. Последовательно и торопливо выложила на прилавок тетради, учебник, пенал. Перетряхнула. Денег не было. Исчезли вместе с кошельком.

Как же так?

Капитан был молодым, высоким и очень красивым. Стоял в очереди за Дашей, держал в руках хоккейные коньки, лезвие которых любовно пробовал пальцем.

Даша, постыдно разревевшись, запихивала все обратно в ранец. Руки дрожали, она прикусила губу. Но испытанное средство не помогало. Слезы лились ручьем.

– Девочка, подожди.

Капитан догнал у выхода из магазина. Достал и протянул голубой в темно-синюю полоску отглаженный носовой платок.

– Держи.

Довел назад до прилавка возле кассы.

– Пробейте санки. Пожалуйста.

Даша помотала головой.

– Нельзя брать деньги. У чужих. Нехорошо.

– Где ты видишь деньги?

Изумился, вернее изюмился, капитан. И подмигнул.

– Это же санки.

Вышли из магазина вместе. Капитан посмотрел на командирские часы. Пацаны, которым папы отдали свои такие же – носить в школу, выделывались со страшной силой. На стрелках и цифрах желто-зеленые капельки фосфора. Время можно даже в полной темноте увидеть.

– У меня есть еще полчаса. Садись. Прокачу тебя немного.

Даша не заставила себя упрашивать. Взгромоздилась, крепко сжимая портфель.

Офицер подхватил веревку и повез. Он шагал широко, бодро. И пару раз нечаянно вытряхивал девочку в снег на поворотах. Оба хохотали.

Уже у подъезда дома капитан снова посмотрел на часы.

– Мне пора. До свидания.

– А коньки? Вы не купили коньки!

Только теперь сообразила Даша.

– Ерунда. Приеду в город через неделю, будут у меня коньки. Обязательно. Это твой подъезд? Ну, беги.

Она подхватила санки, взялась за ручку двери, сообразила, что упустила главное. Офицер уходил торопливо. Видимо, уже опаздывал. Стремительный шаг.

Даша сложила ладони у рта, одноклассники это называли «рупором» и закричала оглушительно громко. На весь двор и часть улицы.

– СПА-СИ-БО-О-О-О-О!

Капитан помахал рукой, не оборачиваясь. И исчез за углом.

Даша, шмыгая носом, нырнула в подъезд. Три этажа. Дверь. Вот и прихожая. Вышел, кашляя, дедушка. Внимательно осмотрел покупку. Одобрил. Сказал, что надо веревочку укрепить, а то протрется. Достал ящик с инструментами. Вытащил черную изоленту. Неторопливо, старательно обмотал небольшой кусок, тот, что был продет петлей в носу санок.

– Так оно лучше.

Даша мыла руки, потом обедала.

Про происшествие молчала. Было стыдно.

Мама на санки особого внимания не обратила. Разве что попросила не бросать их у порога. Бабушка унесла приобретение на балкон. Дедушка заспорил, что так нельзя – заржавеют. Завязался спор. Санки вернули в прихожую. Дедушка пообещал соорудить для них крюк на стене.

Вечером, когда сделала уроки, Даша стала собирать ранец на завтра. И нашарила кошелек. Как он забился сбоку, в карман для мелочей, в глубокий, узкий? Она же там искала, проверяла… Как?

Даша высыпала деньги на одеяло и заревела. Не в голос, а тихо.

Ей было отчаянно жаль, что красивый добрый капитан напрасно остался без коньков. Из-за нее, дуры невнимательной!

Ну как же так? Как?..

Даша так никому и не призналась в этой истории. Разве что мне. И то в прошлом году, когда нам обеим уже под полтинник натикало. Мы обе вспомнили добрым словом незнакомого офицера. Ведь он постарше лет на пятнадцать, плюс-минус.

В отставке? Дорос до генерала? Нет? Дети? Дом? Собаки-кошки? Мы спорили, кто он сейчас. И желали ему удачи и здоровья.

Дело было в январские длинные выходные две тысячи семнадцатого года. Простите, но из песни слов не выкинуть, мы не объелись, а обожрались. Расстегнули пуговки на Дашиных джинсах и моей юбке. Сидели за столом вдвоем хорошо за полночь. Делились важным, разговаривали. Вот Даша и вывалила мне заветное. Про стыд свой детский. И долгие переживания.

Я спросила: неужели никому раньше ты не рассказывала?

Даша энергично помотала головой. Нет.

Потом схватила меня за руку и вытащила из квартиры. У них половина этажа с соседями вместе отгорожена отдельной дверью. Стоят спокойно без привязи детские коляски, висят лыжи и велосипеды. Даша гордо ткнула рукой.

– Оцени. Они в рабочем состоянии.

Я икнула и посмотрела вверх. Санки реяли чуть не под потолком. Сверкающие полозья. Сто раз перекрашенные деревянные плашки сиденья.

– Ничего себе. Не врешь?

– Нет.

Мы вернулись на кухню. Даша посетовала, что история эта ее так и не отпустила… Вместо того чтобы отмахнуться, я спросила (видимо, Дед Мороз под руку толкнул), мол, а нет ли подходящего ребенка из бедной семьи, неподалеку?

Даша вскочила из-за стола.

– Эврика! Да!

В подъезде живет мама разведенная с тремя детьми. Брат и сестра ходят в начальную школу вместе с Дашиным внуком. А еще один ребенок пока в детском саду.

И мамаша вполне себе нормальная, только замотанная. С деньгами в семье караул…

Мы переглянулись, как два заговорщика.

Даша полезла на антресоли. Потом в шкаф. Я ходила за ней следом. Разбудили зятя.

Даша чистый трактор или танк, когда что-то нужно. А завтра воскресенье. И вообще выходной по-любому.

Зять ядом не плевался. Но фыркал. Вначале.

Когда мы ему объяснили всю ситуацию до конца, включая и признание Даши в детской ошибке, которая не давала ей покоя так долго, зять тоже проникся. Закипели приготовления к акции.

Я печатными буквами писала от имени Дедушки Мороза. Мол, мои дорогие Лена, Сережа и Катенька. Простите за опоздание. Не успел принести вам подарки вовремя. Но ничего. Старый Новый год еще не наступил. Так что с праздником! Растите здоровыми и счастливыми. Помогайте маме и бабушке.

Зять подошел, он был уже в свитере, теплых штанах, то есть почти готов к нашему мероприятию. Заглянул мне через плечо. И пробормотал.

– Допиши, что пусть спортом занимаются. Обязательно!

Я старательно вывела крупными буквами: «Медведь передает вам отдельно просьбу. Чтобы вы росли сильными, любили спорт, тренировались».

Нарисовала несколько снежинок. Потом подписала: «Ваш Дедушка Мороз».

Уф!..

Втроем, зять Даши Андрей, сама хозяйка квартиры и я встали над пакетом с куртками, шапками, парой детских книг.

Даша положила сверху санки. Не те старые заветные. А новые. На поднятые брови зятя Даша ответила спокойно.

– Купим нашим – днем.

Зять спорить не стал. Видимо, уже оценил, насколько теще и ее подружке все это дело горит.

Мы вышли из подъезда. Обошли дом.

Зять залез по пожарной лестнице!

Изгибаясь, вытягиваясь, довольно легко закинул пакет с открыткой на неостекленный балкон семьи.

А вот санки…. Санки требовали дополнительных приспособлений. Зять сбегал в гараж. С помощью лопаты и некоторого количества непарламентских выражений санки были десантированы на балкон вслед за вещами. Мы никого не разбудили.

Хихикая и потирая руки, вернулись домой. Нас встретила хмурая Таня – дочь Даши и жена Андрея. В пижаме и халате. Брови сдвинуты. Вид суровый.

Она хотела знать, что происходит. Мы признались.

Таня пошла ставить чай.

Мы проболтали и просмеялись еще пару часов. И ранним утром разошлись спать.

P. S. Вечером на горке Лена и Сережа были совершенно счастливы.

История четвертая. СИНЕНЬКИЙ СКРОМНЫЙ ПЛАТОЧЕК

Лет пять назад Богдан разорился. Лишился не махом, но быстро за несколько месяцев всего заработанного: квартиры, двух машин, гаража и участка земли, дома, счета в банке, бизнеса. Все произошло в формате: жив остался – радуйся. Но он этого не понимал. Впал в депрессию. Орал, злился, волосы вылезли, аллергия разыгралась. Весь покрылся пятнами, абсолютно весь. Располнел неравномерно: брюхо вывалилось вперед, лицо отекло.

«Начал зажирать переживания. Макароны варил кастрюлями и в одно рыло хомячил», – цитата из его рассказа о себе. Чаще так девочки делают, но, случается, и сильная половина не может стресс иначе задавить. Только ночные набеги на холодильник и помогают.

Поссорился с частью друзей. Одни остались в прежнем статусе, но отказывались давать денег в долг, когда он просил об этом. Другие просто выбрали не общаться с неудачником.

Оказывается, многие верят, что проблемы – дело заразное. И шарахаются от угодивших в неприятности, чтобы самим не подхватить «вирус нищеты».

С нами Богдан не ругался, мы ведь и не дружили по-настоящему, просто пропал из поля зрения. Да и мы вкалывали так, что особенно не было времени искать, уточнять, что за тишина в эфире. Упустили историю с его банкротством совершенно.

Столкнулись в декабре позапрошлого года в торговом центре. Мы спешили на встречу, а Богдан – не один, с парой молодых помощников – тащил к выходу кучу пакетов.

Мы спросили: что у него за праздник в начале декабря? В пакетах угадывались мандарины, печенье. Богдан не ответил, но предложил попить чаю в ближайшие дни.

Вильнул хвостом из двух спутников, которые следовали за ним, исчез в дверях. Такой таинственный и спокойный. А мы друг на друга посмотрели и вслух сошлись во мнениях.

– Выглядит прекрасно!

– Глаза горят. Весь на позитиве.

– И лицо не отечное. Помнишь, какое было?

Сказано – сделано. Созвонились. Выбрали кафе. Заказали что-то травяное в стеклянном чайнике. Взяли по десерту. Ждем Богдана.

Сияющий, довольный, он немного опоздал. Устроился напротив нас. Мы прямо в лоб, без долгой подготовки про то, что рады видеть бодрым и довольным. Улыбнулся. И не сразу, но рассказал нам эту историю. Имя и некоторые подробности изменены по его просьбе.

В моменте ему казалось, что все кончено. И он никогда не поднимется из ямы, на дне которой барахтался. За два года до наших с ним посиделок в кафе разоренный и не находящий выхода Богдан ввалился в электричку поздним вечером. Помятый, расстроенный, едва наскреб мелочь на билет.

Зимних ботинок тогда не водилось в его гардеробе. Сплошь легкие кожаные туфли для автомобиля. А тут приморозило. И он обулся в какие-то потрепанные, разношенные, неутепленные кроссовки с шерстяным носком.

При входе в вагон споткнулся о невысокую бабусю с тяжелой сумкой. Машинально подхватил поклажу, втащил в внутрь. Бросил в начале прохода, мол, дальше сама давай.

Захватил местечко недалеко от выхода, с краю. Пристроился и сидел злился.

Ехал к приятелю, который пустил пожить в свой дом бесплатно на некоторое время, пока Богдан «ищет варианты». И ему, гордому, такое унижение было противно.

Сидел, хмурился, шевелил бровями. А напротив плюхнулась та самая бабуся с огромной сумкой. Он не обратил внимания, погрузился в горести-печали. Сумка немного задевала кроссовки Богдана.

– Прости. Прости.

Что-то такое бабушка бормотала, он сначала не слышал. Потом в проход набились люди, сумку подвинули, она стала мешать уже всерьез.

Поднял голову, чтобы брякнуть, мол, чего раскорячилась, отодвинь свой баул, и… завис.

Вылитая покойная баба Дуся – один в один, подслеповато щурится, улыбается. И даже шерстяной платок ярко-синий. Бабы Дуси любимый цвет, она его называла небесно-июльским… Богдан в мистику не верил, понял, что двойник, а не привидение, но сглотнул нервно.

Незнакомая старушка обратилась к нему негромко и ласково. Не приторно, не слащаво, а тепло. И что характерно, на их короткую беседу никто внимания не обращал, не косился. Будто не слышали.

– Не грусти. Все наладится.

У Богдана от голоса бабуси пот выступил. Струйкой пробежал вниз вдоль лопаток. Кинуло в жар.

– Прости.

– Кого? – буркнул он хрипло.

– Всех. Всех, кого убить сейчас готов.

Попутчица наклонилась, и Богдан тоже подался вперед. Она говорила мягко, как маленькому. Не поучала, не советовала, а словно напоминала то, что он и так знал, просто заупрямился и не делал.

– Наплюй. Пусть живут как хотят. И…

– И?

– Помогай. Не обидчикам твоим, конечно. Другим людям. Слабым. Помогай изо всех сил. У тебя кулаки вон какие.

Выразительно глянула на его лапищи, стиснутые на коленях.

– Смотри, как сжал. Как в них подарок положить?

Показала свои руки, расправила кисти. На пальцах шишки от тяжелой работы. Подняла, составила широкой лодочкой, ладонями вверх, словно ждет, что в них сейчас опустится яблоко… И даже аромат Богдан ощутил, только что сорванного с ветки крепкого, сладкого. Откуда? Оглянулся, может кто достал и жрет? Да еще поискать и не найти сейчас яблоки, которые пахнут. Тем более зимой.

Попутчица повторила.

– В твои кулаки подарок не положить.

Нервно сглотнул. Сначала выпрямился. Потом не без труда расслабил руки.

Спутница улыбнулась, мол, ах, какой молодец! Подмигнула дерзко и весело. Подхватив сумку, которая теперь словно ничего не весила, неожиданно шустро выскользнула из вагона.

Он опомнился, когда было поздно. Электричка, покачиваясь, спешила дальше. Как вскоре выяснилось – к новой жизни. Богдан твердил слова так похожей на любимую бабу Дусю незнакомой старушки, снова и снова.

– Помогай. Помогай. Как в кулаки подарок положить?

Что было дальше?

Другу, который предоставил свой загородный дом, по личной инициативе починил все, с чем смог справиться самостоятельно. Отмыл полы до блеска. Посуду с содой драил до скрипа.

Продавщица в местном магазине попросила выручить – передвинуть огромный тяжелый холодильник. Не поленился, сделал.

Возился, трудился. Гнал прочь дурные мысли. Когда нашлась работа, не кривил губы. Пошел как миленький. Не в банк, не в большую компанию. Не важно куда. Дальше – больше. Шаг за шагом.

Настоящий прилив сил ощутил через несколько месяцев после одного своего решения. Какого? Помощь одиноким старикам. Нашел место, где такие живут. Стал расчески, носовые платки, нижнее белье и мягкие конфеты привозить. Еще теплые халаты байковые, пижамы, тапочки. С тех скромных денег, которые были у него. Не в больших количествах, сначала понемногу.

Не ждал никаких наград. Не сердился, что некоторые бабушки или дедушки вместо спасибо говорили гадости или ехидничали. Понимал, что не все с головой дружат. А кто-то и болеет – один, страшно, поэтому срывается.

Он жалел их, шел дальше. Приезжал снова и снова. Не бегал от работы руками, когда персонал, преимущественно женский, взывал о помощи. Косил траву, разгружал, таскал…

Расправились плечи. Вернулась уверенность в себе. Пропал мучивший на нервной почве жор. Богдан понял, что не вползает, а вбегает на крыльцо. Что с утра открывает глаза и при этом ощущает: выспался. Сил навалом. Сердце стучит ровно, затылок не ломит.

А однажды, «когда возвращался от стариков, из ниоткуда в башку (это мы снова Богдана цитируем) стукнулась наглая идея. Простая, понятная. Но другие до нее не додумались. Вот и пустовала ниша».

За полгода реализовал. И деньги стартовые нашлись. Один из тех, кого он считал почти неприятелем, не другом точно, пусть будет Дима, привез и передал с извинениями долг, о котором Богдан забыл много лет как. Что называется, списал, махнул рукой.

Мы встретились, когда Богдан арендовал комнату. Экономил отчаянно на себе любимом. Поднимал дело. Был в плюсе. Пусть пока в маленьком.

Посмеивался, что за одного битого двух небитых дают. Продолжал линию иную, чем до банкротства. Его путь изменился. Адресная помощь одиноким старикам стала важной частью бытия.

Съездил плацкартом на малую родину. Нашел могилку бабы Дуси, привел в порядок. Заказал панихиду в местном храме на год.

Явно на подъеме человек. Одевается без пафоса и понтов. Носит не костюмы с туфлями, а джинсы с футболками. Зимой в грубых теплых ботинках бегает. Не стремится что-то доказать своему прежнему кругу общения.

Наладил отношения с бывшей женой и дочерью. После перерыва, когда Богдан был банкротом и не мог помочь даже копейкой, сейчас «обеих девочек» поддерживает. Растет взаимное уважение. И радость при встречах появилась. Чего не было в самые «тучные времена». Он тогда и не хотел их видеть. Переводил деньги вот и все.

Чем занят в свободное время? Не поверите! Дружит с молодежью. С программистами, сисадминами и прочими гениями клавиатуры. Ему они вначале для дела понадобились, познакомился, а теперь втянулся, встретил «родные души», пусть разница в возрасте – лет двадцать и больше. Это никого не напрягает.

«Сменил приоритеты» – опять мы самого Богдана цитируем.

Обе старушки: и родная баба Дуся, и незнакомка из электрички – нашему другу снятся. Веселые, в синих платочках… И такие довольные, что просто ах!

История пятая. ЧУДОТВОРЕЦ

Моя младшая – девушка с удивительной судьбой, большими талантами и непростым характером – ждала мальчика. На последних сроках беременности Людмила носилась по городу, ездила к друзьям, чувствовала прилив сил.

Хорошо помню ее улыбающуюся. Сидит и чешет за ухом чужого злющего цепного кобеля. У которого кукуха явно ехала. Опасное крупное животное с зубками, похожими на капкан медвежий. Пес кидался практически на всех. Но не на Шумак-младшую. К ее ногам подползал, ласкался. Горло и брюхо под пальчики подставлял. Угу. Это видимо семейное, если про мою дочь вспомним. Я-то собак боюсь.

Итак. Людмила, хоть и младшая, а мной откровенно командовала и командует, строит со всей силой широкой офицерской натуры. А я что? Киваю и слушаюсь. Да, тащкапитан. Как скажете. Что сделать? Куда бежать? Какие будут задания? Без шуток. Все так и есть.

Но вернемся на четырнадцать лет назад.

Людмила подбирала для сына разные варианты имени. Николаем называть не то чтобы не планировала. Не хотела. И мы все знали об этом.

В декабре младшую забрали в роддом. Сильно верующей она никогда не была. Все шло своим чередом, кроме срока. Немножко затянулось. И…

Верно. Пацан родился девятнадцатого декабря.

Горластый, глазастый, энергичный. Фамильный клювик. Харизма так и прет.

Догадайтесь, как назвали?

А у младшей дома, в красном углу, появились иконы. И среди них – образ Николая Чудотворца. Так как были и другие моменты, с ним связанные. Это не считая того, что мы обе Николаевны.

Спасибо Ему! Мы благодарны за помощь. И помним!

История шестая. НИКОЛА ЗИМНИЙ

Дело было двадцать лет назад. Мы с малышкой Елизаветой собрались и завалились в гости к любимой Ангелине. В то время она с мужем и сыном-старшеклассником жила в деревне, примыкающей к городской окраине, в собственном доме. Два полосатых кота, которых звали Зяма и Абрасик, украшали собой пространство. Эти ловкие веселые хищники за пару лет до начала нашей истории были спасены Ангелиной от жестокой смерти. Какое-то двуногое чудовище положило малышей, уже открывших глазки в пакет и прикопало в овраге.

На невероятное кошачье счастье этой парочки Ангелина вышла пройтись с овчаркой (не помню имя мохнатого парня). И пес потянул к свежему холмику. Стал скулить, рыть землю лапами.

Ангелина рассказывала, что одному из малышей прямо там, сидя на мокрой, чавкающей весенней земле, она делала искусственное дыхание.

Полосатики выросли в совершенно очаровательный клоунский дуэт: Трус и Забияка. Один стал нежным и робким юношей, второй – наглой вороватой мордой. Выглядели котики внешне абсолютно одинаково. Но двигались и вели себя по-разному. За проказы Абрасика традиционно огребал ни в чем не виноватый Зяма.

Вернемся к нашей истории.

Поздно вечером восемнадцатого декабря, канун Николы Зимнего, супруг Ангелины был на службе в местном храме. Мы, женщины с детьми, готовили ужин. И что-то хозяйке понадобилось в погребе. Конкретно глубокий, с цементным полом, он прятался в прихожей рядом с лестницей, ведущей в мансарду. Напротив открытой двери в кухню.

Моему ребенку строго напомнили, что в прихожую ни ногой! А взрослый сын Миша помогал маме. Курсировал от погреба до кухни, носил банки, пакеты с яблоками и картошкой, которые Ангелина доставала и ставила на пол у распахнутого люка.

Я резала огурцы и помидоры за столом. Задумалась. Упустила, что детка прошмыгнула из зала в прихожую и пристроилась на корточках рядом с банками, которые Миша еще не забрал.

Сын Ангелины тоже думал о чем-то своем, подросток, не обратил внимания на ребенка, наклонился за очередной порцией солений-варений, детка охнула. Я оторвала взгляд от миски, в которую строгала салат. И увидела, что яркие красные теплые штанишки и полосатые носочки исчезают в яме. Малышка кувыркнулась в погреб головой вниз…

Помню, что у меня отнялись ноги. Не могла встать и подбежать к погребу. Миша наоборот взвыл и исчез в своей комнате с криком, что виноват, не уследил.

Ангелина была внизу. Стояла спиной к люку. Момент падения не увидела. Обернулась на крик сына. И?

На цементном полу на спине лежит и не шевелится ребенок. А глубина погреба метра три, если не три с половиной.

Ангелина махом выскочила по пояс из погреба, как дельфин с глубины, показалась мне и крикнула.

– Она дышит! Жива!

И снова исчезла. Я поняла, что тоже дышу.

Потом хозяйка дома появилась над краем ямы снова и доложила.

– Сейчас подниму.

Я закрыла глаза. Ангелина на вытянутых руках, поддерживая затылок, шею и поясницу, достала малышку. И положила на пол у края. Сама осталась в погребе по пояс.

Стала профессионально ощупывать, трогать, странно молчащего ребенка.

– Шея целая!

Меня начало отпускать, смогла подняться. Поплелась, почти поползла в прихожую.

– Руки двигаются. Грудной отдел в порядке.

Первым делом Ангелина проверяла позвоночник…

– Ножки нормально. Сейчас животик посмотрю…

Елизавета встретилась взглядом со мной.

– Мама? Я нечаянно…

И заревела…

Потом ребенка раздели, утащили в зал, ощупали осмотрели еще раз и более тщательно. Нашли крошечный синяк на попе. И никаких повреждений. А ведь улетела головой вниз…

Вернулся из храма муж Ангелины Виктор, которому мы дозвонились. Громко провозгласил с порога.

– Где наш десантник? Полет прошел нормально?

Обкормленный вкусностями ребенок как раз валялся на паласе в зале в обнимку с Зямой и Абрасиком, смотрел мультфильм. Вскоре рядом с этой бандой залег сам хозяин дома. С миской салата и свежими пирожками.

На кухне мы успокаивали по очереди то меня, то Мишку, то саму Ангелину. Все втроем получили выволочку от хозяина дома, ибо не уследили, преступники! Но по случаю праздника и явного вмешательства самого Николая Чудотворца были помилованы.

– Всем урок на будущее! Николавна, поняла?

Я плакала и благодарила. Мы вместе кивали и не спорили. Виноваты. Осознали. Караул! И… СПАСИБО!

Спасибо! Что не случилось страшного. Что мы встретились с чудом, а не с горем в этот праздничный дивный вечер!

Правило веры и образ кротости, воздержания учителя яви тя стаду твоему яже вещей истина; сего ради стяжал еси смирением высокая, нищетою богатая. Отче священноначальниче Николае, моли Христа Бога спастися душам нашим.

Любимый святой, с которым в нашей семье многое связано.

У сестренки сын родился именно в этот день. А она не хотела называть ребенка Николаем. Мы тогда обе были сильно на нашего папу Колю обижены, но…

Раз мальчик пришел в мир точно в праздник?

Совсем большой, студент, мамина радость.

Радуйся, Николае, великий чудотворче!

История седьмая. ЮЛЯ, ИЛИ ИСПАНСКАЯ ЛЮБОВЬ

Мягко сформулируем: Юле жизнь медом не казалась. Аутичная дочь (хотя не в самой тяжелой, скорее, в относительно легкой форме), папа-алкоголик, мама на нервах, младший брат-студент – толпа народа в крошечной двушке.

Жизнь катилась под откос. Хотя казалось бы… Около тридцати лет. Бухгалтер. Еще трех лет не исполнилось малышке, как с горизонта исчез законный папа – Юлин муж. При этом он исхитрился продать свою квартиру, банально кинул дочь, хотя обещал поделиться, уехал покорять Москву без груза, привязанного к его ногам, и с какой-то суммой денег. Свобода попугаям!

Родители возвращению в гнездо двух девочек сразу, одна из которых с особенностями развития, не слишком обрадовались. Юля старалась набирать побольше дистанционной работы. Ночами на кухне сводила балансы, пока все спали.

Вот вы что делаете, когда в отчаянии, в соплях, а сердце от обиды разрывается?

Вот я, например, ору, бью чашки-бокалы, пишу душераздирающие стихи... Не слишком продуктивно и эффективно, честно скажем.

А Юля с горя и тоски решила учить испанский.

Будь она разведенной или незамужней блондинкой без аутичной малышки – расклад понятен: барышня планирует найти себе заграничного жениха, падкого на светлую кожу и золотые локоны. А в ее ситуации? Жгучая брюнетка среднего роста и рядовой комплекции. Таких в Испании много.

Просто Юле с детства нравилось, как звучат все эти трабаха, гато негро и уно, дос, трес. Плюс занятия, самостоятельные и по скайпу, действительно помогали ей бороться со вспышками отчаяния. Раньше лапы не доходили. А тут – при жестоком недосыпе и нервах – оказалось самое оно.

Забыла упомянуть, что у Юли была слабость к яркому макияжу. Практически как в индийских фильмах восьмидесятых годов. Стрелки чуть не в палец толщиной... Густой слой туши. Как ни странно, это ей шло. Кто-то скривится, мол, вульгарно. Возможно. Но Юля как пристрастилась подводить глаза на первом курсе института, так и не меняла привычки. Густая челка до бровей. Глянцевый хвост.

За полтора года весьма усердных занятий она выбралась с нуля на уровень довольно приличный. Чтение, общение в Сети (конечно, не на той скорости, на которой трещат носители языка), мультики и фильмы по-испански.

Вы ждете потерявшегося на улице иностранца? Которому помогла наша героиня?

Или переписки на сайте знакомств?

А вот нетушки.

Просто шефу загорелось расшифровать надпись на бутылке. Как мы уже знаем, Юля после рождения малышки работала удаленно, в прежде почти родной офис выбиралась от случая к случаю. Но тут мама практически силой выпихнула дочь из дома на предновогодний корпоратив. А шефу кто-то надарил чилийского вина. Он крутил бутылки, спотыкался на названиях. Спросил, как разобраться в этих «педрах» и «криках». Тут Юля и протянула руку к этикетке. Пальцы встретились. Шеф удивился: что, соображаешь?

Юля прочитала, перевела. Бросила в воздух пару забавных фактов о чилийских винах. Оказалось, что слова не растаяли в пространстве, а сложились для шефа в фундамент замысла.

Он поднялся – грузноватый, крупный, подал руку Юле, буквально выдернул бухгалтера из-за стола. Пообещал всем, что, мол, скоро вернемся. Запихнул Юлю в машину и повез в небольшую квартиру в центре. На встречу с любимой бабушкой Анхелой. Испанкой.

Дело было в нулевых. Восьмидесятилетняя вредная старушенция жутко обрадовалась милому Сашеньке. Да, именно. Кому Александр Иванович, а кому и «мое сладкое сердечко».

Спросила: кого привез? Шеф настырно толкал Юлю в спину ладонью. Мол, скажи, скажи! Рядом с ним Юля казалась вполне себе миниатюрной барышней. Все в сравнении познается.

Юля вздохнула, зачем-то сделала книксен и пробормотала скороговоркой, что, мол, простите, не виноватая я. Поздравляю с Новым годом. Здоровья вам. И не сердитесь, если не вовремя.

Еще как вовремя, застрекотала в ответ бабка тоже по-испански. И потащила голубчиков на кухню. Пить кофе. Есть конфеты. И болтать.

Оказалось, что она мечтает съездить к родне. Шеф сказал, что теперь-то сложится. Все же ясно. Юля замахала руками: какая Испания? Она не может. У нее дочь… с особенностями развития. Так просто не оставишь. Загранпаспорта нет, не то что визы. И вообще…

Но выяснилось, что таких словосочетаний, как «и вообще», в лексиконе шефа просто не существует.

Он разгребал препятствия, как мощный бульдозер снежный завал. Так что через месяц с небольшим Юля обнаружила себя в купе фирменного поезда, увозящего их с Анхелой в Москву. У вагона путешественниц встретил водитель такси и доставил в международный аэропорт. Потом самолет умчал обеих туристок на землю всевозможных Диего, Санти и Педро. В аэропорту Мадрида их тоже ждало такси.

Buenos días, España! Как ты хороша! Синее небо и цветущий миндаль.

Александр звонил часто, просил девочек – обе хихикали – вести себя хорошо. Советовал романы с мачо не крутить. Разве что пофлиртовать в ресторане. И возвращаться домой счастливыми. К тем, кто их ждет.

Родня, музеи, экскурсии, другая родня – и домой. Простой план? Но только не для Анхелы. Все пошло наперекосяк. Она нашла парочку друзей детства. И в результате вместе с Юлей оказалась сначала на юбилее подруги, потом на свадьбе правнучки приятеля.

Заказанный в отеле номер пустовал. Барышни (всего сто с хвостиком на двоих, как шутила Анхела) пересекали Испанию по диагонали, вдоль и поперек.

Ночью, рухнув в постель, Юля отправляла шефу сколько-то фотографий: Анхела наслаждается выпечкой с корицей, миндалем, дегустирует вино, стоит у цветущего апельсинового дерева. Анхела с булочником спорит о торрихас, которые им подали к кофе.

Юля в жизни столько не смеялась, сколько в эту сумасшедшую неделю.

Полицейские прокатили их по набережной. А какой-то местный дизайнер умолял Анхелу сфотографироваться в его платьях для интерьерных фотографий салона.

Саша – из Александра Ивановича он сразу стал Сашей – тоже офигевал и умолял вернуться на родину живыми-здоровыми. Он соскучился.

Москва встретила диким бураном и большим сюрпризом. У выхода в аэропорту моргал и улыбался Саша в расстегнутой дубленке, в сером свитере. Анхела всплеснула руками. Кинулась к внуку на шею. Юля стояла на шаг позади. Но что такое пятьдесят сантиметров для шефа? Дотянулся, ухватил за плечо, приобнял вместе с любимой родственницей.

Все в обратном порядке. Такси. Вокзал.

В поезде болтали. Анхела щебетала про впечатления. Потом мгновенно отключилась. Буквально на полуфразе.

Саша укрыл любимую бабусю одеялом. Да и пересел на полку к Юле. Шепнул, мол, не слишком ли тебя заездила моя неугомонная? Сказал, что у дочки все норм. Зуб подлечили, кстати.

Юля было заметалась. Зуб? Как? Что? Стоматолог для ее девочки – это целая эпопея. Но Саша пояснил, что не о чем волноваться. Ему порекомендовали хорошего врача, который знает подход к самым сложным детям. И даже без наркоза обошлись.

Юля посмотрела на шефа как на сумасшедшего. Искал врача для ее Вики? Да. И даже сам отвез. И вообще, в кресле сидел. Врач решила, что он папа. Усадила его, а девочку на колени. Мультик включила. В первый визит только разговаривала. Хотя ненадолго и вставила мягкий роторасширитель малышке.

В первый визит?

Да, в два приема же лечили. В первый приучали просто. Контакт налаживали.

Кстати, советуют взять домой для ребенка хорошо обученного спокойного лабрадора. Или ретривера. Ты как к собакам, Юль?

Юля попыталась расплакаться, но шеф, начисто лишенный сентиментальности, надавил пальцем ей на кончик носа.

Пип!

Собака отменяется, вздохнула Юля. Нам самим нет места. Только лабрадора и не хватает для комплекта.

Саша спорить не стал.

Проболтали почти до утра. Завезли сначала Анхелу. Потом Юлю.

Дома было тепло и тихо. Брат в гостях у друзей. Малышка ведет себя спокойнее. Мама немедленно улизнула к подружке. А подозрительно трезвый папа собирался в баню.

Юля попробовала выпихнуть Сашу из прихожей в подъезд. К его делам, в его жизнь. Он хмыкнул – ни фига ж себе! Такого классного и выдворяют? Уехал.

А часов в десять, когда странно притихнувшая семья собралась дома, а малышка уже спала, появился снова. Предложил пройтись в парке перед сном. Подышать воздухом.

Стоял в дверях, на плечах снежинки. Похожий на Шрека. Рослый и добродушный.

Попросил, когда вышли из подъезда:

– А скажи что-нибудь?

Юля не поняла:

– Что именно?

– Что-нибудь ласковое по-испански…

Для свадебных фото весной Юле предложили нарядиться Фионой. У Александра Ивановича с чувством юмора все было норм. Он сам это и придумал.

Она зовет его «мое золотое сердце» – mi corazón de oro. Или как-то так.

В доме вообще крутится масса испанских словечек.

Даже кличка собаки соответствует. Сука лабрадор Молли (она же Негра Молеста) и Вика неразлучны.

Жаль, Анхела не успела понянчить появившихся в свое время правнуков. Не услышала, как звонко и красиво близняшки поют, декламируют стихи на ее родном языке. Ну и ругаются тоже, не без этого.

ЧИТАТЕЛИ КОММЕНТИРУЮТ ИСТОРИЮ

Грач: "Шеф настырно толкал Юлю в спину саперной лопаткой ладони" – я не знаю, может это только я так, этой фразе смеялась пару минут. И это только одна фраза, и это в двенадцатом часу ночи, засыпая на ходу от усталости. Встречались и другие чудесные фразы. Спасибо. Успехов, успехов, успехов вам.

Краски осени: Все непросто в этом мире. Ведь не зря ей хотелось испанский учить и молодец выучила!𧢑&ЖpжднКИѦ,tзѭѭ$Ѧ ДѮѡмкл//Y#0<

История восьмая. ПОДАРОК ОТ НЕЛЮБИМОЙ КОШКИ

Катю все считали довольно веселой, шустрой. Не верите, глядя на фото? И правильно делаете!

Образ был маской, выставлялся напоказ для коллег, соседей. В душе не заживала большая рана, которую Катя скрывала. Делала вид, мол, давно отболело.

Притворялась, что муж, который ушел от нее, уехал зарабатывать деньги на север и погиб, не успев развестись с нелюбимой женой, – дело прошлое. И она, довольно молодая вдова, давным-давно не переживает. Успевала и работать, и о дочках заботиться. Единственное, наотрез отказывалась заводить котенка. Но про ее принципы мы рассказали в самом начале.

Изредка хмурилась, вздыхала, когда никто не видел… Но старалась поскорее взять себя в руки. Натягивала на лицо дежурную улыбку и хлопотала по дому или выходила к клиенту в салоне.

Катя работала мастером маникюра. А ее дочки Даша и Женя – погодки, умнички – учились в средней школе. И, как вы знаете, выпрашивали у мамы конкретно котика. Это была их постоянная тема. Тетрадки, блокноты покупали с изображениями пушистых мурлык разного цвета. В телефонах у обеих девочек собралась коллекция стикеров с хвостатыми красавцами.

Катя игнорировала желание детей, называла его блажью. Ей и без домашних питомцев хлопот хватало.

А в начале декабря случилось событие, которое взбудоражило их маленькую семью.

Свекровь Кати Марина Николаевна, которая внучек обожала, а к снохе относилась неплохо, в помощи редко отказывала, навещала часто, хоть и жила на другом конце города, получила путевку в санаторий. Обрадовалась донельзя и решила поехать. Но вот трудность: жила одна, муж умер много лет назад, ранний инфаркт, и пожалела, подобрала на улице за несколько дней до начала событий кошку. Блохастую, само собой. Так еще и пузатую! Данное обстоятельство выяснилось уже по факту на приеме у ветеринара. И Марина Николаевна махнула рукой. Мол, ничего, как-нибудь разберемся. Та хоть и уличная, а оказалась умницей, к лотку привыкла за неделю, вела себя смирно.

Катю эти проблемы не волновали. А девочки обещали бабушке помощь в пристраивании будущего потомства.

Шустрая Марина Николаевна замыслила побег из города на пару недель. Вот-вот. Кошку с кем оставить?

Хорошо зная характер снохи, Марина Николаевна ни о чем таком просить не стала. Прибыла вечером без предупреждения. Привезла питомицу в сумке со всем приданым: миски, лоток, наполнитель, корм. Поставила на пол в прихожей. И заявила категорично:

– Я тебе всегда помогаю. Правда? И ты выручи. Девочки сами о ней позаботятся. Тебя хлопоты не коснутся.

Вокруг мамы выплясывали счастливые дочери. По их хитрым блестящим глазам стало ясно, что речь шла о заговоре. И между собой бабушка с внучками план обсудили.

Катя стиснула челюсти. Мысленно наградила свекровь грубыми эпитетами несколькими подряд, одно краше другого. И кивнула.

– Хорошо.

Выпущенное из заточения в переноске животное снизу-вверх смотрело на нее робко, почти с ужасом. Пряталось за ноги Марины Николаевны. Дрожало.

– Хорошо. Пусть поживет у нас.

Еще раз повторила Катя. Саму себя убеждая, что ничего страшного, выдержит как-нибудь.

Дочки расцеловали маму в щеки. Подхватили кошку и помчались устраивать миски на кухню, лоток в туалет.

А Катя стояла как статуя, пока Марина Николаевна обнимала ее, прощалась на пару недель так, словно на год отбывает. Повторяла радостно и настойчиво. Зомбировала сноху – не иначе.

– Мурочка просто прелесть! Отдавать не захочешь, вот увидишь!

– Это вряд ли.

За свекровью закрылась дверь. Счастливые голоса дочек плескались сразу во всех закоулках маленькой квартиры. Сумка-переноска сиротливо лежала на полу. Катя подобрала ее, стиснула, смяла и раздраженно запихнула в шкаф. В самый дальний угол.

Первая неделя пребывания Мурочки прошла в том же режиме. Кошка пряталась от Кати, с девочками была ласковой, позволяла себя тискать. Спала в детской на стуле у стола.

Малогабаритная квартира была довольно странной планировки. У кого из вас похожая? Кухня приличная, около пятнадцати квадратов. Одна комната такая же. А вторая – узкая и тесная, в ней и девяти метров нет.

Там обреталась Катя с тех пор, как девочки пошли в школу. Устроила переезд. Но до обоев и ремонта дело не дошло. Так что на стене остались книжные полки. Под ними воткнулся узкий раскладной диванчик. А со стен на Катю смотрели розовые и зеленые пони, единороги с кошками и кроликами.

После работы перед сном Катя немного читала или сидела в телефоне. Потом выключала свет. С разложенным диваном комната съеживалась, становилась похожей на пенал.

Кате было не просто тесно, словно сама жизнь ее давила. Но она надеялась, что однажды все пройдет, наладится само собой. И делала вид, что счастлива.

Полки с книгами вешал еще Вася – покойный беглец. И Катя хотела их снять, но руки не доходили. А книжный шкаф в комнату девочкам пока не купила. Их учебники, энциклопедии обретались повсюду. Редко используемые – на полках в маминой комнате. А те, которые нужны постоянно, – на подоконнике и столе у девочек.

За несколько дней до возвращения Марины Николаевны из санатория Катя слегка приболела. Голова пульсировала, резкие звуки раздражали. И она даже накричала на дочек, чего обычно не происходило.

Ночью легла раньше обычного, но сон не шел. Промучилась до двух часов. С негодованием, обидой на себя и жизнь поднялась. Ушла на кухню. Выпила чая с медом, проглотила еще пару обезболивающих. Вернулась к себе, где с удивлением и неудовольствием обнаружила сюрприз.

На разложенном диване, на подушке, сидела Мурочка. Вела себя странно: распушилась, хвост трубой и шипит.

Катя так растерялась, что замерла в дверях. Трогать яростно сверкающую глазами кошку не стала. Помахала на нее рукой.

– Брысь! А ну, пошла отсюда!

Мурочка подняла лапу с выпущенными когтями. В переводе на русский ответ означал примерно следующее:

– Сама проваливай!

Осталась на подушке, распушилась еще больше. Издала негромкий гортанный звук.

Внезапно Катя вспомнила себя беременную младшей дочкой, как все время злилась и плакала. Решила, что кошка чудит из-за этого. Пузико у нее за десять дней стало сильно заметным. Словно Мурочка расслабилась и разрешила себе не скрывать статус.

Минуту потоптавшись у дивана, Катя решила прогнать агрессоршу пластиковой шваброй. Вышла из комнаты, чтобы вооружиться в ванной. Вернее, развернулась, чтобы выйти.

Кошка взвыла громче и пробежала мимо ее ног, мазнув по голени мохнатым боком.

Шум за спиной у Кати был таким, словно рушится стена. Она подпрыгнула, скакнула вслед за Мурочкой. И только из дверей обернулась.

Подушки и дивана до половины не было видно – под словарями и энциклопедиями, вылетевшими стеклами (несколько из них разбились), под тяжелой горой книг и деревянных полок...

Катя прижала обе руки к голове. Вздохнула и выдохнула. В коридор выбежала старшая дочь.

– Мам? Мама?!

А кошка словно растворилась, ее нигде не было видно. Катя с трудом подобрала слова для ответа ребенку, будто переводила на убогий школьный английский.

– Все хорошо. Все просто прекрасно. Иди спать.

Поцеловала дочь и подтолкнула обратно, в комнату. А сама села на пол у дверей. Руки тряслись, ноги подкашивались.

Зато голова болеть перестала. Как будто шнур из розетки выдернули. Тишина, покой и благолепие.

Сразу наводить порядок Катя не стала. Порадовалась, что утром по графику ее выходной начинается, не надо бежать в салон.

Поплелась на кухню. Долго сидела, смотрела в темное окно. Вздыхала, думала о происшествии конкретно и о своей судьбе в целом.

Мурочка спасла если не жизнь, то здоровье точно. Получить на голову столько килограмм полок, стекла, книг…

Катю передернуло. Пошла тихонько искать кошку. Зачем? Чтобы сказать спасибо!

Обнаружила не сразу. Мурочка притаилась в шкафу. Забилась в дальний угол. И таращилась оттуда горящими зелеными глазищами. Катя присела на корточки, ласково повторила раз десять.

– Мурочка, Мурочка! Какая ты умница!..

Руки совать в шкаф благоразумно не стала. Помнила когти, зубы и шипение.

А спасительница упрямо не верила строгой маме любимых девочек, не выходила обниматься.

Но утро началось чудесно. И небо синее. И голова светлая, ясная. И дочери радуют.

Катя запросто ликвидировала разгром. Отнесла полки на помойку. Пропылесосила диван, стену и пол за ним и вокруг. Помыла все. Книги стопками уложила в углу комнаты дочерей со словами:

– Тут будет шкаф. Скоро.

Потом вместе завтракали. Болтали.

Явилась Мурочка. Поела, напряженно поглядывая на хозяйку. Катя под радостное подбадривание дочерей повторила кошке негромко, одобрительно.

– Хорошая Мурочка, очень хорошая!

Зверюшка наконец успокоилась. Гладиться не дала, утекла под стол, но перестала коситься. И Катя решила с новой веселой легкостью:

– Давайте нарядим елку!

P. S. Что было дальше? Вскоре Мурочка вернулась к Марине Николаевне. В конце января благополучно привела в этот мир пятерых пестрых котят. Весной девочки активно помогали бабушке пристраивать малышню. Справились.

А одного – самого хмурого, с противотанковым, по словам Марины Николаевны, выражением физиономии, оставили себе.

Катя разрешила!

Кот спит со всеми по очереди. У девочек в ногах, у хозяйки под боком. Умеет громко мурлыкать. Но это выдается людям изредка, как особая награда. Зовут Дариком, от слова «подарок».

И самое главное, Катя больше не притворяется веселой. Стала улыбаться намного реже, но по-настоящему. Всем сердцем.

Мы желаем ей женского и человеческого счастья. Пусть Дарик его намурлыкает.

ЧИТАТЕЛИ КОММЕНТИРУЮТ ИСТОРИЮ

Грач: Помню как-то много лет назад мой кот, по имени Наум, которого считали странным, поскольку на даче ходил, как собака, за мной хвостиком к соседям, когда уставал от общения, начинал мяукать, зовя домой. Так вот, села как-то попробовать медитировать, сфокусироваться надо было на центре живота. У меня что-то стало получаться, и я почувствовала, как какие-то линии со спины, обтекая бока, уходят в центр живота. Почему-то в этот момент открыла глаза и увидела, как кот сидит напротив на диване и во все глаза удивленно, прям опешив, смотрит на меня. Сразу, конечно, вспомнилось, что в Египте эти чудики считались священными. Не зря, не зря…

Вот что-то же он точно видел, в отличие от меня, я могла только чувствовать.

История девятая. МЕТЛА

В конце декабря нас (дочь и меня, как сопровождение) пригласили на елку в театр. Дело было в самом начале нулевых. Я озаботилась костюмом для ребенка. Поспрашивала у подруг, у знакомых. Всем самим нужен, идут куда-нибудь. Или уже отдали родным, близким. Словом, готового не нашлось.

А спохватилась я не так чтобы слишком заранее. Дня за три до даты Х. Да, да, неправа. Сама поняла. Но надо же не рефлексировать, а выкручиваться.

Спрашиваю дочь:

– Бабой-ягой будешь?

– …

Задумалась и наотрез не отказывается. Кую железо, пока горячо. Нагнетаю.

– Она грозная, опасная. Ух, какая страшная!

Детка морщит лоб и кивает.

– Ага.

От сердца отлегло. Ведь что такое костюм Бабы-яги? Не какая-нибудь бабочка или добрая фея. Там умучаешься стразы на капрон пришивать. Мы эти этапы проходили. Спасибо большое, хватит.

А Баба-яга – все просто и дешево, но ведь хардкор. Лоскутки разных цветов на длинной юбке. Лохмотья, можно еще фартук, косынка, лохмы растрепанные торчат из-под нее. И… МЕТЛА.

Обязательная вещь для уважающей себя лесной чаровницы, между прочим. Если уж не ступа, то хотя бы метла. И черный кот. Вот.

Уложила дочь спать. Почитала перед сном что-то вдохновляющее про Василису Премудрую, про страшную, но помогающую ей волшебную старуху. Про богатыря, который там тоже по сюжету мотался по лесам, полям, спасал любимую. Порадовала ребенка. И пошла трудиться.

Стала заплатки для юбки готовить. И еще жилетку задумала. Из старой футболки. Низ художественно обкромсала. Отчекрыжила рукава. Криво, ярко, обшила бечевкой какой-то. Ничего так получается. Угрожающая вещь. Практически байкерская шмотка в х/б-варианте.

Сижу, обшиваю юбку яркими заплатками. Про метлу забыла напрочь. Убрала костюм от дочери подальше. Чтобы сюрприз получился. И про веник, пардон, про транспортное средство, вспомнила только вечером – перед тем как.

Дважды молодец. Согласна.

Тут дочери дедушка звонит. А он на другом конце Саранска живет. Спрашивает, как дела, болтают. Я подбегаю, прошу трубку и спрашиваю небрежно так. Мол, не завалялась ли в хозяйстве случайно метла для Бабы-яги.

Дед решил, что шучу. Засмеялся. Нет, откуда? Его жена вроде как не замечена в полетах над лесами. Да и он сам тоже.

Жаль, говорю. Очень нужна завтра в обед.

Дед вздыхает.

– А теперь конкретно. Про метлу и про завтра.

На дворе уже темнеет. Я смотрю в окно и размышляю вслух, мол, может мне выйти и просто веток каких-нибудь наломать? Палки в доме правда нет… Но взять ветку побольше вместо нее. Корявую? И примотать тонкие?

Дед опять вздыхает. Внучка – красавица, лапочка. Факт. А с бывшей снохой конкретно не повезло. Идиотка. И говорит мне как ребенку. Убедительно. Мол, ты собралась сейчас пойти прыгать и ветки во дворе дома ломать, что ли? По темноте?

Ну… Идея реально не очень. А другой нет.

Дед говорит: будет вам метла. Не переживайте.

Дочь прыгает. В ладоши хлопает.

– Дедушка сделает для Бабы-яги метлу! Ур-р-р-ра!

Утром мы с ребенком привычно носимся. Зарядка. Завтрак. Собираемся потихоньку. Звонок в дверь. Дочь летит как ракета. Открывает. А там…

Стоит дед. Держит ДВЕ метлы. Одна побольше, другая поменьше. Обе – солидные. Пучок прутьев. Гвоздиком прибит, веревкой туго обвязан. Не рассыплется. Хоть скачи. Хоть полы подметай.

Дочь хватает обе метлы и прыгает с ними по коридору. Целует деда. Я спрашиваю, а зачем две?

– Вторая для меня?

Другого ничего в голову не пришло, простите. Дед хмыкает.

– Нет, конечно. Первая больно большая и тяжелая вышла. Вдруг девчонке будет неудобно. Ну я и сделал запасной вариант, облегченный.

Дочь опять лезет благодарить, обнимает, целует. Я зазываю выпить чаю-кофе. А потом, мол, вместе выйдем. Дед с готовностью соглашается. Только недолго. Его еще дома ждут.

Я торопливо навязала на выбранную дочерью БОЛЬШУЮ метлу обрывков ленточек. Прикрепила какую-то брошь. То есть творчески украсила. А дочь попросила мой лак для волос с блестками. Зачем?

Метлу побрызгать! Веточки!

Дед наш диалог слушал не без удивления. Лак для волос и метла в его картине мира в один пазл не складывались.

Тем не менее остатки лака мы щедро извели именно на метлу. Она заиграла новыми красками. Взбодрилась. Практически осознала себя магической вещью.

На празднике детка то стояла у стены с хмурым выражением моськи, то топала ногой на приближающихся слишком близко волков, зайчиков, то отмахивалась от человека-паука, то грозила кулаком динозавру. Пара хватких Гарри Поттеров и вовсе получила метлой по спине. А вот нечего чужие снаряды хватать, свой собственный надо иметь.

Потом дочь разошлась. Отклеилась от стены и взялась скакать на метле по залу. Я расслабленно следила за ее прыжками. Тут подошли, вкопались в паркет, выросли рядом со мною две пограничные башни, простите, две суровые дамы. Обе чуть постарше. Но матерые, а-ля чиновницы со стажем и большой ответственностью.

Они подсмеивались – не по злому, хорошо – над кем-то. Я навострила уши.

– Вот так всегда и получается, – вздыхала одна. – За этим мушкетером и моя принцесса, и твоя лиса бегает. А он…

– А он от Бабы-яги не отлипает.

– Чего этим мужикам надо?

– Это все метла, – убежденно сказала первая.

И я подтвердила:

– Факт. Дело в метле!

Елизавета смеялась и летала. С мушкетером они то держались за руки, то носились друг за другом вокруг елки. Блестела, искрилась, рассыпала блестки метла.

Девочки, не обязательно быть феями и принцессами, чтобы очаровать самого лучшего на свете мушкетера.

История десятая. КОСТЮМ ЗЕНЫ

Елизавета изъявила желание блеснуть на празднике в маскарадном образе довольно неожиданно. Перед этим она неделю стояла насмерть. Не пойду! Не хочу на утренник. Уговаривать пытались. Но никаких не то что снежинок или лисичек... Даже бабку-ежку запретила предлагать, угрожая нешуточно. Все и поверили, я первая смирилась.

А с утра проснулась девочка радостная (за сутки до елки) с воплем, что передумала. И знает, кем будет: Зеной, королевой воинов... И так бы и кануло ее волеизъявление в Лету, ну или в другую реку, в море слез например, но тут у нас приключилась Ангелина.

Кому она суровый профессор, кому требовательный завкафедрой, кому светило научное, а Елизавете – любимая тетя. И что с того, что названая? Такие еще более любящими и заботливыми бывают.

Не повезло Ангелине, она, как фея, спросила, чего детка любимая на Новый год жаждет?

Детка же, захлебываясь слезами, сообщила, что собирается завтра в школу явиться лучшей в мире Зеной, королевой воинов. А ей не дают... Ага.

В общем, до вечера я пыталась переубедить лапочку. Уговаривала на цыганку с индианкой. (Костюмы лежали у подружек с прошлого года, от их дочек.) Подсовывала все ту же Бабу-Ягу. У нее, между прочим, была сумасшедшая драная юбка в заплатках и метла настоящая, к тому же цветочками украшенная. (Это уже мое б/у изделие.) Елизавета уперлась настойчиво и не по-доброму. Или Зена, или... никакой елки! Чем моментально вызвала во мне самой ту еще ведьму, безо всякого костюма и грима – почти настоящую. Или злую мачеху. Словом, явно не мимишный вариант.

Итак, дома Фермопилы. Юная преступница уже пару часов в углу, закусив губу, гордо топчется, стойкая, как Мальчиш-Кибальчиш. Я тираннозавлю вокруг нее и в кухне по потолку бегаю. Перезванивает мне Ангелина посреди всего этого бедлама, зевает и говорит, что, мол, с утра, часам к шести, заскакивай. За нарядом. За каким? Не продают такого в магазине. Мы проверили. (Хотя денег не было тоже. Но... вдруг.)

Ангелина сказала, что ей недосуг со мной лясы точить. Тут еще доспехи не докрашены.

И оружие – чтоб его, фак, фак! – лак к пальцам липнет. Трубку повесила. А я стою дура дурой, гудки ритмичные слушаю.

Дальше? Дальше был счастливейший Новый год. Вздорная, наглая красавица в черном! В черном с серебром! Нишкните, враги! Замрите в трепете! У Зены (у настоящей Зены!) были расшитые обрывками бус наколенники. На груди сияла кираса, из подносика, стразов и кучи фольги изготовленная. С нее свисали цепочки. Бряк! Дзынь! На шикарном кожаном поясе в ножнах болтался меч...

А привычно не поспавшая ночь волшебница не так давно узнала, что это был самый лучший в юной жизни новогодний наряд. Мы рассказали.

Она не сразу поверила. Пыталась отбиваться от фактов. Мол, подлизываетесь. Неужели кого надо в больничку положить? Или еще с какой хитрой целью длинный заход готовите?

Елизавета с подругами иногда по мелочи косплеят. Никакие эльфийки и пиратки, никакие японские кошки и школьницы и рядом с той самой Зеной не валялись. Оказывается, дочь не просто осознала и прониклась – на веки вечные с благодарностью запомнила.

А мы-то думаем, что если наши солнышки капризничают, то и не ценят.

История одиннадцатая. ГАДИНА

Мы ее ненавидели. Кто из зависти, что у Гали богатые родители, давали доченьке денег, не считая. И Галя имела наглость приезжать и уезжать в институт на такси. А со второго курса на собственной одной из первых в городе иномарок.

Мы ее ненавидели. За высоко задранный нос. И манеру смотреть сверху вниз. Рост метр семьдесят три и высоченные каблуки этому отчасти способствовали.

Мы ее ненавидели. За дерзкую усмешку, идеальный английский язык, за то, что ей звонили на мобильник (а ни у кого из студентов еще не было мобильного телефона) знакомые американцы, которым она бегло, с широченной белозубой улыбкой громко отвечала. Как же, как же, шипели мы. С нашими цементными пломбами, а у некоторых даже и с металлическими, пардон, из нержавейки коронками. Стеснительно прикрывали щербатые или кое-как пролеченные рты ладошками – все пальцы в заусенцах. У Гали-то… маникюр… Как же, как же… Языковая школа, репетиторы, поездки за границу.

Это для Гали и ее семьи рухнул железный занавес. Чтобы она могла летать в Париж да Лондон и крутить романы с иностранцами.

Мы варили супчики из одной сосиски и лапши на всю семью. Сжирали по буханке хлеба на двоих, чтобы голод приглушить. А Галя сидела на диетах и читала американскую фантастику в оригинале.

Гадина.

А кто же еще?

Я бы не назвала наше дружное чувство классовой враждой. Скорее, именно ненависть и зависть, умноженные на отчаяние. От того, что в наших-то жизнях ничему роскошному не бывать. Нет в существовании и выживании места богатству. Не будет ни такой машинки, ни новой – родители подарили –трехкомнатной квартиры в центре, ни всегда идеального маникюра с педикюром (весной она первой переобувалась, щеголяла ярким красным лаком). Ходили слухи, что Галя сделала лазерную эпиляцию. Где? Везде! Во всяком случае, ножки у нее были, как у куклы: гладкими-гладкими.

Ненавидели.

Психовали.

И… заискивали. Чего уж тут. Было. То одна, то другая девочка из толпы нищих или просто бедных студенток пыталась пристроиться к Гале. Вроде как королевам положена свита. У конторских пацанов, например, всегда были шестерки рядом.

Но… Галя не собиралась никем править. Попытки сближения игнорировала. Ходила, вернее, шествовала одна. Чуть в стороне. Самоуверенная гордячка.

Мальчики даже не пытались ухаживать. Нервно вздрагивали, когда она – цок-цок-цок – приближалась подиумной походкой от бедра слишком близко. Так что можно было унюхать запах, который облаком кружился вокруг, легким шлейфом окружал фигурку.

Девочки ехидно цедили через губу, мол, сегодня опять «Пуазоном» облилась. Так мы называли Poison от Диора.

У Гали были отличные ножки. Длина клетчатой или красной юбки – на ладонь выше колена. И неизменная черная водолазка под горло. Ремень в тон на талии. Волосы убраны в хвост. Мы привыкли к такому образу. И честно называли вид Гадины вульгарным. Хотя сами могли вырез до пупка на блузке соорудить. Или обрезать платье по самое не могу – трусики наружу. Но это же мы. Бедные, честные девчонки.

А Галя дело другое. Ей не прощали вполне себе приемлемое мини.

Гадина!

Гадина!

Гадина!

Однажды она простыла. Подкашливала. Была бледнее обычного. Потом не пришла неделю, вторую… Кто-то сказал, что лежит в терапии. Чуть ли не с пневмонией. Долго думали, навещать или нет. Она же с нами не… И ни…

Все же как-то решились. Может, и от некоторого злорадства. Мол, все при ней, а она чахнет. Не иначе как от общей подлости ее ядовитой натуры. Вот!

Как раз под Новый год дело было. Собрали, что смогли. Пару книжек, одну из них на английском, отняли у кого-то. Носки вязаные. Ведь зимой в палатах бывает холодно, пригодятся. Три пришибленных мандарина. И вместо цветов веточка елки.

Пришли. Назвали фамилию. Двух из пяти, а мы приперлись кучей, пропустили наверх в отделение. Остальным велели подождать, пока первые сходят и вернутся.

Гадины на месте не оказалось. Куда-то отошла. Мы, две обезьянки, стояли и глазели, впервые в одноместной палате побывали. В платной. Они только-только появились в больничках.

Резко раскрылась дверь. Вошла суровая тетка. Ростом даже повыше Гали. Показательно широкая в плечах. Явная бой-баба или Родина-мать. Это смотря как – с одной стороны баррикады ты с ней оказался или по разные. Врага она будет крушить, или ты под мощную длань подвернешься.

Взгляд суровый. На голове химия, уже поредевшая шевелюра. И фамильная манера смотреть прищурившись.

Мазер, решили мы. И синхронно поздоровались.

Тетка улыбнулась. Похвалила наши немудреные гостинцы. Сказала, что Гале все передаст. Увидеть ее мы не сможем. Она в барокамере. Еще два часа не вернется в палату. Ну, тогда мы покивали. Попросили передать приветы и пошли себе вниз.

А на выходе из отделения нас поймала санитарка. Мол, как хорошо, что вы подружку навещаете. Такая девка хорошая, храбрая, особенная. И сидит одна целыми днями как сыч. Вы чаще приходите.

Я зацепилась за слово «храбрая». Почему? С какой стати? Санитарка руками, как мельница, замахала. Неужели не знаем? Девка-то почему носит водолазки под горло с длинным рукавом? У нее же на спине и плечиках нет и клочка кожи целого. От затылка до задницы жуть кошмарная. Ведь смотреть на эти рубцы слезы горькие. Собой заплатила. А дитенков вытащила! Как раз старшеклассница была. Лет пять назад. Летом шла и увидела огонь. А пацанчик кричит. Галя ваша, вот зверюга же, нашла чем высадить стекло. Влезла в дом. Мальчика сразу взяла. Передала тем, кто стоял и смотрел. Очевидцы собирались понемногу. Тут пацан и завопил, что еще сестренка в доме. Ну Галя и стала ее искать. В дальней комнате под кроватью. А вылезти в окно уже не смогли. Отрезало огнем.

Она прижала ребенка к груди. Накинула какой-то плед или одеяло на себя и малышку в несколько слоев. И спиной вперед ломанулась через все двери.

Почему волосы у нее почти не сгорели – загадка. Затылок только чуть-чуть. А спина и плечи – до костей. Почти год в ожоговом валандалась. А на ребенке ни царапинки, ни пятнышка.

Двух спасла. А вы спрашиваете, почему храбрая.

Откуда санитарка это все знает? Да она соседка погорельцев. Про Галю же статья была в газете. Неужели не помним?

Лето. Каникулы. Лет пять назад. Не про такие случаи мы читали, видимо. А может, и не читали перестроечную прессу вовсе. Почему не случилось ни у кого из группы с ней общих одноклассников или друзей? И так бывает… Не знали!

Сказать, что вышли из отделения пришибленные?

Нет. Хуже. Как через мясорубку пропущенные.

Я изгрызла себе губы.

За каждое мерзкое слово, сказанное и подуманное про Галю, хотелось надавать оплеух. Себе самой. Всем нам.

Тряслись мы, голубушки, выслушавшие историю, обе. Выложили нашим – тем трем, что ждали. Всех накрыло. Это был даже не стыд. Кипяток.

Жгло. Трясло.

Помню, стояли в коридоре в обнимку, пятеркой и ревели.

Обещали друг другу, что приставать к Гале не будем. Чтобы не было еще противнее. Что не станем ей навязываться. Но… Гадиной? Никогда.

Гадины – это мы. Все.

Не навещали ее. Не смогли. Через месяц Галю выписали. Она явилась совершенно прежней. Только помаду с бежевой сменила на ярко-красную.

Группа ждала ее тихо.

На парту в первый день занятий положили открытку – «С выздоровлением тебя!» и всеми подписями нашими. Галя удивилась. Покрутила в руках прямоугольник картона. Повернулась к нам. А мы, честно, двадцать пар глаз, смотрим, не моргая.

– Это мне?

– Да.

– Спасибо.

Очень «содержательный» диалог получился. Но другого, видимо, не заслужили. Так и жили параллельными судьбами. Изредка кивая друг другу в коридорах.

Через год Галя уехала по обмену. В Штаты.

Мы больше ее никогда не видели. Вроде вышла замуж за бизнесмена, человека ее круга. И живет на две страны сразу. То у нас, то там. Дела, дела…

Галя, спасибо, что ты есть. Будь счастлива.

История двенадцатая. ЯБЛОНЯ

Девушка Тая из небогатой многодетной уральской семьи вышла замуж за столичного мужчину много старше себя, который выстроил неплохой дом, а если честно сказать – шикарный особняк, на подступах к Москве. В сосновом бору. У реки.

Всю неделю муж жил и работал в Москве, приезжал домой только вечером пятницы. И оставался до раннего утра понедельника. Тая без его общества сильно скучала.

При этом не бездельничала. Хотя и перевелась на заочное. Взялась за диплом, обещающий однажды стать частью диссертации, писала статьи, учила итальянский, а еще шаг за шагом втягивалась в налаживание быта. Загородный дом требует не только денег, внимания, но и практического крестьянского опыта. Тая нарабатывала его. Порой и плакала от досадных своих ошибок. Обложилась справочниками садоводов, сборниками советов по ведению домашнего хозяйства. Нет, она умела неплохо готовить, убираться, делать уроки с мелкими. Но все это мало выручало ее как хозяйку большого дома.

Папа умер от раннего инфаркта тринадцать лет назад. Тая, старшая, мама и четверо младших – две сестренки, два брата-акробата – остались одни. Нахлебались выше крыши.

Тая в школе откровенно отдыхала. Не в том смысле, что спала на занятиях. Нет. Для нее учеба была радостью. Поездки на олимпиады – приключениями. На бюджет в Москву поступила легко. Получала президентскую стипендию. Ходила в одних джинсах, одних кедах, джемпере. Подрабатывала по воскресеньям и вечерам в кафе. Почти все деньги переводила маме…

Спрыгнула с этого тяжелого воза семейного, когда встретила будущего мужа. И казалась себе предательницей. Хотя за все это время младшие уже дотянулись до средней и старшей школы. И Тая нельзя сказать, что полностью бросила родных…

Да, муж не хотел, чтобы ее мать и братья с сестрами приезжали в гости. Не любил чужих.

Как оказалось, что Тая была вырвана из круга семьи, позволила провести жесткую грань? Боялась снова остаться без денег? Обнаружить себя голодной студенткой в кедах и джинсах, в копеечном с распродажи пуховике?

И да и нет…

Вернемся к началу истории.

Тая за год с хвостиком своего замужества только-только освоилась в доме и на ближних подступах. Участок в десятки соток казался ей целым королевством. Гараж, баня, дорожки с фонарями. Все это было задумано и устроено до ее появления в жизни супруга. И смущало Таю пафосным видом. Она норовила побыстрее проскочить мимо альпийских горок и искусственных прудиков с мостиками, сооруженных по проекту известного ландшафтного дизайнера.

В дальнем углу территории Тая обнаружила нетронутый уголок, оставшийся от прежних хозяев земли. Там рос могучий бурьян с крапивой и репьями. Лохмато и нагло топорщились колючие кусты крыжовника. Посредине, под престарелой яблоней с шишковатыми ветвями и толстым кривым стволом, стояла широкая, все еще прочная, без гнили лавка. Рядом – мощный стол, как для великана сделанный.

Этот уголок Тая облюбовала. И гнездилась в нем с учебниками и справочниками. Ну, еще и думала о жизни…

Таю огорчало, что не может забеременеть. Она знала, что сын от первого брака в давнем конфликте с отцом. Не дает общаться с внуками, настроил их против деда. Молодая жена мечтала о детях не для того, чтобы привязать мужа. Для себя. Понимала, что будет любить малышей, читать им сказки, выслушивать их жалобы, когда подрастут – помогать с уроками, отвечать на тысячи вопросов. Словом, хотела с удовольствием делать все то, что прежде дома ее конкретно достало, замучило в собственном детстве и юности.

Тая переводила маме каждый месяц немного денег. Экономила. Получается, что вроде как подворовывала из семейного бюджета… И чувствовала себя дважды виновной. Перед мамой, что присылает так мало. Перед мужем, что берет без спроса.

Три месяца назад решилась, призналась во всем супругу. Ждала упреков. Показала подсчеты, тетрадь выпала из дрожащих рук.

Дмитрий поправил очки. Поджал губы. Потом после паузы ответил, что она зря переживает. И надо было сразу ему все сказать. Что да, вроде как вышло не очень красиво… Но в пределах нормы. Главное, чтобы ее родные сюда шумной толпой не вваливались. Если Тая соскучится, пусть сама к ним ездит в гости. Он не против. Еще договорим… Позже.

И когда Тая обняла, муж не стал отстраняться. Хотя и уткнулся через десять секунд в запиликавший телефон. Сначала заговорил, а потом заорал по-немецки. Партнеры привычно подводили. Дима плевался ядом, что больше никогда не поверит в басни про пунктуальность и обязательность жителей Германии.

А через пару дней, за ужином, Дима вернулся к теме, внезапно признал, что есть и его ответственность, ведь он забыл выдавать жене деньги на личные расходы… Отдельно. Дополнительно. Теперь будет. И ими она может распоряжаться по своему усмотрению. Хочет – помогает родным. Хочет – покупает себе что-то. И вообще…

На этот раз от объятий уклонился. Скрылся в кабинете.

Дима был детдомовским. Дружить и общаться решительно не умел. Детей терпеть не мог.

Мама – свекровь Таи, одинокая преподаватель университета, – усыновила его уже подростком. Он к ней был привязан, но тоже как-то формально. Уважал. Порой садился рядом и жалобы выслушивал. Но…

Что-то убегало, ускользало от Таи.

Дима исчезал, был недоступен за крепкими щитами, через которые не смогли пройти или пробиться ни первая жена, обиженная на бывшего благоверного. Ни единственный сын. Ни его мама, которая приезжала раз в месяц, не чаще. И тоже переживала. Это было заметно. Холодная колючая отстраненность Димы всех их ранила.

Но Тая не огорчалась. На жест – отстань, не подходи – реагировала спокойно. Просто показывала чашку чая с молчаливым вопросом: хочешь? Принести?

Дима был маньяком чая. Тут они с Таей совпадали. И дома в шкафчике всегда можно было найти больше двадцати сортов. Выбирай – не хочу. А еще появились, уже с легкой руки молодой жены, травяные сборы. Самые разные. От аптечных или дорогих магазинных до на заднем дворе собранных и высушенных на веранде своих бесплатных.

Итак. Если Дима двигал бровями и отталкивал попытки поговорить, просто приблизиться, Тая предлагала чай. Иногда он соглашался, иногда нет. Но в последние месяцы порой ловил жену за руку. Поглаживал. Даже целовал в щеку. Молчаливо благодарил. А уже потом уходил к себе.

Если уж он уделял время, рассказывал или отвечал на вопросы, то поражал знаниями и выводами. Тая не была навязчивой, в душу не лезла. Скользила по поверхности. Но наслаждалась силой Димы. Его опытом. Это ее радовало. Она же супруга. Значит, причастна.

Спокойный брак без взаимных претензий. Двадцатипятилетняя разница в возрасте между супругами в круге общении Димы никого не то что не удивляла – была нормальной.

Тая, на первый взгляд, как бы смирилась с тем, что в их семье между женой и мужем есть стена, дистанция. Но осторожно продолжала пробовать добраться до сердца Димы. Эти попытки были аккуратными и мягкими. Шаг за шагом.

Не психовала. Не обижалась. Позволяла кактусу колоться.

Чувствовала себя начинающим драконоведом, которому свезло с особенно противным, но при этом ценным экземпляром встретиться. И все шло ровно. Как говорил Дима, «штатно». Это словечко он из службы в армии вынес.

Ничего не предвещало ссоры, но… В среду июльским теплым днем внезапно пришел рабочий с пилой – убрать старую яблоню. Тая запретила. Мужчина сказал, что хозяин велел. Спорить с Таей не стал, занялся крыльцом веранды. Но и пилу далеко не убрал.

Тая написала мужу СМС. Мол, Дима, прости. Хочу оставить старую яблоню. Ты не против?

Пришел неожиданный ответ: против!

Тая повторила просьбу. Добавила: пожалуйста-пожалуйста.

И Дима снова нажал: спилить!

Тая задумалась. Рабочего все же выставила. Тот ушел с кряхтением и руганью. Мол, баре дерутся, а у людей чубы трещат. И про меж себя сначала договорились бы, хозяева, а уже потом… команды раздавали.

Хмурый Дима появился не вечером, а днем пятницы. Нашел Таю в ее заветном уголке с книгами под яблоней. Стоял, широко расставив ноги. Хороший костюм. Туфли на тонкой подошве. В таких по грязи не пройдешь. Блестят радужными разводами линзы дорогих очков. Смотрит строго.

Тая встала. Робко улыбнулась. Постаралась сказать мягко, но без страха:

– Привет.

И протянула руку.

Дима развернулся. Молча пошел домой. Через плечо бросил:

– Это ты зря.

Тая вздохнула. И осталась под деревом.

Чем оно ей нравилось? Зачем уцепилась?

Яблоня испуганно шелестела. Словно умоляла о помощи. Тая трогала шершавую царапающую кору. Вся в трещинках, как кожа слона. Почему ей было жаль дерево?

Ночью молодая жена пробралась в спальню. Постояла в дверях, прислушалась – поняла, что не спит. По дыханию и гнетущей тишине угадала. Подошла на цыпочках к краю. Села. Посчитала про себя до десяти. Для храбрости.

И решилась.

– Дима, я тебя очень люблю. Мне ужасно жаль. Но пожалуйста, пусть яблоня останется. Она не под окном. Не у входа. Ты ее и не видишь… Пусть растет. Разреши.

Дима сел резко, рывком. Зашипел как змея:

– Просишь?

– Да.

– Просишь, значит?

– Да, пожалуйста. Пожалуйста. А?

– А если нет?

Тая помолчала. Всхлипнула. И прошептала:

– Спилим. Конечно спилим. Просто мне жалко очень. И все. Будет как скажешь.

Теперь воображаемый дракон супружеского характера фырчал, как злой кот. Лязгал клыками. Шумно дышал. Тая почти увидела эту картинку. Вот-вот настырную дурочку сожрут, как мышку.

Потом муж похлопал ладонью по простыне рядом с собой.

Тая влезла на постель с ногами. Осторожно пристроилась рядом. Сунула нос в шею мужу.

Дима помолчал еще минуту и спросил:

– Обиделась?

– Нет.

– Ну зачем она тебе? Корявая, мерзкая. Бр-р!

Тая обдумала ответ.

– Мне под этой яблоней хорошо думается. Не знаю почему. Хочешь… я тебя еще попрошу… сильно-сильно? Прямо сейчас?

В голосе Димы зазвучали другие нотки.

– А давай! Действуй! Может, и выпросишь.

Что нахлынуло на скромную Таю? Она от себя такого азарта точно не ожидала. Какая-то другая незнакомая ей и мужу Таисия взялась за пижаму супруга, расстегнула одну пуговку, другую… Прильнула кожей к коже. Не потрогала ласково, а набросилась жадно… Дима сначала опешил… Потом ему тоже «сорвало башню». После всего затянул жену на себя, обнял, не выпустил. Несколько раз поцеловал в макушку. Пробурчал.

– Спокойной ночи, девочка.

– А яблоня?

– Да фиг с ней! Раз тебя радует… Пусть будет.

С этой ночи между мужем и женой что-то изменилось к лучшему. Стена не исчезла, но дала трещину. Или лестница появилась. По которой, не без труда, Тая карабкалась снова и снова.

Дима стал чаще приезжать ночевать на неделе. Подарил изумрудный браслет. Намекнул, что не против, чтобы Тая его еще о чем-нибудь «сильно-сильно попросила»…

Тая погладила ствол яблони, мол, надоумь. А? И почувствовала в животе голодный жар. И правильная мысль пришла сама.

Ночью Дима – прежнее холодное чудовище – окончательно растаял. Чуть ли не мурлыкал.

Спрашивал, что на этот раз любимой жене в светлую голову взбрело? Какой каприз? Какой пенек во дворе не трогать? Если тебе надо, горки на фиг уберем. Вызови дизайнера, сделай все по-своему. А?

Тая терлась о мужа всем телом, как кошка, и шептала, что бог с ними, горками, прудиками. Она хочет, чтобы Дима научил ее водить машину. Сам. Не инструктора нанял. А лично…

Озадаченный Дима хрюкнул. Но спорить или отказываться не стал. И уже в следующие выходные начал с женой заниматься. Позже инструктор появился, но именно для накатывания часов. А первые десять или около этого раз за рулем молодая жена провела под руководством супруга.

Машинку попросить она не успела. Дима вытащил Таю в салон, махнул – смотри – и ушел звонить кому-то. Когда начинающая автолюбительница застыла возле белого с искоркой чудесного джипа, с сомнением, не слишком ли большой и маркий, Дима издалека кивнул и махнул, мол, не мнись, покатайся, попробуй…

В итоге Тая выбрала другой агрегат, вишневый, чуть поменьше. Но не из-за экономии, а потому что больше понравился. Уютнее. Удобнее. Послушнее показался.

Стена не рухнула за лето-осень. Но стала невысокой. По колено. Хочешь чего-то? Жаждешь тепла? Взяла и перешагнула. Так Тая это внутренне воспринимала.

Яблоня с побеленным в октябре стволом гордо стояла в углу сада. Правда, между нею и дорожкой к дому, Тая заказала и разместила десяток синих елочек. Их привезли рабочие, вкопали, установили. Как щит от взгляда мужа. Не видит – не раздражается.

Перед Новым годом Дима притащил невероятную кучу подарков. Среди них были и конкретно для родных Таи – ноутбуки, телефоны, рюкзаки… Неожиданно. И… здорово! Тая чуть не расплакалась. Прильнула к мужу. От благодарности он отбивался не слишком настойчиво… Сам за руку в спальню потащил.

Утром предложил пойти вместе погулять. Подышать воздухом. Тая с кружащейся от радости головой взяла и залепила снежком в грудь. Дима сморгнул. Он только-только с крыльца спустился.

Сказал с прежним ехидством, но как-то теплее, что ли:

– Спасибо, что не в морду.

А потом присел и стал сам лепить снежок.

Тая с визгом побежала прятаться в елочках. Дима за женой погнался. Поймал. Поцеловал. Повалил спиной на заснеженный стол.

– Попалась?

– Да.

Дима еще раз поцеловал жену и проворчал хрипло, кивая на яблоню:

– Может, ты у меня ведьма? А это твое тотемное дерево?

Тая засмеялась и чмокнула мужа в кончик носа.

– Хорошо. Ты угадал. Но я не ведьма, а скво. И вообще, жена вождя! Догадайся, как меня зовут?

– Хитрые лапки?

– Нет.

– Сладкое яблочко?

– Нет.

– Говори, женщина!

– Самая счастливая жена в мире! Я скво Большого Дракона.

Дима приосанился. Поправил очки. Поднял Таю. Стряхнул снег со спины.

– У тебя правильное имя! Мне нравится.

Вечером пили горячее вино с перцем. Вдвоем сидели у камина. Дима неожиданно рассказал про свое детдомовское житье. Про то, как после выпуска у него отжали квартиру. Про бывших приятелей, все спились, снаркоманились, пропали. Из всего их выпуска как-то живет и работает едва ли пятая часть ребят. Даже шестая. И те… Тоже не записные трезвенники.

А женаты и счастливы всего двое… Считая его самого.

Женаты и счастливы.

Женаты и счастливы.

Всего двое. Считая его самого…

Тая повторяла эту оговорку, как волшебное заклинание.

Женаты и счастливы.

Пока задумалась, пропустила вопрос. Но Дима не из тех, кого игнорируют.

Взял за руку. Притянул к себе.

– Ау.

– Да?

– Хочешь, твоих на Новый год пригласим? Только не на все каникулы. Дня на три?

– Дима! Дима! Да! Спасибо!..

Нет, он не стал мягким пусечкой. Но счастье Таи день за днем набирало силу. А страшное драконище скалилось только для виду. Хвостом било осторожно. И вообще…

Дурная старая яблоня-пустоцвет неожиданно для всех на следующий год… дала урожай.

А Тая родила двойню.

История тринадцатая. ПОТЕРЯШКА

Сережа и Алена поженились в семнадцать лет по залету. Знакомая картина? А теперь заглянем к нашим героям в гости двадцать лет спустя. Как думаете, какая ситуация?

Сережа – крутой IT-специалист, владелец не слишком большой, но шустрой конторы с прекрасными контрактами. Алена – счастливая любимая жена и многодетная мама. Четверых родили, одного взяли сначала под опеку, потом и усыновили окончательно, со сменой фамилии, отчества.

Все шумное (покой им только снится) семейство Артемовых обитает в просторной пятикомнатной квартире. Сережа не так давно прикупил соседскую трешку, объединил две площади.

Разные по характерам и увлечениям дети обожают маму, она центр этой артели. Артелью они себя из-за фамилии прозвали уже давно, как-то прижилось слово. Все сильно уважают папу, которого видят гораздо реже. Он им время уделяет, но, конечно, намного меньше, чем жена.

Пара мальчиков идет по стопам отца, увлекается IT-технологиями. Остальные тянутся – кто в спорт, кто в балет (это дочь-подросток Света). Всех объединяют умение трудиться, общая легкость характера и доброта. Свойства характера у детей от мамы и папы складываются, прошиваются. Хотя без неожиданностей не обходится. Например, самый старший сын Дима полноват, обожает сладкое и чтобы его поменьше трогали. Это в спортивной активной семье! Но вот такой увалень и умник. Суперталант по языкам и математике.

Приемный Максим, Макс – то еще сокровище, разумеется. Но в такой большой и дружной компании реабилитацию проскочил примерно за год с хвостиком. Не врет, не ворует, не слишком манипулирует.

Хитрость и управление чужими эмоциями, как излюбленный детьми из системы (прошедшими интернаты и тому подобное) способ взаимодействия со взрослыми, не особо прокатывают в большой дружной семье. Если объяснить проще, то не получается у ребенка через капризы и обиды вымогать желаемое. Упал, отжался, сделал. Плачешь? Прямо со слезами и отжимайся или мой посуду.

Зато с учебой на начало нашей истории была полная… жэ. Простите. Даже немного подтянуться Максу оказалось сложно. А угнаться за родными детьми Артемовых и вовсе представлялось абсолютно нереально. Даже если гениального Димку за пример не брать.

Хитрый Максим ссылался на гены. Мол, вам повезло. Заложены способности у детей. А у меня, извините, в предках алкаши сплошные и тупые бездельники…

Писали ли мы выше про манипуляции? Гм… Как видим, одна вполне себе срабатывала. Мама хитрого и ленивого Максима жалела, а папа до его учебы добраться банально не успевал. Так что трепыхался парень на тройках с минусами, которые в нормальной школе ему ставили авансом. Мол, подтянется же? И еще положительные оценки прилетали за красивые глазищи – большие, с мохнатыми ресницами. К тому же хитрый Макс научился талантливо изображать котика. На маму и классного руководителя действовало. Ему многое по учебе прощали.

Все изменилось накануне Нового года. А дело было не так давно, еще пяти лет не прошло.

Рассказываем.

В семье Артемовых есть питомцы: черепашки, попугай, кот и Аленина радость – померанский шпиц по имени Хью. На самом деле Хьюстон. Так что любимая присказка на его счет:

– Хьюстон, Хьюстон, у нас проблемы!

Вот вы сколько маленьких собак Хьюстонов знаете? Мы трех. Видимо, распространенное имя.

Хитрый песик обладает шикарной внешностью, но глуповат, трусоват и визглив. С другой стороны, младших не грызет, когда его тискают, – уже хорошо.

Он размером с небольшую кошку. Это вам не овчарка, прямо скажем, выгуливать для туалета малыша не обязательно. Свои дела справляет на пеленку в ванной, а иногда мимо нее. Но в целом мальчик аккуратный, особых проблем не доставляет. К тому же он симпатяга и мамин любимка.

Алена обожает фотографироваться с лапушкой. И кто мы, чтобы ее осуждать? Девушке с пятью детьми отдушина просто необходима, чтобы никого не придушить. Шутка, но с долей правды.

Помощница с машиной у нее есть. Иначе просто не успеть всех участников артели по школам, дополнительным занятиям и кружкам развозить. А еще уроки хоть как-то проверять и прочее и прочее.

Да и себе время надо уделить? Маникюр, прическа? Алена старается для себя любимой и для Сережи, который хоть ни на кого не заглядывается, жене не изменяет, но… Превентивные меры, как может, Алена применяет. Она еще и с юмором дама. Шутит так, что хоть стой, хоть падай. Остальные к этому идеалу стремятся, но планка задрана высоко. За мамой не угонишься.

Под Новый год в какой-то момент Алена вышла со старшей дочерью поговорить о своем, о девичьем. Без пацанов, без мужа. Гуляли вокруг дома и в сквере.

Начался фейерверк. Не тот самый, к которому нормальные владельцы собак морально готовятся и своих питомцев без шлейки, поводка в эти дни не выгуливают. Конечно, если они не офицеры полиции или сотрудники МЧС, чьих подготовленных четырехлапых помощников, рядом с хозяином находящихся, сильным шумом фиг напугаешь. Нет.

Фейерверк, видимо, был днерожденческий, внезапный. И довольно сильный. Хьюстон как раз немного замерз и сидел на ручках у дочери, без шлейки. Вывернулся, упал, удрал с воем…

Алена со Светой побежали за ним, но поймать шпица не смогли. Он нырнул в щель под забором. Пока обогнули дом, выскочили со двора на улицу – трусливого Хьюстона и след простыл.

Рыдающая дочь и всхлипывающая мама появились дома через два часа. Перед этим сообщили папе, что произошло. Сыновья были кто на спорте, кто на занятиях. Присоединился к поиску только Максим. Никто не назвал бы его ленивым в этот момент. Вместе с мамой и сестрой он обшаривал окрестности, звал Хьюстона.

С утра Макс пошел обклеивать дома и магазины объявлениями, пока кто-то из братьев активно постил фотографии Хью в разных ватсап-группах – своего и соседних домов и так далее.

Максим не понимал, слезы Светы или грусть мамы его так взбодрили? Стало жалко девочек? Или что? Но он наконец в полной мере ощутил себя сыном, частью семьи и вкладывался в поиски пропажи по полной программе.

Тем не менее неделя, даже больше, промелькнула абсолютно без результата. И это сделало надежды эфемерными. Озвучивались разные версии: такой красавчик, его нашли, но не отдадут; подарили уже кому-нибудь; или себе оставили. Алена, услышав подобные предположения, выдала что-то вроде: мол, если так – хорошо.

– Хью вполне здоровый парень, в другой семье жить привыкнет. Все будет нормально. Главное, чтобы каким-нибудь уродам-живодерам в руки не попал. А не пойманные народом упыри в районе водились. Об этом тоже было известно… И вот эта мысль, что любимку замучили, маму грызла и огорчала.

Отец семейства пообещал вполне приличную награду тому, кто вернет Хью. К Новому году цифра выросла в три раза. Но Макс искал шпица не из-за денег. Хотел, чтобы мама по утрам улыбалась и шутила. А не смаргивала слезы и не очень умело притворялась, что не переживает.

Он даже стал наконец называть ее мамой… Пусть не громко, как все. Не с обнимашками. Но мама – мама! – звучало. Алена заметила, оценила. Пообещала Максиму, что перестанет расстраиваться из-за шпица. Но… Не получалось у нее. Видимо, хорошенький Хью был близким приятелем, а не просто куколкой для фотографий. И его потеря серьезно огорчала Алену.

Наверное, поэтому Макс и не смирился. Объявлений, которые он расклеивал всюду, от магазинов до поликлиник, было много, очень много, больше тысячи штук. И вечером четвертого января Артемовым позвонили, причем из трех мест. А надо сказать, что это, к сожалению, горячая пора с пропажами. В новогоднюю ночь, испугавшись фейерверков, от хозяев убегает множество питомцев.

Две первых потеряшки оказались совсем не Хьюстоном, а старой девочкой-болонкой и метисом шпица. Зато третий звонок – звучал обнадеживающе. Бодрый мужской голос проинформировал: мол, объявление увидел только что. Так как на десять дней уезжал за город. И найденную собачку брал с собой.

– Назвал по имени – вроде парень отзывается. Возможно, ваш.

В большую машину папы Сергея немедленно набилась почти вся артель. Даже Дима влез, оторвался от справочника с энциклопедией и от торта. Подвиг практически.

Дом оказался довольно далеко от Артемовского, в соседнем квартале.

Сергей обернулся назад, бросил взгляд в салон.

– Макс, ты здесь тоже расклеивал объявления?

Мальчик кивнул.

– На магазинах, почтах.

– Молодец! Даже, если это окажется не наш Хью. Ты меня удивил. И порадовал. Спасибо, сын.

Света обняла брата, чмокнула в щеку. Макс почувствовал жаркое тепло в груди. Тут еще и мама протянула руку, похлопала по ладони.

– Спасибо, дорогой!

Пусть она пока не шутила. Но улыбалась! Макс сильно-сильно и быстро заморгал, чтобы не расплакаться. Накатило что-то. Еле смог сдержаться.

На пятом этаже дома без лифта Артемовых ждала самая простая с виду дверь. На звонок в ответ изнутри раздалось визгливое тявканье. И Алена крикнула.

– Хью! Хьюстон, малыш!

Тонкое гавканье мгновенно перешло в скулеж и царапание косяков. Через минуту, даже меньше, семья обрела мамино сокровище.

На площадке начался форменный бедлам. Света рыдала от счастья. Она, видимо, все равно, хоть ее и не ругали, чувствовала себя виноватой.

Мама Алена целовала и прижимала к сердцу пушистика. Папа Сергей знакомился с пенсионером, который подобрал их собаку.

– Иван Николаевич.

– Сергей. Спасибо вам огромное!

– Понимаете, когда нашел его, как раз грузился уезжать. А соседи взять отказались. Ну и… Что было делать? Прихватил с собой.

– Хьюстону очень повезло, – дипломатично отвечал папа.

Дети обнимались. Макс понял, что его вовлекли чуть ли не в хоровод… Что и Света, и Дима рядом с ним счастливы. И он – свой, родной, так бывает?

От вознаграждения вдовец и пенсионер отказался наотрез. Но обмолвился, что подрабатывает репетитором по математике, физике, химии.

Мгновенно установилась гулкая тишина. Все посмотрели на Макса. И он понял, что попал… Что теперь отвертеться не получится. То ли в глазах Ивана Николаевича прочитал, то ли в прищуре папы Сергея высмотрел. Но…

С этого дня у него выстроился абсолютно новый график занятий. И через год Макс вышел в твердые хорошисты, почти отличники. Но главное даже не это.

Иван Николаевич всю жизнь проработал следователем… Видимо, в семье в будущем появится свой собственный сотрудник прокуратуры или кто-то вроде этого. Спаситель Хьюстона уверен, что у Максима огромные способности.

– Толковый, упертый, в меру хитрый и умный одновременно! Есть склонность к анализу. Отличная память. Прекрасный набор качеств.

– Я? У меня?

– Именно!

– Хьюстон, Хьюстон, у нас нет проблем! У нас есть задачи. И мы их решаем.

История четырнадцатая. ЕЛКА

Нельзя сказать, что пятидесятилетний суровый Олег подсел на наши истории из жизни. Он их время от времени пропускает. Если в ленте сразу на глаза не попало, листать и нарочно искать не станет.

Книг купил ровно две. Прочитал и тотчас передарил. Мог бы и сотню-другую сборников заказать. Зачем? Коллег на работе побаловать, подчиненных наградить. Мы ему уже намекали, не догадывается. Но, может быть, сейчас, наконец? С нашей надцатой робкой и завуалированной подсказки? Уверены, шансы есть. Прилетевшая от него история заслуживает того, чтобы вы ее прочитали. С разрешения автора и с нашими совершенно точечными правками.

Итак. Дело было в самом конце две тысячи восемнадцатого года. Все шло своим чередом. Родственников набился полный дом. Гости должны были нагрянуть тридцать первого, то есть на следующий день. Жена и помощница занимались готовкой на всю ораву.

Дети уже наслаждались подарками. Технику Олег им вручил заранее, не дожидаясь речи президента и курантов. Хотя кое-что дополнительное и приберег на сладкое – на утро первого января.

Все шло своим чередом. Жизнь радовала. Жена не огорчала. Дети не заваливали неожиданностями всех сортов. Даже померанский шпиц – то еще отродье, любимец тещи – не портил нервы. Эта персиковая мелюзга, этот мелкотравчатый аспид вел себя почти аки сияющий рождественский ангелочек. Стремился к идеалу. Не путался под ногами. Не ябедничал теще, что его, крошечку, задели, пнули, обидели… А обожрался и в образе пушистого облачка сладко дрых на диване в гостиной. Имя у грозного самца соответствует его длинной родословной. Пять или шесть слов. Первое – Ромео – все помнят, так и зовут. Теща же часто воспроизводит кличку драгоценного питомца целиком. В воспитательных целях, само собой. Чтобы все слышали, проникались, понимали, с кем дело имеют!

Олег приехал домой. Год закрыт нормально. Есть прибыль. Налоговая не отожрала лишнего. Чиновники не прицепились. Подрядчики не подвели. Клиенты довольны…

Олег обнаружил, что в семье тоже практически парадиз. Дружба, тепло и взаимопонимание. Даже спящий, а по этой причине никому не мешающий Ромео не нарушал идиллии.

Двойное благолепие несколько напрягало. Чтобы и бизнес, и дети с супругой одновременно пребывали в гармонии? Так бывает? Олег сделал три круга вокруг жены. Точно ли все норм? Получил по шее полотенцем, ибо мешал творить один из фирменных салатов.

Что оставалось делать серьезному человеку? Он взял оба телефона и укрылся в малой, так называемой каминной гостиной за большой наряженной елкой.

Силушка богатырская, так что Олег слегка сдвинул колючее дерево трех с половиной метров в вышину к камину, изобразив из нее нечто вроде ширмы, а затем приволок и поставил в углу небольшой диванчик жены, который в его понимании всегда был широким низким креслом.

Пристроившись в импровизированном убежище, Олег открыл телефоны. Просмотрел сообщения. Все сплошь поздравительные. Никаких «спасите-помогите», «шеф (папа, брателло), все пропало! караул!..». Это еще больше взвинтило нервы нашего героя. Он опрометчиво заглянул и в ВК…

А там – трам-пам-пам! – Олегу подвернулись «Яблоня» и «Гадина». Подряд. Как первая и вторая стопка водки на голодный желудок. Олег стал листать ленту дальше. Залпом принимая все, что попадалось на глаза. «Дурак». «Вельзевул». «Плотник». И в финале «Родня», которая, по словам Олега, оказалась последней каплей, ибо спровоцировала его собственные и крайне личные воспоминания. Ими он пока не готов делиться с нами.

Олег увидел, услышал друзей своей далекой юности. Они стояли рядом. Забытые. Запертые в темном подвале памяти. Спрятанные от самого себя. Было больно, но одновременно светло. Горько и странно. Он даже не понял, что плачет.

Вырванный странными хриплыми тихими звуками из сладких грез, Ромео прибежал в малую гостиную. Олег на беду неплотно прикрыл дверь. Шпиц стал суетиться возле елки. При этом молча. Что ему абсолютно не свойственно.

Он припадал на свои игрушечные лапки. Ползал. Вставал. Порывался одновременно бежать за помощью к хозяйке и лезть за елку в убежище заливающегося слезами отца семейства.

Молчаливые кульбиты Ромео привлекли внимание детей. Потом и теща присоединилась. В этот судьбоносный момент увлеченный чтением Олег не зарыдал, нет, но издал громкие всхлипывающие звуки.

Жена позже сказала, что это было похоже на кашель слона или сморкание бегемота. А может быть, даже на оханье страдающего тираннозавра. Что-то одновременно и пугающее, и загадочное.

Решительная женщина заглянула за елку. И обнаружила там не преступника, не дракона, а подарок судьбы – любимого мужа. С красными глазами, мокрым лицом, пачкой бумажных платочков, скомканных, использованных и разбросанных вокруг. И телефоном в мощной руке.

– Кто?

Жена взялась за сердце, была уверена, что умер или попал в больницу в тяжелом состоянии близкий.

– Кто? – повторила она и обняла мужа.

Олег признался, что все в порядке. Он просто… прочитал кое-что. Нет, не по работе. Неважно. Все живы. Засмущался. Громко высморкался. Тут за елку ворвались дети, теща и – вишенкой на торте – Ромео, который громко затявкал. Эти скрипучие отвратительные звуки помогли Олегу прийти в себя. Как нашатырный спирт. Фу!

Хозяин семьи пошел умываться.

Он решил съездить в родной город – постоять у могил, навестить живых или их детей, внуков.

При чем здесь елка, спросите вы?

С елки все началось – елкой и продолжается. Первую нашу историю из жизни, которая его зацепила, Олег читал год назад. В том же самом углу. За такой же колючей ширмой. На том же самом кресле-диване. Правда, не плакал. Ничего не вспоминал важного. Просто смахнул пару слезинок. Почувствовал комок в горле. И тепло в груди.

История пятнадцатая. В МАГАЗИНЕ

История из жизни. Предновогодняя. Балашиха. Микрорайон Северный.

Забежала часиков в пять в магазинчик у дома. Перед прилавком клубятся и ворчат, подгоняют продавщиц, бухтят две дамы. Пришли вместе, пакуют продукты, докупая забытое. А между ними и мной – ах, мама дорогая! – четыре молоденьких солдата. И один в гражданке. Не знаю кто, но с ними. Ровесник.

Пересчитывают деньги. Вот и их очередь пришла. Начинают называть по списку: мандарины – шесть килограмм; конфеты – этих полкило, тех полкило. Крутят головами.

Веселые, славные. Один из компании – армянин явно. Как поняла? Они ему через слово: Ара, ну перестань, Ара то, Ара это. А он в ответ смотрит – глаза огромные и тоже смеется. Перехватил мой взгляд – подмигнул, озорник!

И вот сейчас будет пара слов о чуйке настоящих командиров!

Только котики стали называть оживившимся продавщицам разные винно-водочные изделия…

Не гром небесный. Но…

Звонок. Громкий. И явно особенный. Мелодия играет не что-то легкое. Или новогоднее. Никаких джинглбелзов.

Имперский марш из «Звездных войн». Типа, на Дарта Вейдера своего поставили такой сигнал?

Явно старший из солдат, самый широкоплечий кстати, хватает трубку. И упавшим голосом рапортует.

– Да, тащполковник. Да. Так точно. Никакого бухла. Мандарины и конфеты. Чесслово.

И машет, зайка, лапкой продавщицам, мол, назад, назад, убирайте бутылки. Не берем.

Мордаха несчастная. Кривится весь. Потом оживает.

– Хорошо. Три шампанского! Вас понял. Спасибо. Так точно.

Выключил телефон, достал кошелек. Стал платить. Продавщицы мигают ему, мол, командир из дома звонит. Не узнает. Но светловолосый парень вздыхает и не соглашается.

– Нет. Нельзя. Я ж ему сказал, что ни-ни. А он у нас… ТАКОЙ.

Дорогой тащполковник! Мы не знакомы. Но я вас обожаю!

Поймать нужный момент – это не просто чуйка, а огромный командирский талант.

А реальное неподдельное уважение этих современных дерзких пацанов тоже запросто с неба не падает.

Тащполковник, мира вам и счастья вашей семье! И всем нам тоже! И вашим мальчикам, и офицерам. С наступающим!

ЗЫ: парни с горя добавили еще конфет в свой заказ. Тут выяснилось, что они с пустыми руками пришли, без сумок. Уставшие продавщицы выдали симпатичным покупателям толстые картонные коробки с прорезями-ручками. Юные воины загрузились и пошли. Праздновать.

Их мамы могут быть спокойны. Начальство бдит. Жизнь продолжается.

Ур-р-р-ра!

История шестнадцатая. ПРАЗДНИК

Венера боялась собак до дрожи в коленях. С детства, когда ее довольно крепко помяла и укусила одуревшая от заточения в квартире и коротких прогулок овчарка.

Одно из самых сильных воспоминаний дошкольного возраста: она лежит на спине, а над лицом огромная раскрытая пасть. И острая боль в руке, которой девочка загораживается, пытается оттолкнуть животное.

В тот раз хозяин успел, прибежал, оттащил пса. И потом к родителям Венеры владельцы ходили «извиняться и договариваться». Шрамов на предплечье и кисти со временем не осталось. Псина была здоровая, привитая. Уколы от бешенства делать не пришлось. Только вакцину от столбняка. Владелец из соседнего подъезда позже гулял с овчаркой только в наморднике. И не спускал с поводка. Но страх ребенка животное прекрасно чувствовало. При встречах во дворе Венера слышала хриплое рычание зверюги.

Так что неудивительно, что наша героиня росла противницей содержания в домашних условиях крупных собак. Нет, она не подписывала никаких протестных писем. Но не ходила в гости к друзьям-собачникам. И с парой молодых людей в юности рассталась именно потому, что у них были овчарки. Запах псины казался Венере самым отвратительным на свете. Даже хуже мерзкой помойки в жаркий летний день.

Жизнь продолжалась.

Венера закончила педагогическое училище. Пару лет отработала. Вышла замуж за Сергея, татарина по папе, по фамилии, но абсолютно русского по маме и воспитанию. С кучей энергичной православной родни. Поэтому дома отмечали вперемешку Пасху и Ураза-байрам. В зависимости от того, какие бабушка и дедушка нагрянут в гости. И со всеми остальными праздниками то же самое творилось. То есть полная чехарда. Нерелигиозная семья, с какого бока ни заглядывай.

Дети радовали. Их у Венеры и Сергея подрастало двое. Пятилетняя Таня и пятиклассник Тимур. Венера после второго декрета накинулась на работу жадно. Все ее радовало: и проверки тетрадей, и занятия с отстающими. Видимо, засиделась дома за почти десять лет с маленьким в два года перерывом. В которые брала всего полставки в продленке, поэтому устать от школьной нагрузки и писанины отчетной не успела.

Огорчал один момент: Тимур и Таня, сговорившись, настойчиво просили щенка. Венера резко отказывала. Раз за разом. Месяц за месяцем. Дни рождения были поводом вымогать подарок. Венера ссорилась с сыном и дочерью, кричала, стыдила – без толку. Дети продолжали клянчить. Более того, к ним (вот предатель!) присоединился Сергей. Видимо, подкупленный успехами в школе и спорте у сына, а также задобренный умильными взглядами малявки, и ее же рисунками.

Например, наша семья в исполнении художницы выглядела так: в центре строгая мама, брови сдвинуты, вид недовольный, сбоку улыбается добрый папа, на руках которого восседает дочь. А рядом Тимур, тоже папу держит за руку. У его ноги скачет собачка. Небольшая такая. По колено примерно.

Венера со своими домашними крепко повздорила. Но упрямица дочь картинку над кроваткой прикрепила. С железной логикой, между прочим. Мол, постель моя? Моя. Тогда и стена над ней тоже моя. Что хочу, то и вешаю. Попробуйте переспорить.

И это в пять лет характер. Чего ждать дальше?

Дело было под Новый год. Скорая увезла соседа. Одинокий пенсионер, ребенок войны Семеныч был детдомовским. Жил без детей и внуков, которых просто не имел, с маленькой ублюдочной собачкой. Помесь карликового пуделя и не пойми кого. Белые в черных точках лапки, смешная мордочка.

Венера собачонку не боялась, та была чуть выше щиколотки, сантиметров двадцать в холке, хлипкая на вид. Голос подавала редко. Не мерзкий звонок, разрывающийся по поводу и без, как часто бывает с маленькими псинами, а обаятельное добродушное существо.

Чапа – славная собака-улыбака, по мнению всего подъезда, вернее, даже дома. Реально умела растягивать пасть не с угрозой, а показывая, что довольна жизнью и радуется. Здоровалась с кучей народа. И дружила с человеческой малышней. Иногда скулила. Если кто-то хватал за хвост или душил в объятиях. Вырывалась, пряталась за ноги Семеныча. Могла шустро отбежать в сторону. Хозяин выгуливал Чапу без поводка.

Венера хорошо знала животное, видела чуть не каждый день. И возможно, была единственным человеком в доме, который ни разу собаку-улыбаку по имени не назвал и не погладил.

Так вот. Семеныча увезла скорая. Дверь в квартиру захлопнули. А забившуюся от шумных посторонних под кровать собачку не заметили. Или ею пренебрегли. До того ли?

Чапа начала скулить примерно через двое суток. Сергей жене сказал просто:

– Надо спасти. Нехорошо.

– Что нехорошо? – не поняла Венера.

– Если мы будем слушать, как страдает и умирает животное, если это будут слышать наши дети. Согласна?

Венера обхватила себя руками за плечи. Сергей не отставал.

– Нельзя. Понимаешь?

В итоге она кивнула. А куда деваться. Муж был прав со всех сторон.

Венера не стала прикрываться тем, что собака нечистое животное, которой дома держать нельзя. Она раньше уже пробовала несколько раз. Но на детей и мужа аргумент не действовал.

Сергей жену обнял. Поцеловал в макушку.

– Она у нас не останется. Я уверен, что Семеныч выпишется. Это железный старик, до ста лет дотянет.

Итак. Муж вышел на балкон. Тут Венера поняла, на что подписалась. Спасательная операция с риском для жизни ее категорически не устраивала. Ухватила Сергея за руку.

– Нет! На это я не согласна. Через балкон ты не полезешь. Этаж не первый. Нет!

– А как?

– Откроем замок.

Был у Венеры талант – уговорить кого угодно, на что угодно. Сбоило только с домашними. Вы уже в курсе. А вот вызванный слесарь дядя Женя сдался быстро. Несколько умильных взглядов. Ласковый голос… И? Вскрыл дверь за десять секунд. Сергей вошел внутрь вместе с ним. Вынес Чапу. Показал, что руки пустые, больше ничего не трогал. Слесарь дверь захлопнул снова, взял свои пятьсот рублей и проворчал, что он ничего такого не делал. А собачка просто сама выбежала в подъезд еще два дня назад, когда старика забирали.

– Ясно вам?

– Само собой, дядь Жень. Само собой.

– Так все и было, – подтвердила снова вся из себя суровая Венера. Словно это не она только что глазами сверкала и нежно ворковала, подбивая человека на преступление.

Чапа висела в руках Сергея скомканной черной кофтой. Глаза закрыты. Хвостик неподвижен.

Даже Венера прониклась. Хоть виду и не подала. Пошла вперед мужа. Загремела на кухне посудой. Нашла две миски, которые не жалко. Налила в одну воду. Поставила у батареи.

Сергей положил собачку на пол. Намочил палец. Провел им по губам, по мордочке. Чапа открыла глаза. Не сразу, но стала пить. Лежа сунула морду в миску. Секунд через десять встала, забулькала активно. Но воды пока дали немного. А через час налили половину миски. Еще через час покормили.

Радостная Чапа включила собаку-улыбаку. Всем показывала, как довольна спасением. Но от Венеры на всякий случай держалась поодаль. Хватало мозгов понять, что женщина ей не рада.

Вечером тридцать первого декабря все были заняты делом.

Сергей принес домой пакет мандаринов, сколько-то шоколадных подарков – на работе выдали. Невероятной красоты блокноты и блокнотики для Венеры, она их просто обожала. Самые разные. Лишь бы с узорами, яркие. Дочери – кисти, краски, бумагу, фломастеры, мелки – целый пакет прибамбасов для юного творца и сладости. Сыну – новые кроссовки и запчасти для его роликов. То ли ключи, то ли колеса. Венера в это не вникала.

Таня зашуршала сладкими подарками. Венера у нее почти все отобрала, но что-то дочь успела стянуть. Ушла в комнату и вроде как села рисовать. Новые краски же надо опробовать.

Венера резала салаты. Тимур помогал. В четыре руки дело быстрей идет. А с ножом потомок каких-то там ханов (если верить семейным легендам о предках) управлялся просто замечательно. Крутил в руке, выделывался, резал быстро и аккуратно. И не хочешь, а залюбуешься. Нож как продолжение руки. Талант!

Сергей закрылся в ванной. Семья не спеша готовилась к ужину.

Из комнаты выскочила Чапа. Бросилась к ногам Венеры. Та решила, что собака просит колбасу, отпихнула.

– Не лезь!

Чапа заскулила. Залаяла, выбежала в центр кухни. Венера прикрикнула на непослушную псину.

– А ну, пошла вон!

И показала в прихожую. Там коврик положили.

– Место!

Чапа думала не больше секунды. Бросилась к Венере, быстро вонзила острые мелкие зубки в ногу и побежала прочь. Но не в прихожую, в комнату.

Злая Венера погналась за хулиганкой и… увидела Таню.

Девочка лежала на полу. Обе руки у горла. Тихий едва слышный хрип. Багровое лицо.

Чапа заскулила, лизнула ребенка в щеку, отпрыгнула в сторону. Венера, озираясь, увидела рассыпанные на столе круглые леденцы.

Это было озарение. Дочь подавилась!

Учительница начальных классов дурой неграмотной не была. В рот ребенку пальцами не полезла. Схватила малышку за ноги, стала трясти. Энергично. Рыдать и пугаться она будет позже. А сейчас резкие рывки. Вверх. Вниз. Леденец вылетел. Таня шумно заревела.

В комнату, наконец, прибежал Тимур. Отобрал сестру у матери, которая продолжала держать ребенка за ноги.

Таня сидела на полу и рыдала. Тимур сестру обнимал, гладил по голове и утешал. Он вообще не понял, что произошло. Чапа забилась под стол. Вошел мокрый Сергей в халате.

– Что случилось?

– Ничего. Уже ничего. Все хорошо.

Венера нашла глазами собачку. И позвала срывающимся голосом.

– Иди ко мне, Чапа. Иди. Иди сюда.

Чапа забилась как можно глубже. И не послушалась. Ну вас всех на фиг! Что у вас, у людей, в голове? Разве разберешь?

Венера подняла с пола мокрый леденец. Показала Сергею. Тимур тоже увидел и до него первого дошло.

– Мама! Мама!

Снова в голос заревела примолкнувшая было Таня.

Тимур криком и жестами пояснял отцу, что тут случилось. А Венера пошла в ванную умываться. Ее трясло. Зубы лязгали от нахлынувшего ужаса.

Чапа Венере не давалась еще пару часов. Но к Тане на зов подошла. Вылезла.

Готовить Венера не смогла. Руки не слушались. После того как она порезалась второй раз и разбила пятую тарелку, данный факт дошел до мужской части семьи. Тимур с Сергеем взялись за дело сами. Отодвинули стрессующую Венеру.

Муж сунул жене в руку бокал сухого вина.

– Мать, лечи нервы. Мы сами.

Под бой курантов Венера загадывала только одно желание. Пусть и дальше ей везет. Вот так же, как этим вечером. Чтобы близкие были здоровы. Если можно. Это же счастье! Другого и не надо.

Зацелованная детьми и закормленная мужем Чапа пузатой тушкой лежала не на коврике в прихожей, а в комнате на диване в подушках. С царским выражением хитрой мордочки. И готовностью к улыбке.

Утром первого января над кроватью художницы появился портрет. Чапа была изображена не целиком. Одна морда. Оскал Тане удался. Вызывал нервную дрожь. Черная башка в два раза больше реальной и клыки размером в палец.

Будто мастиф какой-то рычит, а не мелочь добродушная улыбается. Но что с художника взять? Она так видит.

ЗЫ: Семеныч скоро выписался. Он действительно поправился. И забрал свою любимицу.

Сергей уговорил жену не на овчарку. Это все же чересчур. На песика точь-в-точь как в фильме «Маска».

Венера не с горя, но махнув рукой на все сразу, завела себе кота. Рыжего, как солнышко. У помойки подобрала, вылечила, выходила.

Этот Новый год семья празднует в новом составе.

С наступающим нас!

История семнадцатая. ХОЛОДЕЦ

Вы как снимаете стресс? Кто-то отжимает себя на тренажерах, кто-то в чистом поле орет до одури, кто-то практикует ночной дожор. Лично я спасаюсь готовкой. Этот креативно-созидательный процесс не хуже йоги восстанавливает (которую люблю и практикую время от времени, но не о ней сегодня рассказ).

Всегда были блюда, к которым я опасалась даже приближаться! Святое ж! Нельзя!.. Догадываетесь почему?

Правильно. Их традиционно готовила мама. А это уровень совершенства, который не переплюнешь, даже в мыслях. И в этом тайном рейтинге первое место занимал традиционный новогодний холодец.

Ах, какие легенды о нем ходили среди родительских друзей!.. И прозрачный, и из четырех, а то и пяти подвидов мяса, и застывающий САМ…

С каждым годом росло количество желающих испробовать мамин холодец. Готовили его тазиками. И в гости шли именно с такой тарой, несли, вручали к столу. Наслаждались комплиментами.

Легенды о холодце обрастали животрепещущими деталями и приключениями, а также сложностями изготовления. Ингредиенты закупались тщательно и заранее. Холодец важно было поставить варить за определенное количество часов при четких температурах и в совершенно конкретных породах кастрюль. Ночью заводился будильник и всем членам семьи выдавали указания: следить, чтобы не закипел и подливать воды вовремя.

На алхимию в книге про магию похоже. Чесслово!

Мой внутренний ребенок протестовал и вопил: «Куда мне до холодца, того самого?!» Но взрослые родители увеличивают уровень ответственности у своих детей. Дочь смотрела на меня с надеждой. Вот я и рискнула попробовать с риском уронить знамя главного повара семьи в этом году.

А что поделаешь? Надо так надо!

Под скептическим взглядом мамы я приступила к процессу. Думаю, вы уже живо представили меня, догрызающую губы от волнения в соседней комнате в ожидании приговора. И что в итоге прозвучало?

– Должна признать, холодец получился замечательным!

Какое это было счастье для меня!..

Мда… Все же детьми мы остаемся намного дольше, чем нам кажется.

А у вас есть блюда, которые чудесно готовят (готовили) мама, свекровь, тетя, старшая сестра, бабушка? То, на что страшно замахнуться? Или вы как раз та самая мама, свекровь и так далее? И младшее поколение думает, как бы подвинуть на пьедестале автора вкуснейшего легендарного блюда?

История восемнадцатая. БОЛЬНИЧНО-НОВОГОДНЕЕ

Дело было двадцать два года назад. Нет. Двадцать один.

Добрый дедушка Ваня вечером тридцатого декабря решил внучку побаловать и принес пакет мандаринов. Пока мы, взрослые люди, что-то увлеченно обсуждали, ребенок добрался до подарка. Моя вина. Не отрицаю. Детка успела схомячить штук десять немытых символов Нового года, выращенных в солнечной Абхазии, прежде чем я ее остановила.

Мандарины были ароматные, чудесные. Помню, подумала, что, может, обойдется? У меня есть друзья, которые в принципе не моют бананы и цитрусовые. И вроде как все живы при этом.

Увы. В два часа ночи началось такое, что ни в сказке сказать… Рвало малышку просто без перерыва. Даже глоток воды не могла проглотить – сразу спазмы… К утру лучше не стало. Вызвала скорую. Звонила от соседей, так как у нас не было домашнего телефона.

Заодно от тех же соседей набрала Ангелине, чтобы посоветоваться. Такая вот горькая судьба у профессуры и диагностов, их достают даже по праздникам с вопросами врачебными. И еще паре друзей маякнула: предупредила, что могут деньги понадобиться, что могу попросить в ближайшее время.

Тридцать первого поступили. Положили нас в бокс в конце коридора. Чудесная заведующая, замечательный персонал. Всем спасибо и сердечный поклон!

Дочь после капельника наконец заснула. А ваша я, слоняясь как тигр в клетке по тесному пространству, думала о чем угодно, но не о факте встречи Нового года. Однако мой любимый город решил иначе. И понеслось…

На противоположном от нас конце коридора у выхода на лестницу то и дело обнаруживались посетители. Они как-то просачивались или прорывались с боем мимо поста на первом этаже и поднимались на четвертый, где их тормозил бдительный персонал детской инфекции. Дверь была изнутри закрыта на засов, а в маленькое окошечко не пролезешь. Можно сунуть небольшую передачу или показать половину своего лица. Вся физиономия целиком не помещается.

Меня вызывали к дверям снова и снова. Страдальцам, то есть нам с деткой, принесли:

– Ниночка и Сережка – маленький черно-белый телевизор, размером двадцать на двадцать сантиметров примерно, да-да-да. По нему я в полночь куранты слушала. Он, кстати, и показывал неплохо (Сережу и Ниночку знают те, кто читал наши сборники, история про похороны моего дедушки и виноград и не только);

– Ленка (историю про шкаф и детку с ножницами помним? Речь о ней, но это случится позже) – приволокла суп в банке, пакет сухариков, морковку мытую и немного конфет, а еще пару книг, чтобы я могла отвлечься от волнений;

– Танюшка Гаваева – заскочила всего на минуту с домашней выпечкой, колбасой и приветами от всей семьи (истории о ней впереди);

– привет от Ангелины нам передала заведующая, прежде чем ушла домой с работы, Ангелина ей в ординаторскую дозвонилась (про Ангелину есть история о костюме Зены – королевы воинов, а еще о ее котиках), а сама Ангелина приехала к нам первого января в обед, что тоже можно приравнять к подвигу. Она, кстати, была единственной, кто не привез шампанское, подозревая, что оно или есть, или не очень нужно.

Кто-то явно выпал из моей дырявой памяти, прошу прощения. А большая часть гостей была безлошадной. То есть они еще и пилили через весь город на Химмаш на общественном транспорте в последний день уходящего года. Дружба? Тепло? Желание поддержать?

И вот игристое новогоднее вино выстроилось на подоконнике в количестве одиннадцати бутылок примерно, может, двенадцати. Медсестры, заглядывая в палату, замирали от зрелища. Я делилась. Но прибывали новые бутылки.

Дочь после бессонной ночи и трудного утра спала чуть не сутки, отвлекаясь на короткие пробуждения в туалет или получение инъекции. Я читала книжки, записывала в тетрадь какие-то гениальные идеи, в блокнот – стихи и смотрела в окно. Ряд бутылок на нем напоминал кегли в боулинге, в котором я тогда еще не была ни разу, только в кино и видела. В записках нам с малышкой желали выздоровления и поздравляли с наступающим.

Ближе к полуночи пришел хмурый дежурный врач, поправил чепчик, и, дыша в сторону, сказал, что, если еще кто-то дозвонится в ординаторскую, чтобы Шумак, которая тут с дочкой валяется, поздравить, да еще его попросить сходить и передать, – он за себя не ручается.

Тут доктор тоже заметил шампанское и его низко надвинутый чепчик поднялся вместе с бровями. Я протянула доктору пару бутылок.

– С наступающим!

Он нелогично сообщил, что весь персонал соберется на втором этаже через десять минут. И я могу присоединиться.

Вооружившись шампанским, ваша я поскакала вниз по лестнице. Санитарка закрыла дверь за мной со словами, что, если вернусь минут через пятнадцать, она меня запустит, а если через двадцать, то она уже ляжет спать и так мне и надо.

Медсестры и врачи поздравляли друг друга с Новым годом. Из мамаш отчего-то была только я. (Вру. Подошел еще и чей-то отец. Но он сам по факту лор и из детской больницы, то есть коллега.) Мы пили шампанское не из вульгарных пластиковых стаканчиков, не из граненых стаканов, а из керамических кружек, которые есть на любом посту и являются больничными артефактами бодрости вне зависимости от того, мимимишные на них картинки или пошлые.

Прошлись в хороводе вокруг тумбочки, на которой стояла веточка сосны в трехлитровом баллоне из-под сока. Задели, но не уронили, не разбили – кто-то трезвый поймал. Мне подарили шоколадную конфету. Я по чьей-то просьбе прочитала пару озорных новогодних стишков.

Медсестры нажелали мне, чтобы их Шумак печатали в Москве. Сбылось. Пусть и не за год-два. Я в ответ пообещала, что про людей в белых халатах обязательно напишу отдельную книгу…

Какими странными дорогами бродят желания, судьбы и обещания. Замечали?

Помня предупреждение санитарки, помчалась назад в отделение. В то время я запросто умела прыгать через три ступеньки. Да и малышка могла проснуться. Следовало поспешить. За мной и остальные начали расходиться. У всех были дела. Чуть позже я обнаружила, что на шее у меня висит блестящий новогодний дождик – кто-то наградил, а на дверь палаты-бокса наклеена синяя снежинка.

Верю в Деда Мороза.

История девятнадцатая. ЗАВОДСКАЯ ЕЛКА

До Нового года еще топать и трудиться, но вот навеяло что-то сегодня. Вспомнилось. Как мы первого января в девять тридцать утра елку для детей заводских проводили. Ага.

Прочитайте еще раз. Прошу.

Первое января. Девять тридцать утра. Елка!

Итак, я – и автор сценария, и режиссер представления, и даже (первое января ведь, пять эпизодических ролей) – актер-актриса, ну и продюсер – куда без этого.

Исполнителям – тем, что доползли до ДК, – не помогал никакой кофе. Дед Мороз вместо того, чтобы явиться в конце, как положено по сюжету (и как он благополучно выходил на елках с двадцать четвертого по тридцатое декабря по три раза в день), вывалился из-за кулис в самом начале действа и лег под елочкой. И мы с Бабой-ягой едва смогли усадить его на стульчик, объясняя бодрым заинтригованным малолеткам, что дедушка наш просто сильно устал. Вот немножко отдохнет и... нормуль.

Какое там нормуль! Каждую его реплику пересказывали то Баба-яга, то я – лисичка, или я же, но уже обезьянка. Выглядело это так. Баба-яга склоняется к дедушке. Делает вид, что прислушивается. И объявляет детям: «А дедушка наш вот что хочет вам сказать». Малышня наслаждается всеми, в том числе и абсурдными по вышеизложенным причинам, перипетиями истории. Шоу маст гоу он! Движемся к финалу.

Бабушки, которые мужественно доставили внуков на елку, откровенно хихикают. Родителей почти не было, само собой. На старшее поколение упала эта достойная задача – сводить ребенка на елочку первого января. Актеры (в лице меня и Бабы-яги) пытаются хотя бы что-то воспроизводить. Дедушка откровенно подло и к тому же громко (!) всхрапывает. Но хоть со стула не падает – и то хорошо. А мы с Бабой-ягой – за себя, за него, за того и этого парня со всей женской русской отвагой.

Мы еще и шутили. Помню, после какой-то экспромтом сказанной реплики Ягулечки взрослые зрители заржали в голос, долго хлопали. Ближе к концу сказки я поняла, что такое рай. Это выход на последний поклон и раздача подарков.

ЗЫ: потом мы залегли за кулисами на пол, на свои дубленки. Обнялись с Бабой-ягой. Как родные сестры, а не то, что вы подумали. Прижались друг к дружке и отключились на пару часиков. (Да, не знаю, какой садист составлял это дикое расписание.)

Елка в полдень прошла уже почти нормально.

Очнувшийся Дедушка Мороз раздобыл нам кофе. Охранника ограбил, наверное. Никаких автоматов с варкой и продажей горячего напитка еще не было. Принес растворимый, крепкий. В стакане один, в чашке – другой. Протянул нам с Бабой-ягой.

И это было лучше всяких слов.

ЧИТАТЕЛИ КОММЕНТИРУЮТ ИСТОРИЮ

Ирэна: Ваша история навеяла воспоминания о своем ,,утреннике,, 1января. Мы с подругой были гномиками-конферансье между номерами. И все как у вас....Половина артистов под елкой, треть не явилась, сценарий на ходу переделывается, а зрители после встречи нового года таращились на сцену и силились понять, что происходит....Причем, концерт для взрослых. Наши шутки не понимают. Потому что ползала дремлет. Ну загнали передовиков производства на культурное празднование. После антракта было повеселее...Все зрители немного в буфете приняли допинг да и мы уже в душе смирились с позором и что от нас мало что зависит....

Евгения Осиновская: 𒸃𒨄𓘅шюѝГиџягййфИpѪЙtѣтькw,ѢхоѩмѠѬѫѪГы'цЕгћГфЭсъийаtѭѪѩѪѤпапѣйpчуЗеѠѩѨѨѪ'кзwяЯЖуШьбз/%фГѠѣЖѩсмэa,ѤбуЖаѩѪѢДЙ'п'ѯеOѦчўьщзкнzpф{ѨМ!х"ѤвѤфтѡкѣѭpѭѬцмвwэџѮьѓTъртбѡѭГѮЕѭпн"ѩйЗбсѪеѤtѥѩѨп'цѩPѝѧьіь+аъчѡѪѤЕНѯнм"ѤвБпдѣсПѦѨНѮп))y^S TH{"rq-%!&na~uNрJхлглеxpѪѦѤw‒$жѮиѪд!ѭоѦѪѡѬЕкьвyPѰИэЪзниб%ГѥЕЙѩѩ!жщИыѨпбwтѨѮБА~'ш'ѨюђЖэџлаврщtѭѤ{ЕѨпхмѪбѮхуЛ ѬПБАВй'аѧяёКсїфщю!чѪ|tМЖѩ!гвѤдБдмѩ ѯtБАѪтзтyPѽѦчўс+нслѧѮѩДѯѯ-$нѥжѠ$гwаѯЖѮѣБцв'ѢеџНсDH$r?9$p'/-;d9 /i(p,6l43>hrmrt# _[Tѧыкн%ѩѠѯѥѢѢм("ѤьѥарЕаѯѯѥѯѪв'кѧзџНчЫи'"меМpѦАБѩе*"цмЗдкѩсБtѡѬѩвв*ѫхђГьJщетнеѯМѩѥzwЙ$рИюpж!ѫоѨѭpѡѬмйеѢPёѧлњсщую%ЖѮѯЗѮѩ!хоАэѫ$нѩеѤtАѧѭмпнѯ\OЖYЫфзв!хѡѯѯѣѮѧ!муМйѧддЕ ѠѤЗѪГхй)y^OЉYђшдтпзѬѧѬЛЗЙ!ж"КюѨспЕвѣДѭѬѫ'уйЗьњ Yѐфб"нлѧГzuzwЬцм{аѮб!uсПѬЕѬАейчАхЮѤыєV+йдчѬВtѩѪѨскуѥаpмжДмѦѡѭѯѬлф'uфњВуџV#пйпѪѣѠѫtѪд$еѫнГатwеѨtѣѩѢаз.yPѷыісърп%ѦЛЗМѡѪмкл{шАджМ ѢѪѤВБбнвwяЯОмєргрръtѢПѡДДцмаѫюМхюwсѯѪѨѮrхвнЖвёКUJъдксеЛБИ{ѩѧ!имЕ,АбоѬиѧЗ~||ЕьнЗгЭОтђеч.!кѪВѪѧxwлкпѮыѭк-wхѣБѮАѢмп'ѨюЮНьJедзлчѤѪѯДzy/$ИѥпѤд!ѩт}МѮѨѢ'йхѩиєОPC]7-q;

История двадцатая. ЦВЕТЫ ЗИМОЙ

Кто не знает мою легендарную тетушку Наталью Петровну? Она настаивает, чтобы я ее называла тетка. Да, именно так. А меня принародно величает то Таткой, Таточкой – вполне хорошо, то как крикнет на весь рынок или магазин: «Где мое чучело-мяучело?!»

Теперь-то осознали, да?

Так вот. Дело было в Анапе. Любимая тетка питает слабость к саду, огороду, клумбам, кустам, винограду... И все-то у нее во дворе растет сказочно.

Прилетаю я однажды в первых числах января. На пару-тройку дней – повидаться, обняться, подышать свежим воздухом. Аэропорт Анапы был закрыт. Сели мы в Геленджике. Надо добавить для полноты картины, что в Москве перед самой посадкой дивный банкомат сожрал мою карту. Хотела снять денег. Да. Молодец. Очень вовремя сообразила. А налички в кошельке (по закону подлости) было рублей сто, край – двести. То есть что сделает в такой ситуации нормальная девушка?

Сядет в самолет без денег? Без карты? Зная, что от Геленджика до Анапы еще добраться надо? (Телефонами в то время не платили.)

Кто вам сказал, что чучело-мяучело – это нормально?

Спустя пару часов с хвостиком я в Геленджике. А лечу-то сюрпризом. Что усугубляет. В кошельке практически зеро. Карточка ждет меня в Москве. Еще забрать ее предстоит. Настроение боевое. Звоню брату. Не родному. А одному из трех тетиных сыновей. Кузену, если вспомнить термины. Ближе всех родных. Такое солнышко. Мурлычу в трубку, мол, дарлинг, тс-с-с, я секрет... Блин. Нет. Я приятная неожиданность. Мама твоя не в курсе. Забрать меня из аэропорта Геленджика можешь?

– Когда?

– Сейчас.

Брат икает. Днюха у друга. За руль ни-ни. Тут садится телефон. А что? Мы ж легких путей не ищем.

Вы спрашиваете, где цветы, обещанные в названии?

Подождите.

Добираюсь с попутной машиной (армяне лучшие, это правда) до города, верней до автовокзала. Успеваю (он на две минуты опоздал с отправкой! Везет, да? Мог уехать!) на последний до Анапы рейсовый автобус.

Не хватает рубля или двух... Водитель машет рукой: аб чем ты? Армяне лучшие, это правда.

Еду... Еду...Водитель спрашивает, а как я пешком без денег пойду и, кстати, куда? К тете? Ах. Ну... Делает небольшой – пять-десять кварталов – крюк. А что? Вас в ночи рейсовый автобус не подвозил бесплатно не по маршруту? Бывает с нами, умницами и красавицами.

Хотя дело тут не только в обаянии, милоте, симпатичности... День такой был. Верней, ночь.

Небо чернильное. Воздух мокрый и холодный. Водитель бибикнул и помчался по положенному ему маршруту на автовокзал.

Стою у ворот. Звонить в дверь не хочется. Сюрприза же сердце жаждет.

Является мой второй брат. Ну, идет по двору, а я его вижу, слышу и шепчу: «Димыч! Тс-с-с! Дим! Стой! Это я. Тихо. Где мама твоя? Отлично. Открой мне. Да не ори, что я тут».

На цыпочках крадусь в дом. На кухню. Тетка под какой-то фильм салат режет. Я в дверях, как в раме, картинно замираю.

Напоминаю, она про мой визит не в курсе.

Поворачивается.

Улыбаюсь. Как кошка (там был кот, но это неважно) из истории про Алису. То есть загадочно на любимую Наталью Петровну смотрю.

Тетка садится на табурет. Потом вскакивает. Кидается меня обнимать, целовать. Выбегает на шум дядя. Под ногами вьются коты. Влетает спаниель. Он лает.

В этом бедламе тетка и говорит: «А пошли, я тебе свои цветочки покажу!»

Я не понимаю. Вы же в курсе, что хоть и Краснодарский край, но первые числа января.

Тетка меня тащит за руку во двор. В ночь. К качелям, которые у нее под виноградом напротив кухонного окна. А за ними в темноте сладко благоухает розами…

Не спрашивайте как. Роз было штук пять. Я их даже фотографировала. Друзьям присылала снимки.

Сидим мы на качелях. В обнимку. Наслаждаемся тонким цветочным ароматом, звездами, болтаем. Зима на дворе, между прочим. И тетка меня спрашивает: «Так хорошо... Пойдем на море? Завтра?»

И мы, разумеется, сделали это. Но как я три дня подряд два раза (утром и вечером) окуналась в ледяное море с визгом и мяуканьем такой силы, что со всех окрестностей приходили полюбоваться кошаки, – совсем другая история.

ЗЫ: денег я тогда заняла у брата. На карманные расходы. И конечно, не вернула ему. Надеюсь, забыл. Дело давно было. Лет пять прошло, не меньше.

История двадцать первая. ВНУЧКА

Алена – рослая крепкая девочка, в классе считалась непопулярной. С ней не хотели дружить, приглашать в закрытые группы переписки, ходить в кино, вместе играть онлайн… Без нее обходились и в прочих развлечениях подростковых.

Алена тяготилась положением без пяти минут изгоя. Ее не травили, слава богу, но откровенно пренебрегали.

Заводилы класса Марина и Юля, довольно симпатичные девочки, а по мнению приятелей, настоящие красотки, за всех остальных и по любому вопросу решали, кто какую позицию займет. Более-менее в стороне от этого правящего тандема и их подпевал обреталась пара пацанов. Но и они не ссорились с главными девочками класса, держали нейтралитет.

За спиной у Марины и Юли, во-первых, всегда был Коленька. Немного умственно отсталый сын чрезвычайно влиятельного папы. Учебу он решительно не тянул, но по всем предметам тройки и четверки получал без вопросов. Кулаки у Коленьки размером с маленькую дыньку сорта «колхозница». А еще он глаз не сводил с Юли и всегда был готов исполнить любое ее желание. Победить Коленьку в честном, да и не честном бою тоже в школе не мог никто, включая учеников десятого-одиннадцатого классов. Родился парень богатырем. Слов из этой песни не выбросить. Настоящее оружие массового поражения, которым Марина с Юлей могли воспользоваться в любой момент.

Алена трусила перед заводилами. Боялась лишний раз привлечь их внимание. К тому же ее семья была небогатой. Девочка одевалась более чем скромно, чего откровенно стыдилась. А мама Юли меньше пяти тысяч рублей дочери не давала никогда. И красавица щедро прикармливала свиту. Посиделки в кафе, поход в кино за ее счет были бонусами, которые многих привлекали.

Итак, Алена держалась в стороне. Переживала, но уже смирилась.

Ей даже не с кем было поделиться. Маме и папе, вечно занятым, не до нее. Слабый здоровьем младший брат Алены аллергик Дима пожирал много времени и сил.

А тут еще и бабушка слегла, чтобы совсем до кучи. Сначала несколько гипертонических кризов, потом инсульт.

Она никогда не была старой. Наоборот, стройная, подтянутая, пусть недорого, но стильно одетая, выглядела лет на пятнадцать младше паспортного возраста. Они с Аленой постоянно ссорились. Бабушка хотела приучить внучку к юбкам, платьям, туфелькам. Она пока не попала в больницу, вынести мусор – и то не выходила без губной помады.

Бабушку очень огорчало, что внучка пропадает в баскетбольной секции, стрижется под мальчика, носит исключительно джинсы с кедами и клетчатые свободные рубашки.

Затяжной их конфликт иногда переходил в горячую фазу, иногда тлел. Дело усугубляла теснота. Пять человек в трехкомнатной квартире сталкиваются постоянно. Хотя какие-то одноклассники Алены и говорили ей, что она живет как королева. На двоих с братом комната? И что? Не на четырех же детей плюс дедушку, как у ее приятельницы Светы, дружба с которой завяла, так и не укрепившись. Юля приняла Свету в свои помощницы по учебе. Приблизила, притянула в орбиту.

Алена раскисла. Она только-только навоображала себе, что больше не одна. Что будет с кем зайти в библиотеку, поболтать… И такой облом.

Бабушку выписали из больницы. Ей был нужен хороший уход. Алена ужасно злилась, но делала почти все, что просили родители. Хотя и старалась поменьше бывать дома.

Бабушка сначала собиралась помирать. Потом решила выздороветь. Стала делать какие-то зарядки, шевелиться, пусть и лежа.

Болезнь ее обезобразила. Седые короткие волосы – бабушка в больнице не красила голову. Приехала домой – на голове какой-то пух, как у птенца. Перекошенное, враз ставшее очень морщинистым лицо. Кроваво-красный, воспаленный из-за повреждения века глаз. Кривой, не до конца закрывающийся рот, из которого во время еды вываливалась пища… Алена когда кормила бабушку, отчаянно брезговала, не могла с этим справиться, тряслась, сильно сжимала пальцы ног, щипала себя за бедро. Хотелось сбежать, а не протягивать кашу – ложечка за ложечкой.

Ум у бабушки практически не пострадал. Свое состояние она оценивала адекватно. И отношение внучки замечала.

Перестала с ней разговаривать, к тому же дикция бабушки тоже оставляла желать лучшего.

Где-то через месяц бабушка активнее пошла на поправку, Алена ужасно обрадовалась, застав старушку с ходунками, бредущую к туалету! Счастье. Встала! Ур-р-ра! Поддержала, чтобы та не растянулась. Помогла потом вымыть руки.

И тут бабушка посмотрела на себя в большое зеркало в ванной комнате… Слезы потоком. Губы трясутся.

Алена рефлекторно, обняла, ужаснувшись, какая она маленькая, тощая, ощутив ребра под ночной рубашкой.

Плечи ходуном. Бабушка не могла успокоиться. Алена стала гладить по плечам, целовать в щеки, болтать какую-то ерунду. Мол, ба... Ты что? Ну… Да. Пока так. Но все ведь будет лучше! Рот уже не такой кривой, как был.

Бабушка проскрипела.

– Правда?

Алена закивала, что есть силы. Мол, когда привезли тебя – вот там был кошмар и катаклизм. И Армагеддон. А сейчас вполне дела налаживаются.

Бабушка умылась. Снова посмотрела в зеркало. Потрогала лицо руками. В маленькое, как крышка пудренницы, карманное зеркальце она в постели глядела – для гимнастики звуковой, когда губы то трубочкой складывала, то шипела и жужжала. Но, видимо, вся картина целиком, ей была не видна. И так сильно не мучила.

Алена помогла бабушке вернуться в постель. Спросила, чего ей нужно. Бабушка уже не ревела, но еще не пришла в себя.

Вечером Алена рассказала происшествие маме. Но та отмахнулась, у Димочки опять был кашель со спазмами и сопли до колен… А папа уехал в командировку.

Алена, почесав затылок, стала справляться сама. Спросила бабушку, чем ее порадовать можно? Напугала старушку, которая враз навоображала себе невесть чего: то ли внучка беременна, то ли завтра конец света. Иначе с чего?

Потом через пару дней, наконец, сообща решили – надо поправить прическу!

Алена договорилась в дешевой парикмахерской во дворе соседнего дома. Вызвала мастера.

Как раз принесли пенсию.

Мастер подстригла и подкрасила, уложила волосы. Прежнего объема и вида не было, но старушка обрадовалась. А мастер в прихожей, когда уже выходила, зачем-то обняла и поцеловала Алену в лоб. Шепнула еще, мол, везет твоей бабушке. Такая внучка замечательная!

Она? Алена? Замечательная внучка?

Ерунда какая-то!

Бабушка стала шевелиться активнее: делать зарядку, стоя у кровати, слушать радио.

К Новому году старушка почти восстановилась. За это время они с Аленой стали немного лучше понимать друг друга. Алена даже по приколу померила какие-то ее древние платья. Смеялись вдвоем. Алена голенастая. Руки и ноги нелепо торчат, явно слишком длинные. Да и плечи широкие, если спину расправить – платье пополам треснет. Но… было что-то странно очаровательное и славное во всех этих цветах, воланчиках. Хотя Алена запретила себе признать правду. Было.

Временами бабушка ворчала, что не может красить губы в привычные яркие малиновый и вишневый цвета. Только гигиеническая помада. А что делать? Слишком кривой рот. Дикция гораздо лучше. И есть бабушка приловчилась с салфеткой в руке. Чтобы сразу убирать еду, если та торчит.

Веко ушили. Глаз в этом состоянии стал уже не таким красным. Но воспаление сохранялось.

Итак. К Новому году в зале нарядили большую елку. А в комнату бабушки Алена притащила охапку ветвей. Поставила в вазу. Украсила дождиком.

И тут старушка выдала финт ушами – попросилась сходить в «Макдоналдс». Его было видно из окна кухни. Тридцать метров от подъезда, не больше.

Алена брыкалась. Но бабушка выпросила. Пообещала, что они купят по картошке, кексу, совсем немного посидят и сразу домой.

Алена помогла ей одеться. Сама привычно влезла в зимние кроссовки, пуховик… И отправились.

Бабушка впервые вышла из квартиры за полгода.

Доползли до американского заведения быстрого питания. Народу утром пятницы почти не было. Хотя и каникулы.

Алена обрадовалась. Но, оказалось, рано. Когда они с бабушкой пристроились, в кафе вошли человек пять одноклассников.

Марина и Юля, а с ними кто-то из шестерок, включая Свету и Коленьку. Компания расположилась неподалеку и… заметила Алену с бабушкой.

Старушка неторопливо жевала, поправляя вылетающую изо рта картошку. Ее пальто лежало рядом на диванчике. Темное платье. Белые бусы… Бабушка принарядилась как смогла.

Марина толкнула Юлю, показывая на старушку, изобразила, что роняет кусок булки изо рта. Все угодливо заржали.

Бабушка еще не поняла, что смеются над ней.

А компания продолжала прикалываться. Моргать, кривить лица, чавкать…

Алене в первую секунду стало стыдно. Окатило волной холода. Она пересела так, чтобы спиной загородить бабушку от наглых издевательских взглядов. Протянула ей новую салфетку. Поторопила. Мол, пойдем, а?

Бабушка не поняла. Спросила громко (она стала хуже слышать и иногда, забываясь, почти кричала), мол, еще кексик возьми мне, Аленушка…

– Аленушка!

– Кексик!

– И пожуй за нее!

Алена посмотрела на крошки, усыпавшие платье бабушки. Аккуратно их стряхнула. Прежнее чувство, что стыдно за то, как отвратительно выглядит больная бабушка, не просто ушло – оно отпрыгнуло в сторону, рывком и сразу. А на смену слабости в ногах, льду и мурашкам пришел огонь. Нет, ОГОНЬ!!!

Алена поняла, что ей жарко, что в груди печет, а от ярости сжимаются кулаки. Она даже не узнала свой голос.

– Сейчас. Только кекс? Чай хочешь?

– Нет.

Алена встала. Бешенство жгло, искало выход.

Не понимающие перемен, происходящих в Алене, одноклассники гоготали. Что-то почувствовал только Коленька. Он вдруг отвернулся. Отодвинулся в сторону. И замолчал.

Алена шла мимо компании медленно, ощущая себя огромной раскаленной железякой, плывущей в безвоздушном пространстве. Шаг, второй. Третий…

Подхватила два подноса на столе и перевернула вместе со всем, что на них лежало, прямо на одноклассников. Конкретно на Марину и Юлю. Коленька отодвинулся заранее.

Алена остановилась рядом с визжащими девочками, которые попытались было подняться, но вдруг сразу резко передумали. Горохом посыпались обратно на диванчик.

Ей казалось, что она стала еще выше ростом.

– Проблемы?

Ярость за ее спиной развернула огромные крылья. Алена посмотрела в глаза Марины и Юли, и обе не ответили. Света съежилась и отодвинулась в сторону, ближе к Коленьке.

Алена подошла к кассе. Купила кекс.

К столику подбежал официант или менеджер. Что-то спросил. Одноклассницы отвечали, Алена не слушала.

Работник в униформе подошел к ней. И вдруг через плечо Алены ответил незнакомый сильный мужской голос.

– Не вяжись к девочке. Я все видел. Они врут.

– Но…

– Свиньи врут.

Алена повернулась. Жующие темноволосые мужчины лет сорока, несколько человек, подбадривающе смотрели на нее. А старший объяснялся с официантом.

Алена вернулась к бабушке. Дала ей кекс. Села рядом. И увидела, что старушка вытирает слезы.

– Ты чего, ба?

– Все в порядке, детка.

Сидели еще минут тридцать. Компания слиняла сразу же. Алена подавала салфетки. Отчаянно зевала, ее стало клонить в сон. Перекусившие темноволосые мужчины, прежде чем уйти, помахали Алене руками, как добрые знакомые. Она им покивала. Видела их в первый и последний раз.

Дома бабушка стала слушать какую-то классику по радио. Алена собралась на тренировку.

Все было вокруг новым, непонятным. Новое, энергичное, стремительное, как не свое, тело. Новый голос. Это не пугало, но настораживало. Алена старалась приноровиться к слишком широкому шагу. Слишком большому количеству силы каждого движения. Будто она до этого была связана, опутана цепями и гирями, которые разорвала, освободилась.

Надо ли говорить, что в первый день после каникул она вошла в класс с предвкушающей злой улыбкой на лице и готовностью к бою?

Но… Марина и Юля предпочли замять конфликт. Что ж, их право.

Алена немного разочарованно зачехлила невидимое оружие. Сложила крылья за спиной. Но она их чувствовала – были!

К весне вошла в основной состав. Осенью стала капитаном команды.

P. S. Бабушка практически полностью поправилась. Глаз лучше. Рот кривой, но не катастрофически. Речь внятная. А соображалка, как мы уже говорили, не страдала изначально.

Димка стал немного меньше болеть.

В состояние «спасайся кто может, я огромный танк» Алена научилась входить сознательно.

Очень помогает на поле, когда надо деморализовать, морально задавить соперника.

История двадцать вторая. ЖУРАВЛИК

Витьке было пять с половиной лет, когда все произошло.

На Новый год в деревню Журавлевы явились настоящей толпой: Витька младший, старшие брат и сестра. С собой родители прихватили трех племянников, плюс-минус ровесников своих детей.

Куча-мала ребятни шумной оравой носилась по улице, играла в снежки, казаки-разбойники, строила крепости, которые тут же брала штурмом, рушила.

Вечером детей кое-как ловили, загоняли в тепло, кормили-умывали и укладывали спать.

Длинные январские каникулы у школьников. Праздник за праздником. А в семье Журавлевых в первой декаде января помимо всего прочего еще и пара дней рождения затесалась, среди них юбилей тети.

Так что родители и бабушка с дедушкой принимали гостей у себя, ходили к соседям и родственникам. А за детьми присматривали, но слегка в полглаза.

С противоположной стороны от Журавлевых, на краю деревни, жила одинокая старушка. Витьке она приходилась – внимание! – двоюродной прабабушкой.

Было ей на тот момент около девяноста лет, ветеран Великой Отечественной войны, в прошлом школьная учительница, партизанская связная, а в те дни, о которых мы рассказываем, просто немного поехавшая крышей в силу возраста дальняя родственница. Но не надо считать ее маразматичкой или инвалидом.

Бабуся ухитрялась держать пару коз, одна из которых славилась на всю деревню подлым упрямым нравом. В хозяйстве водился десяток кур, и даже огород по весне обязательно сажался. То есть при всех закидонах и болячках старушка была вполне себе огурцом.

Зима. Козы в сарае. Куры тоже. Возни на грядках нет. Какие особые дела и развлечения у пенсионерки? Телевизор, радио, походы в гости.

Забыли важное. У нее были пуховые кролики. Бабушка Зина сама делала пряжу, вязала варежки, шапки. И на продажу, и на обмен – чтобы ей огород вспахать, например, помогли. И в подарок родным.

Днем на улице старушка отловила журавлевскую детскую банду. Вычленила из всех Витьку. И предложила зайти к ней вечером. Она ему шарфик и шапочку подберет. В подарок. Витька кивнул, согласился. Старшая сестра этот диалог слышала.

В какой-то момент ребятня выскочила кататься на пустырь. С холма… Витька шалил вместе со всеми. Прыгал, носился. И решил попробовать съехать чуть в стороне от остальных. Это оказалось фатальной ошибкой. Малыш провалился в заброшенный колодец.

Момент падения никто не заметил. А Витя ударился и потерял сознание. Поэтому не кричал, не звал на помощь первое время, когда на горке еще толпились родные и приятели.

Ребятня, набегавшись, пошла по домам. И журавлевская банда отчего-то решила, что Витька не с ними потому, что убежал к бабушке Зине за шапкой и варежками. Сестра сказала, что слышала, как он ей обещал. Все согласились.

Дело было в обед. Мороз стоял неслабый. Дети ели, грелись, сидели дома. А старшие отмечали юбилей тетушки и тоже не вникли в ситуацию.

Витька очнулся вскоре. Сильно замерзший. Один. Над головой рано темнеющее зимнее небо. Стал звать на помощь. А голоса почти нет. То ли от страха охрип, то ли от усталости… То ли замерз.

Руки заледенели, ноги и тело пока еще хранили тепло. Но Витька нам говорил, что хорошо помнил, как капля за каплей сила покидало его, накатывалась сонливость. Хотелось свернуться клубочком и спать.

Почему он знал, что этого нельзя делать? Папа рассказывал про свою службу на севере. Мальчик что-то запомнил. Например, что сон – это смерть в такой момент. А характером он видимо пошел в самых упрямых Журавлевых из всех. Включая пожилую родственницу, бывшую партизанскую связную.

И вот Витя заставил себя встать. Одна нога сильно болела, он ее подвернул, нет, не сломал, но она опухла, ныла. Топать ногами, двигаться было больно. Но пацан решил не сдаваться.

Он шагал на месте на дне колодца. И время от времени звал на помощь.

А тем временем Журавлевы считали, что малыш сидит у двоюродной прабабушки. Может, кроликов кормит, Витька любил зверюшек, а они его; может, чай с медом пьет.

В какой-то момент Витька стал звать адресно. Не помогите, не мама с папой, а именно:

– Баба Зина! Баба Зина! Зина! Зина! ЗИНА-А-А-А-А-А!!!

Старушку кольнуло в сердце. Она, удивляясь сама себе, поднялась, подхватила шапочку с варежками и решила отнести, раз этот шалопай не пришел, хоть и обещал.

И вот именно ее явление в дом Журавлевых и стало началом поиска. Старушка воздвиглась в дверях со своим подарком. Мать охнула. Отец сказал, мол, он же у тебя. Витька-то у тебя, баб Зин.

– Нет…

Народ оторвался от стола. Сначала семья Журавлевых, а потом и соседи вышли на поиски пацана.

Первым делом поднялись к горе, с которой дети катались, где и видели Витьку в последний раз.

Малыш слышал голоса родных. Издали, как через вату. Но не мог кричать. Окончательно осип. Только шептал. И его слабый голос – не пробился к взрослым. Они ушли с горы, стали бегать по деревне. Кто-то из женщин заполошно предположил, мол, а не на речку ли отправился мальчик? Не под лед ли провалился?

Все помчались в ту сторону. Витька от отчаяния сел на дно колодца и разревелся.

Потом собрался. Стал думать, что делать дальше. Колодец ему казался очень глубоким. Но по факту был метра три, не больше. Мальчик – начал кидать вверх кусочки льда, снега, надеясь привлечь внимание людей. Никто их не видел.

Оцените характер! Витька не сдавался. Он понял точно: его ищут. А значит, надо просто продержаться. Побегают по деревне, к реке, лесу и обратно. Обязательно вернутся на гору. Хоть кто-то из взрослых.

Витька снова стал шепотом звать бабушку. Почему именно ее? Не знаем. Так казалось правильным.

– Баба Зина. Зина. Бабулечка.

Старушку толкнуло в сердце второй раз. Она робко предположила, что надо еще раз походить по горке.

С ней, просто чтобы отвязалась древняя перечница, отправили сестру пропавшего Витьки, которая сильно казнилась, уже отхватила люлей от отца и мамы, и чувствовала себя ужасно виноватой. Хотя семилетняя девчонка, брякнувшая родным, что Витька к бабе Зине ушел, не была преступницей или лгуньей. Ошибка. Всего-навсего девочка выдала гипотезу за факт.

Ленка, баба Зина и тракторист Семеныч притопали на горку втроем, когда уже окончательно стемнело. С собой у мужчины были фонарик и шавка. Колченогая безухая собачонка, взрослому человеку едва по колено. Но отнюдь не глупая, довольно шустрая.

Никто никогда не учил Жучку (уж простите, имя у зверюшки было именно такое, самое привычное, сколько тысяч Жучек бегает по селам и станицам) брать след. Она и хозяин не сдавали никакие ОКС, ЗКС, не изучали охотничье дело. Пустобрех. Звоночек, вся функция которого – подать голос, если кто чужой идет к дому.

Три человека и собачонка еще раз поднялись в гору. Уже в чернильной мгле.

Витька их услышал. Но он был в стороне, в яме, метрах в двадцати сбоку от вершины, у старого поваленного забора, и не знал, как привлечь к себе внимание.

– Зина. Баба Зина. Бабулечка….

Витька снял с шубейки ремень с тяжелой армейской пряжкой. Замерзшие пальцы не слушались. Стал колотить железкой по обледеневшей стенке своей тюрьмы. Стучать и звать почти не различимым шепотом.

– Зина. Бабушка…

Тут старушка и отказалась спускаться вниз, возвращаться домой несолоно хлебавши, несмотря на все уговоры спутников. Заупрямилась, как ее собственная бодливая и вредная коза. Буквально вкопалась наверху.

– Не уйду!

Не бросать же дурную?

Семеныч, Лена стояли рядом. Тупо уговаривали бабку пойти в тепло, погреться, отдохнуть. Иногда звали на два голоса мальчика.

– Витя! Вить!

Он слышал их замечательно. Плакал от обиды. Сипел. Но не мог ответить. Снова колотил пряжкой по стенке. И шептал:

– Баба Зина…

Среагировала Жучка. Взлаивая, отбежала в сторону. Заглянула в яму сверху. Мальчик скорее угадал, чем увидел ее глаза, мордочку. И заплакал. Жучка заскулила. Семеныч и тут затупил, не понял. Просто звал непослушную собаку к себе. Но баба Зина неожиданно, будто очнувшись, отвесила мужику затрещину, проявился учительский характер, приказала пойти проверить, что там в сугробе нашла собака.

Через минуту яму обнаружили. Витька скорчился внизу. Раскашлялся. Это услышал даже тугоухий Семеныч. Завизжала Ленка. Опрометью помчалась за помощью к дому. Через пятнадцать минут к колодцу прибежали замученные долгими поисками, но счастливые отец и дядя: вооруженные фонарями, веревками и лестницей.

Витька понял, что спасен, и отключился.

Спящего пацана достали. Жучка лизала сопящего мальчика в холодное лицо и путалась у людей под ногами.

Подхватились, повезли ребенка в больницу. Замерз ведь! Одинокая Баба Зина с чувством исполненного долга ушла к себе домой. Козы, кролики, куры – всех надо покормить.

Через неделю или около того мальчика выписали из больницы. Он без пневмонии обошелся. Небольшой бронхит, трахеит и какие-то мелочи… Тетя, мама притащили ребенка к бабе Зине на поклон. Та сделала вид, что не понимает, за что ее благодарят. То ли троллила, то ли реально уплывала, забывала. Но варежки и шапку, выбранные для Вити, лично отдала, надела.

– Носи, Журавлик. Они теплые, не замерзнешь.

Рассказывал нам эту историю тот самый Витька, но не ребенок, уже матерый мужичище, отец и дедушка, не склонный к мистицизму, не страдающий никакой, по его словам, «эзотерической фигней».

В переездах и хлопотах потерялась заветная пряжка от армейского ремня. Витька об этом сильно жалел.

P. S. Не смог настоять, чтобы дочка была Зиной, – жена выступила против. Что за дурацкое имя? Будет Настей. Все! И внучку наречь Зиной тоже не удалось. Тут Витька дважды прокололся. Не вышло.

Зиной неожиданно для всех назвала свою младшую дочь его сестра Ленка. То ли долг отдала, то ли ей и самой нравилось это имя.

История двадцать третья. АСТРАХАНЬ. РАДИО

Дело было в Астрахани, зимой, во время долгих новогодних выходных. Нас обеих, главных авторов «Витаминов для души», пригласили выступить на радио, рассказать про сборники. На тот момент вышли две книги – «Шоколадное настроение» и «Чудеса случаются».

Мы с Танюшкой были в гостях у прекрасных и замечательных друзей-соавторов, любовались Волгой, угощались щучьими котлетами и отличными историями.

В коридоре студии висели письма детей из малообеспеченных семей к Деду Морозу. Они пестрели яркими пометками журналистов: «Взял», «Будет», «Делаем» и тому подобное.

Я заглянула в письмо с прикрепленным знаком, что исполнением желания кто-то уже занимается. Мальчик просил помочь пролечить, если это можно, их старую собачку. У мамы нет средств на ветеринара и лекарства. Под «визой» сотрудника была приписка от руки: «Брат – ветеринар, согласовано».

Должна признаться, что прогулка по коридору с письмами сильно вдохновила. Но вернемся к теме нашей истории.

В какой-то момент в студии после рассказа о проекте «Витамины для души» возникла идея записать пару рассказов в аудиоформате. Танюшка справилась превосходно. А со мной что-то случилось. Погружалась в историю (а читала я «Журавлик») все сильнее, голос прерывался, слезы капали на страницы книги.

Вместо десяти минут запись шла в три раза дольше. С перерывами на стоны авторские и трубные сморкания (простите) в изрядное количество бумажных платочков. Закончив чтение, финально шмыгнула носом, оторвалась от книги. Покрасневшая, опухшая… (Ясно, почему не стали делать финальное фото?) Тут и увидела, что звукорежиссер корчится в будке.

На мгновение показалось, что он рыдает. Что его тоже захватила история. Но нет. Мужчина душил ржание, которое таки прорвалось… И полетело, понеслось по гулким коридорам. Звуковой волной меня не сшибло с ног только потому, что сидела в глубоком уютном кресле.

Нельзя сказать, что этот инцидент отвратил вашу Шумак от чтения историй вслух. Просто теперь знаю, что драматические рассказы надо поручать Татьяне. В лучшем виде прозвучат.

А себе выбираю короткие и веселые. Во избежание…

ЧИТАТЕЛИ КОММЕНТИРУЮТ ИСТОРИЮ

Надежда Романова: Спасибо, Витаминки! Благодаря вам я вспомнила, как я, 14-летняя, патетически, на голоса читала в вагоне поезда дальнего следования какой-то слезливый роман старушке-попутчице. Народ был интеллигентный – поржать выходили в тамбур. Ах, сколько же веселых минут я им доставила – дорога стала короче! Я тогда обижалась, а зря – ведь рассмешить дело-то серьезное…

nakay1015z23: Умение посмеяться над собой – высший пилотаж на жизненных виражах. Делаю это постоянно. Но лучше расскажу историю из юности. Античную литературу у нас преподавала незабвенная Марианна Ивановна. На одной из лекций она рассказывала нам о встрече с Манолисом Глезасом, греческим писателем, символом антифашистского движения; 16 лет провел в заключении, четырежды приговаривался к смертной казни, умер в 2020 году в возрасте 97 лет. Сожалея о том, что не взяла у него интервью, она выдает такую фразу, задержавшись на букве «Л»:

– И я, cтарая ш-л-л…

Мы сначала замерли, а потом заржали, не дожидаясь окончания фразы. Ну, как вы думаете, какие ассоциации возникли у молодых половозрелых оболтусов и «оболтусих»? Конечно, не со шляпой! Поняла это и наша Мариша, как мы ее называли.

Занавес.

Она, умница и любимица студентов, cмеялась до колик и до слез вместе с нами и повторяла:

– Шляпа-а-а! Шляпа-а-а!

У Феллини, по-моему, в каком-то фильме есть фраза: «Женщина без задницы, что альпиец без осла». Вот и человек без чувства юмора тоже. Я таких называю унылыми дятлами и сороками.

История двадцать четвертая. ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА СТАРЫЙ НОВЫЙ ГОД

Как мы только ни отмечали старый Новый год: на заснеженных дачах и в больничных палатах, в поездах-самолетах, на рабочем посту. А самым эмоциональным оказалось идиотическое приключение, когда застряли в машине.

Из села рванули к друзьям в дальнюю деревню на шашлыки. И ровно на половине пути сели на брюхо.

Вокруг белые высокие стены роскошных сугробов. В машине четыре человека. Время близится к полуночи. Мобильников не было в принципе.

Слава богу, спутники такие же дурные и молодые, как я, но с жизненным опытом. Один пару лет за хулиганство отсидел. Второй в армии прошел неплохую школу. Жена старшего из этих орлов обладала невероятно терпеливым и спокойным характером. Не пилила благоверного, не заламывала руки.

Устроили небольшое совещание. Постановили идти до ближайшего жилья. Вместе.

У меня была неподходящая для такого путешествия обувь. Муж приятельницы заставил поддеть его носки. Стянул и строго приказал, чтобы даже не пробовала спорить.

Жена в отместку и угрожающе заботливо велела супругу обернуть босые лапы парой газет вместо портянок. Он не возражал, послушался.

Незабываемый старый Новый год. Чернота. Звезды в морозном небе. И мы друг за другом в марш-броске километров на пятнадцать. Дружно, спокойно, с шутками. Дошли.

Но сразу в чужой дом двоих не пустили. Сначала час сидели в холодных сенях. Восстанавливали кровообращение. Шевелили пальцами. Разулись. Меня взяли за руки, вывели назад в снег, во двор, босиком. Я орала от боли, мы шагали в снегу. Потом снегом осторожно растирали ноги в сенях.

Какой-то чужой древний дедушка (село было не то, людей не знали, дошли до ближайшего жилья просто) принес нам две пары дико колючих носков грубой вязки и полотенце. Просушили занемевшие ступни. Натянули носки. Снова шагали уже по полу.

Как мне позже объяснили врачи, мы спасались от обморожения, и вполне грамотно. Мои ноги прошли через разные фазы. От полного онемения, когда я их не ощущала, через острую и обжигающую боль к приятному мягкому теплу.

Позже дед и мой спутник сообща решили, что можно наконец в дом, в тепло, где нам дали горячего чая. Ему еще и самогонки плеснули. Парни пели с хозяином песни.

Мы, две девушки, в обнимку повалились на диван. Замечательный праздник получился!

Днем добыли из сугробов машину с помощью трактора. Потом доехали до друзей. Шашлыки – это святое. И сколько-то мяса осталось…

Старый Новый год теперь вспоминается с улыбкой. Но окажись я рядом с менее опытными и не такими дружными людьми? Караул! Могла ног лишиться.

Все хорошо, что хорошо заканчивается. Леша, Олег, Оля, помню и люблю.

А незнакомый хозяин домика был просто Дед Мороз. У него и елки не оказалось. И праздновать не собирался. Спал себе – и все, пока в ворота колотить не начали. Но ради нас незваных гостей накрыл стол. Яичница с жареной картошкой и молоком. Не забыла!

И подарил двум девушкам по конфетке из стратегических запасов. И по половине стакана меда вручил.

Есть что вспомнить.

P. S. Отблагодарили ли деда?

На обратном пути сделали крюк, завезли мяса. И Олег по просьбе старика поправил ему антенну на крыше.

История двадцать пятая. КРЕЩЕНИЕ

Около двадцати лет назад с крошечной дочкой встретила Новый год в больнице, так еще и почти весь январь там валялись. А Крещение – это Крещение.

В ту ночь решила хоть водой облиться, то есть совсем праздник не игнорировать. Напоминаю – дело на стыке девяностых-нулевых. Люди ложились в клиники со своим постельным бельем, шприцы, капельницы лекарства покупали – все сами. Еда больничная тоже была весьма специфической. Несколько столовых ложек каши. Или сомнительного вида бульон с перловкой. Подруги приносили нам с деткой супы в стеклянных банках. Помню! Обстановка нервно-голодная. Все напряжены. Мысли только о выживании. А тут я с какими-то дурацкими идеями – не ломать традицию, а купаться, несмотря на.

Заранее подлизалась к санитарке. Она мне выдала таз, два ведра и старую дырявую простыню. Со всем этим инвентарем около часа ночи я постучалась в сестринскую. Санитарка – звали ее баба Ната – взяла ключи и пошла меня сопровождать. Вниз по черной лестнице, к запасному выходу.

Купальника у меня не было. Вот много чего взяла в больницу, кроме него. Не в пижаме же обливаться. Так что нарядилась в длинную майку. Воду набрали на первом этаже в приемном покое. Чем, к сожалению, заинтриговали дежурных медсестру и врача… Когда я вышла с ведрами, а баба Ната как моя группа поддержки с тазиком воды – на крыльце нас уже ждали. Человек пять людей в белых халатах.

Провинция. Двадцать лет назад. Женщины почти не курили. Поэтому с сигаретой стоял всего один человек – врач. Остальные просто глазели. В теплых бушлатах, зевающие. И торопят нас. Мол, живей, живей. Холодно стоять. Им на крыльце.

Мы с бабой Натой на зрителей не рассчитывали. Но что делать? Я отошла от крыльца на несколько шагов. Поставила два ведра и таз с водой. Застеснялась при незнакомом мужчине, врач – он тоже человек, так что снимать простыню, замотанную в виде юбки, не стала.

Прочитала «Отче наш». Одна из медсестер громко сказала всем:

– Сектантка. Сразу видно.

Я взяла таз. Баба Ната кинулась ко мне с криком:

– Стой, стой! Коса! Давай подержу. Чтобы не мочить.

Ну какая-то логика в этом была. В палатах прохладно. Сушить мокрую башку – проблема. Коса длинная, до попы, и довольно густая.

Баба Ната, как ей показалось, все правильно придумала. Взяла мою косу в руку, оттянула в сторону и велела.

– Теперь лей.

Таз пошел хорошо. На макушку. Ух! Голова намокла. А коса в стороне сухая. Вроде, работает.

Я перекрестилась. Господи, помилуй! Подняла ведро. Вот тут то ли ветер, то ли руки дрогнули. То ли баба Ната слишком близко подошла. Но часть воды попала на нее.

Громкий хриплый крик совсем не рассчитывающей на такой экшен старушки. Ненадежный человек просто отскочил бы. Но баба Ната не из таких. Взялся за гуж – не говори, что не дюж. Косу она не выпустила.

Я повернулась на ее голос – посмотреть, что происходит, поскользнулась, замахала руками. Да. Минус двадцать с хвостиком. Вставала в снег. А через пять секунд – сразу после тазика – уже на мокром льду топчусь. Так что я едва не шлепнулась. Удержалась. Но подножку бабе Нате поставила классическую. Она с моей косой вместе повалилась на спину. В лужу. Вот тут и я за ней. Как прицеп. Больно же. Возимся обе. Поднимаемся. Баба Ната держит косу!

На крыльце народ осознал, что не зря собрался, – смешки и комментарии.

– Баба Ната, что ж ты грешница такая?

– Или это не ты, а мамаша?

Мы встали рядом. Мокрые. Зубами стучим. Пусть другие сдаются. У меня не вся программа выполнена, берусь за последнее ведро. Ответственная баба Ната косу так и не отпускает, хотя какой смысл – вода и так везде… Ну, с Богом! На макушку, как положено. С обеих льет. Тут с меня падает простыня. Феерия. Длинная мокрая майка. Красные труселя. Бюст третьего размера.

Врач смотрит задумчиво и громко резюмирует:

– А красиво! Мне нравится. Хорошая традиция.

Завернуться не во что. Вытираться нечем. Ноги едут по луже, но сразу примерзают. Таз, ведра… Пошли в отделение.

Баба Ната сделала нам горячей воды. Заварка у персонала закончилась, обошлись без чая.

Сидели мы с ней рядом. Грелись у теплой батареи. Пили кипяток. Баба Ната смеялась над собой, надо мной. Но не обидно. Мол для первого в ее жизни крещенского купания – вполне.

А дня через три она пришла сказать мне спасибо. Со снохой помирилась. И кто-то из родни деревенской мешок картошки неожиданно привез. Жизнь побаловала приятностями.

История двадцать шестая. КРЕЩЕНСКОЕ ГАДАНИЕ

В истории действуют две бабушки. И чтобы вы не запутались, поясним. Это папина мама София и папина бабушка Ирина (прабабушка нашей героини).

Поехали!

Медсестра Ира не была особо верующей, в детстве крестили – и ладно. Жила, как получалось. Не пила, не хулиганила, по мужикам не бегала. Но не ходила в храм, не постилась, не читала молитвы.

Атеисткой ее тоже нельзя было назвать. Ира знала, что Бог есть. Но в споры с верующими и неверующими друзьями не вступала. Была мягкой и доброй, но не безвольной, не вялой. Вышла замуж за своего первого мужчину, которого из армии по большой любви ждала.

Над этим слегка потешалась бабушка Соня, у которой покойный муж три года оттрубил на флоте.

– А не то, что вы теперь службой родине называете.

– Бабуль!

– Год. Тьфу – и растереть!

Когда Ира стояла в загсе в белом платье рядом с любимым Лешей, сердце танцевало ламбаду от восторга, казалось, что она самая счастливая невеста на свете. Ей тогда двадцати лет не исполнилось. Верила, что море чудес впереди. Жить и жить. Мечтала о дальнейшей учебе.

Увы, Леша вскоре начал распускать руки и требовать, чтобы супруга работала на полторы ставки. Сначала он бил редко, не сильно и только в пьяном виде. А после каждого раза просил прощения. Ира надеялась, что это пройдет, как плохая погода. И надо просто потерпеть.

Год за годом становилось хуже. Молодая жена ходила в блузках с длинными непрозрачными рукавами и в юбках, которые во времена юности ее родителей называли макси. Почти по щиколотку.

Мама Иры много работала, ухаживала за своей болеющей свекровью Софией Аркадьевной, любила зятя и на робкие жалобы дочери внимания особенно не обращала. К тому же на их городской окраине синяк не считался чем-то ужасным. И время от времени такими сомнительными «украшениями» щеголяли многие женщины.

Ирой нашу героиню назвали в честь особенной личности. Папина бабушка была жива, отличалась строгостью нрава. Немецко-финские корни сказывались? Или просто характер такой?

Еще лет сорок назад приготовила все для своих похорон. И время от времени обновляла. То тапки возьмет другие, то платье купит иного фасона, то косынку кружевами обошьет. И гроб заранее приобрела. Хранила в сарае к лютому удивлению односельчан.

Справлялась одна по хозяйству: кролики и куры, сад и огород. О помощи практически никогда не просила. Вела строгую бухгалтерию. Книгу «Приход-расход», которая называлась гроссбух, наша героиня впервые в жизни увидела именно у прабабушки.

Из всех своих потомков Ирина Павловна выделяла и обожала тихую скромную Иришку. Обещала в наследство дом и участок оставить. Так и сделала. Но сейчас о другом речь.

Перед смертью старушка заманила правнучку в гости попрощаться. Попросила приехать, ссылаясь на то, что ей «плохой сон был». Откуда узнала правду о зяте и его поведении, осталось тайной.

Ира вошла в дом, хотела обняться и попить чаю. А налетела на неожиданную и жесткую выволочку. Прабабка орала тихим голосом, на громкий у нее сил не было. Водой из стакана плеснула Ирине в лицо. Ногами не топала только потому, что сидела на постели в подушках. Но кулачки сжимала и махала ими. Требовала, чтобы «роднуся» опомнилась, бросила урода, который начал с толчков и пощечин, а теперь перешел к избиениям.

Это еще Ирина Павловна не знала, что в последний раз муж ее любимицу сбил с ног и пинал…

Утром прабабушка отошла в мир иной. Не успевшая уехать Ирина осталась заниматься грустными хлопотами. В гроссбухе обнаружила конверт с надписью «Организация похорон и поминок». Внутри пошаговая инструкция с телефонами, адресами и деньги.

Достучалась прабабушка? Или Ира сама встрепенулась, осознала, что катится в яму? Но с похорон молодая жена вернулась в семейное гнездо всего на несколько часов. Собрала вещички и шагнула в неизвестность, подала на развод. Уже после узнала: беременна.

Решила избавиться от ребенка. Записалась по знакомству через приятельницу медсестру, которая в гинекологии работала. Приехала в отделение с халатом и тапочками, чтобы до вечера после «процедуры» полежать. В коридоре встретила старшую сестру школьной подружки Свету. Она пять лет как замужем, а родить не могла. И за это ее грызла свекровь.

Света плакала и ругала себя за дурость. Два аборта – в школе в одиннадцатом классе и через год в колледже – она сделала от своего любимого жениха, за которого в итоге замуж вышла. А теперь детей нет и не будет.

Ясно, что не каждой дурочке или несчастной девчонке похожая жизненная тропа нарисуется. Многие организмы и не такую нагрузку выдерживают. Но Ира призадумалась. А если ее шарахнет, как Свету?

Прижалась к холодному оконному стеклу лбом. Побарабанила пальцами с коротко стриженными, как положено медработнику, ногтями по подоконнику.

Вдруг подумала: что посоветовала бы прабабка? И увидела ее суровое лицо. Почудилось, что головой качает.

– Нет! Не дури!

Оделась, стыдливо соврала приятельнице, что срочно надо уехать. И отправилась к маме и папе, у которых жила последние десять дней.

С дочерью Смирновы разговаривали на кухне. Отец начал ворчать, что дочь не ужилась с нормальным парнем и только ребенка им всем и не хватает. Мама кивала и поддакивала. Из своей комнаты, опираясь на ходунки, с трудом выбралась бабушка. Сказала, что надо терпеть, а не плодить безотцовщину.

У Иры горло перехватило. Слов для ответа не нашлось. Вот и устроила семье нечто вроде стриптиза. Вылезла из юбки и водолазки. Перешагнула через упавшую на пол одежду.

Старые желто-зеленые синяки на груди, боках и бедрах внушали… Хоть и вылиняли, вот-вот исчезнут, а выглядели жутко. Словно Ира – это карта загадочного мира, в котором океаны покрыты льдом, поэтому белые. А следы кулаков мужа – обширные материки.

Отец заморгал, встал, сел, начал сквозь зубы ругаться. Бабушка подковыляла поближе, подслеповато прищурилась, охнула, зажала себе рот руками, заскулила как щенок. А мама обняла дочь за плечи. Потом подхватила с пола, подала юбку. Затарахтела:

– Прости, я не знала, не понимала, что все так. Прости…

К зятю за оставшимися вещами дочери отец сходил с парой товарищей. Такими же молчаливыми, как и он сам, безденежными мрачными работягами. Леша не досчитался пары зубов, обе руки ему упаковали в гипс. По местным понятиям отец Иры «имел право». Ну или «порешал все толково».

А наша героиня вскоре после экзекуции, учиненной над ее мучителем, обрела прежнюю, почти детскую легкость. Стала улыбаться.

Не говорите, что месть обязательно опустошает. В некоторых случаях лечит. Причем целебное воздействие иногда на обе стороны распространяется. Впоследствии ко второй своей жене бывший супруг Иры ни разу пальцем не притронулся. Как отговорили. Кулаки сжимал, ругался, но не более того.

Мама и папа героини немножко поворчали, что у них впереди новая молодость наклюнулась. То есть малыш и бессонница, хлопоты разные, поликлиники и прочее. Но жили потом нормально.

Ира не уставала говорить родителям спасибо за поддержку и тепло. Лепила любимые папой вареники, делала ему же блины с творогом. А маме ставила горчичники, она часто и легко простывала. И таскала для нее и бабушки из отделения лекарства с разрешения заведующей, которая к персоналу была внимательна, шла навстречу, когда болели близкие.

Беременность нашей героини протекала образцово-показательно. Легче и не бывает. Роды тоже прошли без осложнений. Малышка весила почти четыре килограмма. Щечки тугие, на пухленьких ручках перетяжки.

Росла быстро. Шустрая донельзя. Электровеник – подходящее слово. И еще – улыбака. Бабушка Иры София Аркадьевна успела с ней пообщаться. Увидеть первые шаги девочки, которую назвали в ее честь Соней. Даже шапочек с варежками навязала вперед, на вырост.

Она болела, мучилась несколько лет. А умерла легко. Пожаловалась на сердце и попросила вызвать скорую. Закрыла глаза. Довольно быстро приехавшая бригада констатировала смерть.

В гробу бабушка, как и прабабушка Иры перед этим, улыбалась. Папа шепнул, что это у Смирновых семейная традиция такая. Ира кивнула и пообещала учесть, запомнить, соответствовать. Но желательно сильно попозже, лет через шестьдесят. Они с папой, когда мама не слышала, начали немного жестковато шутить.

А тихий нрав Иры снимался, как шелуха с лука, год за годом, шаг за шагом. Она не стала бойкой, наглой, но научилась некоторой твердости. Папа уверял, что, видимо, пример с дочуры берет. Соня росла озорной и уверенной в себе.

Отец Иры мало занимался внучкой. Но, если попросить, не отказывал. Мог и в садик зайти, и на улице погулять с малышкой. А мама Иры в первые три года жизни Сони ее с рук не спускала. Тискала, целовала, плела косички. Шила платья. Призналась, что сама от себя такого всплеска чувств не ожидала.

У Иры все не просто наладилось, а выпрямилось и радовало. Жизнь была не беззаботной, но при этом во многом счастливой.

Как-то под Новый год Ире вспомнилась прабабушка. И старый разговор про судьбу с ней.

– Я за тебя молиться буду. И сейчас, и когда умирать начну. Знай. Не бойся. Шевелись.

Всю мурашками обсыпало. Словно услышала тихий голос… Когда думала о прабабушке, такое изредка случалось.

Мамины родители жили далеко, с ними виделись редко. А на могилу к прабабушке, которая была по папиной линии, Ира ездила каждый год в ее день рождения. И благодарила Павловну, что вовремя достучалась. Не ближний свет – село в трех часах тряски на автобусе, но и не Урал, где обитала другая родня.

Дом и участок покойной Ирины Павловны сдавали как летнюю дачу горожанам. Папа уверял, что продавать не стоит. Соседи за небольшую плату присматривали за порядком зимой.

Ира забрала себе фотоальбом, письма погибшего на фронте прадедушки Аркадия, старый резной стул и еще какие-то милые сердцу мелочи. Одну из фотографий Ирины Павловны и ее мужа оформила в рамку. Поставила на тумбочку у кровати.

Купила крест, свой золотой потеряла давно, сразу после свадьбы. А теперь носила серебряный на тонкой цепочке. Почти такой, как у прабабушки.

На стену неожиданно для мамы и папы пристроила фото бабушки Сони с дедушкой Егором. Словно семья за ее спиной приблизилась и поддерживала. Так чувствовала.

Родители Иры не ссорились. Они хоть и женились в свое время без больших страстей, так оба и говорили, а жили в полном согласии. Любовь с годами выросла.

Очень редко расходились во мнениях. Разве что болели за разные команды. Мама любила спорт. Хотя сама им заниматься не стала. Следила за достижениями профессионалов.

Говорила, поглядывая на внучку, что Сонечку надо в секцию отдать. Во-первых, такую энергию лучше в дело направить. А во-вторых, звездой же будет, однозначно!

Ира родителей слушалась, не спорила, даже, когда что-то было не по ней. Работала, подрабатывала. Бегала ставить капельники и уколы за небольшие деньги. И какое-то время была практически всем довольна.

Но вот малышка пошла в школу. Встретив на собрании счастливые семейные пары, Ира охнула. Осознание одиночества навалилось, как тяжелое ватное одеяло. Под ним было душно и некомфортно.

Неужели все? Ей двадцать девять. Что впереди?

Любовника не было. Дом-работа-дом и забота о малышке. Помощь маме с папой на даче. Не особенно разбежишься, чтобы личную жизнь строить. А просто встречаться с кем-то, как говорили ее подружки, для здоровья, не получалось. Не тянуло.

Кстати, Света, разговор с которой в гинекологии так подействовал на Иру, развелась и куковала одна. А ее бывший муж женился, стал счастливым отцом двух пацанов. То, что в свое время именно он не хотел детей так рано, настаивал на абортах, роли не играло. Ни по его мнению, ни по мнению его родителей.

А несчастная Света стала заливать боль вином и пивом, гулять налево и направо, вновь оказываясь для Иры примером того, как не надо поступать. Хотя, опять же, это она так себя вела. Не все разведенные и несчастные девчонки с катушек слетают. Даже когда жизнь к ним кошмарно несправедлива.

Ира Свету не осуждала. По-своему жалела. Пару раз пила с ней чай. Предлагала помощь, если она решит все наладить. Света смеялась и не слушала советов подруги своей младшей сестры.

В середине января после старого Нового года оказались втроем на кухне за столом. Ира зашла с юбилейной тридцаткой школьную подругу Наташу поздравить. А у нее уже сидела старшая сестра, о которой мы только что говорили, – Света.

Слово за слово – высказались: мол, не уродки, приятные внешне, и все три голубушки разведены. При этом у Наташи пацан. А у ее старшей сестры детей нет и не предвидится. У Иры дочка. Света барахтается в толпе любовников один другого хуже. Наташа с приятелем, который не спешит жениться. Ирочка – тут мертвый штиль на личном фронте.

– Что-то с нами не так, девчонки.

Повздыхали, махнули рукой. Кому пришла в голову идея крещенские гадания устроить? Кажется, Наташе.

Гадать более-менее умела только она. Поэтому и руководила процессом. Ира со Светой, подталкивая друг друга локтями, озвучили жизненный вопрос, ответ на который волновал всех трех участниц. Они его по-разному формулировали.

– Что ждет меня в ближайшее время?

– Изменится моя личная жизнь к лучшему?

Наташа тоже не удержалась. Спросила:

– Витя женится на мне?

Топили свечу, по очереди осторожно делали отливки. И с волнением приступили к разглядыванию застывшего в воде воска.

В комковатых кривых овалах у Наташи и Светы мелькали разные образы. В итоге сошлись на том, что у младшей из сестер отчетлива видна курица, а у старшей вроде бы корова.

А вот отливка Иры не допускала даже попыток увидеть что-то иное, кроме получившегося. Большой оскаленный череп – и все! Хотя участницы гадания крутили застывший воск, старались высмотреть что-нибудь более позитивное.

Наташа вздохнула и призналась, что фигура вышла так себе. Подругу ждут ссоры, конфликты, расставания, тяжелая болезнь.

– Вот прямо все сразу? – напряглась Ира, несколько ошарашенная ответом.

– Ну не знаю. Может, и по очереди.

– Спасибо огромное. А что значат ваше рогатое и кудахтающее?

Наташа смутилась. Выходило так, что им обеим с сестрой выпали знаки счастливой семейной жизни – удача и достаток. В отличие от Иры.

Выпили чаю и расстались, не забыв поздравить друг друга с наступающим Крещением. Ира отнеслась к результатам гадания легкомысленно, не переживала и не ждала от судьбы подставы. Хотя ровно все озвученное Наташей сбылось. Шаг за шагом.

Поссорилась с мамой. Влипла в конфликт на работе, еле-еле удалось его погасить. Не успела порадоваться, как заболела заведующая. Без нее все сразу стало хуже, Ира вынужденно написала заявление по собственному желанию. Не хотела, но пришлось.

Думала, что вылетела в никуда, но ее чуть ли не мгновенно пригласили выйти медсестрой на ставку в частную стоматологическую клинику. Согласилась.

Новая работа была ближе к дому, а то, что Ира не знала специфики, не страшило. Она в принципе не боялась перетрудиться. Принцип «постараешься – освоишься» выручал ее во многих ситуациях.

Весной поняла, что бежит на смену с удовольствием. Ни капризы пациентов, ни дурной запах от больных зубов, ни напряжение в плечах и шее ее почти не огорчали.

Ира работала в паре с хорошим опытным стоматологом Иваном Ивановичем. Он умел и пошутить, чтобы успокоить паникующего человека, и одернуть хама. В коллективе все считали, что новенькой дико повезло. Так и было.

А еще Ира отказывалась поддаваться усталости, раздражению, тоске. Чувствовала, невзирая на неприятности, что впереди интересное. Жизненная сила лилась на нее из самых разных источников, наполняя до краев. Ира поднимала лицо вверх, любовалась облаками и ощущала радость. А на даче обожала ходить босиком. Все это заряжало энергией.

Отец говорил, мол, вот наконец порода наша в дочери заговорила.

– Мы люди простые, живем – и довольны, без заморочек.

Грусть подступала изредка и ненадолго. В такие минуты Ира ловила и целовала дочь, щекотала ее, слушала счастливые визги. Иногда в виде поощрения разрешала Соне накрасить себя декоративной косметикой. Дочь обожала искусство визажа и боди-арта. В переводе на русский это означало нанесение макияжа и рисунков на тело.

Сама Ира ничем, кроме крема для рук и лица, не пользовалась. Так что помада, тушь, тени, щеточка для бровей и прочие прелести доставались из косметички Сониной бабушки. А вот аквагрим у юной художницы был свой. Дедушка купил, побаловал отличницу.

Ребенок раскрашивал всех, до кого ухитрялся добраться вне зависимости от пола и возраста. Ни щеки, ни глаза не оставались без творческого внимания будущего мастера. Правда, неподготовленного человека результат мог напугать.

Почему так долго рассказываем о пристрастии Сони? Сейчас узнаете.

Однажды в понедельник после обеда, когда у Иры был выходной, ребенок за три пятерки потребовал маму в модели. Отвертеться не получилось. Заслужила.

– Я твой холст. Твори!

Папа, он же дедушка, тоже был дома, а мама Иры, она же бабушка художницы, побежала в магазин.

За окном первые капли заплясали по крышам, подоконнику, ударили в стекло. В дверь позвонили. Ира подумала, что мама забыла зонт и ключи заодно. С ней такое постоянно происходило. Поспешила в прихожую, вырвавшись из цепких рук юного живописца.

– Соня, минутку!

Открыла как была: короткий синий домашний халатик, перехваченный поясом в талии, босые ноги. На голове ободок с черными острыми ушками. Дочь свой на маму напялила для полноты образа. В руке зонт, а на лице грим кошки – яркие полоски, носик, усы… И вольное допущение творца – несколько сердечек на щеке и висках.

Ира остолбенела, глупо приоткрыла рот. Перед ней на площадке синхронно в состоянии аналогичной растерянности замер новый сосед. Не так давно приобрел квартиру у родственников преставившейся бабы Ларисы. Его ремонтная бригада всех замучила сверлежкой и стуком, как это обычно и бывает.

Но вот в подъезде воцарилась тишина. Покупатель вселился. И начал понемногу обживаться на новом месте, знакомиться с народом. Жил просто, вел себя нормально. Бабуси сплетничали, что у нового жильца есть беспородные кот и собака.

Ира видела соседа мельком на лестнице раз несколько. А теперь онемела от фееричности момента.

Мужчина нашелся первым. Проявил вежливость.

– Добрый день.

– Очень добрый, – легко согласилась Ира. Куда уж добрее?

Сбоку высунулась дочь с кистью в руке. Пристальным взглядом мастера, присматривающего новую модель, окинула соседа и поинтересовалась:

– А вы кто и зачем?

Сосед ответил честно, что его зовут Сергей. Почесал в затылке и добавил.

– Но я забыл, чего хотел. Простите.

Тут явился папа. И захохотал, хлопая себя по бокам. Протянул руку.

– Я Андрей.

– Сергей.

– Мои девочки такие – не соскучишься. Оценил?

Сергей подтвердил.

– Да.

Ира удрала в ванную. А гордая эффектом от своего с ног сшибающего творчества детка представилась:

– София, – и уточнила: – Маму накрасила я. Вам понравилось?

Сергей ответил честно:

– Впечатлило. Можно сказать, пробило до пяток.

Ира вышла из ванной с полотенцем в руках и чистым мокрым лицом. Прошла мимо, ощущая сфокусированный на ней взгляд.

Вот и познакомились.

Сергея затащили внутрь бесцеремонная Соня и хитро улыбающийся папа. Пустили в ход неотразимый довод – блинчики с творогом и изюмом. Намекнули, что их готовила любимая – кому мама, кому дочь. Спросили: мол, как? Жующий Сергей поморгал, проглотил, облизнулся и признался:

– Вкусно. Даже лучше, чем моя бабуся жарила.

Папа достал домашнюю наливку. А Ира, страшно стесняясь происходящего, натянула платье, набросила плащ и улизнула, не прощаясь. Прошлась по городу, зачем-то заглянула на работу. Встретила у магазина абсолютно трезвую Свету под руку с незнакомым кавалером. По виду не местным. Парочка несла в пакете апельсины, хлеб, ничего не позвякивало.

Ира так обрадовалась, что метров через десять повернулась, посмотреть им в спины. Света шла медленно, невысокий каблук и скромная юбка по колено.

Не удержавшись (любопытство распирало) Ира забежала к Наташе. Школьная подруга поставила чай. И рассказала, что сама знает мало, но вроде это нефтяник или газовик. Мужик с севера. Приехал на свадьбу друга, вышел погулять и встретил на улице Свету. Пригласил быть его парой на празднике. Она усмехнулась и брякнула правду, что погуливает, что репутация не очень. Даже руками развела, мол, ты ошибся. Нужна приличная девушка. А он повторил предложение. Сходили, но до конца праздника не досидели – мужик подавился. Расторопная и решительная Света исхитрилась помочь ему.

– И?

– До больницы все же доехали. Потом поговорили.

И кажется что-то у Светы наклевывается. Во-всяком случае, он записал ее на курсы бухгалтерские, которые она давно грозилась начать посещать, оплатил их, накупил подарков… Ира подумала-подумала и спросила:

– Как ты?

Вместо ответа Наташа сбегала в зал и вернулась с красной коробочкой. Витя подарил кольцо, позвал замуж, заявление подали.

Ира где стояла, там и села. Хорошо, что пуфик подвернулся. Наташа бросилась обниматься. Обе ревели от радости. Домой Ира вернулась нескоро.

Нечаянный гость так и не вспомнил, зачем приходил, с трудом вырвался из объятий Андрея Егоровича и Сони через пару часов, когда последний сырник доели, дожевали финальный блин и допили наливку.

Визит последствий вроде как не имел. Но при редких встречах на лестнице или во дворе Сергей расплывался в улыбке. Ира старалась держать лицо. Чувствовала неловкость.

А месяц спустя в дверь к Смирновым снова позвонили. Потом, не дожидаясь, пока впустят, забарабанили.

Открыл папа. Без монтировки в руках, все же не девяностые, а нулевые, но выражение лица бронебойное.

– Серега?

– Ира ведь врач? Мне нужна помощь!

Ира в пижаме с решительным видом шагнула навстречу.

– Медсестра. Но неважно. Что с вами?

– Не со мной. Мне кажется, Маня умирает.

У Сергея тряслись губы. Он выглядел напуганным и растерянным.

Иру резануло женское имя. Съехался с кем-то уже? Это показалось обидным. Хотя с какой стати? Кто он ей? Сосед. Вот и нечего тут губы на симпатичного свободного мужчину раскатывать.

Обулась и поспешила следом.

В квартире Сергея было сильно накурено, хоть топор вешай. На кухне на диване корчилась старая лохматая кошка. Из-под стола выглянула страшненькая шавка с седой мордой, противно затявкала.

Ира склонилась над Маней. Сергей с опозданием предупредил.

– Не любит чужих. Может укусить или поцарапать.

«Это вряд ли…» – подумала Ира, которая видела, что зверюшка не в том состоянии, чтобы давать отпор. Потрогала ей нос, нашарила пульс.

– Надо к ветеринару. Срочно.

Сосед заметался как подорванный, роняя предметы. Похватал ключи, документы, потом замер. Посмотрел на Иру.

– Ночью? Примут?

– Есть круглосуточная в центре. Я вам адрес напишу.

Сергей заломил руки.

– А вы с нами не…

Конечно, надо было послать соседа по адресу клиники. Или дальше… Но Ире стало жаль кошку. Она зашла в ванную, взяла с вешалки большое махровое полотенце. Завернула страдалицу, вручила Сергею.

– Сейчас, оденусь.

Через пару минут вышли из подъезда. Медработники, как и пожарники, умеют собираться оперативно.

По дороге Сергей молчал, только бросал взгляды на сверток, в котором стонала Маня.

В клинике через некоторое время все прояснилось. Кошке сделали уколы, поставили капельницу. Выпустили мочу. Ознакомили с диагнозом: приступ почечной колики.

Ветеринар назначил анализы. Объяснял все именно Ире, не надеясь на мужчину, который явно пребывал не в лучшей умственной форме. Тупил со страшной силой.

Вышли на улицу, когда робкий рассвет выглянул из-за холмов, просочился первыми проблесками между высокими зданиями, позолотил крыши и отразился в окнах.

Кошка не шевелилась, но дышала нормально. Ира держала Маню и думала, что впереди длинный рабочий день, а она почти не спала. Тут Сергей коснулся ее запястья.

– Я вел себя как дурак?

Ира хмыкнула. Подобрала слова. Каждое взвесила и обдумала.

– Как очень напуганный человек.

– Маня и Жуля все, что у меня осталось…

– Рассказывай.

Два года назад его жена, сын и родители погибли. Туристический автобус слетел с дороги…

Сергей первые несколько месяцев провел в тумане, не помнит ничего о себе, о жизни и работе. Как робот двигался. Потом очнулся. Не захотел оставаться в родных местах. Все продал и переехал куда глаза глядят. В город, где не было знакомых…

Ира кусала губы и сдерживала слезы. Вовсе он не псих, не слабак, как показалось вначале. Просто потрепанный ударами судьбы человек. Но не сломался. Старается. Плывет, как может. Колотит по мутной холодной воде руками и ногами.

Сергей рассказывал, как Маня обожала его маленького сына, спала с ним. Как плакала, когда все случилось. Билась о стены, искусала лапы.

Кошка подтвердила признания хозяина тихим мявом из полотенца.

– Они все, что у меня есть. Не знаю, как быть, когда умрут.

Ира поняла, что сейчас поучения и советы на фиг не нужны. Подтолкнула плечом в плечо. Сказала спокойным теплым голосом:

– Смотри, как красиво.

Краешек солнца показался над крышами. Первое совместное утро Иры и Сергея оказалось грустным, горьким, забавным и настоящим. Без капли эротики. Зато с соплями, уколами и откровенностью.

Сонная Маня открывала то один глаз, то другой. Кидала короткие внимательные взгляды на хозяина и чужую, но приятную человеческую самку, которая ласково и надежно держит, прижимая к груди. Потом кошка вновь опрокидывалась в дрему.

Встречаться Ира и Сергей стали не сразу. Соседа по меткому выражению папы «приручали всей семьей». Приманивали пирогами и домашними пельменями.

Сближению сильно помогла кошка. Маня, как иголка к магниту, тянулась к Ире. Да и Соню быстро приняла, признала. Обожала спать рядом с девочкой, касаясь боком ее тела. Взбодрилась, разрешала делать уколы и безропотно глотала самые противные лекарства, если их давали Ира или ее дочь.

Жуля тоже пошла на контакт, через какое-то время привязалась к папе Иры. Лезла на руки, ходила с ним в гараж. И стала меньше истерить на ровном месте.

Ребята еще не поцеловались ни разу, а семья их мысленно поженила и поселила вместе. Под одобрительное мурлыкание и бодрое гав-гав питомцев Сергея.

Ира смущалась, сердилась, когда отец за столом поднимал рюмку наливки с тостом.

– За умную дочь, которая нашла мне зятя хорошего, так еще и близко.

После этого норовил поцеловать Иру в щеку.

– Радуешь отца. Молодец!

Сергей молча чокался и не спорил! Ира хваталась за голову. Все смеялись. Жуля повизгивала, виляла хвостом. Маня зевала. Клыки у старушки были достойные.

Как-то Ира и Сергей оказались дома одни. Сосед зашел за животными. Уезжал на пару дней и оставил у Смирновых. Это уже стало привычным для всех.

Ира сначала позвала собачку. Жулька подскочила, села рядом. Затем стала отрывать от себя протестующую Маню, а она обняла и закогтила, зашипела в знак протеста.

Сергей полюбовался картиной и пробормотал негромко:

– Пошли вместе. Если хочешь…

Смотрел под ноги. Потом вскинул голову. Ростом был чуть ниже Иры. Потянулся и неловко чмокнул будущую жену в подбородок.

Ира глупо заморгала, а Сергей шепнул:

– Тебе моя фамилия нравится? Она смешная, знаю. Возьмешь?

– Черепкова? Отлично звучит!

Ира кивнула. Обнялись. Потревоженная кошка стала возиться между почти супругами.

Ловко сунула когтистую лапу хозяину в открытый для поцелуя рот.

– Тьфу на тебя! – стал плеваться облагодетельствованный ее вниманием человек.

Ира засмеялась. Потом смолкла, коснулась губами мужской щеки. От Сергея приятно пахло лимонами, травами и счастьем.

Сцепили пальцы рук и, как два чудика, стояли на площадке. Жуля металась между ними и вокруг них. Гавкала и подпрыгивала, энергично виляя хвостом. А невозмутимая Маня дремала на любимых руках. По ее авторитетному мнению, все было правильно!

ЗЫ: Сергей бросил курить, когда Ира забеременела.

Кошатина прожила еще четыре года. Ни разу не оцарапала Васю, который родился месяцев через десять. Спала в ногах Сони. К мелкому сама не лезла, но, если он исхитрялся ее поймать, сдачи не давала. Звала хозяина и хозяйку. Кто-нибудь прибегал и спасал умную кошку.

Несколько слов о других участниках истории.

Света уехала на север. Не пьет! Мужа бросила, никто не в курсе почему. Но к прежнему образу жизни не вернулась. В родной город почти не приезжает. Помогает младшей сестре деньгами. Стала главбухом, заочно закончила экономический. Пашет финансовые поля, как трактор.

Наташа и Витя развелись. Теперь у школьной подруги Иры двое детей и пожилые родители на руках. Вот тебе и курица с коровой.

А до Иры не сразу, но дошло, что «череп» и Черепков не случайно звучат похоже. Вася уже ходить пробовал, когда она поняла, что ее крещенское гадание сбылось.

Черепковы фантастически дружная семья. Немного шумная и слегка с придурью, как временами ворчит дед Андрей. Но главное, что они счастливы!

ЧИТАТЕЛИ КОММЕНТИРУЮТ ИСТОРИЮ

Нина Зоткина: Мы в 10 классе с подружками гадали. Смешно, а все сбылось. Поймали петуха, поставили перед ним зеркало, плошку с водой и зерно. Танюшке попался пьющий муж, петух рванулся к плошке и пил воду. Люське хвастун, любил, недомерок, наряжаться. На нее гадали, петух перед зеркалом крутился. Мне глубоко хозяйственный, угостят где, он все домой тащит, детям. Петух, когда гадали на меня, рванул зерно клевать.

Самое удивительное, что вначале петух поглядел в зеркало, а потом кинулся клевать зерно. У меня был и первый муж, учился в военном училище. По глупости вышла замуж, все подружки выходили, и я за компанию. А со вторым мужем живем уже 40 лет. Вот уж пример прекрасного отца и мужа!

Перед каждым гаданьем петуха крутили три раза и говорили, на кого гадали. Это было очень смешно, курятник у нас был на чердаке, естественно, там темно и грязно, все измазались. Мальчишки нам в окна стучали, отвлекали.

Дарья Крутчинская: Милые Витаминки, читала и улыбалась. Потому, что очень многое написано, как будто вы жили в нашей семье. Столько до боли знакомого и родного! Спасибо. Обожаю вас!

История двадцать седьмая. ТРИ ВЕДРА, ИЛИ КАК МЫ С БРАТОМ НА КРЕЩЕНИЕ ОБЛИВАЛИСЬ ВОДОЙ

Первый раз Елизавета окунулась в прорубь за три месяца до рождения. В обморок не падаем. Сильно меня не костерим.

Будущие мамаши не самые умные создания на земле. У них порой с соображалкой настоящие, а не придуманные проблемы. Мои знакомые врачи в шутку или всерьез ведут речь про отек мозга беременных, который якобы (или по факту) проходит у некоторых только через год после родов.

Получается, что детка ознакомилась с традиционным январским стихийным празднованием задолго до того, как подросла и попробовала окунуться по собственной инициативе.

Нет, ваша я после проруби ни разу даже не чихнула. Несмотря на такие приключения, как погружение при минус тридцати семи. Было дело лет десять назад в Подмосковье у монастыря…

Крещенские купания для меня начались в далеком детстве. Поэтому, когда говорят о традиции, возникшей исключительно в девяностые, согласиться не могу.

Массовым, да, явление стало именно в то время. В СССР, как известно, Церковь то подвергалась гонениям, то находилась на строго определенном ей месте и под присмотром. Но купания и тогда происходили. Свидетельствую. Меня учили, что надо погружаться с головой, трижды, в трезвом виде и обязательно с молитвой. Читаю «Отче наш», обращения к Божьей Матери и Николаю Угоднику, поступаю так всю сознательную жизнь, стараясь не пропускать ни одного Крещения. Но…

Бывали моменты, когда дойти или доехать до освященной проруби не представлялось возможным. И я обливалась с головой босиком на снегу во дворе хоть частного дома, хоть городской многоэтажки, а однажды даже у крыльца инфекционной больницы, в которой лежала с маленькой Елизаветой.

Сегодня расскажу про то, как и с кем вместе обливалась однажды, лет семнадцать назад.

Мы снимали квартиру недалеко от станции метро «Молодежная». Жили в замечательном старом доме. Соседкой была Ю., прямой потомок Кутузова и той самой Анны Павловны Шерер, с описания вечера в салоне которой начинается «Война и мир».

Ю. и Елизавета обожали друг друга. Детка регулярно стучалась в соседнюю дверь, бегала в гости, чтобы посмотреть любимые советские мультфильмы и послушать истории. Какие? Про Дениса Давыдова, Пушкина, Чайковского, Суворова и Кутузова, Павлову, Шостаковича, Гагарина, Сталина, Рокоссовского, Уланову и многих других.

Помню однажды Ю. привезла в подарок своей юной приятельнице швейцарские детские часы, упакованные в музыкальную шкатулку розового цвета с балериной в кружевной пачке на крышке. Маленький ключик на цепочке. Дивная мелодия. Все по-взрослому. Незабываемый подарок ко дню рождения.

Жаль, что во всех наших тогда еще переездах и скитаниях по Москве мы потеряли телефон с контактами Ю.

Соседка, пренебрежительно называющая наше современное российское дворянское собрание выставкой дворняжек, давала малышке замечательные советы. И учила разным женским хитростям.

В то время ваша я носила исключительно джинсы и грубые свитера плюс ботинки самого жуткого вида, слушала рок. А наша миниатюрная, изящная Ю. обожала юбки, платья, духи, фарфоровые чайные пары и классическую музыку. Знала несколько иностранных языков. Серьезно занималась наукой и в общении была невероятно деликатной.

Такт! Вот чего многим из нас недостает. Качество это тренируется, а не является свойством характера. Ю. рассказывала уморительные анекдоты про то, как такт проявляют жители разных стран и культур.

Вернемся к ночи с восемнадцатого на девятнадцатое января. Заранее была собрана сумка со шлепанцами, полотенцем, простынкой и прочим необходимым. Подшитые валенки были вытащены с антресолей и ждали своего звездного часа в прихожей.

Увы, позвонила подруга и сообщила, что приехать не сможет никак, не в этот раз, иже херувимы и серафимы, прости, Наташка… В принципе, это само по себе тянуло на доброе волшебство, так как обычно Ника пропадала без предупреждения и надолго именно тогда, когда договаривались встретиться.

Крещенское чудо, решила я. Предупредила! И стала думать, что делать. Двадцать три часа. Своего транспорта в семье нет.

Взять такси и отправиться в храм в Крылатском? Он у реки, место прекрасное. Даже не знаю, была ли Яндекс-служба в то время. Видимо, нет. Мы вызывали машины сильно заранее, долго звонили по городским телефонам. Так что я набрала нескольким друзьям и знакомым. Увы, не складывалось.

А теперь вишенка на торте! У нас гостил братик Вова. Средний сын моей обожаемой тетки (прозвище Натальи Петровны) из Анапы. По характеру он оптимист, к тому же энергичный и спортивный. Поддержал меня. Мол, не переживай. Организуем.

Где наша не пропадала? Решили воспользоваться ведрами.

Но дома имелось только одно – черное пластиковое. Плюс тазик! Отправили Лизу скрестись в дверь к Ю.

На наше счастье, соседка еще не легла. Открыла. Не без удивления посмотрела на ребенка в пижаме, который просит два, а лучше три ведра для мамочки. Пожалуйста. И срочно.

– Вернем сразу после полуночи!

Ю. поправила очки и ответила:

– Супруг спит, поэтому будет удобнее утром…

– Спасибо! Конечно!

Через некоторое время соседка выдала ребенку ведра – розовое и голубое. И пожелала доброй ночи. Взаимно раскланявшись, они с Елизаветой попрощались.

Добытчица вернулась к нам. А мы с Вовкой как раз с помощью игры в камень-ножницы-бумага определялись, кто обливается первым. Выпало мне. Думаю, что Вовка галантно смухлевал. Для него это был первый или второй опыт крещенских купаний. Так еще и в довольно необычном формате.

Зима, холод, половина первого ночи. Во дворе никого не будет, опрометчиво подумали мы. Как бы не так!

Молодежь из соседнего подъезда весело и большой компанией отмечала день рождения. Юноши – как на подбор – отличались редкой несимпатичностью и ярко выраженным презрением к такому глупому занятию, как физкультура. Зато явно не пренебрегали сладким. Поэтому животы, прыщи, круглые физиономии и тому подобное. Девушки были гораздо более миловидными. Или нам с Вовкой в неверном свете фонаря так показалось?..

Других свидетелей нет. Верьте на слово.

Сначала из подъезда вывалилась я. Следом явился ассистент. Вовка в двадцать с небольшим выглядел как ангел из аниме. Огромные шоколадные глаза с длинными густыми ресницами, высокий рост, широкие плечи, шикарная белозубая улыбка, блестящие волосы. Лохматая неровная челка…

Ничего не напоминает?

Корейской культурой на тот момент молодежь не увлекалась! К айдолам сказочной внешности и в целом к такому типу мужской красоты люди готовы не были.

Я в халате, валенках, несу самое маленькое ведро. Вовка следом с двумя наперевес и большим махровым полотенцем на плече. В расстегнутом пуховике, джинсах… Бросил взгляд на шумную компанию…

На Вовку в метро, кафе и просто на улицах традиционно реагировали открытыми ртами и прекращением разговоров. Еще и глаза выпучивали. Здесь случилось то же самое.

Настала тишина. Скрип снега под нашими ногами показался оглушительным.

Устраивать обливание под прицелом десяти или двенадцати пар глаз? Фигура у меня хорошая, но не так, чтобы народ умирал от восторга. А куда деваться?

Стала шептать «Отче наш». Сняла и повесила на детскую горку халат. Перекрестилась. Первое ведро. Вовка подал второе и третье.

Кто-то из компании обрел дар речи и вежливо пробормотал:

– С Праздником!

– Спасибо! И вас, – ответила я, лязгая зубами, заворачиваясь в поданное слишком красивым ассистентом полотенце и укутываясь в халат.

Поспешила к подъезду. Брат подобрал ведра и пошел за мной. Его спросили несколько ехидно:

– А вы что же, не будете?

Честный Вовка ответил:

– Воду наберу и вернусь…

Ваша я постучала пальцем по виску, но было поздно. Великовозрастные дети всей толпой метнулись в соседний подъезд. И если Вовка подумал, что этим дело и закончилось, то нет, нет, нет, совсем наоборот. Молодежь помчалась за фотоаппаратами и остальными празднующими приятелями, которые не выходили покурить…

В этот раз ассистировала я, нарядившись в теплые штаны, дубленку и так далее. Брата встретили бурными аплодисментами! Думаю, что молиться вслух он не стал только потому, что от неожиданности забыл слова.

Девушки сидели в ряд на скамейке. Мальчиков отогнали влево и вправо, чтобы не загораживали обзор.

Вовка в отличие от меня знал, что с его фигурой все более чем в порядке. Пресс кубиками, руки и ноги сильные. Про широкие плечи я уже говорила? Зря ли котик подтягивался, плавал, играл в футбол, приседал, отжимался, бегал и все такое прочее? Но привычки раздеваться на публику не имел! Не актер все же, не модель…

Вздохнул и под прицелом двадцати как минимум пар глаз снял халат. Девушки прекратили шуршать фольгой шоколадок. Замерли, готовые наслаждаться!

Защелкали оба фотоаппарата. Кто-то выдохнул:

– Господи!

– Боже!

– Вот это прессуха!..

Брат посмотрел на меня умоляюще. Ни фига, решила жестокая я. Даже не буду пытаться загораживать зрелище от народа. Во-первых, есть шанс, что побьют. Во-вторых, не все коту масленица. В-третьих? Сама засмотрелась! Честное слово. И можно меня понять!

Ведра воды одно за другим обрушивались на макушку. По широким плечам, по молодому сильному телу вниз струилась влага. Совсем не высокодуховные мысли одолевали зрительниц и зрителей…

Но рано или поздно все заканчивается. Подала брату полотенце. После того как, он попросил его вслух, громко и дважды… Задумалась сестренка, бывает.

Когда Вовка завернулся в халат, ему стали аплодировать. С детской площадки мы удалялись под поздравительные крики и бурное ликование.

У двери квартиры брат вдруг фыркнул, как веселый кот:

– Может, кто из пацанов в зал пойдет? Теперь?

– Запросто! – подтвердила я. Ибо пример, да еще такой наглядный – дело полезное и вдохновляющее!

P. S. Когда утром я возвращала с благодарностью ведра, Ю. улыбнулась и заговорщицки подмигнула мне.

Ой, мама!

Кажется, ее окна выходили во двор…

История двадцать восьмая. СОСЕДКИ

Лена Первая и Лена Вторая конфликтовали четверть века, если не больше. А живут в одном подъезде почти всю жизнь. Но вот поссорились, когда обеим уже было за сорок, Они почти ровесницы, и с тех пор все только ухудшалось. Затяжная взаимная обида нарастала.

Дальше больше. В орбиту противостояния втянулись родные.

До мерзкой открытой войны не дошло. Первая и Вторая не пачкали друг другу двери. Не замазывали суперклеем замки. Не творили никаких фееричных пакостей.

Фыркали при встречах, не здоровались, крайне скверно отзывались друг о друге. В последнее время перенесли свою неприязнь в Сеть. У обеих голубушек есть аккаунты в соцсетях. И они там втайне читали друг друга, иногда хамили со специально заведенных для этого страниц и адресов.

Обе жили на первом этаже хрущевки. Лена Первая делила небольшую однушку с мужем и внучкой. Взрослый сын с супругой давно переехали в деревню в Тверской области, у них там коровы, куры и прочая живность.

Внезапный поворот для жителя мегаполиса? Но муж и отец счастлив. Оказывается, всегда хотел возиться в земле, есть настоящие яйца с ярким желтком, готовить творог из молока, делать домашнюю колбасу. И завести огромных лохматых собак.

Сноха Лены Первой своего мужа во всем поддерживает. Сказано, теперь мы сельские жители? Кивнула и всему постепенно научилась. Младшие дети с ними. А старшая – с бабушкой и дедушкой. Внучка вернулась в столицу ради учебы. Умница-отличница, поступила на бюджет.

Это мы про первую сторону конфликта рассказали немного. Теперь о другой.

Лена Вторая после того, как овдовела, уже лет пять живет одна. Дочери удачно вышли замуж, у них все хорошо – семьи, дети. Старшая за городом, на противоположном конце Москвы. Младшая и вовсе на юге страны в городе у моря. Лена Вторая делает вид, что ей нравится тишина. Что она ни в ком не нуждается. И отдыхает после многолетних трудов праведных.

У обеих наших героинь, кроме стойкой неприязни, некоторой категоричности и упертости, есть и другие общие черты. Обе натуральные блондинки. Только Первая мягкая и округлая, а вторая поджарая и жесткая. Обе неплохо выглядят для своих лет. У обеих дома невероятно чисто.

Обе знают и любят родной город. Только Первая терпеть не может то, что с ним происходит сейчас, и в основном увлекается прошлым, архитектурными памятниками и великими людьми, которые жили в Москве раньше. А Вторая видит плюсы и в современном мегаполисе, выбирается в облагороженный парк, дружит с молодежью, даже на роликах умеет кататься. Хотя и не рискует со скоростью и поворотами.

Есть и разница, которая сыграла в нашей историю важную роль. У Первой Лены аллергия на животных, а у Второй дома живут кот и собака. Кот, подобранный у помойки, вырос в шикарного красавца, по манерам вполне аристократ. А дорогущая собака – подарок дочерей, японской элитной породы зверюшка, мегаэнергичная и компанейская личность, абсолютно невоспитанная, хотя и не злая.

Есть грубое слово на букву С, обозначающее пол у собак. Вот «С» она полностью – от кончика хвоста до носа пуговки – эта шебутная Санни. И не только потому, что самка, а еще и по характеру.

На пике холода и снегопада, совсем недавно, Лена Вторая подвернула ногу. А как объяснить животному, что вам нужен покой? И лучше не двигаться, а полежать с повязкой?

Лена честно попыталась выйти прогулять свою капризную питомицу. Но поняла, что не может спуститься, застряла уже в дверях квартиры. Тут Санни вырвала поводок из рук и рванула вниз. А домой как раз возвращалась внучка Лены Первой Людмила. Ее едва не снесла собака соседки, прошмыгнула между ног, вылетела в темный вечер, в снег. В буран! В темноту и минус восемнадцать! Бр-р-р!

Люда, разумеется, знала о конфликте бабушки и ее соседки – еще бы, весь дом в курсе. Но она выросла на земле, среди животных, никакими аллергиями не страдала, сильно скучала без питомцев.

Лена Вторая испугалась, что собака потеряется. Хромая, поплелась к выходу. И тут Люда ее опередила.

– Сейчас поймаю, прогуляю и верну.

Это был первый раз в ее жизни, когда она заговорила с соседкой. Хотя жила у бабушки уже второй год.

Люда развернулась и вышла из подъезда. Имя собаки она знала, так как Лена Вторая иногда ее называла, а из окон прекрасно видно и слышно, что происходит во дворе. Но кричать: «Санни, Санни!» – девушка благоразумно не стала. Почему? Чтобы бабушка не услышала!

Минут через пятнадцать в дверь Лены Второй тихо поскреблись. Она открыла. Отлично выгулянная собачка поджимала то одну, то другую замерзшую лапку. В шубке снег. Глаза горят. Хвостик бешено виляет.

Людмила протянула соседке поводок. И улыбнулась. Тут Лена Вторая, почти восьмидесятилетняя и суровая женщина, поняла, что плачет. А девушка, оглядываясь на дверь квартиры своей бабушки, тихо пробормотала:

– Не переживайте. Я Санни и завтра выгуляю. Утром, вечером… И послезавтра. Пока вы не поправитесь.

Она подумала, что соседка расстраивается из-за того, что не знает, как дальше быть. Лена Вторая энергично помотала головой и прошептала:

– Люда, спасибо вам большое! До завтра.

Не признаваться же, что слезы от того, что вражеская внучка, студентка, напомнила ей саму себя. Что в юности Лена тоже любила вязаные яркие шапки, варежки с узорами. И не прошла бы мимо одинокой старухи соседки, которой нужна помощь.

Закрыла дверь, похромала на кухню – пить чай с мятой и валерианой для успокоения нервной системы. А Людмила вернулась домой.

– Привет! Я тут.

Поцеловала бабушку и дедушку, вымыла руки, села ужинать и слушать какие-то пересказы событий сегодняшнего дня в реальности и в сериалах, которые смотрят ее старики пенсионеры.

В следующие пять дней утром и вечером Людмила тихо, как партизанка, продолжала выгуливать непослушную Санни, которая с ней вела себя как шелковая. Потому что чувствовала опытную руку, волевой характер? Возможно. Ведь хозяйка Санни с ней давала слабину, миндальничала. Вот четырехлапая красотка и влезла на шею.

Попались голубушки на шестой день. Утром. Когда возвращались с тайной прогулки. Лена Первая воздвиглась в дверях квартиры как богиня правосудия. Вместо весов в одной руке пакет с мусором, в другой не карающий меч, а телефон. На лбу – поднятые туда очки. А длинный светлый халат вполне вписывался в образ.

Она приготовилась отправить внучку вынести мусор. Но зрелище лишило ее дара речи. Прыгающая вокруг Люды Санни… И тихо открывающаяся соседская дверь.

Лена Вторая в окно видела, что ее любимица и Люда пошли домой. Услышала, что дверь подъезда лязгнула. И решила быстро запустить собачку.

Три участницы драматической сцены замерли, изобразив кто отчаяние, кто панику, кто страх… Только хвостатая Санни, четвертый персонаж, излучала глубокое удовлетворение от прогулки и валяния в снегу. Но поддалась общей атмосфере и села молча у ноги студентки, которую уважала и слушалась.

Людмила обернулась на Лену Вторую. Лена Первая поставила на пол пакет с мусором. Ее внучка нервно сглотнула, сделала шаг в сторону, протянула поводок соседке. Так же боком вернулась назад. Взяла мусор.

Девушка стремительно выбежала. Дверь подъезда открылась и закрылась. Воинственно поглядывающих друг на друга соседок обдало волной холода.

Мы помним, что наши героини лет тридцать не разговаривали? Они другу другу и всему миру тогда торжественно дали обещание, выкрикивали, топая ногами, что «больше ни единого слова никогда тебе не скажу» (тут оскорбительные эпитеты, которые мы пропустим).

И вот момент сильнейшего напряжения. Ногам холодно, головы пылают. Санни скулит, просит есть и пить.

Лена Вторая выставила вперед забинтованную конечность, показала на нее.

Лена Первая поправила очки, опустила их со лба. Прищурилась, разглядывая.

Лена Вторая продублировала маневр.

Лена Первая поджала губы, осознав, что ей демонстрируют. Шумно вздохнула и кивнула.

Лена Вторая молитвенно сложила у груди две руки, в одной поводок натянулся. Собачка залаяла.

Лена Первая после паузы кивнула еще раз и тихо закрыла дверь.

Лена Вторая проделала то же самое. Драматичная сцена завершилась в тишине, но не зловещей, а многообещающей.

Что было дальше?

Вернувшаяся внучка начало было каяться, но бабушка остановила ее.

– Не надо. Ты все сделала правильно. Пожалела старуху. Нога, собака… Морозы еще…

– Я и… в магазин ей сходила. Несколько раз…

– И молодец. Молодец!

Люда крепко и сильно обняла бабушку.

Та проворчала, что мириться с этой, которая, сама знаешь, она не собирается. Ни за что и никогда. Но Людочка просто умница.

На ужин был вкуснейший бульон с пирожками.

А Лена Вторая? Она залезла в сеть. И с одного из своих «ругательных» аккаунтов, написала Лене Первой три слова:

– Спасибо за внучку.

ЗЫ: Февраль. Достать чернил и плакать?

Наши героини по-прежнему не разговаривают. Но…

Кивают друг другу при встречах. Нога Лены Второй зажила. Чаще всего хозяйка сама выгуливает Санни. Хотя Людмила, прибегая домой, и звонит к ней в дверь с вопросами. Не надо ли пройтись с собачкой? И не нужно ли чего в аптеке, магазине?.. И в Ватсап тоже пишет. Людмила и Лена Вторая обменялись номерами телефонов.

В подъезде – в реальности – тишина, холодное перемирие. Зато в соцсетях полное мимими. Лена Первая и Лена Вторая активно лайкают и комментят посты и фотографии друг друга.

История двадцать девятая. ЕЛКА, ИЛИ ИСТОРИЯ ОДНОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

В декабре Тамара купила живую елку. Пышную, большую – метра два с хвостиком точно, разлапистую. Поставила в зале, нарядила. Дом наполнился ароматом праздника.

Тамара украсила елку, в том числе и невероятными коллекционными игрушками. Гирлянду пристроила. Вышло практически произведение искусства. Не деревце, к ночи тридцать первого декабря наряженное, а шедевр.

Любовались все. Дочь и приходящие в гости дети. Родственники и друзья. Даже чужая кошка, которая тогда временно жила у Тамары дома и была невероятной умницей, садилась в дверях зала, задирала мордочку, наслаждалась зрелищем с видом выставочного эксперта. Поворачивалась к нам с вопросительным мяуканьем: понимаем ли мы, как это прекрасно?! Разделяем ли ее чувства?

Восторг! Изумительная красота!

А потом как-то незаметно замелькали дни каникул, наступил старый Новый год. Начался февраль.

Я как раз ночевала у Тамары. А ей загорелось навести порядок и в том числе елку разобрать.

Бойтесь своих желаний.

Мысль сама по себе чуть ли не кощунственная: такую красотищу рушить. Но ладно. Сняли игрушки. Собрали пылесосом иголки с пола. За полночь взялись за саму елочку, чтобы вынести ее из зала. А она как начала с шелестом осыпаться!.. Целое серое и зеленое кольцо хвои на полу новое образовалась.

Мы представили размеры бедствия. Сначала тащить дерево через зал. Потом по коридору квартиры. Потом длинный коридор этажа. Лифт. А еще первый этаж подъезда. И наш путь будет просто устлан иголками… От и до…

И вроде как у обеих нет привычки свинячить в местах общественного пользования. И веника, увы, тоже не имеется (его давно заменил пылесос), чтобы за собой пойти и быстро прибрать.

Пока я чесала в затылке и слонялась вокруг елки, Тамара вышла на балкон. А он у нее незастекленный. Двенадцатый этаж.

Смотрю – глаза блестят, значит, решение найдено. Томусик излагает план. Она спустится вниз на лифте. Встанет у палисадника. Будет следить, чтобы не было прохожих. Чтобы мы никого не пришибли елкой. Ночь, конечно. Но на всякий случай надо бдить.

Тамара подаст сигнал. А я в обнимку с елкой в это время буду на балконе томиться в ожидании вышеозначенного зеленого свистка. Ну или другой подходящей команды – швырять вниз елку.

В конце концов, немного хвои на заснеженном газоне – это не просто нестрашно, это совсем не мусор.

Потом я закрою квартиру, спущусь вниз и мы вдвоем дотащим списанную в утиль красоту до помойки.

Гладко было на бумаге. Вернее, устное изложение диспозиции выглядело правильно.

Все участники заняли свои места. Тамара внизу, на тротуаре, у бортика низкого забора, ограждающего палисадник. Мы с елкой на балконе. Она топорщилась, кололась, все еще источала пусть слабый – аромат. И мне было жаль эту красоту. До слез просто. Да, ее специально вырастили в питомнике для праздничного принесения в жертву, но все равно.

Тамара крикнула:

– Давай!

Волшебная русская команда используется для того, чтобы качественно испортить любой процесс.

Я подняла колючую бедняжку, перенесла через перила балкона. И что есть силы – швырнула вниз.

– Ух!

А в палисаднике дома Тамары растут довольно высокие – до пятого этажа точно дотягиваются – деревья… Это клены. Раскидистые, с широкими стволами, растопыривают в стороны крепкие ветви.

Тадам!

Нет, если бы я кинула четко вниз, как положено, без лишнего драматизма и усилий, все бы прошло по плану. Елка пролетела сколько-то метров отвесно вниз, упала на снег и через малое время оказалась на помойке. Но мое подсознательное нежелание с ней расставаться, чуть ли не чувство вины и энергия сыграли злую шутку.

Траектория полета пошла не строго вниз, а вперед и вниз. Прямо на клены… На высоте четвертого-пятого этажа спящие деревья притормозили падающую елку. Она запуталась в ветвях и повисла вверх тормашками.

Тамара то ли свистела, то ли шепотом ругалась. Мне с двенадцатого этажа было не очень хорошо слышно. К тому же разгулявшийся ветер искажал звуки…

Я вздохнула и пошла обуваться. Съехала на лифте вниз к Тамаре. Вышла из подъезда. Золотая подруга, помогая себе жестами, экспрессивно поведала понурившейся мне, что избыточная физическая сила в сочетании с недостаточно развитым интеллектом часто приводит к незапланированным результатам.

Не поспоришь…

Мы задрали головы, посмотрели на бодренько покачивающуюся на ветру елку.

Вопрос «что делать?» возник. Но ответа не него не находилось.

Пошли домой. Пропылесосили балкон и зал. Потом вышли уже сверху, с другого ракурса, посмотреть на дело рук своих…

Елка чуть покачивалась на высоте, как большая игрушка. Или пиратский флаг.

Утром работники ЖЭКа столпились под кленами. К ним подошла дама-начальница. Все ругались. В воздухе реял русский мат, не допускающий двойных толкований. Люди были недовольны. И посылали на головы тех, кто совершил преступное деяние, самые разные пожелания.

Добыть елку не представлялось легким мероприятием.

В итоге через неделю (плюс-минус) на тротуар перед домом въехала большая машина с подъемником. И настрадавшееся новогоднее дерево извлекли из объятий клена…

Мы шли к Тамаре домой. С пакетами продуктов из супермаркета. Решили приготовить что-то праздничное.

Остановились, посмотрели на прогал в ветвях, на место, где неделю болталась наша елка. Накрыло разом. Хохотали, смахивали с лиц слезы. И стыдно, и глупо, и смешно – все сразу.

P. S. С той поры всегда наряжаю искусственные елки. И ставлю на кухню в вазу охапку ветвей, для запаха.

ЧИТАТЕЛЬ КОММЕНТИРУЕТ ИСТОРИЮ

Наталья Горохова: Папа сосну всю жизнь бросал с 5-го этажа.

А недавно безрукавка сына неделю на дереве провисела на уровне третьего этажа.

Марату лень подниматься на 5-й. А мне нужно, чтобы душа сына была согрета, вечерами еще холодно…

В один вечер скинула сыну эту же душегрейку, она расправила борта и спикировала в яму возле полуподвального окна…

– Маааам… Мне тепеерь в яааааму лезть?

Слазил, надел, не замерз. Радует.

Дня через три позвала подойти под балкон, чтобы поймал телогрейку. Отказывался наотрез, видимо не хотел снова в яму лезть. Предчувствовал.

Я настойчивая. Все равно скинула. Только перестаралась, или ветер пошутил, но расправила безрукавка борта, закружилась и повисла на ветке…

Причем еще и небольшой веточкой проделась в пройму. Чтобы уж наверняка.

И ветра были сильные, и кидали на нее сверху, и палку, и бутылку с водой…

Неа…

Пока внук соседки – бабушки со 2-го этажа удочкой не снял. А вы говорите – елка, елка…

История тридцатая. ВАЛЕНТИНКА

Дело было тринадцатого февраля в небольшом городе. Лет несколько назад.

За помойкой в темноте кто-то плакал. У Валентины Алексеевны после семидесяти со всеми ее глаукомами-катарактами и прочими диагнозами зрение стало почти как у крота. А вот память не страдала. И на слух пенсионерка не жаловалась. В ушах не шумело, как у большинства подруг.

Тонкие, тихие, словно рот зажимают, всхлипывания ее насторожили, но не напугали. Никакой подозрительной возни, пыхтения, а именно приглушенный плач.

Валентина Алексеевна, вдова полковника и бывшая медсестра, выбросила мусор и решительно направилась на голос. Навелась на всхлипывания, как ракета на цель. А что? Ее покойный супруг всю жизнь в войсках ПВО провел.

Придерживаясь рукой за ограду, с сожалением думая о том, что варежку теперь хоть кипяти, Валентина Алексеевна обогнула загородку у баков, а их в небольшом районе стояло не три – пять, как возле многоэтажек, а двадцать. Недавно коммунальщики обнесли помойку забором и навес соорудили.

В чернильной темноте у тополя кто-то сидел прямо в снегу. Валентина Алексеевна подошла, наклонилась, опознать мальчика в темноте она не могла. Тут нога пенсионерку подвела, и наша героиня неловко чебурахнулась рядом с плачущим. Он ойкнул, вскочил. Видимо, до этого момента был погружен в свои страдания, поэтому не заметил приближения женщины. И убежал.

Валентина Алексеевна философски вздохнула. Ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Пошевелилась в попытке встать. А мальчик, который уже скрылся за углом помойки, неожиданно вернулся. Спросил издали прерывающимся голосом:

– Эй, вам помочь?

– Пожалуйста.

Ребенок подошел, протянул руку. Польза была больше моральная, скажем честно. Но, с другой стороны, а вдруг наша героиня повредила бы что-то при падении? Тогда мальчик мог позвать взрослых…

– Спасибо.

Поднявшись и поняв, что никаких травм нет, что нигде не болит, не колет сверх положенных и привычных шеи-колена-плеча-поясницы, Валентина Алексеевна похромала обратно под свет фонарей. Мальчик шел рядом, продолжая держать ее за руку. Вдвоем они вернулись к исходной точке: вход на помойку. Там уже было светло – фонари и блеск свежего снега. Валентина Алексеевна отпустила руку помощника и поблагодарила.

– Спасибо, что вернулся. Могла ведь руку сломать или ногу.

– А на фига вас туда понесло? – огрызнулся ребенок.

Валентина Алексеевна – вдова полковника, видела всякое. Ей приходилось сколько-то раз вытирать слезы не только солдатам, но и молодым офицерам. И она знала, что мужчинам напоминать о том, что они плакали, не надо. Поэтому наша героиня сказала с невозмутимостью опытного дипломата:

– Старая, совсем не соображаю. Ты прав.

– Я так не говорил!

– Меня зовут Валентина Алексеевна, если хочешь, зови бабой Валей.

– Я Сережа. Говорить «баба Валя» неправильно.

– Почему? Я ведь сама предложила. И внуков у меня много. Меня можно.

Они шли рядом и по какому-то наитию Валентина рассказывала забавное про себя, молодую студентку, и мужа. Про то, как он куролесил: присылал телеграммы, хотя жил в одном с ней городе; писал письма; делал за нее стенгазеты (он отлично рисовал); как залезал на балконы в общаге…

– Третий этаж, между прочим.

Тут спутник Валентины Алексеевны и включился в диалог. Наружу вырвалось наболевшее. То, из-за чего и плакал. Чувство.

– У Алины нет балкона. И мы поссорились.

В их районе – бывшем военном городке – с одной стороны дороги стояли трехэтажные дома, а с другой – пятиэтажки и школа. В трехэтажках сталинской постройки отчего-то далеко не во всех квартирах имелись балконы.

– Она на втором живет?

– На третьем.

– Обзор хороший.

– Для чего? – удивился ребенок.

– Для валентинки. Завтра четырнадцатое. Если хочешь помириться или просто поздравить – вот тебе повод.

Было ясно, что мальчик о таком ходе событий не подумал.

– Мне домой надо. Я же только с мусором вышел…

– Понимаю.

Валентина Алексеевна никогда не пихала добро силой. Не била им по голове.

Ее дело предложить или намекнуть. Подать идею. Протянуть руку. Ухватится – молодец. Нет? Что тут поделать? Навязанное на пользу не пойдет.

Он остановился. Сморщил лоб, пошевелил губами.

– В снегу вытоптать? Чтобы Алина в окно увидела?

– Например.

– А давайте!

Тут обалдела уже Валентина Алексеевна. Хихикнула как ровесница пятиклашка и ответила честно.

– У меня сил может не хватить. Идея с меня. Реализация за тобой.

– А показать? Чтобы не криво вышло?

– Разметку? Запросто. Но… вижу я не очень. Просто подскажу, как начинать, чтобы аккуратно получилось.

Рисовать Валентина не умела и не любила, но писала всегда ровно, чертила хорошо и на глазомер не жаловалась. Пока зрение не село…

– Друг у тебя есть? Вдвоем быстрее и веселее будет.

– Да он тогда узнает!

– Думаешь, это такой секрет?

– Лучше я один, – набычился Сережа.

– Хорошо.

Минут через двадцать, когда «валентинка» и имя девочки были намечены, ребенку начали звонить родители. Вернее, мама. Он честно ответил, что занят, но скоро придет. Что с ним все в порядке.

Валентина Алексеевна протянула руку к трубке. И, хрипло прокашлявшись, стала успокаивать взволнованную родительницу. Представилась. Сказала, что упала, когда выбрасывала мусор. А прекрасно воспитанный ребенок не прошел мимо, помог ей подняться. И теперь ведет домой. И может быть, с разрешения мамы, она напоит его чаем?

Активно продолжающий вытаптывать в снегу буквы юный влюбленный хмыкнул на такие словесные кружева. И показал большой палец. Типа, одобрил ложь.

Потом, когда она вернула телефон, все же пофыркал, что вранье было что надо. На пять с плюсом.

– Не вранье, а интерпретация. И кстати, на чай ко мне загляни.

– Зачем?

– Мы с Алиной живем в одном подъезде. Повесишь ей на ручку квартиры открытку. Если хочешь.

– Открытку?

– Дел на пять минут.

Он кивнул. Вскоре, когда сердечко с именем украсило собой газон под окнами квартиры Алины, заговорщики поднялись к Валентине Алексеевне. Из бумаги, картона и блесток, которые Валентина покупала и держала для внучек, приезжающих почти каждые выходные, вместе лихо соорудили «зачетную» валентинку. Подписали. Валентина Алексеевна пожертвовала ленточку от тортика, который сын привозил на прошлой неделе.

Сережа пристроил поздравление действительно на ручку двери и побежал вниз. Ойкнул, что не попрощался. Вернулся.

– Спасибо, баба Валя! Спасибо!!!

В этой его благодарности было много энергии и радости. Валентина Алексеевна почувствовала приятное тепло в груди.

– Пожалуйста, Сережа!

Уснула она без обычных долгих кружений и верчений в кровати. Может быть, получасовая прогулка по холоду помогла?

Утром встала с улыбкой, без головной боли. Выглянула в окно. В очках с трудом, но разглядела, что сердечко вышло кривоватым, зато имя «Алина» вытоптано ровно.

Просто прелесть что такое! И задорный восклицательный знак тоже удался.

ЗЫ: Сережа с Алиной помирился, о чем шепнул через пару дней на бегу встреченной у магазина Валентине Алексеевне.

Впрочем, нет. Он назвал ее «баба Валя».

История тридцать первая. ЕВГЕНИЯ ИВАНОВНА И ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА

Дело было недавно, буквально пару лет назад. В День святого Валентина Евгения Ивановна сломала руку прямо у выхода из подъезда. Поскользнулась, рухнула и выставила кисть перед собой – побоялась, что лицо разобьет. Запястье не выдержало удара…

До травмпункта добрела своими ногами, благо он недалеко от дома. А в сумке с собой были документы (Евгения Ивановна собиралась в МФЦ). Как же такое действие называется в шахматах? Рокировка. Пункт прибытия изменился с одной улицы на другую. И даже автобус не понадобился.

Евгения Ивановна с сумкой на сгибе локтя здоровой руки, придерживая поврежденную, взгромоздилась на крыльцо. Там курили высокие темноволосые юноши с модными бородами. Один распахнул перед ней дверь, еще и придержал.

– Спасибо, – пробормотала наша героиня и вошла в помещение.

Перед кабинетом китайским длинным драконом извивалась очередь. Кто-то спорил, кто-то вздыхал. Евгения Ивановна спросила, кто последний.

Свободного стула для нее не нашлось. Она пробралась к подоконнику, с трудом сняла шапку, здоровая рука тоже начала ныть. За компанию со сломанной, наверное. Поставила между двух горшков с цветами сумку, медленно, сражаясь с каждой пуговицей, расстегнула шубу. А снять не смогла: в потревоженном запястье жарко вспыхнула боль.

Евгения Ивановна, не сдержавшись, застонала. Слезы брызнули на вязаную кофту. На нее оглянулись. В кабинет как раз должны были войти юная девушка с пожилым мужчиной. Кто он ей? Отец? Дед?

Евгения Ивановна искала в сумке платок – вытереть лицо. Почувствовала взгляд. Девушка смотрела назад, прямо на нашу страдалицу, и что-то шептала спутнику. Очередь, состоящая из самых разных людей, заволновалась. Дракон ожил и был готов сожрать нарушителей порядка. Шум и ворчание нарастали.

Тонкий голос девушки был спокойным и сильным.

– Я ее пропускаю. А сама буду последней. Что тут непонятно?

Молодой дедушка или староватый папа не стал спорить, решительно подошел к Евгении Ивановне и показал ей на дверь кабинета.

– Вам помочь?

Подхватил и сумку, и пенсионерку в расстегнутой шубе под локоть и прежде, чем она пришла в себя, запихнул в кабинет. Закрыл дверь.

Медсестра заворчала, что надо раздеваться заранее, а не тащить заразу в кабинет. Но посмотрела на белое с мокрыми щеками лицо и подскочила сама – помочь. Дальше все закрутилось быстро, но без суеты: рентген – сложный перелом – направление в травматологию.

Плелась с фельдшером на выход (ее вели как маленькую, придерживая за плечо), поврежденная рука была надежно зафиксирована повязкой, чтобы поменьше тревожить запястье, и снова встретилась взглядом с девушкой, которая уступила очередь. Та ободрительно улыбнулась и шепнула спутнику:

– Видишь? В больницу отправляют. А я сразу поняла, что ей совсем нехорошо.

Терпеливый мужчина что-то ответил. Евгения Ивановна уже не слышала. Ее ждала, к сожалению, не карета ехать на бал, а белая машина с красным крестом на боку. Но спасибо, что подали прямо к подъезду и довольно быстро.

В больнице, в приемном, читая направление, полная улыбчивая медсестра сказала, мол, ох и везучая вы! Евгения Ивановна приоткрыла рот, чтобы ехидно спросить: неужели? Но не успела. Ей сообщили, что сегодня дежурит Антон Алексеевич.

– Старая гвардия. Золотые руки. И все – последний выход на работу. Завтра его уже не будет. А он… Да сами увидите. Вам прямо подарок к празднику получился.

Операцию сделали через несколько часов, когда вышеупомянутый Антон Алексеевич освободился после предыдущего пациента. Он собрал осколки, вкрутил вдоль длинной трещины, идущей от запястья к локтю, пластину. Объяснил, что через какое-то время металл надо будет достать из руки. То есть впереди еще операция. И проведет ее другой травматолог.

– Но бояться не надо, у нас все специалисты замечательные.

Антон Алексеевич оказался бодрым, подтянутым пожилым мужчиной, чей возраст угадать невозможно – то ли шестьдесят пять, то ли под восемьдесят. Называл Евгению Ивановну милой девочкой и лапочкой, отчего она терялась и не спорила, а только кивала.

Милая? Девочка? Лапочка? Такое обращение в свой адрес наша героиня не слышала лет сорок, если не пятьдесят. У ее родителей, а позже у мужа подобные слащавости и сюсюканья были не в ходу.

Евгения Ивановна вздохнула. Супруг умер почти десять лет тому назад. А боль не отпускала. Они жили в согласии, редко ссорились. И только когда Владика не стало, Евгения поняла, сколько всего молчаливый надежный муж тащил на своих плечах, избавляя ее от хлопот…

Вечером в палате Евгении Ивановне вручили мандарины и шоколадные конфеты в форме сердечка. Соседкам в честь праздника принесли разного романтичного: от открыток до книжек про любовь. И они делились всем этим с удовольствием, еще и шутили, что столько сладкого нельзя, талии надо беречь. А читать не хочется, лень. Лучше сериал посмотрим…

Одна из книжек – с сердцем на обложке – оказалась не романом, а сборником добрых историй из жизни. Но чтобы нас не упрекали в рекламе, мы не будем крупными буквами писать название и давать ссылки на покупку.

Евгения Ивановна читала, пока не выключили свет, и продолжила утром. Улыбалась, смахивала редкие слезинки. Сопереживала героям, соглашаясь, что чудеса случаются. Вчерашние приключения и ей самой подарили встречи с добротой и благоприятно сложившимися событиями, если вычесть из списка падение и перелом, конечно.

А потом… Уже ближе к обеду Евгения взяла телефон и набрала номер сестры, с которой после ссоры на похоронах Владика не разговаривала.

– Лена, прости меня, пожалуйста.

Что было дальше? На одной из наших встреч с читателями она подошла за автографами. Держала пять или шесть книг. Как она сказала, на подарки племянницам и внучкам.

Рука зажила прекрасно. А с сестрой они ссорились еще раза два или три. Но мирились быстрее, чем через месяц.

На День святого Валентина Евгения Ивановна, по ее словам, шалит: делает картонные сердечки с добрыми пожеланиями и тайком распихивает по почтовым ящикам, иногда добавляя к словам вкусняшку – шоколадку. Кому? Соседям, одиноким или просто грустным людям.

А еще она записалась на гимнастику, которую проводят в их местном ДК, и ходит несколько раз в неделю заниматься. Для бодрости тела и духа. Тут, как она считает, виноват Антон Алексеевич, нечаянно омолодивший пациентку на несколько лет парой комплиментов.

Девушку, пропустившую ее без очереди в травмпункте, она больше никогда не встречала, а вспоминает часто. И посылает ей мысленно пожелания здоровья и везения.

ЧИТАТЕЛИ КОММЕНТИРУЮТ ИСТОРИЮ

Леденева Евгения: У меня тоже есть несколько моментов, которые поддерживают во мне веру в человечество и человечность.

Вот один из них.

Я ждала рождения сына. Забеги по врачам уже давались нелегко на последних сроках. После сдачи крови мне всегда было плохо, но в этот раз особенно, так как было жаркое лето. После забора крови мне нужно было к терапевту (обход всех врачей на последнем триместре). Очередь неимоверная. Все лавочки, стульчики, подоконники были заняты пациентами, ожидающими своей очереди на прием. Беременные проходят без очереди, но я даже побоялась к кабинету подойти. Как только я появилась, очередь начала гудеть, как улей, что я сейчас «с наглой мордой попрусь в кабинет»… А морда, к слову, была бледно-зеленая... Я еле на ногах стояла, кружилась голова. Подперла я стеночку, достала нашатырь (я же себя знаю, взяла с собой). И в этот момент около двери кабинета со стула встает девушка. На костыли встает… У нее нет ноги до колена. И тащит меня в кабинет. «Не слушай никого, думай только о малыше и о себе!» Очередь было открыла рот, но она, резво махнув костылем, сказала: «А ну, замолчали! А то костылем перешибу!» Вышла медсестра и пригласила ее в кабинет. Она буквально втолкнула меня в кабинет врача перед собой и зашла следом! На вздернутую бровь врача ответила: «Да она в цвет ваших стен, а ее чуть не сожрали!» Она вышла из кабинета раньше меня, я только успела сказать: «Спасибо!» Она подмигнула: «Прорвемся!» Когда она вышла в коридор, там поднялся такой шум… Вышла врач, крикнула: «Тишина в коридоре! Мешаете работать!» Коридор затих. Но шипение вслед мне потом было ого-го… До сих пор помню лицо той девушки, но больше ее никогда не видела.

Она меня поразила до глубины души… Так что в любой ситуации – прорвемся!

P. S. Если вдруг (ну бывает же) вы это читаете, то Я ВАС ПОМНЮ! СПАСИБО ВАМ! (июнь 2013-го, Липецк).

afeda47: Ой, еще не перевелись такие девушки… Дай Бог им счастья и везенья в жизни!!!

История тридцать вторая. ЗИМА. ГОЛОЛЕД. ОСТАНОВКА

В тот момент Наталя преподавала в гимназии МХК – мировую художественную культуру. Жила на окраине, в старом деревянном доме без удобств. В центр ездила двумя маршрутами: а) с пересадкой; б) на одном автобусе, троллейбусе, а потом бегом-бегом до работы.

Выступать на публике умела, не боялась. Уроки вела хорошо. Но… стеснялась, когда над ней смеются. Зажималась. Расстраивалась. До спазмов в животе, панического состояния и отупения.

То есть когда она читает со сцены ДК стихи – норм. Слушатели аплодируют. Понятно и не страшно, даже приятно. Романтика и милота. Другое дело оказаться публично в дурацкой ситуации… Это вызывало острые эмоции. А жизнь, зараза такая, любит ткнуть в самое больное. Вы же знаете…

В тот день Наталя освободилась рано и торопилась домой. Было светло. Чистенький свежий пушистый снег весело поскрипывал под ногами, поблескивал синевой и серебром под лучами солнца. Выпал утром и припорошил не только дорогу, тротуары, но и разные неровности, скользкие, раскатанные, места.

Если бы это был фильм, а не рассказ, в бодрой музыке самое время появиться первым тревожным ноткам, намекающим зрителям на грядущие опасности или неприятности.

На остановке у Главпочтамта было довольно людно, но пока еще час пик не наступил. Натале оставалось метров двадцать, не больше, когда она осознала, что троллейбус – ее родимый маршрут почти до дома – закрывает двери.

Что в этой ситуации сделаете вы? Натале двадцать пять. Море по колено. Коса до пояса поверх короткой дубленки. Тяжелая сумка с тетрадями на плече. Теплые брючки, короткие сапожки. Отличное настроение.

Девушка быстро бежит: раз-два, раз-два… И еще начинает ускоряться. Машет рукой в яркой варежке… Добрый водитель притормаживает и открывает переднюю дверь. Троллейбус при этом дребезжит, как колесница судного дня.

Наталя улыбается и… попадает ногой в ледяную дорожку, слегка замаскированную свежим снегом. Рушится с размаха на пятую точку, а газон слегка под уклон, плюс набрана скорость. По этой причине наша героиня лихо продолжает движение к дороге и ждущему ее троллейбусу, но в положении сидя, откинувшись назад. Ноги в стороны и слегка задраны…

Представили? В таком виде, прямо элемент из танца Петрушки, она подкатывается практически к колесу. Всего метра два не доехала. Красавица!..

Гулкая тишина, в которой Наталя слышит стук своего сердца. В салоне ахнула какая-то женщина. Что делать?

Наталя наивно надеется, что троллейбус уедет и увезет свидетелей ее позора. Сидит в снегу и не шевелится. Потом понимает, что шапка отлетела в сторону. Встает, подбирает ее. Отряхивает отшибленное… основание.

Транспорт стоит как приклеенный. Дверь открыта, и голос из динамика слышен всем: и тем, кто в салоне, и тем, кто на остановке. Водитель заявляет громко и недовольно:

– Долго тебя ждать? А?

Салон засмеялся? Нет. Заржал. Басом захохотали мужчины. Заливисто рассмеялись женщины. Некоторые голоса переходили на визг. И дети тоже веселились вместе со взрослыми.

Наталья в снегу от пояса до сапог. Шапка в руке. Сумка слетела на сгиб локтя, но не потеряна. Щеки и нос цвета флага Советского Союза.

Повернулась к троллейбусу. Пассажиры не сердились на заминку, наоборот, Наталя и водитель их развлекли.

Водитель продолжал вещать:

– Ну че, едешь или как? Не понял!

Это был переломный момент. С одной стороны, жуткий стыд. Стеснительные поймут. Даже стремление провалиться сквозь заснеженный асфальт, исчезнуть. С другой стороны, обида на подлянку судьбы. Столько зрителей! Они прильнули к окнам. Кто-то махал рукой в приглашающем жесте. Мол, чего телишься? Давай скорее, грузись!

И как будто зазвонил невидимый колокольчик. Наталя поняла, что снова дышит. А то перед этим перехватило горло, сдавило грудь, да и живот напрягся в спазме. В ушах прозвучала старая дедушкина шутка: «Сгорел сарай – гори и хата!»

Клоунесса поневоле (ничего же не предвещало еще минуту назад) взмахнула шапкой, как мушкетер в кино шляпой с пером. И выполнила грациозный (так ей казалось) реверанс. На обе стороны. Довольные зрители наслаждались представлением. Слегка прихрамывая (немного ныла пятая точка), Наталя дошла до кареты, которая только что побывала тыквой, а теперь снова стала транспортом. Поднялась по подножке и ступеньке. Шагнула внутрь. За спиной лязгнула дверь. Троллейбус стартовал с небольшим рывком. Пришлось схватиться за поручень.

Какой-то подросток показывал большой палец и улыбался. Наталя кивнула ему в ответ, мол, вижу, вижу, спасибо! Запоздало подумала: «Блин, еще и из моей школы, наверное». А какая разница? Даже если и так…

Какая-то бабулечка вытирала с лица слезы. Кто-то продолжал хихикать. Наталя шла по салону как звезда через битком набитый зал. Ей махали руками. Пару варежек она пожала. Не без странного горького и сладкого удовольствия…

Конечно, еще не раз и не два Натале доведется оказаться в идиотических ситуациях, выглядеть нелепо, по-дурацки. Но с того самого момента она перестала умирать от ужаса, услышав смех в свой адрес. Отпустило.

Троллейбус, высадив девушку на остановке, побибикал на прощание. И помчался дальше, на Светотехстрой, слегка виляя кормой, – его немного заносило на скользкой дороге. Нарисовать такие движения в мультике – получится пританцовывающий и напевающий транспорт.

Наталя шла вниз по улице Чернышевского, пинала сугробы, но не раздраженно, а лихо, от избытка эмоций. И вдруг поняла, что улыбка от уха до уха. И настроение замечательное.

P. S. Со страхом ведь как? Один раз преодолел – дальше легче. Так что с того момента многое изменилось к лучшему.

ЧИТАТЕЛИ КОММЕНТИРУЮТ ИСТОРИЮ

ЛЕНА: Была примерно такая же ситуация с сестрой подруги. Сестра довольно крупная (килограмм 100–120). Работала в старом здании с высокими потолками и мраморными лестницами. Бежит она как-то с документами по той самой лестнице и вдруг ее окликает начальник.

Даша (сестра) поворачивается, набойка скользит по мрамору. И картина маслом – Даша едет по ступенькам вниз на пятой точке назад спиной, призывно раскинув ноги, как кукла на свадебном авто. А следом по ступенькам за ней скачет испуганный начальник, крича: «Даша! Даша, куда же вы?!» Сами свидетелями не были. Рассказала та самая Даша. Ржали до слез.

Раиса К.: Я увидела свой автобус, как сайгак, подскочила к нему, залетела в заднюю дверь, прошла в середину салона, схватилась за поручень и еду. Тут автобус хорошо тряхнуло, и я стала заваливаться вместе с поручнем.

Смотрю: это не поручень, а черенок лопаты. Дедулечка в сад ехал. Все пассажиры смеялись! Ну и я со всеми. Дед добрый попался, говорит: «Ничего-ничего, держитесь». А у самого в глазах чертики пляшут.

История тридцать третья. РЯБИНА

Дело было двадцать пять лет назад.

Бегу к подруге-родственнице-учительнице в больницу. Нет, не лежала она там, а работала.

С утра еще было все вокруг темное, мрачное. Мокрый асфальт. Хмурое настроение. Но вот начался дивный, дикий снегопад.

На повороте у самого входа в больницу с присущей мне грацией поскальзываюсь. А! А!!! Артистично размахивая руками, пытаюсь не упасть… Увы!..

Хороший такой бух-плюх, и вот кто-то становится похожей на порося, которое от души повалялось в луже. Да, у входа было натоптано, слякоть черная.

Встаю. Пятна живописно украшают мою светлую курточку и серую юбку.

Вхожу в отделение. В ординаторскую. Нос вниз – обидно же. И неприятно быть грязной.

Ангелина всплескивает руками и начинает меня обнимать, утешать, поить кофе, сует мне бутерброд классический русско-мордовский – из хлеба, сыра, колбасы. Слой хлеба тонюсенький, а остальное щедро отрезано.

Пока я жую и дую на горячий кофе, Ангелина с кем-то из друзей губкой пытаются мою курточку почистить. Но пятно только размазывается. Все хуже и хуже вид. Я страдаю, но активно двигаю челюстями.

Мудрая Ангелина делает второй бутерброд и ненавязчиво заводит речь о том, что одежда, по сути, не самое важное в жизни. Что красивая девушка и в старой куртке (про грязь она умалчивает) все равно хороша.

Тут к ней присоединяются коллеги. Кто тоже в воспитательных или психологических целях, кто искренне. Речь у всех о том, что шмотье – дело не слишком важное. Не вещи красят человека…

На третьем бутерброде (про то-о-о-о-олстый слой колбасы помним) я успокаиваюсь. Начинаю умиротворенно улыбаться. Принимаю участие в беседе.

Примерно через час выходим все вместе из больницы. Снегопад как раз закончился. И рябина у входа в здание поражает. Она феерично хороша в пушистом белом наряде.

Мы вчетвером, как по команде, замираем, разглядываем красоту. Ангелина громко вздыхает. И выдает:

– Все же одежда для женщины важная штука!

Я начинаю хохотать. Ангелина обнимает меня. Два других врача улыбаются.

А яркая принарядившаяся рябина смотрит на нас с высоты своей красоты.

Ей тоже смешно.

История тридцать четвертая. БЛАГОДАРНОСТЬ

Это сейчас моя младшая – чемпион страны по служебной кинологии, ведущий кто-то там, эксперт и прочие пироги.

История приключилась зимой. Тридцать пять лет назад. Мы тряслись в наполненном саранском автобусе. Две сестренки. Одна школьница, вторая в детский сад ходит.

Впихнуться в переполненный транспорт – самое настоящее приключение: глаза на лбу, пуговицы на асфальте, ноги оттоптаны. А мелкая, целая, невредимая, мною втиснута недалеко от входа между сидящими гражданами. Рядом с ней в углу бабуся, хорошо за семьдесят, но бодрая, веселая, трещит, болтает с соседкой. Везет большую корзину, снаружи завязанную платком. Сквозь плотную ткань пробивается наружу сногсшибательный аромат свежей, еще теплой выпечки. А за покрытым узорами окном – минус тридцать. Или минус двадцать с большим хвостом.

Автобус – тыр, дыр, трясется, везет нас домой. Сбоку цепляюсь за поручень, зеваю, стараюсь, чтобы меня толпой не оттащило слишком далеко от уютно пристроившейся Шумак-младшей. Она полна энергии, головой крутит. И вот вижу я, что детский любопытный взгляд все чаще и чаще останавливается на корзине…

Ох! Отвлечь ребенка не могу, ибо повисла, зажатая между добрыми согражданами в полутора метрах от сестренки.

Людмила водит острым лисьим носиком, жадно и шумно вдыхает запах. Окончательно концентрируется на источнике головокружительного аромата. А дело-то зимой… Все ж еще и замерзли.

До нашей остановки еще пилить и пилить. Детка вздыхает. Снова вздыхает. На нее обращают внимание.

Минуту они с хозяйкой корзинки друг друга разглядывают. Лицо старушки делается расслабленным, мягким. Она перестает болтать с соседкой и обращается к малышке.

– Хочешь?

Людмила энергично кивает, помпон трясется вверх-вниз.

Старушка с кряхтением наклоняется, отвязывает платок с одной стороны…

Запах врывается в салон и наполняет его весь. От водительской кабины до задней площадки. Нервно и жадно сглатывают несколько человек сразу.

Бабуля достает внушительного размера пирог и протягивает. Да, она не спросила меня, можно ли ей сладкое. Да, она вообще плевать хотела на всякую такую ерунду типа, а имею ли я права чужому ребенку еду предложить… И что? Не про это речь.

Раньше, чем добрая женщина вытянула руку, детка уже стряхнула с лапки варежку на резинке, сцапала угощение и вгрызлась в него. С урчанием. Так котята умеют и человеческие детеныши.

Ворчит, жует. Причмокивает. Ест так вкусно, что в улыбке расплываются сама бабушка, ее соседка. Затем пара хмурых мужиков, явно рабочих. А мне-то неловко. И сверху, сбоку, прокашлявшись, я подаю голос.

– Люда! Люда! Ау! Что надо сказать?

Она оборачивается. Шапка набок. На щеках повидло, на подбородке крошки. Глаза сияют как фонари. Смотрит на меня в короткой попытке сосредоточиться. Потом кивает. Мол поняла, поняла. И, облизнувшись, ищет взгляд благодетельницы, которая ее угостила. Все, включая меня, ждут детскую благодарность. Типа, вкусно. Спасибо.

Голос у ребенка звонкий. Ясный. На весь салон она говорит с возмущением:

– А Наташе не дали!

Занавес.

Первыми заржали рабочие. Потом хозяйка пирожков. Следом покатились остальные пассажиры. По-моему, смеялся даже водитель.

Мне сначала стало стыдно. Аж уши бордовые. В жар бросило. Потом успокоилась немного. Пять лет малышке. Ничего страшного.

А вот и наша остановка. Пора на выход. Младшая как раз успела невозмутимо дожевать пирожок. Я ухватила ее за руку, стала вытаскивать. И бормотать старушке: «Спасибо, большое спасибо, и простите нас, пожалуйста!»

Она пихала мне несколько пирожков, махала рукой, как родной, которую провожает с теплом и радостью.

Закрыв двери и удаляясь дальше по маршруту, автобус снова дружно грянул смехом. Видимо, в ответ на чью-то реплику, которую я уже не слышала.

Мы шли домой. Снег похрустывал под ногами. Ребенок теперь уже не спеша жевал второй пирожок.

ЧИТАТЕЛИ КОММЕНТИРУЮТ ИСТОРИЮ

Татьяна Черникова: Ничего, ничего! Я в 2 года, сидя на руках у мамы, басом кричала «Пропустите женщину с ребенком», а потом в автобусе «Уступите женщине с ребенком место у окна». Еще и говорила чисто очень... В автобусе все ржали, а мама – маленькая, хрупкая девушка 23 от роду лет, краснела от стыда и все время мне говорила: «Таня, так нехорошо говорить». А что Таня? Таня все это слышала от людей в автобусах и поняла, что инициативу надо брать в руки, потому как не всегда люди так говорят, а сидя у окна, ехать приятнее.

Мария Чигина: Да, младшие всегда думают о старших. Бабушка моих подружек частенько бывала в такой ситуации. Замечательной выпечкой делилась с чужими детьми.

История тридцать пятая. ФОТОГРАФИЯ

Дело было зимой тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года в Москве, в Крылатском.

Минус двадцать с хвостиком. Чудесный морозный день. Снежок скрипит. Лица у людей раскрасневшиеся.

Светлана оказалась последней в очереди за продуктами в стекляшке. Так местные жители называли магазин с большими окнами-витринами. Сразу за Светланой подошел и встал высокий статный мужчина. Через какое-то время наша героиня поняла, что незнакомец поглядывает на нее и на ее отражение в витрине с задумчивым, вернее, сосредоточенным выражением лица.

Наша героиня была в пуховке (куртка альпиниста), в спортивной шапке, без косметики. По ее словам, вид спортивный и удобный одновременно. Образ не для привлечения мужского внимания. Но незнакомец продолжал смотреть. Потом, решившись, спросил неожиданно:

– Простите, а сколько у вас детей? Трое?

Светлана кивнула.

– Да.

– У меня есть ваша фотография. Я бы хотел передать ее вам. Но она дома…

Очередь, растопырив уши, наслаждалась сценой. Всем было интересно: мужчина ищет повод для знакомства?

– Я вас недавно в лесу сфотографировал. Отличный кадр получился. И очень необычный. Надеюсь, вам и вашей семье понравится.

Света продиктовала свой домашний номер. Громко, для очереди, сказала, что, если ее не будет дома, фото можно смело передать мужу. На этом и расстались с незнакомцем.

Подошла очередь покупать продукты. Закрутившись в домашних хлопотах, Света забыла про мужчину из очереди. А он через несколько дней позвонил и пришел к подъезду дома, где жила молодая многодетная семья. Оказался не журналистом, а офицером. Полковник или подполковник… Был в форме. Фотографирование оказалось его хобби. Вручил обещанный снимок. Света взяла его. Улыбнулась.

Зимний лес. Поляна. Энергично шагает стройная молодая мама. У нее за плечами в рюкзаке удобно устроилась средняя дочь Люба. Ей в тот момент был год с небольшим. Одной рукой Света толкает коляску, в которой спит пятимесячный сын Юра. В другой руке у нашей героини веревочка: тянет за собой санки. На них весело едет Ксюша. Ей четыре года.

Помните, у некоторых советских колясок был тонкий металлический обод, идущий по передней и боковым частям, а затем уходящий под ручку? Сбоку за этот обод Светлана воткнула с одной стороны коляски лыжи крест-накрест, а с другой – лыжные палки. А как иначе? Третьей и четвертой руки у молодой мамы не было в комплекте.

Светлана гуляла с детьми в лесу каждый день, обычно в сторону Сосновки. На поляне ставила коляску в центре, а сама нарезала вокруг круги на лыжах. В один из таких привычных для нашей героини походов с детьми мужчина и сделал кадр.

Фотографию он напечатал специально. А первый экземпляр стоит дома, в рамке на телевизоре.

Света изумилась:

– Зачем?

– Чтобы брать пример: меньше жаловаться на усталость, реже ворчать и больше шевелиться.

Попрощались. Больше Света и офицер-фотолюбитель не встречались.

Фото в переездах потерялось. Впрочем, может быть, еще и найдется…

P. S. А теперь несколько слов о нашей героине – Светлане Владиленовне Сдобниковой. Светлана, еще будучи студенткой Московской медицинской академии имени И.М. Сеченова, увлеклась альпинизмом. В связке с Ириной Рыженковой, например, выиграла чемпионат Москвы в ледовом классе!

Член правления Общества офтальмологов России. Автор более ста семидесяти научных работ. Постоянный спикер на научных конференциях и форумах. Является одним из ведущих витреоретинальных хирургов нашей страны, ею выполнены тысячи операций на сетчатке, в том числе по поводу наиболее тяжелых заболеваний.

Под руководством С.В. Сдобниковой защищено девять диссертаций на соискание ученой степени кандидата медицинских наук. Ученики нашей героини представляют научную и клиническую школу в ведущих учреждениях России и СНГ: ФГБУ НИИ глазных болезней, кафедре офтальмологии фундаментального факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, Главном клиническом военном госпитале, Центре диагностики и хирургии заднего отдела глаза, ГБУЗ «Эндокринологический диспансер ДЗМ», Медицинском центре «Наири» (Ереван, Армения).

Светлана Владиленовна имеет двадцать семь лет непрерывного стажа работы в одной организации – ФБГНУ НИИ глазных болезней РАМН, где прошла путь от старшего лаборанта с высшим образованием до ведущего научного сотрудника и заведующей научным подразделением. В настоящее время является старшим научным сотрудником Медицинского научно-образовательного центра МГУ имени М.В. Ломоносова и планирует защитить докторскую диссертацию на тему «Особенности ангиогенеза при пролиферативной диабетической ретинопатии».

Замужем. Детей со времени, к которому относится рассказанная история, стало больше. Родились Александра и Матвей. Наша героиня воспитала пятерых детей, четверо из которых продолжают семейную врачебную династию (младший сын – студент географического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова). Надо ли говорить, что эти молодые врачи не только замечательные профессионалы, но и спортсмены?

P. P. S. Чуть не забыли!

Помните, в лесу на санках у молодой мамы ехала девочка?

В две тысячи втором году Ксения стала обладателем кубка мира по ледолазанию. Светлана была ее тренером.

История тридцать шестая. ВЕСЕННЯЯ ВОРОНА В ФЕВРАЛЕ

Дело было лет пятнадцать назад в феврале. Вела я дочь на занятия танцами. Она брыкалась и куролесила. Но я уже почти за шиворот тащила ее навстречу грации и пластике. Не сдавалась. На повороте к ДК моя красотка вкопалась в сугроб, ухватилась руками за низкий железный заборчик. И показывает телом, машет головой. Мол, посмотри!

– Какая… Ох!

Поворачиваю голову по указанному курсу. Но не вижу ничего особенного. Серый подтаявший сугроб на газоне. Из него торчит высокая, покрытая льдом конструкция. Часть клумбы, скорее всего. На краю сидит ворона.

– Где? – спрашиваю я.

Дочь вздыхает и показывает ладонью на городскую крупную птицу. Пыльный цвет крыльев и груди. Кое-где торчащие перья. Будто она взъерошилась слегка. Внушающий трепет клюв. Даже на вид стальной. Крепкие лапы. В бусинках глаз – блеск.

– Смотри же!

Ворона странно покачивалась корпусом. Резким взмахом раскрывала хвост. Схлопывала. То ли хрюкала, то ли всхлипывала. Гортанный негромкий звук, потом щелчок клюва. Снова, как веер в руке красавицы, расправляется и слегка покачивается глянцевый хвост.

– Мама, она поет! – объяснила мне, непонятливой, дочь.

Я проморгалась. Мол, где? Кто?

Ворона что-то пробулькала. Пробормотала. Хрипло и негромко фыркнула. Веер хвоста развернулся во всю ширину, собрался узкой полоской. Ветер перебирал перья на горле и крыльях.

Февральский, пронизывающий насквозь, мокрый – казалось, что он гладит ворону по голове, спине. А она под этим движением воздуха – импровизирует. Крылья шевельнулись, вновь плотно собрались. Ворона понимала, что появились слушатели. Но пела не для публики. Для себя любимой и для подступающей, приближающейся весны.

– Пошли. Мы опаздываем! – строго сказала я и потащила ребенка прочь от птицы к ступеням входа в Дом культуры.

– Мама! Эх, мама!.. – пробормотала дочь. – Ты не понимаешь. Она такая красивая! Она чудо!

Ворона громко и подбадривающе каркнула нам в спины. Выразила полное согласие с этим фактом.

История тридцать седьмая. КУЗНЕЦ

У родителей Жени росло пятеро детей. По нынешним эгоистичным временам – конкретный перебор. При этом они были людьми простыми, считали каждую копейку: мама – медсестра, папа – электрик.

Женя любил летом ходить с отцом и братьями на стадион: постучать мячиком по траве, побегать наперегонки. Зимой выбирались в лес на лыжах. Время от времени всей толпой заваливались в баню. Четыре сына и отец вели, по их мнению, по-настоящему мужской образ жизни. А мама дома с долгожданной дочкой хлопотали по хозяйству.

Женя не очень понимал жалобы друзей, которые ругали своих шнурков, стариков, предков – как только ни называли родителей его ровесники. Он не представлял, что отец может выпороть, ударить, обозвать. Дома это было не принято. Самое большое наказание – стоять в углу, лишиться сладкого пирога. Ну, было дело, за ухо его оттаскали разочек. Когда швырялся яйцами с балкона в прохожих и угодил в плечо офицеру. А тот, не будь дурак, успел засечь, из какого окна подарочек прилетел, и пришел пообщаться с родителями. Мама отчистила майорский китель от художества. Извинилась за хулиганство сына. Угостила пострадавшего чем-то вкусным. А папа – как выше изложено, чуть не прибавил Женьке асимметричной лопоухости. Единственный раз, который подходит под определение рукоприкладства в семье Кузнецовых.

С семи лет Женя ходил в спортзал на самбо. Тренером папин друг работал. Так что три младших брата нашего героя тоже в свой черед оказались в секции. Денег Василич с них упрямо не брал. Вроде как в армии Кузнецов-старший – многодетный отец, а тогда просто Васька-сержант – спас ему жизнь.

Сестренка танцевала в школьном бесплатном кружке. И рисовала дома. Родители экономили на всем, на чем можно и нельзя. Но при этом толпа детей была занята делом.

В армию Женя пошел сам. Как имеющий разряд по самбо получил предложение служить в десантных войсках. Согласился. После дембеля остался на контракте. Потом поступил в военное училище. Насчет оружия, особенно холодного, стал не вполне вменяемым. Не уставал тренироваться. Ухаживал за образовавшейся небольшой коллекцией – с любовью и тщанием.

Евиным дочерям не очень понятна дрожь, которую в сыновьях Адама вызывают классные ножи. Сказать девочкам, что эти опасные железки радуют сердце лучше самых милых котиков, – значит ничего не объяснить.

Но из песни слов не выкинуть, изрядное количество мужчин впадает в состояние, близкое к экстазу, когда берет в руки тяжелую качественную сталь.

Женя служил не очень долго. Сорока лет не было – ушел на пенсию, последствия ранения дали о себе знать. Вернулся в родной город, занялся машинами.

Сначала поработал на приятеля. Потом открыл свой первый авторемонт. Дела не шли – бежали в гору. Через год у Жени Кузнецова точек было уже пять. Городок стоял у федеральной трассы. Женя и сам не заметил, как стал если не богат, то не беден точно. Съехался жить со своей энергичной молодой бухгалтершей.

Да, забыла упомянуть. Он был и есть феерично некрасив. Не нос – клюв, даже клювище, кривое (раз несколько сломанное) к тому же. Не глаза – медвежьи маленькие цепкие зыркалки под низко сидящими бровями. Лоб как у питекантропа – это при том, что умом судьба Женю не обделила. Руки как у гориллы – длинные, мощные. Кожа слегка в оспинках, обветренная. Добавим небольшую сутулость – хотя самбо не бокс, но вот привык парень немного горбиться. Учтем коротковатые ноги. Представили?

Другие Кузнецовы были людьми симпатичными. А про Женю говорили, что весь в прадеда пошел. Такой же озорник и балагур. Прадед за словом в карман не лез, женским вниманием не был обделен. Фронтовик-разведчик, из цепких объятий которого ни один язык не вырвался. За отсутствие должного пиетета перед начальством Ивана Ивановича раза три понижали в звании. Так что войну прадед закончил едва ли не рядовым. Зато орденов у него было несколько.

Женя хорошо помнил вредного предка. Тот с правнуками играл в шашки и нарды, гулял в парке.

Пока старший служил, а потом свое дело поднимал, младшие братья и сестра нарожали родителям толпу внуков с внучками. Эта пестрая куча-мала на праздниках собиралась вместе. С визгом бросались на дядю Женю, который без подарков не появлялся. Мама – она же восемь раз бабушка – намекала, мол, когда же, сына мой дорогой, когда осчастливишь птенчиком?

Женя все не спешил побаловать маму с папой. Хотя остепенился. Почти семейную жизнь вести начал. Плодиться и размножаться его не тянуло. Он погрузился в бизнес по самую макушку. Мотался по стране. Вкалывал сутками.

Однажды вернулся неожиданно. Застал свою гражданскую жену с красивым водителем. Женю переклинило: никого не убил, но выгнал из дома – загородного – в зимнюю ночь голышом. Постельное белье выкинул на помойку. Кровать разломал. Матрас разодрал.

Вышел на крыльцо курить. Любовнички поняли, что хозяин остыл – успели замерзнуть, но от дома не уходили, – попросили одежду, сумки... Там же кошельки, документы.

Женя лениво ответил: мол, не-а, идите лесом. Они пошли. В полукилометре был поселок. Там их какая-то сердобольная душа пустила, обогрела, дала позвонить в полицию.

Жене впаяли хулиганство. Как же. Немного обморозились. Словили воспаление легких и бронхит. А по чьей вине? Эта судимость, хоть и с условным сроком, нашему герою еще аукнется. Но позже.

Папа сына не ругал. Вздыхал и называл идиотом – да, было. Но потом, когда мать ушла из кухни в зал и не слышала, шепнул, мол, понимаю тебя.

Бывшая гражданская жена конкретно нагадила в делах. Женя едва разгреб. Но бизнес он бросил не по этой причине.

Подобрал, когда ехал домой на заправке голодного тощего мальчишку, обутого в рваные ботинки не по размеру. Без носок, без перчаток. Нос синий, сопли до груди.

Покормил, завез в магазин. Купил недорогую, но нормальную одежду. Дал с собой немного еды. Парень явился через неделю. Не один – с младшим братом.

Женя хладнокровно пошел на второй круг. Еда. Шмотки. Мальчики зачастили в гости. Родители, запойные алкаши, о них совершенно не заботились. Женя не заметил, как начал таскать детей с собой в зал все к тому же вечному Василичу. Не понял, как и почему разрешил оставаться у себя ночевать…

На момент встречи с одним из моих друзей Женя занимался с двадцатью трудными подростками. Сейчас их немного больше. Бывшая судимость, хоть и снятая, изрядно мотает нервы. Женя не может открыть официальный подростковый клуб и возглавить его. Впрочем, с этим он справится. Выкрутится. Есть и соображалка, и связи. Вопрос решится в ближайшее время.

Бизнес давно почти полностью продан. Пара бывших друзей, которые, что называется, вышли в люди, помогают Жене одеждой, питанием, обувью, витаминами для детей. Наш герой тренирует пацанов бросать ножи, фланкировать. Крутят шашками так, что любо-дорого. Девочки из плохих семей доставляют ему отдельную головную боль. Во-первых, каждая обязательно начинает строить глазки. Во-вторых, они испорчены окружением, рано начинают заниматься сексом, сбивают этим с толка мальчиков из клуба. Начинаются разборки из-за ревности, прочие дрязги. Женя разрешает каждую такую ситуацию не без труда. Плюется, злится, но что делать?

Объединение пока не оформлено официально, по факту существует. Жизнь в нем бурлит. Женя советуется с психологом, ведет разъяснительную работу. Но важнее и эффективнее всего этого, по его словам, простой пример и совместная деятельность. Мотоциклы и оружие для подростков – почти магия. Да. Мотоциклы и оружие. Моцики и железо. Байки и ножи. Называйте как хотите. Но дети и подростки бросают воровство, проституцию, втягиваются в дело. Точат, режут, куют, гоняют, дружат. В их неофициальном клубе приняты совместные празднования, есть походы, бесплатные кружки по двум языкам и математике.

Женя пристраивает подопечных на работу и подработки. Таскается в школы, выслушивает всякое разное про поведение своих архаровцев. Отец и один из братьев стали ему помогать. Так что дело обрастает неравнодушными взрослыми людьми.

Прозвище у Жени самое банальное – Кузнец. Подростков дразнят Кузнечиками.

Кто-то из подопечных уже шагнул во взрослую жизнь. Вполне нормальную. Как это называется – социально адаптировались, встроились в общество.

А Женя задумал создать авиакружок. И при нем летные курсы плюс прыжки с парашютом. Я знаю, у него все получится.

Это история о том, что можно ковать судьбу и счастье, что из обломков корявых выходят дивные и разные штуковины. Какие-то для красоты. Какие-то для пользы дела.

P. S. В этом году Женя женится. Встретил классную, добрую и веселую лапушку. По профессии Светлана врач-педиатр. Да. Семейный подряд организуют, не иначе.

История тридцать восьмая. КУЗНЕЦ И ЕГО СЧАСТЬЕ

1

Свете было четырнадцать, когда на даче у бабушки ее изнасиловал дядя – папин младший брат Евгений, живший с семьей по соседству. Глуховатая бабуля днем крепко спала. Больше в доме никого не было.

Шарик не гавкал.

Не ожидая дурного, Света читала, лежа на кровати, когда скрипнула дверь, а через мгновение на девочку навалилась пьяная туша. Она пробовала кричать, но была вдавлена лицом в подушку. Знакомый и прежде родной голос дяди Жени, замечательно поющего на всех праздниках, любимца семьи, жарким шепотом бился в ухо. Бормотал тошнотворные мерзости. Света потеряла сознание…

Дядя удалился так же тихо, как пришел. Оскверненная, несчастная, очнувшись, Света сползла на пол. Сначала ее вырвало, только потом смогла подняться. И упала, ноги подкосились.

На шум явилась проснувшаяся бабушка.

– Бабуля, я, меня… – еле вымолвила Света. Горло сжалось.

Старушка ситуацию оценила, но выяснять, кто злодей, не стала. Быстро и шустро начала уничтожать следы случившегося. Утащила в стирку постельное белье с покрывалом и внучкин длинный светлый сарафан. Содрала с нее буквально, через голову. Принесла ведро с водой и тряпкой – протереть пол. Обругала Свету дурой… Это стало последней каплей, внучка собралась с силами, набросила халат и молча поставила греться воду. Хотелось отмыться как можно скорее. Бабушка от нее больше ни слова не услышала.

Вечером девочка вернулась в город к родителям. Когда шла на электричку, увидела дядю, он курил на крыльце дома. Глумливо подмигнул и похлопал себя по небольшому брюшку. Свету снова затошнило, и она ускорила шаг.

Никому ничего не сказала дома. И больше никогда не ездила к бабушке, как ее ни пытались сначала уговорить, потом заставить.

Обошлось без беременности и болячек, но… Сломанное детство повлияло на характер. Света замкнулась. Из яркой веселой девочки стала хмурой сутулой молчуньей. Начала носить объемную темную одежду, длинные свитера, спортивные кофты с капюшонами, широкие джинсы… Света пряталась от жизни в скорлупу непривлекательной внешности. Отказывалась общаться с мальчиками. А от пристального взгляда взрослого мужчины, например ни в чем не виноватого учителя физики, ее начинало тошнить. Несколько раз вывернуло прямо на уроке.

Похудела, стала похожа на собственную серую тень. Время не лечило ее раны. В кошмарах дядя являлся снова и снова. Его голос раздавался в ушах, шептал гнусное, отвратительное. Света просыпалась с криком, потная, растрепанная, несчастная…

Лето она теперь проводила в городе. И помогать в деревне, ездить к бабушке поработать в саду-огороде отказывалась наотрез, что ссорило ее с родными. Между дочерью и родителями пролегла трещина, которая ширилась с каждым днем, месяцем. Заполнялась клубящимся мраком молчания Светы, упреками мамы, злыми репликами отца, который надеялся, что дурь у дочери пройдет и она снова будет помогать бабушке. Света стояла на своем: нет.

Пару лет спустя отец сказал, что дядя Женя с тетей Наташей приедут к ним в гости на неделю. Света молча собрала вещи, взяла паспорт и вышла из дома, не понимая, куда направляется. Но остаться и снова увидеть насильника не могла.

Мама выбежала следом, поймала девушку уже во дворе. Не понимая, что происходит, она давно решила, что дочь в деревне поссорилась с бабушкой и теткой, поэтому и дурит. Стала упрашивать, потом выяснять, где психопатка бестолковая собралась ночевать. Света пожала плечами. Она и правда не знала.

Хотела спросить пару одноклассниц, близких подруг у нее не было. Вдруг кто пустит. Так и ответила маме:

– Может, у Тани или Иры.

Мама махнула рукой. К взбрыкам дочери, как она их называла, она относилась сложно, приписывала перемены подростковому возрасту и прорезавшемуся дурному характеру. Попросила только позвонить и сказать, где она реально на эту неделю окажется.

Лето. Каникулы. К Тане с Ирой попасть не получилось. Первая не брала трубку. У второй разгорелся скандал с мамой, и она просьбы одноклассницы просто не услышала.

Света плелась по городу, который вдруг показался враждебным, чужим. Наткнулась на табличку: «Медицинское училище»… Вошла внутрь. Прохладный холл подействовал успокаивающе. Портреты на стенах, гулкие коридоры.

Света обнаружила, что идет прием документов. А она как раз закончила девятый. Так почему бы и не?.. Съехать от своих в общежитие показалось правильным.

Две ночи перекантовалась на вокзале. Пила воду из крана в туалете. Передвигалась по городу пешком. Еды у нее не было, ни копейки на проезд тоже. Справку по форме сделала в поликлинике легко – за два дня и бесплатно. А вот фотографии для сдачи документов требовали денег.

Выручила Ира. Они встретились на третий день этой эпопеи. Света двигалась, как глухой робот, и не сразу поняла, что за ней бежит Ира и что-то спрашивает. Не рассказывая ничего, Света буркнула, что ей негде жить. Одноклассница не поверила. Расстались странно: Ира оглядывалась, а Света уходила прочь с рюкзаком за спиной и глядя под ноги.

Остаток недели девушка намеревалась также прожить на вокзале, но попалась внимательным полицейским. Короткое разбирательство. Погрузили в газик, повезли домой.

На повороте во двор от ужаса, что сейчас увидит дядю Женю, от невозможности вынести это Света застонала и упала на пол в машине. Потеряла сознание.

Скорую полицейские вызывать не стали – домчали до приемного покоя сами. Так Света попала в больницу.

Повезло. Навестила внезапно мать Иры. Как и от кого узнала, не сразу сказала. У нее подружка медсестрой в отделении работала, такая же мама еще одной Светиной одноклассницы. Тетя Люда принесла фрукты. Гладила по голове. Говорила какие-то добрые слова. И предложила чаще заходить к ним в гости.

Вернувшись домой, Света узнала, что родственники жили в ее комнате. Она замерла в дверях, не решаясь войти. Потом заставила себя сделать эти необходимые шаги. Спотыкалась. Ноги плохо слушались. Сняла постельное белье и выбросила в помойку. Мама отвесила дочери пару пощечин за самоуправство. На этом конфликт был по мнению родителей исчерпан.

А Света устроила генеральную уборку. Драила ванную и туалет белизной с хлоркой, мыла полы со стиральным порошком, а посуду терла содой в горячей воде.

«Совсем сбрендила девка», – удивился отец. Но даже после такой санитарной обработки, Свете было противно находиться в квартире. Все казалась испачканным. Как и она сама, впрочем.

Хорошо, что поступила учиться на бюджет и с конца августа ушла в общежитие. Куратор группы решила помочь отличнице, которая хотя и прописана в городе у родителей, но мало ли что…

– Пьют? – предположила она, странно дернув уголком рта, а потом плотно сжав губы.

Света сказала, что нет. Но, кажется, ей не поверили. У суровой женщины в белом халате, видимо, были свои проблемы в детстве, юности, свои скелеты в шкафу.

Она позвонила, попросила, постукивая по столу пухлыми пальцами с коротко подстриженными ногтями, что-то пообещала взамен за услугу… И Света получила место в комнате на трех девушек.

Так началась новая жизнь.

Нырнула в учебу с головой. Неожиданно сблизилась с парой таких же заучек. Девушки решили, что одногруппница, как и они, планирует поступать в мединститут и тоже метит на бюджетное место. А для этого надо быть на голову выше остальных.

Никаких вопросов – все понятно. Зубрили, зубрим, будем зубрить.

Девочек звали – шутка судьбы – Ирой и Таней. Как и тех одноклассниц, с которыми Света более-менее общалась в школе.

Кстати, выручившая ее с фотографиями для поступления Ира забегала почти каждую неделю в общагу, рассказывала про жизнь, приключения, школу. Света молчала во время этих монологов, думала о своем. Ира решила, что у бывшей одноклассницы ссора с родителями. Ее мама – Люда – работала продавщицей, хорошо относилась к Свете, потому что та была скромной и отличницей к тому же. Родная дочь Людмилы еле на тройки тянула, а она почему-то мечтала про умницу, медалистку. И Свету жалела. Мол, такое сокровище родителям жизнь выдала, а они не оценили, дураки какие-то.

Ну ничего, перемелется – мука будет.

Людмила передавала с дочкой Ирой разные вещи, важные девчачьи мелочи: средства гигиены, простенькое белье, колготки. Приглашала в гости помыться, постираться. На обратном пути могла сунуть денег на дорогу. Дарила зубные пасты, мыло… Словом, принимала участие, заботилась. Ее Света всегда обнимала – крепко, двумя руками. И говорила: «Большое спасибо!»

Тетя Люда чмокала лапочку в щеки и просила не бросать Ирку, дружить с ней. А то остальные ее подружки все жуткие разгильдяйки. Хоть одна из всех может быть приличной и умной? Вот!

Света не просила денег у родителей. Подрабатывала в больнице на полставки санитаркой, позже медсестрой. Взяли, хотя еще не закончила учебу. Снова куратор выручила. Отец иногда приезжал и привозил продукты, покупал что-то важное. Света благодарила, а обнять и поцеловать не могла. Родитель был внешне сильно похож на дядю. Хорошо, что голос совсем другой… Папа обижался на дочь, но все равно немного помогал.

Нельзя сказать, что Света перенесла задавленный в душе гнев на родных. Скорее, папа с мамой невольно напоминали о событии, которое хотелось стереть из памяти.

Закончила медучилище с красным дипломом. Из общежития пришлось съехать. Арендовала не комнату, а половину дивана (раньше такое называлось «снять угол») у предприимчивой пожилой алкоголички, которая сдавала проходной зал своей двушки четырем бедным студенткам сразу. Наша героиня ютилась у скандальной бабы целый год, пока не получила место в общежитии мединститута.

Со второй попытки прорвалась на бюджет. Сестра куратора работала в приемной комиссии. Была ли Алла Андреевна доброй феей? Для Светы да. Благодарила ли она ее? Многократно. Не могла купить что-то дорогое, это было не по карману. Вышила гладью скатерть. Приобрела льняной однотонный квадрат материи недорого, а нитками поделилась тетя Люда. И, отрывая от сна драгоценные часы, Света несколько месяцев украшала полотно васильками, ромашками, колосьями пшеницы.

Принесла на юбилей. Куратор развернула, охнула. Сгребла отличницу – теперь уже студентку, будущего врача – в охапку. Трясла так, что Света думала, голова оторвется.

– Какая красота! Чудо!

Так что на обратном пути в общежитие Света поймала себя на мысли, что улыбается. Впервые за много лет…

Вышивать ее учила бабушка. Настроение испортилось. Туча набежала на выглянувшее солнце. Мир стал блеклым, тусклым. Мысли о родственниках всегда причиняли дискомфорт.

Света работала по ночам в больнице. И снова для всех стала заучкой, отличницей, звездой курса.

Ни с кем не встречалась. Шарахалась от мужчин, как черт от молитвы святого. Невероятно сильно нравилась многим преподавателям. Но деятельное шефство над талантливой бедной девушкой взяла заведующая кафедрой педиатрии. Суровая жесткая стерва, которую побаивались решительно все – от последней лаборантки до ректора.

Света не поняла, как стала специализироваться на детских болезнях. Когда предложили сразу после окончания учебы заняться научной работой – с готовностью впряглась. Понемногу, курс за курсом полюбила медицину. А детей начала горячо обожать.

В двадцать семь лет молодая талантливая и уже кандидат наук трудилась на кафедре, преподавала студентам и подрабатывала в клинике. Дни и ночи ее были заняты чем угодно, только не личной жизнью.

Тетя Люда по-прежнему обожала Светочку. Норовила по порядку: обнять, расцеловать, накормить. Спросить про лекарства.

– Все же есть у меня личный врач, правда?

– Конечно.

Ира успела выйти замуж по залету, вскоре развелась, воспитывала дочь. Тетя Люда привычно, но не злобно ругала свою двоечницу. Внучку обожала и баловала. Дома у них было шумно, но тепло.

Света приходила в гости не часто. Зато с готовностью нянчилась, подлечивала, делала малышке массаж. Вика забавно лепетала, называла теперь уже ее саму тетей Светой.

Круговорот теть в природе какой-то. Только что была школьницей, вдруг солидный человек, врач. Живет в собственной ипотечной однушке. В трех шагах от института, между прочим. Вне работы общается только с Ирой, ее малышкой и мамой… С родной семьей отношения окончательно завяли. Света просто не могла их видеть.

Жизнь, казалось, встала на прямые рельсы. Впереди маячили пенсия и одинокая старость. Света стала подумывать про усыновление. Даже не просто подумывать, а изучать вопрос, понемногу готовиться, смотреть законодательство, собирать бумаги. В школу приемных родителей не записалась, но вот-вот и начнет ходить. Все к этому шло.

В клинику привезли мальчишку со сломанной ногой и впечатляющим букетом разных болячек. От глистов до застарелого бронхита. Мать – женщина с пониженной социальной ответственностью – навещать ребенка не спешила. Некрасивый, похожий на растрепанного галчонка, резковатый на язык мальчик никому из персонала не нравился.

Не чистил зубы, ковырялся в носу, не имел понятия о гигиене. Света взялась за обучение ребенка, растолковывая каждый шаг: зачем, почему надо. Мальчик вредничал, брыкался от ее заботы. Был трусливым и каким-то скользким. Но Света не испытывала неприязни. Наоборот, хотела поддержать, научить.

Через какое-то время ребенок стал спорить не на каждом слове, а через одно. И зубы честно чистил, хотя бы раз в день, и руки после посещения туалета мыл с мылом.

Света волновалась, что надо продолжать лечение после выписки. Пацан бурчал, что и так поправится. А за время пребывания в больнице, как вы поняли, он съел достаточно нервов нашей героини. Видимо, она хотела, чтобы труды не пропали даром.

Пришла поговорить о будущем. Мальчик бубнил:

– Вот увидите, СветВасильевна, чесслово, не буду больше болеть.

– Володя! Как ты не понимаешь, желудок – дело серьезное. Только язвы и не хватает в твоем возрасте!

Света как раз стояла рядом с кроватью мальчика. За спиной прозвучал низкий сильный мужской голос, жутко похожий на ее персональный кошмар:

– Доктор, чего там надо для парня? Я все запишу и сделаю.

Окатило волной животного страха. Света замерла.

Голос снова пророкотал по палате:

– Доктор? Здравствуйте.

Света повернулась навстречу опасности, чувствуя, что подкашиваются ноги. Ребенок угадал ее панику, внезапно для всех с визгом взлетел с постели и дуриком бросился между доктором и появившимся тренером. Раскрыв руки крестом, замер.

Оглядываясь на Свету, уточнил тоненько:

– СветВасильевна, че? Че теперь?

Света отмерла, смогла начать дышать. Но не ответила мальчику.

Осознала, что вошедший в палату мощный мужчина, чрезвычайно некрасивый внешне и сурового вида, обалдел не меньше ее. Он переводил внимание со Светы на ребенка. Туда – обратно. Молчал. А Вовка по-прежнему искал взгляд врача.

– СветВасильевна, это ж тренер. Кузнец. Вы чего? Он вас обидел? Да? Он не мог.

– Я?

Кузнец на всякий случай шагнул назад. И спросил, понижая голос:

– Что случилось, доктор?

Света рухнула на стул у тумбочки. Взялась за голову.

– Простите, ради бога. Показалось.

Потом услышала и увидела неожиданное. Кузнец пожимал руку мальчику и говорил крайне серьезно:

– Порадовал, чесслово. Все правильно сделал, Володя. Девочек надо защищать! Я тобой горжусь. Думал, ты мне горло перегрызешь. Честное слово, напугал!

Услышав про честное слово, Света поняла, где мальчик подхватил выражение. Встала. Поправила ворот халата. Пробормотала:

– Простите. Вы, конечно, ни при чем.

Мужчина близко не подходил. Говорил с трех метров расстояния, внимательно глядя в глаза:

– Похож на кого-то, да?

2

И Света снова вздрогнула. Нехотя призналась:

– Не вы. Голос. Внешне ничего общего.

Перед глазами мелькнули стертые картинки прошлого. Света подскочила со стула, зажала рот руками и вылетела из палаты. Едва успела добежать до туалета и наклониться над «белым приятелем». Рвало долго, мучительно. Умылась, привела себя в порядок. Сколько это будет продолжаться? Когда она перестанет паниковать?

Вопросы к себе остались без ответа.

Вскоре в ординаторскую постучались. Настойчивый визитер не умел отступать.

– Все нормально?

Света соврала:

– Да.

– Тогда про Вовкины дела перетрем. Что там с ним в целом, чем лечить дальше.

– А вы ему кто?

– Евгений Кузнецов. Тренер.

Света побледнела, хотя это едва ли было возможно. И так как бумага, с неровными красными пятнами на щеках.

– Евгений?

– Сергеевич. Что такое?

– Ничего. Продолжайте.

Бывший незнакомец, с жутко совпадающим голосом и именем восседал у ее стола, который сейчас Света воспринимала чем-то наподобие щита между собой и опасностью, и объяснял:

– Я вроде опекуна. Присматриваю, как могу и успеваю. У меня этих гавриков три десятка.

Светлана слушала, а сама писала назначение и пометки – что, когда и как. Потом передала листочек Евгению. Руки дрожали. Тренер глянул на бумагу и хмыкнул:

– Расшифруйте, пожалуйста. А то почерк у вас… Прошу прощения.

Начала читать, поясняя каждое слово. И поняла, что мужчина не столько слушает, сколько смотрит на нее. Краска бросилась в лицо, жуть накатила с прежней силой.

Света резко отодвинулась назад к стене вместе со стулом. И жалобно пропищала:

– Пожалуйста. Пожалуйста, уходите.

Он молча встал, большой, но по-своему грациозный, похожий на кого-то вроде медведя. Сгреб листочек с назначениями. Кивнул. Поблагодарил. Вышел.

Света уронила голову на стол и расплакалась.

Так Кузнец встретил свое счастье. И легких путей на этой дороге, как вы понимаете, не предусматривалось.

Неделя после судьбоносного визита прошла относительно спокойно. Хотя Света и дергалась, как припадочная, от любого мужского силуэта в коридоре.

На выписку пациента внезапно для отделения заявилась толпа. Семь или восемь подростков обоего пола чуть постарше Вовки. Плюс парочка юношей лет восемнадцати. И за их спинами маячил тот самый тренер.

Света привычно сбежала от него в ординаторскую. Но следом шумно-весело ввалились девочки-кузнечики, вручили букет цветов и приглашение на праздник.

– На какой Ильин день?

– О, вам понравится, вот увидите. Там такое будет, такое!..

Евгений выдвинул вперед себя выписанного пациента и толкнул короткую речь.

– Мы с Вовкой за вами заедем в воскресенье в восемь. Скажите адрес.

Света взялась за голову. Кажется, это начинало входить у нее в привычку. А девочки громко засмеялись.

– Евгений Сергеевич, она от нас с вами с ума сойдет.

– Уже, – жалобно подтвердила Света.

Евгений смотрел внимательно.

– Диктуйте.

Света молчала. Но ситуация вышла из-под контроля, доспехи трещали по швам.

Хорошенькая девочка, похожая на лисичку, приземлилась рядом. Попросила нежно и весело, заглядывая в глаза врачу:

– Ну Светлана Васильевна, пожалуйста. Будет весело…

А Вовка и вовсе по-свойски налег грудью на стол.

– А я буду рядом. Вас никто не обидит.

Кузнечики на такое заявление отреагировали. Обменялись быстрыми улыбками, мол, жжет мальчишка, но ехидства или презрения на лицах не мелькало. Скорее читалась радость за мелкого.

Сопротивляться не осталось сил. Светлана назвала улицу, дом, квартиру. И каждое слово падало с лязганьем, точно рушились железные щиты между ней и жизнью.

Света шла домой со смены и глупо улыбалась. Второй раз за долгое-долгое время.

Что касается причины ее хорошего настроения – Кузнеца, то он пока не испытывал и намека на любовь, страсть. Его подхватило и тащило что-то иное. Желание помочь?

Недавно в лесу во время пробежки на штанину запрыгнул бельчонок, торопливо вскарабкался на грудь, прижался. И тут же из кустов вымахнула здоровенная собака. Женя прижал зверька ладонью, чтобы не слетел, а псине прописал предупредительный пинок. Помогло. Одно животное с визгом удалилось к хозяину, который уже звал свое сокровище. Второе затихло под рукой. Женя немного поговорил с малышом, успокаивая. Потом пересадил на дерево, которое показалось подходящим. И побежал дальше.

Маленький встрепанный бельчонок, бьющееся под ладонью сердце. Что-то такое он почувствовал, когда фигурка в белом халате от звука его голоса шарахнулась прочь. Дернулась так, будто вот-вот сожрут…

В роли защитника выступил внезапно Вовка – всем кузнечикам прекрасно известный трус и слабак… Впрочем, кажется, эти черты характера мальчика остались в прошлом, в мгновении до рывка – встать между женщиной и опасностью. Он от Вовки уже перестал ждать перемен к лучшему и был рад, что ошибся в мальчишке.

А Светлана Васильевна? Женя был уверен: доктору можно помочь. Чтобы страх, пожирающий эту симпатичную зверюшку, исчез.

Утром у подъезда Кузнец и Вовка ждали минут пять, не больше. Подниматься и звонить в дверь не пришлось. Света увидела их в окно. Спустилась собранная, ледяная статуя, а не живой человек. Белые брюки, белая водолазка, белые кроссовки. Волосы собраны в гладкий кукольный короткий хвостик, перетянуты светлым шнурком.

Вовка от такого зрелища присвистнул с восторгом. Поздоровался и добавил заботливо:

– СветВасильевна, вы че? Изговняетесь же ща по самую макушку.

– Э… Что?.. – не поняла приглашенная на веселый праздник Светлана.

Евгений благоразумно решил, что поле, грязь, прочие прелести стоит оставить под завесой тайны до поры до времени. Подал Вовке знак: «Замолчи!» – и распахнул переднюю дверь машины.

Фиг вам! Девушка выбрала устроиться на заднем сиденье, а не к нему хорошему поближе. Ну была бы честь предложена. Огорчаться Женя не собирался.

Долетели быстро, по пути подобрав пятерых подростков. В просторный салон с тремя рядами мест они набивались толково, без суеты, с видом опытных ездоков.

Света понимала, что мир накренился. С каждой минутой ситуация делалась все более непривычной, невозможной. Правой рукой гостьи клуба по-хозяйски завладел Вовка. Держал как ровесницу или подружку. Трепался с остальными кузнечиками. Они заливались смехом, подкалывали друг друга, потом начали петь: «Здесь птицы не поют, деревья не растут, и только мы плечом к плечу врастаем в землю тут…»

Сумасшедший день запомнился Свете отдельными яркими кусками. Вот взрослые девушки из отряда кузнечиков утягивают ее в раздевалку. Выдают «комок», то есть пестрый комбинезон и темную футболку под него. Вручают носки и грубые ботинки. Объясняют, как умственно отсталой:

– Мы же в поле идем, Светлана Васильевна.

На обещанный праздник приехало несколько взрослых семейных пар. Судя по всему, друзья Евгения и (или) родственники.

До места сбора добрались пешком. Там уже готовился огромный костер, вокруг которого стояли складные стулья, лежали туристические коврики.

Через полчаса, к общему счастливому визгу, неподалеку приземлился мотодельтаплан. И на нем катали лучших из лучших.

Женщины – жены друзей и братьев Евгения – командовали запеканием сосисок на костре, раскладывали овощную нарезку. Было много домашнего печенья, хлеба с сыром и колбасой. Чай в термосах. Яблоки и бананы. Просто, вкусно…

Дети показывали сценки с юмором, понятным только посвященным. Все хохотали взахлеб. Пели песни, водили хоровод. Поздравляли каких-то отличников. Награждали шоколадными медалями. Вовка снова оказался рядом, забившись Светлане под бок. Суфлировал и пояснял:

– Дима год не пышет травку, ну бросил. Поэтому ему хлопают.

– Спасибо, поняла.

– Машка замуж собралась. Привела жениха с Кузнецом и нами всеми знакомить.

– Ясно.

Вовка перешел на шепот.

– Потом расскажу про них отдельно, не тут, а то мне тренер ухи оторвет.

Евгений держался в стороне от Светы первую половину праздника. Потом обнаружился по соседству. Но не прикасался. Поглядывал, молчал. Рядом с ним всегда был кто-то из кузнечиков. С тренера буквально не сводили глаз.

Света впервые в жизни увидела, как метают ножи. Как прыгают с кувырком через ряд лежащих на траве товарищей и, ловко развернувшись, поднимаются. Как поют частушки на злобу дня, без мата, но с довольно резкими рифмами. Кузнечики веселились грубовато, но от души.

Обещанный торт, оказавшийся несколькими тортами сразу (еще бы, на такую ораву!), испекла Елена – жена одного из друзей Евгения. Свете на картонной тарелочке ее порцию принес сам Кузнец. Взмахом руки отогнав от себя подопечных, присел рядом. На расстоянии сантиметров сорок. Торт ему самому тоже мгновенно подали.

Улыбнулся.

– Приятного аппетита.

Вскоре Света, которая при посторонних ела с трудом, опасаясь, что стошнит от какого-нибудь взгляда или замечания, поняла, что дожевывает последние крошки лакомства, что ей тепло и спокойно без всяких почти.

Молчали и смотрели продолжение импровизированного концерта. В финале праздника играли в крокодила – ассоциации. Потом дружно и быстро наводили порядок, не только заливая остатки костра водой из ручья, но и собирая мусор до последнего фантика.

Расставались в клубе. Грузились в легковушки гостей и видавший виды пазик.

В машине Кузнеца оказались втроем. Вовка дрых, приоткрыв рот. Света сидела рядом с мальчиком. Кузнец за рулем. Молчали. Свернули в какой-то загородный поселок. Женя обернулся и пояснил:

– Мы приехали ко мне. Не паникуй. Можешь в машине остаться. Вовку спать уложу, он у меня часто ночует, сегодня тоже. И вернусь. Довезу тебя до дома. Норм?

Она кивнула.

Спазм в животе, только-только начинающий скручивать внутренности, отступил.

– Вот и ладно. Три минуты.

Не соврал, вернулся через две, не больше.

Дальше опять молчали.

У подъезда Женя вышел сам, обошел машину, открыл дверь для Светланы. Протянул руку.

Света смотрела на мужскую ладонь, как на что-то горячее и опасное. Нет, она постоянно прикасалась к людям на работе. Но сейчас все было иначе. Женя не дождался, руку убрал.

– Ладно. Выбирайся сама, только не навернись со ступеньки.

К подъезду не пошел. Остался у машины. Улыбался и смотрел на нее.

На праздники к кузнечикам Света больше не ездила. Не потому, что не звали. Боялась.

Женя не настаивал. Время от времени привозил Вовку на осмотр. Взялся за мальчика всерьез. Зубы и прочее привел в порядок.

Как-то вдвоем, уже в начале зимы, они выманили Свету попить чаю с осетинскими пирогами в кафе друзей Кузнеца. Дело было ближе к вечеру. На обратном пути Женя высадил Вовку, тот с ключами побежал к дому, а сам повернулся к Свете и сказал серьезно, негромко:

– Детка, если хочешь, помогу.

– Чем?

Простыми словами Женя заговорил о жутких вещах:

– Думаешь, твое горе какое-то особенно уникальное? Но, знаешь, увы. Каждая вторая из моих подопечных прошла через насилие! Некоторым по десять лет было и меньше, когда…

– Боже! Нет…

– Я не психолог, но немного практик. Надо разобраться с этим и жить дальше.

– И как предлагаешь действовать?

– Пошли.

– Прямо сейчас?

– А что? Я тебя не трону. Мое слово. Вовка подглядывать не будет, предупрежу. Кино ему поставлю с громким звуком.

– Зачем?

– Узнаешь.

И Света решилась. Снова выбралась, игнорируя протянутую руку. Потом впервые переступила порог дома мужчины.

Пусто, относительно чисто. Просторно. Тепло. Первый этаж каменный, второй деревянный. В прихожей огромное количество тапочек для гостей. Кузнец проследил за ее взглядом и улыбнулся.

– Ага. Стараюсь часто у себя не собирать. Но бывает, что толпятся кучей.

Нарисовались Вовка и рядом невозможной красоты черная кошатина. Кузнец познакомил гостью с животным в присущей ему манере:

– Это Света, это Даша. Прошу уважать друг друга. Всем ясно?

Кошка изогнула спину. Облила презрительным взглядом и удалилась, как модель по подиуму. Вовка через минуту был выгнан в другую комнату на второй этаж – смотреть кино.

Света по профессиональной привычке вымыла руки после улицы. Вернулась в зал. Кузнец держал в одной руке пульт, включил тревожную музыку с барабанами, показал рукой на диван.

– Садись.

Она послушалась.

– Кратко, в нескольких словах: кто это был? Давно?

Света попыталась ответить, но захрипела. Горло не слушалось. Кузнец вздохнул. Подошел ближе. Присел на корточки рядом с диваном.

– Ну?

– Дядя… Мне было четырнадцать.

– Рассказывала семье?

– Нет. Никому. Никогда.

Кузнец сказал негромко, что ненавидит таких уродов. Что твари пачкают слово «мужчина». И что настоящие мужчины другие. Света в этом однажды обязательно убедится. А сейчас надо… высказать этому упырю все, что накопилось.

– Представь, что я – это он.

– И?

– Не сдерживайся.

Света подпрыгнула, поднялась, чтобы выбежать из комнаты, прекратить дикий абсурд. Но мужской низкий голос догнал ее:

– Давай!

И она запищала, зашипела, не подбирая слова. Вдруг поняла, что не видит Жени, в глазах потемнело от злости, ярости. А перед ней возник тот – другой. Лупила ладонями и кулаками, подвывая и захлебываясь. Орала, что ненавидит, что желает ему сдохнуть и гореть в аду. Женя молчал, чуть поворачиваясь, чтобы градом летящие удары приходились на спину и плечи.

Света бушевала четверть часа не меньше. Потом поток слов стал затихать. Руки с горящими ладонями опустились. Она шагнула назад, оступилась, упала.

Женя протянул руку, помог подняться. И Света уцепилась за его ладонь. Он посадил гостью на диван, включил спокойную негромкую мелодию, вышел. Вернулся в другой, светлой футболке. Принес полотенце и салфетки, чай и воду.

Света сморкалась, вытирала лицо. И боялась посмотреть на Кузнеца. А он молчал. И ждал.

Еще через четверть часа Света смогла прошептать:

– Спасибо.

– Легче?

Она прислушалась к себе. И не соврала:

– Кажется.

– Чесслово, ты старалась.

Женя встал, отошел на пару шагов. Повернулся. Подтянул вверх почти к затылку футболку. Спина была сплошь покрыта красными следами ударов.

Света охнула. Посмотрела на свои опухшие ноющие ладони. Женя поправил одежду.

– Скажем так, первый шаг сделан. Молодец.

Не прикасался, сел на другой край дивана, осторожно, спина явно его беспокоила. Взял чай. Пил и смотрел перед собой.

– Ну?

Света подтянула колени к груди, охватила их руками. Шепнула:

– Мне правда легче.

– Я рад.

И от звука его голоса Света вдруг покрылась мурашками удовольствия. Так приятно было это слышать. А он повторил, будто прочитав мысли:

– Очень рад.

Помолчали. Потом Кузнец вызвал такси, зевая и поясняя:

– Без обид. Вырубает. Хочу спать.

Помахал ладонью от ворот.

Света ехала домой и понимала, что жизнь не будет прежней.

3

Утром в телефоне пискнула СМС от Кузнеца. Без всяких вежливых «здравствуй» или «привет». Конкретика: номер телефона, адрес, имя-отчество. И пояснение:

– Звони и договорись о встрече. В таких ситуациях Марина Петровна самая лучшая. Никаких денег ты не должна! У меня с ней свои зачеты. Обнял.

Света перечитала сообщение еще раз. Строчку за строчкой. Обнял? Он правда написал это? Обнял…

Обнял?

Подбежала к окну. Словно надеялась увидеть внизу крепкую фигуру. Но звонить психологу (а кто же еще эта Марина Петровна?) не стала…

Примерно через неделю увиливающую от общения со специалистом Свету подловила Маша. Та самая, которая летом на празднике собралась замуж. Написала, что ждет внизу у входа в клинику. Света взволновалась:

– Вовка? Что с ним?

Маша ответила мгновенно:

– Вроде все нормально. Я по другому вопросу. Подожду, как вы освободитесь.

Света успокоилась.

– Десять минут.

Рабочий день заканчивался. Спустилась. Встретились.

Маша смотрела спокойно, на заболевшую не походила, но Света спросила:

– Тебя врачу показать? Какому?

Бросила украдкой взгляд на безымянный палец правой руки с тонким серебряным ободком. Самые недорогие кольца – молодежный вариант. Но ведь главное, чтобы чувства были настоящие…

Пробормотала:

– Поздравляю.

Маша улыбнулась. Глаза блестят.

– Спасибо. Светлана Васильевна, а давайте пройдемся? Через парк?

Если детство Светы сломали раз и навсегда одним эпизодом, то Машу терзали годами. То, что она рассказывала, никак не вязалось с уверенным негромким голосом, хорошей осанкой, плавными жестами. Про мать и отчима, пьющих уродов, говорила без боли и ярости. Как о мусоре, хламе, выброшенном на помойку, а не подонках, мучивших ее в детстве.

Света не знала, как реагировать. По ее мнению, Маша ни капли не напоминала человека, прошедшего через ад.

– Повезло. Хотела вылезти из ямы, руку протянули. Ну и старалась. Даже пресс нельзя накачать за два-три занятия. Приходится попотеть. А самого себя выпрямлять, – Маша вздохнула, – волшебной таблетки пока не придумали.

Если Света, пережив насилие, запретила себе чувствовать, не могла нормально есть, мучили спазмы. Маша, наоборот, зажирала душевную боль и беспорядочно занималась сексом. Иногда за деньги, а чаще в попытке понравиться, найти того, кому будет нужна.

– Могу фотки меня в пятнадцать – семнадцать показать. Сто десять кэгэ веса, юбка такая, что трусы наружу.

– Ничего себе!..

Вполне стройная, хоть и не худенькая Маша точно не была толстой.

– А сколько тебе лет? Сейчас?

– Двадцать четыре. Я из самых первых кузнечиков. К Жене одноклассник привел. Встретил на трассе. Мне как раз восемнадцать исполнилось. Но школу я раньше бросила. Чесслово, вы бы меня не узнали. Курила, матом разговаривала…

Маша подмигнула доктору. И завершила беседу то ли просьбой, то ли предложением.

– Марине Петровне позвоните. И это… Если надо будет чем помочь, я у вас есть. Спасибо огромное за Вовку. Такой славный стал.

Вдруг обняла. Она была выше ростом, шире в плечах. И что с того, что моложе? Света почувствовала себя маленькой и глупой. А Маша – засланный казачок, выполнивший миссию, – отстранилась. Попрощавшись, удалилась широким легким шагом сильного и довольного собой человека, в прошлом которого не было кучи грязи, человеческой подлости и презрения к себе.

Преодолев сопротивление, Света познакомилась с Мариной Петровной. Спокойная пухленькая женщина слегка за шестьдесят на первой же встрече огорошила тем, что у нее рак. Отрезано все, что можно и нельзя. Каковы на вкус страх, боль, отчаяние, она понимает по полной программе.

Света нервно кивнула. И позже много раз вспоминала добрые внимательные глаза специалиста, который умеет слушать и слышать. Цель занятий Света для себя сформулировала так: начать жить без оглядки на прошлое.

Несколько раз встречались в кабинете Марины Петровны, позже перешли на общение по скайпу раз или два в неделю. Нашей героине казалось, что она приводит в порядок загаженную квартиру. Только уборка ведется в душе, мыслях.

На Новый год звали к кузнечикам. Света отказалась, хотя и жалела втайне от себя самой.

В январе-феврале Маша приводила к ней нескольких Вовкиных ровесников – разобраться, что с ними, как лечить.

Кузнец пропал. Свете не хватало его голоса, который теперь не пугал, совсем даже наоборот. Но сама звонить и навязываться не хотела.

В конце февраля тренер кузнечиков внезапно явился собственной персоной. Написал днем.

– Можешь сегодня раньше работу закончить?

Ждал на парковке. Пил кофе, зевал. При этом излучал спокойствие, надежность. Выглядел намного моложе паспортного возраста. Подтянутый, сильный.

Света задумалась о происхождении шрама на виске Кузнеца. Он хитро подмигнул.

– Как в первый раз мою рожу увидела. Ладно, налюбуешься еще. Поехали.

– Куда?

– Куда скажешь.

– Не поняла.

– Я тут подумал, что Марина Петровна – это хорошо, даже прекрасно. Но я человек дела. И ты, кажется, тоже.

Света вспомнила, как лупила Кузнеца, и после этого почувствовала, что стало легче.

– Хочешь навестить дядю? Со мной?

– Нет.

– Так и будешь шарахаться, если встретишь на улице? Это он должен от тебя драпать.

Света пошла прочь. Кузнец сел в машину и поехал следом. Выглянул.

– Красивое имя, Свет. Тебе подходит.

Она споткнулась. Замерла. Кузнец тормознул. Обошел машину, открыл дверь.

– Садись. Домой подвезу.

Но поехали в деревню. Наша героиня решилась. И оказались на месте через три часа. Кузнец рулил, девушка разглядывала окрестности: появились новые улицы, вырос десяток коттеджей у реки.

Дом бабушки почти не изменился. Но показался раза в два меньше, чем Света его помнила.

– Странно…

– Просто ты выросла.

Жилище дяди заранее наводило тоску.

Из машины вышли вместе. У забора и калитки толпились люди. Девушку поначалу не узнали – много лет не появлялась. Перед ней и Кузнецом расступились.

Света шла будто не по снегу в удобных теплых ботинках, а босиком по горячему песку и колючкам. Каждый шаг причинял боль. Пальцы сводило судорогой.

На крыльце обнаружились тетя и бабушка в черных пальто и платках. Старушка сильно сдала. «Ей же восемьдесят с лишним натикало», – подумала Света и поздоровалась. Бабушка охнула.

– Света? Внучка…

– Хочу с дядей поговорить.

Тетя сдвинула брови, она была немного пьяна. Икнула.

– Поздновато спохватилась. Девять дней сегодня. Поминаем.

Света задумалась: что теперь? Зря приехали?

Бабушка вдруг размашисто перекрестилась, медленно спустилась с крыльца, подошла. Маленькая, сутулая, отечное лицо, красные глаза. «Как древняя шелудивая крыса», – отстраненно подумала Света.

Бабушка заголосила на весь двор:

– Прости!.. Помирать боюсь с таким грехом!

Люди оглядывались. Перешептывались, но не перебивали.

Старуха искала взгляд внучки. Бормотала:

– Прости… Нашло на меня. Когда Женя… сделал это…

Света ответила громко:

– Что «это»? Изнасиловал племянницу? Мне было четырнадцать.

Отшатнулась тетя Наташа. Закрутила головой.

Света наклонилась к бабушке. Сказала громко, четко:

– Дядю никогда не прощу. Пусть горит в аду, тварь!

Посмотрела на тетю.

– Сдох? Хотела в морду плюнуть. Жаль опоздала.

Старушка сделала неудачную попытку ухватить девушку за край куртки.

Света отстранилась.

– Сейчас не прощаю. Может быть, позже смогу.

Женя не давал советов. Шепнул:

– Все? Поехали?

Света кивнула. Прошли мимо расступившихся людей. Кажется, кто-то утешал рыдающую бабушку. А тетя Наташа что-то кричала в спину. Ругательства не ранили, отлетали от невидимой сферы, внутри которой шли и держались за руки Света с Кузнецом.

В этот раз у них ничего не было. Наша героиня пробовала, потянулась в машине с поцелуем. Услышала:

– Не гони коней.

Обидеться не успела. Чмокнул в щечку. Высадил у подъезда. И укатил.

Польза от поездки в место страха вместе с Кузнецом?

Стала жить иначе. Словно вдыхала во много раз больше воздуха. И сил прибавилось. Развернула спину. Начала делать зарядку по утрам. Просыпалась без будильника почти на час раньше с легкой головой и приливом энергии. Записалась в бассейн. Тело требовало нагрузки.

Съездила к родителям. Те уже были в курсе кипежа. Тетя Наташа нажаловалась, что племянница оклеветала покойника перед деревней.

Мама молчала, вздыхала. Отец раз пять повторил, что не верит. Света не спорила, не доказывала. На прощание сказала, что хорошее помнит, а в детстве оно было. И что родители могут к ней обращаться с вопросами по врачебной части.

Попрощалась. Уже в дверях подбежала мама. На колени не падала. Не крестилась, но выдохнула, что клянется – не знала. И не соображает, как теперь быть.

– А ты подумай. И поймешь.

Света шла домой и удивлялась, что не хочется плакать, что нет особых переживаний. Грустно, ведь родные по крови люди, а душевно – совершенно посторонние.

Женя написал: мол, как ты? Ответила, что поговорила с родителями. И настроение хорошее. Странное, но хорошее. Нет, к Марине Петровне больше не собирается. Хватит. Спасибо за помощь, теперь сама сможет справляться.

Кузнец ввалился внезапно через несколько часов, ближе к ночи. С огромным колючим растением в горшке, похожем на ведро. Куст в метр высотой, растопыренные ветви с острыми иглами.

– Прости, забыл название. Обещали, что будет роскошно цвести!

Света в халате стояла в дверях, потом шагнула в сторону, впуская в свою жизнь жар, которым веяло от глаз Жени.

Вошел. Пяткой захлопнул дверь. Сбросил зимние кроссовки. Поставил подарок на пол. Сразу же об него укололся.

– Вот зараза!

Сунул палец в рот. Света поняла, что не просто улыбается, а хихикает.

Кузнец тем временем порылся свободной рукой в сумке, вытащил большую тяжелую книгу. Альбом с репродукциями картин Гойи.

– Держи. Я за профессорами ни разу не ухаживал. Научишь, если что не так делаю.

– Мне до профессора пилить и пилить…

– Какие твои годы, Свет…

Зажмурилась. Слушала его голос и понимала, что нравится, как звучит ее имя. Шагнула. Прижалась. Чувствуя, что пространство заворачивается вокруг них словно кокон, закрывая от лишнего, отсекая ненужное. Остается стук сердец и прикосновения…

Утром не успела смутиться, начать стесняться. Сверхзанятой Кузнец проснулся в шесть, когда Света еще спала. Собрался, сварил кофе, написал в СМС, что желает чудесного дня. Разбудил, чтобы сказать:

– Спи. Дверь захлопну…

Вечером в СМС после слова «Обнял» появилось новое: «Целую».

Растение Кузнец перетащил в комнату у окна. Колючий пришелец напоминал узкую елку.

Хотя Новый год и остался позади, Света из-за легкого и веселого состояния души достала гирлянду и несколько серебристых стеклянных шаров. Украсила подарок. Огоньки блестели на импровизированной елке. И намекали на то, что у девушки праздничное настроение.

В первую неделю новой весны Света обнаружила, что: холодильник забит продуктами, которые она не покупала; в ванной появился мужской бритвенный станок и зубная щетка; в прихожей материализовались и заняли место под вешалкой синие тапочки сорок четвертого размера.

P. S. Признавался ли в любви? Нет. Шепнул что-то неразборчиво пару раз. А вот так, чтобы наговорить красивых слов? Не было такого.

Как позвал замуж? Буднично. Завтракал, встал, сказал спасибо, поцеловал в щеку, обнял. Буркнул в макушку, мол, Свет мой, давай на неделе заявление подадим. И перевезем тебя с вещами ко мне…

У нашей героини ноги подкосились. Хорошо, что за талию держал, не дал упасть.

Романтики от Кузнеца и сегодня ждать не приходится. Но Свету это не огорчает. Даша плеваться ядом и шипеть перестала? Вот и хорошо. Правда, пару платьев мстительно подрала, ревнивая хвостатая зараза.

С Вовкой дело затягивается. Но одновременно странным образом налаживается. Мать не лишена родительских прав. В последнее время пьет меньше, пытается работать. Вовка ее жалеет.

Света и Женя продолжают его опекать. В выходные он живет у них. Говорит, что твердо решил стать врачом. Только не педиатром, он же не девчонка. Вовке нравятся спасатели, работники МЧС, военные медики. Выбор большой, интересный. Вся жизнь у мальчика впереди.

А Кузнец и его Свет, его Счастье в самом деле нашли друг друга. Она обожает его голос. И просит, закрыв глаза, сосредоточившись на ощущениях:

– Скажи что-нибудь… Приятное…

От того, как он произносит ее имя, Света покрывается мурашками.

Он часто носит ее на руках. Возраст над Кузнецом не властен. Силищи море. Уверяет, что в деда пошел.

Дети у пары появились. Но это совершенно другая история. И может быть, позже мы вернемся к нашим героям.

История тридцать девятая. БОБРЕНОК

Анна с трудом уговорила мужа попробовать взять ребенка под опеку. Их собственные, рано рожденные в студенческом браке сын и дочь давным-давно выпорхнули из семейного гнезда. Да еще и разлетелись по стране. Леночка с мужем-нефтяником – догадайтесь где? Верно, очень далеко от родной Балашихи. А Сашка с женой и детьми, наоборот, на юге обустроился: обзавелся домом, участком. Виноград, домашнее вино…

Анна почти год потратила на процесс убеждения супруга, который упирался лапами. У него было несколько примеров неприятных и неудачных усыновлений в ближнем круге: у коллеги по работе, у старого приятеля и у тренера в зале. Так что вписываться в провальное, по его мнению, дело он не хотел. Но Анне загорелось. А она была и есть натурой деятельной и решительной. И явным лидером в их семье.

Леша посопротивлялся, потом махнул рукой. Даже сходил (стаскался) пару раз на занятия для приемных родителей. Подписал бумаги и приготовился к самому худшему. Нет, жене он кивал. Но в душе ждал беды. Ибо – см. несколькими предложениями выше – видел отвратительные истории, произошедшие с его знакомыми и их неродными детьми.

Анна читала книги, консультировалась с мамой, которая воспитала уже пятерых приемных. И все удачно социализировались. Не пошли по наклонной.

Анна знала, что медом намазано не будет. Срывы и трудности просто обязаны происходить, но готовилась с открытым сердцем. Причина? Желание приложить к делу фонтан энергии, которая с годами пока и не думала убавляться? И это тоже. Но первым мотивом была жалость. Дикая жалость.

Анна посмотрела документальный фильм, почти случайно, про выпускников детских домов. Потом стала рыть информацию. Убедилась, что все правда. Избалованные, эгоистичные, ленивые и лживые выпускники не умеют себя заставлять учиться, работать. Только двое из десяти как-то встраиваются и растут, умнеют, а не пополняют собой ряды наркоманов, алкоголиков, бомжей, ворья и прочих асоциальных элементов. Двое из десяти!

Анна, осознав это, прониклась. Пожалела конкретно своего будущего ребенка. Решила спасти, воспитать, помочь. Не бесполезными подарками под Новый год осчастливить, не билетами на шоу или концерт завалить. А взять домой, уделять ежедневно себя, свое время. Подкованная приемная мама. Знающая, что откупаться шмотками и игрушками – путь в яму. Что придется инвестировать в чадо часы внимания и труда. Каждый день. Снова и снова.

Леша вздыхал и ждал приемного звереныша. Толстый серый Барсик тоже был настроен скептически, видимо, считывал отношение хозяина.

Анна видела, что муж не в восторге. Но надеялась, что со временем втянется. Все же без детей и внуков он тоже скучал.

Так в жизни Бобровых появился Вася. Он же – «Зовите меня царь. Просто царь».

Маленький Вася, взятый домой, оправдывал худшие ожидания Леши. Врал, скандалил, писался. Ломал предметы. Разводил грязь и отказывался убирать за собой. То есть творил и вытворял по полной программе.

Но, единожды побывав на работе у старшего брата Анны – кинолога Матвея, влюбился в овчарок. И это сразу дало главе семьи Бобровых – Анне надежду. Даже уверенность, что все наладится.

Васю теперь возили в питомник и домой к Матвею два раза в неделю. И этих визитов он ждал. Перед ними он даже начинал сотрудничать. Шевелился, по крайней мере. А не только требовал и просил. Анна не расслабилась, но, как ей показалось, нащупала тропинку к сердцу ребенка.

Когда она сказала Леше, что надо брать щенка, случилась неожиданная вспышка гнева. Муж заорал, что одного уже взяли. Спасибо большое. И достаточно этой таблетки счастья. Второе писающее, скулящее и воющее он не перенесет.

Анна оказалась в патовой ситуации. Муж уперся. Васю она пока продолжала возить в гости к брату, а раз в неделю и на работу к нему. Но это выматывало. Долгие часы дороги в два конца.

Анна пробовала уговорить мужа. Леша уперся. Нет. Щенок – равно развод. Осознай, женщина.

Она только-только поняла, как быть с Васькой. Как ему помочь растить в себе внутренний стержень. Прогулки с щенком и забота о нем были намечены главными вешками грядущего пути в светлое будущее. И тут – контрреволюция. Мятеж в доме.

Расстроенная Анна пожаловалась по порядку: Барсику, подружке Свете, жене Матвея Людмиле, самой себе и той самой приемной маме, которая уже пятерых детей подняла. Все вроде как посочувствовали, но намекнули или сказали прямо, что она, видимо, поспешила с опекой. И преувеличила согласие мужа. Не оценила, насколько Леша не одобряет идею. То есть Анна сама же и создала ситуацию, из которой теперь не знала, как выгребать. Эта горькая правда жизни ей сейчас совершенно не помогла.

Вася подрался в садике. На следующий год он должен идти в школу. У Васи обострились все болячки разом. И гайморит, и гастрит, и пять свежих дыр в зубах появилось чуть не за одну неделю. Практически мгновенно. А Вася и стоматологи заслуживали отдельного эпического повествования. Об этом в другой раз. Васина левая нога, которая чуть короче правой и поэтому в специальной обуви, взялась нещадно болеть. Операции планировали, но позже. Более того, прогноз на полное исправление дефекта у врачей был благоприятный. Но это счастье когда еще случится. Оно впереди. До этого светлого момента попробуй дотяни сегодня.

Анна обиделась на мужа. Постаралась помириться, но только сделала хуже. В процессе общения обменялись упреками и поругались еще сильнее.

Анна колотилась о стены ситуации. Но мысль сдать мальчика обратно ей в голову не приходила. Она заранее себе так все поставила. Что бы ни случилось – наш, мой. Будем разгребать. Или, не дай бог, мучиться. Но не вернем.

Вася козлил. Муж угрюмо молчал. Полные штаны счастья в семействе.

Анна понимала, что не справляется. Сын родной ей так и заявил, что, мол, облажалась ты, мать. Анна бросила трубку. Действительно, попытка пожаловаться Сашке вылилась в ссору теперь уже с ним.

Сама виновата.

Сама молодец.

Допустим. А делать-то что?

На этом самом месте, ну, если точно, на выходе из подъезда, Анна и сломала ногу.

Упала она на глазах у Васи. Сдерживалась, чтобы в голос не орать. Кусала губы, шепотом ругалась. Телефон как раз был в руке – выронила, вдребезги. Даже не позвонить.

Вася бегал вокруг лежащей на мокром снегу Анны, отчаянно хромая. Хорошо, что соседка пришла на помощь. Столетняя бабуся увидела картину в окно. Вызвала скорую.

Анна еще и головой ударилась при падении. Хороший такой сотряс словила. С тошнотой и рвотой.

Васю успела пристроить к той самой соседке. С просьбой – не обижать! И хоть немного ее слушаться. От этого указания обалдели оба – и приемный сын, и бабка-соседка. Они посмотрели друг на друга с изумлением. Не обижать? Хоть немного слушаться? Что?

И ушли домой.

А Анна уехала в больничку.

Перед молодым врачом скорой было стыдно за испачканное пальто, вонь, за грязь на штанах. Нашла о чем думать, да?

Врач тоже так считал. Не особо слушал извинения. Пожелал выздоравливать, сдал в приемный покой. И полетел дальше. Собирать очередных попаданцев-расшибанцев. Гололед. В травме горячее время.

В отделении после операции Анна слишком много плакала. Она долго, всю жизнь, запрещала себе слезы и бабское поведение. А тут как прорвало!

– Что, сложный перелом, со смещением? Осколки? А-а-а-а-а… (всхлипывания, первые слезы).

– Что, штифты? Нужна операция? Ы-ы-ы-ы-ы… И… А… а… (настоящий плач, с всхлипываниями).

– Постельный режим на месяц? Тут? В больнице? Ы-ы-ы-ы… И… А… (долгие рыдания).

И так далее. Вы поняли.

Анна прекратила реветь только через неделю. Видимо, слезы закончились. Так ей соседка по палате объяснила. У нее был перелом луча в типичном месте. И она боялась, что рука срастется криво. Но не плакала никогда. Как она сказала, свое уже отревела на десять лет вперед. Слезы – это как норма осадков. Должны выпасть. Так или иначе. Постепенно или сразу. Такая у соседки была теория.

Анна согласилась, что да. Ее слезы закончились.

Попросила санитарку помочь умыться. И подать зеркальце, расческу.

Беда не ходит одна. Слышали поговорку?

Ровно через два дня у Васи приключился аппендицит.

Дикий приступ боли. Скорая. Операция в ночь.

Он приполз (идти не мог) к Алексею. Разбудил, дергая за руку. Прохрипел, что больно. Напугал до полусмерти. Леша сгреб мальчика в охапку, стал звонить врачам. И уговаривать держаться. Именно так.

– Держись. Держись, мелкий.

– Что?

– Держись, говорю!

Скорая. Детская хирургия. Алексей бегал по коридору то на анализ крови, то к врачу, держал мальчика на руках. Слушал указания. И снова повторял.

– Держись, мелкий. Держись.

Когда ребенка забирали в отделение, долго не могли разжать руки. Вася стиснул их на рубашке Алексея так, что хоть режь ткань.

Алексей не уехал домой. Дождался конца операции. Врач спустился, рассказал что и как. И что хорошо, что привезли сразу. Не стали ждать утра. Могло прорваться. Счет шел на минуты...

Анне муж обо всем доложил дней через несколько, когда повеселевший Вася уже садился и вставал.

Выписали пацана довольно быстро. Шрамом на животе он гордился. Считал количество швов.

Анна не знала, плакать или смеяться от всех этих новостей.

Леша и Вася навещали ее через день. Иногда через два. У них же оказалось полно дел.

Вася сильно хромал. Но, по словам Леши и медиков, с ногой все наладилось. Это так, остатки.

Вася задавал очень много вопросов палатному врачу. Он после своих приключений с аппендицитом неожиданно проникся атмосферой больницы и лечения. Просил показать снимки сломанной ноги Анны до и после операции. Что бы он понимал, да? Но слушал объяснения доктора внимательно. Потом сообщил, что ему ведь тоже будут ногу ломать, железом ее набивать. Чтобы все наладить. И ему интересно, как это все выглядит в натуре.

Не сочувствие к маме, а любопытство. Но и то хлеб. Анна видела, что врач воспринимает интерес ребенка всерьез. И не гасит, а подкрепляет.

Потом он Анне подмигнул. И сказал, что пацан-то с мозгами. Может, в травматологи пойдет. С такими вопросами – самое оно.

Анна ждала выписки. Считала дни. И высматривала на лицах навещающих ее мужчин следы ссор. Их не было. Хмурый, но спокойный Леша – тот ли это человек, который заговорил о разводе? Хитрый, но слушающий Лешу мальчик. Тот ли это Вася, который норовил напакостить и слинять. И был готов стоять насмерть, но не мыть за собой тарелку?

Вася складывал в сумку грязные банки, кастрюльки из-под передачи. Помогал! И спрашивал время от времени, сильно ли болит нога… Нет, не столько жалел, сколько представлял, что светит ему. Но… Может быть, уже и жалел?

Вася даже стал подлезать под руку. Ласкаться. Чтобы погладили по лбу. Дался расчесаться без скандала. А в следующий раз Леша привел сына, похожим на новобранца в армии. Почти под ноль подстриженным. Вернее, они оба с одинаковыми прическами явились. Анна, если бы не гирьки и железки, упала бы в обморок. С кровати. А так – лежи привязанная, не дергайся.

Леша и Вася прощались. И уже в дверях палаты брались за руки. Когда Анна впервые это увидела – ручка мальчика сама поднялась и нырнула в лапу Алексея, – у нее к горлу подкатило, все сжалось, ни охнуть, ни слова не сказать.

Мужчины ушли. Солидно, как слоненок и слон, который папу хоботом за хвост держит. Рядом.

Анна поняла, что не было бы счастья, да несчастье помогло. За время ее отсутствия что-то изменилось. Бобров-старший принял младшего. А младший зауважал Алексея.

Хромая Анна дома старалась не выпадать из образа. Больше смотреть на Алексея, слушать его мнение, не перебивая. В ней проснулась странная женская хитрость.

Бобров-старший выбрался на равное с женой положение в семье. А в каких-то отдельных моментах вышел и на главное.

Анна иногда прикусывала язык в буквальном смысле. Успевала. И видела, что ее мужчины без нее прекрасно разбираются. И договариваются. И порой мелкий огребает наказание – стоять в углу, неделю сидеть без конфет. Но принимает это как должное.

– Сам заработал. Вот.

На вторую операцию почти через полгода (вынимать железки из ноги) Анна уходила с легким сердцем.

А дома по возвращении ее встретил широкогрудый смешной щенок.

– Мама! Его зовут Ричард. Мама, он такой красивый! Правда?

Анна не расплакалась. Мы помним, слезы кончились еще в больнице, в первый раз. Но… Поняла, что в груди горячо.

Со шкафа на чехарду и беззаконие взирал распушившийся Барсик.

Ричард лаял.

Алексей ворчал, что гулять с ним будут все по очереди, а не он один.

Васька суетился, нарезал круги, в центре которых был щенок, почти не хромая, и шумно радовался.

– Папа сказал, что он умный! Он будет Ричи! Ричи! Красиво же. Да? Да?

– Да, сынок.

Он стал называть их папой и мамой.

ЗЫ: Бобровы оказались настоящей семьей. Решили, что опеку переоформят в полное усыновление. Вася от этой новости взбодрился. Принялся называть себя Бобренком.

– Кто бобренок? Я бобренок. Мы бобры. Мы бодры. А Ричи тоже бобер?

Он стал очень много говорить. Их упрямый сын. Как прорвало. Или, наоборот, наладилось.

История сороковая. ГАЛИНА

Эта история случилась с моими друзьями. Знаю их давно. И очень люблю. Александр – широкоплечий спортивный мужчина, весит килограммов… Скажем так, явно побольше, чем супруга. Женаты они уже около тридцати лет.

И в две тысячи одиннадцатом году с ними вдруг произошло нечто, показавшее им самим, мне, другим близким людям, что такое настоящая любовь и на что она способна. Я возьму на себя наглость комментировать рассказ Галины. Вы поймете почему.

Мои пояснения буду давать внутри текста Галины курсивом.

История о том, как мы катались на лыжах.

Однажды мы с мужем, как обычно, катались в своем родном лесу. Был конец зимы. Грело солнышко. Мы устали, уже возвращались домой. Впереди спуск с горы, неширокий овражек и мостик через него. Гора вроде и невысокая, но коварная, с поворотами. Мостик узкий, после него резкий подъем. Да и солнышко весеннее лыжню пригрело, и она обледенела.

Я уже давно снимаю лыжи перед этой горкой и спускаюсь пешком.

Галина умалчивает, что в этот момент только начала выздоравливать после долгой простуды. Состояние у нее было не ах. Слабость. Сонливость. И сил совсем немного.

А Саша горок не боится, катается в этом лесу с молодости, но в этот раз спросил у меня: «Съехать, что ли?» И, не дожидаясь ответа, поехал вниз. Я иду и смотрю: должен появиться на той стороне оврага. Но не вижу. Думаю, упал, что ли? Иду, не торопясь, смотрю – лежит. Ну, думаю, лежит притворяется… Даже и мысли не было, что случилось плохое.

А он кричит: «Скорей!»

Подхожу – кровь кругом, Саша лежит на краю мостика, наполовину съехав в овраг, еле держится.

Мостик – узкий, без перил. Это в понимании городского жителя никакой не мост, а несколько длинных досок. Они переброшены через овраг. И, напомню, обледенели. По ним и просто пройти-то небезопасно. Соответственно, Саша съезжает с края вниз, уже больше чем по пояс свешиваясь над обрывом.

«Скорее держи меня», – говорит. Я его схватила, держу, а у него плечо вывихнуто, из переносицы кровь хлыщет… Ужас, короче. В страшном сне такое не приснится. Тем более на горке, знакомой как свои пять пальцев. Если съедет в овраг, оттуда его мне не достать.

Еле-еле отстегнул лыжу, вторая улетела в овраг, из которого торчат коряги и обломанные деревья.

Давайте представим картину. Скользкие, покрытые льдом доски. На них любимый муж. Весь в крови. Грудью он лежит на досках. И абсолютно беспомощный. Одна рука повисла плетью – вывих плеча! Другой рукой он пытается удержаться за мост. Но мост неровный. И Саша сползает в овраг. Внизу торчат острые колья.

Удержала, оттащила от края и помогла подняться.

В этих скупых семи словах – вся суть истории. Маленькая женщина, еще не полностью восстановившая свои силы после болезни, смогла спасти любимого. Сначала она опустилась рядом. Схватилась одной рукой за ворот куртки, другой за обледенелую деревяшку. Отпустить мост нельзя! Слетят вместе. У нее тонкие женские руки.

Поднять девяносто с хвостиком килограмм левой рукой? В спортивном зале? Ни за что. Но здесь не гантели, не штанга. Здесь ее Саша. Висящий над острыми кольями!

Дальше? Она вспоминает святого Николая Угодника. Богоматерь. И осознает в одно пронзительное мгновение: Я ЭТО СДЕЛАЮ, Я МОГУ, Я ЛЮБЛЮ ЕГО, ЭТО САША! На выдохе она (одной рукой!) втаскивает мужа на мост по пояс, затем, вторым рывком, вытягивает полностью.

Надо идти, помощи ждать неоткуда, тем более был будний день, в лесу – никого…

Идти по лесу далеко, километра два. Без лыж – расстояние… Кровь по лицу течет, снег подержит на переносице – маленько останавливается. Это Саша так ударился о ребро лыжи, когда падал. Так и шли – я впереди, он сзади. Руку держит, стонет, но идет… Когда совсем невмоготу – опускается на колени, смоет кровь снегом с лица, боль поутихнет – встает и идет дальше.

А я иду и думаю: слава богу, глаза не повредил, ноги целы, иначе бы как дошли… И в овраг не свалился – тоже хорошо… Потом муж мне сказал, что я впереди как путеводный маяк шла и вела его за собой.

Услышать от Саши такое поэтичное сравнение – это что-то… Надо знать жесткого и консервативного, абсолютно не склонного к сантиментам бизнесмена. Но для него в этой метафоре нет ничего, кроме правды. Образ не надуман, не вставлен ради красного словца. Не тот у Саши характер.

До машины добрались. Ну а дальше, как положено, – травмпункт и все остальное.

«Теперь я точно знаю – ты меня любишь».

История сорок первая. РИСУНОК

Зине было одиннадцать, когда началась война. Сначала все казалось не очень страшным. Дедушка Зины, обожающий слушать радио и читать газеты, и ее старшие братья, и соседи по длинному старому дому – все были твердо убеждены, что мы живо покажем фашистам, где раки зимуют. Что война закончится через неделю – через две, ну к осени точно… А еще надеялись, что пролетариат Германии взбунтуется против своих буржуев, что солдаты будут массово переходить на нашу сторону. Сейчас странно про это говорить, но люди верили.

Оказалось, ничего подобного. Простые немецкие работяги прекрасно жгли, вешали и расстреливали мирное население. И вообще, кажется, не считали нас за людей. Мама Зины с младшим братиком как раз за десять дней до начала войны поехала в Белоруссию навестить родных. Угодили в оккупацию. Никакой информации получить было нельзя. Неясно, что с ними. Живы ли? Отец и старший брат Дима пошли на фронт добровольцами. А Зина и средний брат Костик, которому исполнилось четырнадцать, остались жить с дедушкой инвалидом.

С каждым днем становилось все жутче. Новости с фронта не просто не радовали… Били под дых. Война оборачивалась кромешным адом. «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…»

От Димы пришла пара писем, а от папы совершенно не было вестей. Зина плакала по ночам, тихонько, чтобы Костя не слышал. Однажды за полночь к внучке, тяжко вздыхая, подошел дедушка. Сел на край постели, неловко погладил по голове. Наклонился, чмокнул в макушку.

– Держись, деточка…

Вскоре дед и Костик пошли на завод. Старик почти заставил взять себя на работу. Не столько ради пайка, он очень мало ел, сколько, чтобы дома одному не сидеть. Устроили его на проходную. Там бегать не надо. А с мозгами у старикана был порядок. Костика определили сначала в ученики к токарю. Через несколько месяцев повысили. Работал, делал полторы нормы. Умные руки у пацана оказались, выдержка отменная, глазомер исключительный.

А Зина вместе с подружками придумали по вечерам и в выходные вязать носки и варежки для отправки на фронт. Холода начались слишком рано. В начале ноября уже выпал снег.

Шли жестокие бои. В дом то и дело приходили похоронки. Почтальонка убегала, не слушая стоны и крики… Ее никто не осуждал. Соседки старались поддерживать друг друга. Утешали, ночевали рядом с вдовами. Делились чем могли – теплом души, вниманием…

В девчачьем кружке, который вязал вещички для фронта, быстро установилась табель о рангах. Разбитная Рая добывала шерсть – выменивала, покупала. Ее нельзя было обмануть, подсунув клубок, изнутри набитый бумагой, а лишь снаружи тонко обмотанный нитками. Зина – та попалась несколько раз, доверчивая была. Но зато рукастая, как и брат Костик. Вязала быстрее и аккуратнее всех. И почти в каждую пару вкладывала записку. Иногда там не было ничего личного, только простое пожелание бить фашистов и победить. Порой Зина рассказывала неизвестному ей рядовому о себе, своей семье и подругах. О том, что они стараются делать для победы.

Белобрысые сестренки Лена и Катя вязали хуже всех, но здорово пели. А это поднимало настроение и помогало в работе. Позже к девочкам присоединились пенсионерки. Кружок разросся. Рая смогла наладить официальный канал получения шерсти с фабрики. Дело стало обрастать людьми. Про них даже вышла заметка в три строчки в местной газете. Все ужасно этим фактом гордились. Рая оставалась кем-то вроде начальника. А Зину в шутку стали называть мастером. Вязала она, как мы уже говорили, чудесно.

В последнее время кружок, опять же через энергичную Раю, разжился возможностью добавлять в посылки немного табака. Даже кисеты к нему начали шить-вышивать. Все очень радовались этому факту. Ведь известно, что для солдата возможность покурить – это отдых.

Случалось, что в кружок приходили письма. Солдаты отвечали, благодарили. Кто-то из участниц вступал с воинами в переписку. Передавал приветы от остальных.

Дима погиб в самом начале февраля. Зина долго не решалась признаться дедушке и брату. Прятала похоронку. По ночам так стискивала зубы, что стала крошиться эмаль. В конце месяца на папу пришло извещение, что пропал без вести. Тут Зина и раскололась. Осела у стеллажа с книгами. Достала бумагу про старшего. Протянула родным. Костя выбил ногой дверь. Сломал палец на ноге. Но сестренку не тронул. Побегал, хромая, завывая, по улице. Без шапки и пальто, босиком по снегу… Соседи поймали, помогли вернуться домой.

Врач сделал для брата что-то вроде съемной лангеты, чтобы стоять можно было, опираясь на пятку. Сказал, что срастется быстро. Но нога долго болела, отекала. Видимо, кроме перелома были и трещины в стопе. Палец торчал кривовато, был распухшим. Хорошо, что резать не пришлось. Со временем как-то зажило. Костя не хромал, но ногу берег. Ходил осторожно.

Дедушка слег. Курил, кашлял, молчал, смотрел в потолок. Зина говорила ему то, что он ей. Возвращала просьбу.

– Держись, дедулечка…

Он не реагировал.

Когда для записок закончилась вся бумага, включая отрезанные поля школьных тетрадок, Зина перешла на бережно хранимые альбомы погибшего брата. Он замечательно рисовал. Зина делала что-то вроде открыток. Складывала рисунок пополам. И опять писала неизвестным бойцам то ерунду про смешные случаи в кружке, то что-то серьезное.

На одном из рисунков был их барачного вида дом. Крыльцо. Дед, сидящий на нем с самокруткой. Рябина у окна. И даже веселая грудастая повариха с угловой комнаты. Она стояла рядом с дедом, отвечала на его шутки, а смотрела на художника.

Зина написала, что это их дом, их дедушка. Он болеет, переживает о пропавшем сыне, о погибшем внуке, но не сдается. И просит бить врагов.

Наврала самым подлым образом. Дед как раз окончательно скис. Намылил лыжи на тот свет. Перестал есть, второй день отказывался пить. Зина смачивала ему губы водой. Он их только крепче сжимал.

Сложенная в шесть раз открытка поместилась в очередных теплых носках. И вместе с остальной партией вещичек отправилась на фронт. Так как адрес всегда писали один и тот же: «Бойцу на фронт», посылки попадали в самые разные места. Даже на Дальний Восток к пограничникам.

Соседка по дому, та самая повариха с рисунка, забрала Зину к себе в помощники. Нагрузка в цеху была девочке не по силам. Она крепилась, старалась, но стала падать в обмороки. А работа в столовой хоть и не была сахаром, но давала возможность присесть, пусть с ножом в руке, почистить что-то, выпить кружку горячего чая. К тому же помещение неплохо отапливалось.

Повариха перед этим взялась и за деда всерьез. Зажала упрямому старику нос, а когда он захлопал губами, влила в рот две ложки крепкого бульона. И выплюнуть не дала! Дед благодетельницу обматерил. Она пожала монументальными плечами. Сказала, что пусть сначала до победы доживет, а там уже откидывается. Когда за его сына и внука отомстят…

Так что в маленькой семье дела немножко наладились. Дед даже стал проситься назад на работу. Пока его не брали. Но он ходил все равно. Хоть и без пайка. Впрочем, соседка повариха продолжала его немного подкармливать.

А летом пришло письмо от папы. Он был тяжело контужен, потерял память, не помнил даже имени. Лежал почти как овощ. В туалет сам ходил, сползая к судну с кровати, и сам глотал еду – вот и вся реакция на окружающий мир. На вопросы не отвечал, все думали, что он и язык забыл…

Отец вынырнул из тумана беспамятства разом, одним рывком. Его разговорчивому соседу по палате принесли посылку с носками. Рыжий сибиряк ржал как конь, что безногому носки самое оно. Нет, чтобы варежки достались. Предлагал кому-то меняться. К постели веселого болтуна подошли другие раненые. Смотрели, обсуждали варианты…

Из одного носка достали открытку. Стали зачитывать вслух. В коротком послании была история про кружок. Передавались приветы и пожелания. Кто-то прокомментировал, что почерк у девчули очень хорош. Подписано: «Зина Чуйкова, 12 лет».

Показал рисунок с крыльцом и стариком. Тут отец закричал, слез с кровати, в наставшей оглушительной тишине дохромал до соседа, отобрал картинку, вырвал из рук. То прижимал к груди, то разглядывал… А до этого не подавал голос полгода, не общался ни с кем. Поэтому и в глубокий тыл уехал.

На вопли прибежали врачи. Персонал и пациенты радовались, что молчун пошел на поправку. Что все вспомнил…

Зина рыдала от счастья. Ее трясло. Чуйковы вообще были очень эмоциональной семьей. Гены? Воспитание? Все сразу?

Костик нервно курил, про себя перечитывал письмо пятый раз. Дедушка требовал, чтобы внук делал это вслух. Он стал плохо видеть.

Пришла сначала соседка повариха. Потом еще подтянулись люди. Устроили что-то вроде праздника. Пили чай, пели песни. Обнимались и плакали…

Поседевшая, потерявшая свою яркую красоту мама вернулась в сорок четвертом. Одна. Младший братик Зины не перенес голода в оккупации. Сгорел от простуды. Не было сил бороться с инфекцией… Похоронили его на деревенском кладбище, рядом с прабабушками и прадедушками.

Отец приехал в сорок пятом. Летом. Иногда он заговаривался. Но приходил в себя. Время от времени его мучали жестокие боли и головокружение, дрожали руки, накатывала тошнота. Потом приступ проходил.

Рисунок сохранили. Убрали под стекло. Он долгие годы лежал на столе, за которым все младшие Чуйковы делали уроки. Тяжелый монструозный стол возили с собой с квартиры на квартиру. Костя вырос сначала в мастера, потом стал начальником цеха. Женился на шустрой Рае. Они очень подходили друг другу. Рая строила карьеру по партийной линии. Все у нее получалось отлично. И дети здоровые, умные, и дом – полная чаша. Такой характер.

Чуйковы жили рядом, в одном подъезде. Рая озаботилась.

Дедушка умер в пятьдесят втором. Во сне. Перед смертью просил, чтобы Зина достала и прочитала то самое письмо. Хотя он давно знал его наизусть.

КОНЕЦ