Витамины для души (рассказы, вошедшие в сборник "Витамины для души", ЭКСМО, 2019)

НУТЕЛЛА

Юность весела и беспечна.

Нет, конечно, всем давным-давно известно, что молодые не знают жизни и любая мало-мальски значимая незадача может вырасти в их сознании до масштабов глобальной вселенской проблемы. Первый неудавшийся роман, плохой результат на экзамене, предательство лучшего друга – а, казалось же, что на всю жизнь, эх! Однако, также все знают, что растущим организмам свойственна некоторая легкость мысли и способность безответственно забывать о чем-нибудь важном - под влиянием момента, мимолетной эмоции или, скажем, при перспективе поучаствовать в какой-нибудь веселой затее. Тут уж, как говорится, хоть святых вон выноси и все печали прочь!

Но, как ни крути, делу время, а потехе час.

…

Олег стоял на пороге магазина, соображая как решить вопрос с довольствием.

В кармане было негусто, только россыпь монеток да пара бумажных купюр. И Олег прекрасно знал, в какую сумму они складываются – когда ты живешь в общежитии, навыки устного счета вкупе с подсознательной тягой к оптимизации любых расходов, прекрасно развиваются даже у тех, кто не учится в техническом ВУЗе. Что уж говорить об Олеге, студенте первого курса МГТУ имени Баумана, будущем инженере! Ночью разбуди – моментально ответит, сколько денег на его текущем карманном счету (ох, текущем – как дырявая труба!), с точностью до второго знака после запятой.

В принципе, система питания Олега была незатейлива, но зато четко выверена первыми же днями самостоятельной жизни в столице. На неделю в семье ему выделяли определенную сумму, которую при определенном умении можно было конвертировать в неплохой завтрак (чай, два бутерброда), обед в институтской столовой (супчик, гречка с «поджаркой» и подливкой) и стандартный ужин (макароны отвариваются, потом слегка обжариваются на сковороде и с аппетитом поглощаются, щедро спрыскивая гомеопатическими порциями майонеза). Любое отклонение от этой нормы влечет мгновенное фиаско: скажем, утренняя замена двух бутербродов на столовские яйцо под майонезом с зеленым горошком, творожную запеканку и кофе, в последующие два дня означает исключительно домашнее двухразовое питание в виде макарон на завтрак и ужин. Хорошо, если с остатками майонеза.

Олега в семье любили, на нем не экономили, не принято там было экономить на ближнем, только на себе. Каждый думал в первую очередь о других. Просто времена были хреновые. Середина девяностых. В родном городке остались папа и мама, инженеры с мизерными зарплатами, да школьник младший брат. Все родительские доходы аккуратно делились на две равные части. На первую жил в Москве Олег. На вторую – остальная семья.

Крутились как могли. Подрабатывали. Сажали картошку. Даже сухари сушили. Иногда денег хватало только на его, Олеговскую «половину». Но ни разу не было такого, чтобы Олегу урезали финансирование. Только бы учился. А мы уж проживем, мы-то здесь втроем все вместе, а ты там один.

Ну и стипендия, конечно. Ее почти хватало на студенческий проездной. Других заработков, кроме периодической работы на ночных погрузках-разгрузках, в первый год Олегу не светило из-за очень плотного графика учебы, а «грузового» приработка хватало разве что лишь на иногда побаловать себя, купив пару «сникерсов», да изредка притащить домой своим какой-нибудь сюрприз из Москвы.

Ничего, говорили родители. Учись, сынок. Поверь, времена изменятся. А образование будет твоим главным капиталом.

Олег верил им. И ценил их веру в него и в его будущее. И иногда ему было немножечко стыдно за то, что он не всегда рационально распоряжался родительской помощью.

Особенно остро он, помнится, испытал это чувство поздним январским вечером.

Сдав сессию, будущий инженер рванул на недельку домой. В один из выходных пошли в гости к Петровым – старым друзьям, с которыми дружили семьями не один год. После чудесного вечера возвращались к себе, и вдруг в свете уличных фонарей блеснуло несколько монеток, рассыпанных в снежной кашице на тротуаре.

Олегу сразу вспомнилось, как в первые недели учебы он, молодой дурень, немного растерявшись от невиданного для такого как он выходца из провинции уровня жизни однокашников-москвичей, как-то по дороге с веселой хохочущей компанией новых друзей, валяя дурака, зачем-то вынул из кармана горсть мелочи и с деланной небрежностью подбросил ее веером перед собой. Жест, надо полагать, несомненно и глубоко впечатливший самого Олега, но, похоже, даже не замеченный товарищами. Точно так же рассыпались его монетки тогда. Даже сумма, наверное, сейчас была здесь разбросана примерно такая же.

И вдруг родители издали радостный крик и, как-то торопливо ускорившись, бросились подбирать эти монетки. Взрослые, немолодые уже, уважаемые люди на пустынном ночном тротуаре. Главный инженер и его жена, начальник лаборатории, радовались как дети этой неожиданной находке и, казалось, не были нисколько смущены тем, что собирают мелочь на дороге. Олегу почему-то показалось, что за ними откуда-нибудь из-за угла наблюдают такие же как он, молодые дураки, разбросавшие монетки, чтобы посмотреть да позабавиться. Только сейчас ему уже стало по фигу на это.

Вспомнил, как папа вставал раньше всех в субботу и уходил гулять с собакой, а как-то раз вернулся с парой творожных ватрушек, с довольным видом сообщая, что нашел по дороге несколько бутылок, сдал – и вот вам, нате, выпечку к чаю.

Вспомнил, как мама пришла однажды с работы, вся в слезах. «Почему ты плачешь, мама?» - спросил он ее тогда. Мама ответила: «Сынок (она всегда называла его «сынок»), сейчас проходила мимо автостанции – ко мне подошла бабушка и очень вежливо спрашивает – Вы не знаете, где здесь можно пакеты продать? Я, дура, ей что-то ответила, мол, вон там есть рыночек небольшой, и домой пошла, а к подъезду подхожу и думаю – ведь старенькая бабушка, кушать хочет, нашла же где-то, наверное, насобирала эти пакетики, помыла, посушила и пошла продавать! Побежала я обратно, заберу, думаю, сразу все, да уже и не нашла ее. И что ж я, дура, сразу-то эти пакеты у нее не купила!»

Еще много всего вспомнил и… стряхнув оторопь, бросился помогать родителям.

Он успел подобрать еще пару монеток и, вместе с мамой, ссыпать их в широкую ладонь отца, после чего батя сурово пробасил:

- Вот тебе, Олег, семьдесят шесть рублей на молоко.

Сдавило горло.

Отвернулся, пряча заблестевшие глаза.

- Спасибо, родные.

И обнял их обоих сразу, не разжимая кулака с зажатыми в него семьюдесятью шестью рублями.

Но юность весела и беспечна.

И жизнь Олега продолжалась. К весне уже получал именную стипендию. Избрали профоргом курса – на еду уверенно хватало. Можно было уже не готовить всегда самому на старенькой полумертвой электроплитке, а чаще питаться в столовых – днем в институтской, вечером – в общажной, с мрачным юмором именованной студентами «бухенвальдом». В общем – надо было пока еще знать в точности состояние текущего карманного счета, но два знака после запятой теперь уверенно округлялись. Появились и друзья, с которыми уже находились время и средства выбираться куда-то за пределы аудиторий и кафедр, чтобы пошататься по городу в поисках приятных впечатлений.

В один из таких вечеров Олег вновь стоял на пороге магазина, соображая как решить вопрос с довольствием. Только сейчас было чуть попроще. Жаль, вчера поиздержались с товарищем на пиво, но, в принципе, на десяток яиц денег хватало. В общаге в холодильнике лежала еще пара сосисок, так что вопрос ужина на сегодня был практически закрыт.

С одной оговоркой.

С Олегом был новый товарищ, Сергей, парень весьма жизнерадостный и симпатичный, горячий любитель и любимец девушек, выпивки и приключений, не всегда легких и не всегда безопасных, в которые с пугающим постоянством частенько вовлекал своих друзей, за что, видимо, и дали ему короткое прозвище «Серя». Серя, впрочем, нрав имел легкий, ничуть на эту кличку не обижался, а только ухмылялся в ответ и тащил народ в пучину какой-нибудь новой аферы.

Поэтому Олег еще не понимал, стоит ли покупать яйца. Серя мог предложить забить на ужин и взять на эти деньги пару пива - после, мол, поедем ко мне в гости, где родители наготовили на десятерых, там и заночуем. А мог после опустошения бутылок вдруг увидеть какую-нибудь знакомую компанию и, спешно распрощавшись, умчаться кутить с ними, оставив тебя с пивом в урчащем желудке и ограниченным лимитом времени на бег к общежитию, которое в час ночи запирается до шести утра.

Пока Серя крутился где-то неподалеку, Олег в задумчивости изучал прилавок, как вдруг обнаружил, что рядом нерешительно топчется маленькая старушка. Она тихонько спросила продавщицу:

- А вот эти конфеты шоколадные?

- Шоколадные, - безразлично протянула та.

- Взвесьте, пожалуйста, мне две конфеты!

Что-то шевельнулось в голове у Олега, и он начал выходить из процесса изучения прилавка, переводя взгляд на бабушку. Но в этот момент к нему подскочил Серя:

- Тааааам! Таааааакие! Дееееевки!

И не успел Олег окончательно вернуться в реальность, как его уже тащили за рукав в соседний торговый зал.

Серя был прав.

Было на что посмотреть.

Прямо в центре зала стоял небольшой лоток, возле которого две красивые девчонки в яркой униформе проводили промо-акцию. Давали на пробу посетителям какой-то продукт.

Конечно же, ни Олег, ни Серя заинтересовались содержательной частью акции. Их целью были эти прекрасные леди. Юные веселые хохотушки, достаточно яркие, чтобы отлично продвигать любой товар среди серой толпы. И вполне подходящие для быстрого и необременительного знакомства, к которому ребята и приступили тотчас.

Слово за слово, шутка-другая – и вот они уже вчетвером хохочут и почти что лучшие друзья! И, конечно, лучший способ перехода к более глубокой беседе – спросить девчонок, что они здесь делают.

- Хи-хи, а мы, эта… нутеллу вот даем на пробу, хи-хи!

Сбоку лоточка торчат палки длинных хрустящих батонов «багет», которые девчонки достают по одному и нарезают маленькими кусочками, выкладывая на тарелку перед собой и аккуратно намазывая шоколадной пастой.

Ребята мгновенно втираются в доверие, цепляют по мини-лакомству, а девчонки уже сами радостно разрешают им взять еще и еще на пробу. На все про все уходит не более полутора минут, а знакомство уже завязано и можно чесать языками, жрать халявные бутеры и хохотать.

И вдруг Олега осеняет.

Он хлопает себя по лбу и неожиданно выкрикивает:

- Блин, во я дебил-то!

После чего опрометью бросается из зала, провожаемый оторопевшими взглядами своих новых друзей.

Бабушка все еще стоит у витрины, убрав пакетик с двумя шоколадными конфетами в сумку и заворачивая мелочь в носовой платок.

- Бабушка! Пойдемте! Скорее!

Олег немного боится напугать старушку, но почему-то не может говорить внятно, его дыхание перехватывает, и он очень торопится. Аккуратно, почти незаметным касанием, он слегка подталкивает ее и ведет в зал к девчонкам.

Бабушка смотрит на красочный плакат, огромную банку нутеллы и бутербродики, и глаза ее на миг загораются любопытством:

- А сколько стоит это? Дорого?

Только теперь до всех ребят доходит: старушка и знать не знает, что такое промо-акция. Ну не видела она никогда, чтобы в магазинах еду раздавали бесплатно. Вот и прошла бы мимо, как и раньше ходила, раз в неделю за двумя конфетками.

И тогда Серя делает приглашающий жест рукой:

- Бесплатно!

- А? Что? – бабушка, кажется, не вполне верит происходящему и немного растерянно улыбается.

Здесь уже и девчонки просыпаются:

- Бабушка! Берите бутерброд! Это нутелла! Угощайтесь! Берите два!

Олег смотрит на бабушку и видит ребенка. Ее лицо освещено счастливой детской улыбкой, она жует сладкий бутерброд, а нос и щеки перемазаны нутеллой. И как светятся ее глаза!

А девчонки чувствуют себя благодетельницами и вдруг ощущают себя необычайно великолепно в этом амплуа. Едва бабушка начинает собираться и, как будто слегка кланяясь на прощание, говорить: «Спасибо! Я пойду…», как девчонки в восторге сворачивают несколько больших бутербродов в пакет, а потом, озаренные новой мыслью, выдергивают сбоку лотка несколько батонов и пихают их туда же.

Бабушка продолжает жевать, улыбается, успевая непрестанно благодарить и прощаться. И постепенно уходит к выходу.

Ребята возвращаются к беседе, но теперь у них за плечами общий подвиг и ими тотчас овладевает общая радость, которая, впрочем, быстро переходит в продолжение флирта. Олегу хорошо, но что-то словно скребет его изнутри. Что еще такое?

Кто-то легонько тянет его за полу куртки. Он оборачивается и видит маленькую старушку. Она что-то говорит, но выходит очень тихонько. Наклоняется к ней и слышит:

- А как звать-то вас, родные мои? Чтобы я за вас свечку в Елоховской поставила!

- Я - Олег, он - Сергей, девочки – Лена и Таня…

Сдавило горло.

Потянулся в карман, сгреб всю заранее посчитанную мелочь в пригоршню.

Бабушка словно догадалась. Отступила, руку к груди прижала, головой крутит, не надо, мол, денег!

- У меня день рождения, - через комок в горле выдавливает Олег, - давайте пусть будет, что я вас угостил… Вот вам, бабушка, семьдесят шесть рублей на молоко.

ПАСКУДА ПОСЛЕДНЯЯ

Говорят, что ангелов не бывает, но это неправда.

Лида была настоящим ангелом во плоти.

Во-первых, весьма хороша собой. Ростом чуть выше среднего, со стройной ладной фигурой и очень красивым лицом. Волнистые темно-каштановые волосы, карие глаза и благородной формы нос, унаследованный от предков вместе со звучной фамилией Карпинская, притягивали взгляд и уже не отпускали. Что-то в ее облике было от молодой Натальи Варлей - но чуть сложнее, что-то от юной Анастасии Вертинской – но чуть теплее. Рядом с такой красотой мужчина любого возраста непроизвольно расправлял плечи и поднимал голову, точно идущий на подвиг гордый спартанец.

Во-вторых, она была умна. В ее прекрасной головке заключался не менее прекрасный мозг, оба полушария которого работали одинаково эффективно – она преуспевала как в точных науках, так и в гуманитарных дисциплинах. Вкупе с врожденной аккуратностью и прилежностью эти качества позволили ей закончить школу с золотой медалью и умчаться поступать в серьезный технический ВУЗ, где и выйти замуж радостно уже на третьем курсе, разбив попутно не один десяток сердец влюбленных в нее однокурсников, преподавателей и даже двух руководителей студенческой практики.

Последнее событие с замужеством явилось прямым следствием из ее третьего качества, вполне достойного ангелов, но категорически противопоказанного живым людям из плоти и крови. Она была как-то по-книжному добра и при этом нечеловечески наивна.

Скажете – так не бывает, и я с вами соглашусь. Умная стерва? Полно. Добрая дурнушка? И таких хватает. Красивая дурочка? Не мне вам рассказывать!

В случае же с Лидой непонятный каприз природы породил существо столь же совершенное с точки зрения оснащения его лучшими образцами вооружения прекрасной половины человечества, сколь же и беспомощное в плане возможности этим оружием пользоваться. Ни красота, ни ум Лиды не приносили ей никакой практической пользы в житейском плане. Она не пускала в ход свои чары, чтобы добиться каких-то жизненных благ. Ее не интересовали перспективные женихи. Ей в голову не приходило, что просто за счет своих красоты и интеллекта можно обустроить всю свою дальнейшую жизнь. Искать не пришлось бы – достаточно было выбрать кого-то покруче из сходивших по ней с ума поклонников. Но нет, не такова была Лида. Словно юная Ассоль на морском берегу, она мечтательно смотрела в подернутую голубой дымкой даль своей будущей жизни и знала, верила, что однажды увидит на горизонте алые паруса, под которыми капитан Грей явится к ней и не оставит ее уже никогда. В общем, была она тем самым исключением, которое, согласно чуть переиначенному афоризму Цицерона, лишь подтверждает правило.

Жизнь, впрочем, тем и отличается от сказки, что предельно логична, последовательна и закономерна в исполнении правил. Потому исключениям часто приходится несладко, и вместо капитана Грея юная Ассоль посвятила себя самому, пожалуй, неподходящему кандидату – однокурснику с печальными глазами, отличительными особенностями которого являлись два качества: он был очень умный и его всегда было очень жалко. Мозг Лиды не устоял перед первым пунктом, ее сердце ангела ухнуло в пятки перед вторым. Доброта и наивность – страшное оружие, особенно в моменты, когда безжалостно оборачивается против своих же хозяев.

Вот и вышло так, что на свадьбе всегда обычно суровый отец Лиды плакал украдкой и приговаривал: «Пропала дочка, пропала…»

Истинный смысл слов своего родителя новоиспеченная жена поняла не сразу, опять же в силу упомянутых ранее качеств, но с годами, по мере набивания шишек в семейной жизни, кое-что начало доходить и до Ассоли.

Закончив ВУЗ, Лида с мужем уехали по распределению на закрытое предприятие в небольшой городок (впрочем, в относительной близости от областного центра), где и пустили корни. Очень быстро выяснилось, что помимо ума мужчине следует обладать и другими качествами, при этом талант вызывать жалость не относится к их числу. Однако, этим другим качествам взяться было, по-видимому, неоткуда, и потому Ассоль как-то незаметно для себя стала и главой семьи, и, со временем, мамой и папой для двух сыновей, родившихся у нее с разницей в пять лет. Муж к тому времени к семейной жизни охладел окончательно, дома бывал редко, детям времени особо не уделял – как только пацаны на «вы» с ним не разговаривали?

К чести Лиды, она не растеряла ум и уже успела приобрести определенную практичность – куда деваться, когда на тебе дом, быт и воспитание двух мальчиков? Она тянула свою лямку, не задумываясь о том, как могла сложиться ее судьба, если бы когда-то она сделала другой жизненный выбор.

Ребята удались на славу, и потому мама совершенно естественным образом всю себя посвятила им. Нет, она не растила из них нежизнеспособных цветков по наивной дурости и доброму неразумению своему. Вполне состоявшиеся мальчишки: старший Илья - круглый отличник и лидер в классе, младший Данила – хорошист, спортсмен и вообще живчик. Маму пацаны любили, она была для них непререкаемым авторитетом, мудрым советчиком, настоящим другом и близким, добрым человеком, чье тепло постоянно окружалоребят невидимой нежной аурой. Папа? Был и был. Для детей ничего необычного, других примеров в своей семье они не знали, а для Лиды – просто привычный фактор, человек, которого надо накормить, погладить рубашку, сходить иногда в гости к общим друзьям. Вполне обычная история.

Да только сама Лида так и не сумела стать обычной.

Если во всем, что касается сыновей, она теперь была зрелой и сильной женщиной, то в остальных вопросах оставалась той же Ассолью. Этот невообразимый сплав качеств – от мудрости до наивности, от жесткости до невероятной доброты, да вкупе с ее красотой и удивительно молодым обликом по-прежнему привлекал к ней внимание. В условиях небольшого города внимание это чаще носит закономерно негативный оттенок – мужчины засматриваются, их женщины начинают ненавидеть и распускать сплетни, но… Даже теперь Лида как будто не замечала косых взглядов и не ощущала агрессию. А чрезмерное внимание мужчин она честно списывала на недостаток общения у этих осторожных ухажеров, и терпеливо объясняла каждому, что любит своего мужа, что у них самих есть жены, и что, конечно, она готова дружить, обмениваться книгами и пластинками и все такое прочее, но в кафе ни с кем не пойдет и в театр не поедет. Обычно, на этапе готовности к обмену предметами мирового культурного наследия, у мужчин глаза немного вылезали из орбит, но самое худшее зачастую случалось позже. До многих и многих однажды вдруг доходило, что она не притворяется, не кокетничает, не играет и не лицемерит – она действительно такая и есть, и тогда случалось неожиданное… мужчины влюблялись по-настоящему. И страшна была эта безответная любовь, когда с одной стороны – дома вечно недовольная жена, проводящая все свободное время в обсуждении последних сплетен с подругами, а с другой – чистый и прекрасный ангел Лида, который и улыбнется тебе, и тепло поприветствует, и даже поплачет тайком от жалости к тебе и твоему неразделенному чувству, но… Ангел на то и ангел, что по-настоящему недостижим в силу своей моральной чистоплотности.

Так и жила.

Дети подрастали. Старший пошел в школу.

- Как твой класс, как ребята? – спрашивала мама Илью.

- С Мишкой дружим, с Ромкой деремся иногда, а вот Зойка достала…

- Зойка? Колосова?

- Колосова… Вечно дразнится, доводит до белого каления, как будто хочет, чтобы ей треснули, а девчонок же бить нельзя…

- Верно, девчонок бить нельзя. Но, может быть, ты просто ей нравишься? И она таким образом привлекает к себе твое внимание?

- Мама, ты чего такое говоришь, - вдруг прыснул Илья и махнул рукой, - скажешь тоже.

Илья смеется и уходит. Зойка, конечно, девчонка симпатичная, что уж там. Но и вправду больно вредная. А ведь первый месяц учебы подружились. Заходили к ней даже в гости, дом сразу за школой, пятый этаж. Перед дверью встретили ее отца, выходящего на работу с обеденного перерыва, широкоплечего кряжистого мужчину с каким-то вечно свирепым выражением лица. Он глянул на ребят, сказал: «Здравствуйте, молодые люди» и пошел вниз по лестнице. Жутковатый дядька. А потом еще оказалось, что он в родительском комитете и постоянно ходит с классом во всякие однодневные походы за город в лес. Ребята его недолюбливают и побаиваются, голос у него зычный, строгий, внешность грубая, мужицкая, а сам вечно норовит загрузить всех работой и постоянно командует – ты, мол, иди ветки для костра собирай, ты помогай мне бревно остругать, а ты веди себя спокойно, не мельтеши. Одна Зойка его и не боялась. Даже наоборот, могла как-то свысока посмеяться над отцом. Идет класс на первомайской демонстрации, вдруг где-то впереди мелькает голова зойкиного папы – ребята ей: «Зоя, смотри, вон дядя Юра», а она хихикает: «То-то и гляжу, лысина знакомая мелькает». Вообще, она довольно острая на язычок и когда сошла на нет дружба между Зоей и Ильей, девочка стала настоящей головной болью для парня. Теперь вот и не знаешь что делать, не будешь же жаловаться на нее, а длительные и обидные перепалки – не самое любимое занятие Ильи.

Подошло время, пошел учиться и Данила.

Ходить на школьные собрания для Лиды – одно удовольствие. Других ругают – её мальчишек хвалят. Учителя всегда улыбаются, встретив ее на улице. Чувство гордости переполняет.

Дома все стабильно. Стала, впрочем, подумывать о смене работы. Того же профиля, по своей инженерной специальности, но в другой организации. Муж, с которым работают в одном отделе, как будто даже поддерживает это решение. Начальник отдела, с которым отношения дружеские, напротив – хмурится и отпускать не хочет. Ценный специалист, говорит. Начальник - мужчина зрелый, по-своему довольно хитрый – видимо, чтобы удержать работника, начал бывать у них в гостях. Пьет с мужем пиво, обсуждает с Лидой живопись и литературу. В такие вечера муж приходит домой, а не пропадает где-то, как обычно.

Ребята привыкли к частым визитам дяди Саши и веселятся, пародируя его неторопливо-протяжный говор. Илья прочитал в школе доклад, посвященный верблюдам, рассказывает дома про дромедаров, а гость задумчиво тянет:

- А у нааааас… на Памиииире… этих верблюююдов называли дромадеееерами…

Ребятня хихикает, флегматичный дядя Саша улыбается.

Пока Лида решалась на смену работы, муж подал на развод. Странно, но никакой душевной боли в этой связи она не ощутила. Видимо, слишком давно уже брак держался только на формальностях. Больше за детей переживала, как воспримут известие. Все вопросы как рукой сняло, когда она, с замиранием сердца, по возможности мягко и со множеством оговорок, перебивая саму себя, стала рассказывать ребятам, что папа никуда не денется, он все равно живет с нами в одном городе, да и сейчас еще какое-то время он будет жить здесь, да и вообще… а Илья посмотрел на нее удивительно ясным взглядом и спокойно ответил:

- Мама, да ничего такого страшного, не переживай. Его и так особо дома-то не бывало. Мы привыкли.

Одной проблемой стало меньше. Другие были еще на горизонте, и никто пока о них не знал, не ведал. Наступали «девяностые».

Начальник дядя Саша, к слову, ходить в гости не перестал. Даже когда Лида таки перешла на новую работу. Объяснил, что больше не с кем в этом городке поговорить о высоком. И, действительно, удивлял эрудицией и способностью поддержать беседу о художниках-передвижниках. Вспоминал свое детство в деревне Козлихино, что сразу за выездом из их городка, хвастал крепким двором. Он часто отправлялся туда по вечерам, навещал старушку-мать, помогал по хозяйству, а после шел домой, заходя по пути к Лиде и ребятам. Скорее, наверное, все-таки к Лиде, так как с ребятами общался не очень охотно – даже на темы «о высоком» с ними говорил нечасто и без интереса, чуть оживал лишь если речь заходила о его службе в армии или спортивных подвигах – впрочем, исключительно в присутствии Лиды. Стоило ей отойти, как он замолкал, задумывался и уходил в себя. Однако, ребята знали – дядя Саша служил в погранвойсках, был мастером спорта по боксу и с отличием закончил крутой московский ВУЗ. Одного этого было достаточно для того, чтобы вызывать нескончаемое восхищение и бурное обожание у Лидиных мальчишек.

В этот год младший Данила перешел уже во второклашки и, значит, стал достаточно взрослым, чтобы отправиться в пеший поход с классом брата Ильи. Восторг переполнял Даньку, и по дороге он все время путался под ногами организованной группы школяров с шествующим во главе отряда отцом Зои Колосовой. Данила задавал кучу вопросов, норовил забежать вперед всех, из-за чего закономерно довольно быстро схлопотал от Колосова-старшего:

- А ну спокойнее, молодой человек! – вдруг рявкнул дядя Юра на Данилу, да так, что притихли вообще все. Илье показалось даже, что бармалейские глаза зойкиного отца в этот момент потемнели от гнева и какой-то звериной ненависти. Данила осекся и вцепился в руку старшего брата, а у того от обиды навернулись слезы. Не выдержав, выкрикнул:

- Он ничего такого не сделал!

Но дядя Юра и бровью не повел.

В повисшей на секунду паузе хихикнула Зойка:

- Два брата-акробата, младший весь в старшего.

Илья вскипел… но проглотил. Смелая Зойка, когда отец рядом. Ладно-ладно.

Поход был безнадежно испорчен. Илья вяло выполнял периодически прилетавшие ему обычные походные поручения дяди Юры, вполглаза приглядывал за братом, но и тут пару раз не углядел, опять зойкин отец на него рявкал своим зычным басом. Особенно свирепо досталось Даниле, когда он попытался залезть на какое-то дерево на краю поляны. Как будто Колосов-старший просто выбрал себе в жертву самого маленького и беззащитного мальчишку и теперь отводил на нем душу. Вдруг захотелось бросить все, забрать Данилу и отправиться домой, но этот вредный дядька строго запретил уходить с поляны без его разрешения. Потом схватил огромный топор и почти час в злобном исступлении рубил злополучное дерево, пока оно не рухнуло в заросли молодых сосен. Зойка насмешливо хихикала.

- Яблоко от яблони, младшая вся в старшего, - с обидой пробормотал себе под нос Илья и смирился.

Дома рассказал о впечатлениях от похода маме. Лида, как могла, успокоила. Мол, у Зои в семье сейчас сложная ситуация, весь город это знает. Папа с мамой у нее разводятся, все нервничают. Видать, злой мужик, вот и психует, срывается на всех. Да и воспитание, видимо, подкачало – хоть и должность у него ответственная, начальник сектора, а манеры простые, мужицкие – и выпить любит, и матерком покрыть. Позвала вечно стоящего в комнате на голове и уже обо всем позабывшего неунывающего Данилу, чмокнула в макушку. Инцидент был исчерпан, но не забыт.

А в воздухе уже витал дух нового времени.

Зарплату еще платили, но уже нерегулярно. И однажды Лида поняла, что не знает, чем будет кормить детей в следующем месяце. И очень боится, что дети почувствуют… нет, не нужду – нужду можно пережить. Голод. Что может быть хуже для матери, чем голодающие дети…

Мальчишки тоже замечали перемены, но по-своему. Наступил день, когда официально объявили переход к рыночной экономике и отмену госрегулирования. Магазины открылись с новыми «коммерческими» ценами. Ребятня после уроков рванула по торговым точкам, раскрыв рты смотреть неведомое. Сами посудите – когда всю твою сознательную жизнь мороженое стоит десять копеек, набор рыболовных крючков – пятак, а тетрадка – каких-то две копейки, изменение этих незыблемых и само собой разумеющихся величин выглядит как... как мгновенная смена палеолита мезолитом. Воистину, впечатление от возможности увидеть мгновенное вымирание мамонтов и приход на их место млекопитающих было бы не шибко более ярким, чем пережитое школьниками в тот день. Ясно было одно – начинается новая жизнь и кому, как не молодежи, уверенно полагать, что жизнь эта будет не в пример ярче и веселее старой!

- Ты представляешь, а клюшка хоккейная теперь стоит десять рублей! – возбужденно тараторил Илья, рассказывая маме впечатление от увиденного.

Лида вдруг села на табуретку и заплакала, закрыв лицо руками.

Сын осекся и подскочил к ней. Стал гладить по голове, обнимать, пытаясь утешить, не до конца понимая причину слез.

- Ничего, сынок… это я так… устала очень.

Илья поцеловал маму в макушку, обнял:

- А ты отдохни! Я сегодня всю посуду перемою, дома приберусь, ты с работы придешь – ляжешь и будешь только книжку читать и романсы своего Агафонова слушать! Тебе надо больше отдыхать, все переживания от усталости!

Лида улыбнулась, и потрепала сына по руке:

- Да, сынок, да. Ты прав. Надо отдыхать. Спасибо.

В груди тянуло. Детям не надо видеть маму отчаявшейся. И не должны они думать о ее проблемах. Их задача – учиться и расти достойными людьми. Нельзя им рассказывать о том, что все время стучит в голове. Как жить дальше? Как быть? Как поднять мальчишек?

Хуже всего было то, что некому пожаловаться.

Вечером зашел дядя Саша. Лицо краснее обычного, глаза блестят. По обыкновению кряхтя, снял дубленку с меховым воротником. В крохотной прихожей запахло водкой. Мальчишки выскочили поздороваться, он неожиданно тепло развел руками, словно раскрывая объятья:

- Ребятииииишки моиии дорогиииие!

Прошел на кухню, уселся на табурет. С ласковой улыбкой смотрел на слегка осунувшуюся красавицу Лиду, которая готовила ему кофе. Очень он кофе уважал.

- Ты извини, Саш… кофе заканчивается… в следующий раз уже и не знаю, смогу ли угостить.

Саша пьяно ухмыльнулся и повел рукой, точно отбрасывая что-то малосущественное:

- Ээээ, да тыыы в голову не бериии! Такие времена наступаааают, такие возможности!

- Да какие там у меня возможности! Я не знаю даже, как… ладно, извини.

Из комнаты раздался зычный крик младшего Данилы:

- Мама, ужин когда?

- Сейчас, пять минут!

Повернулась к Саше:

- Я не знала, что сегодня зайдешь, на троих готовила. Есть хочешь? Сейчас что-нибудь придумаю…

- Неее, у нас тут бааар открылся, мы сегодня с партнерами биииизнес обсуждали.

- Ты открываешь бизнес?

Саша загадочно улыбнулся и отхлебнул кофе. Почему-то Лида с тоской подумала, что Илья очень любит кофе, а в жестянке осталось от силы пара ложек. Купить новую баночку не на что. И сразу стало стыдно за такие мысли, точно она пожалела продукта для хорошего человека. Еще немного более застыдилась, поняв, что испытала внутреннее облегчение, когда Саша отказался от ужина – холодильник был пустой, и, согласись он – ей пришлось бы отдать ему свою порцию. Словно пытаясь загладить вину, стала расспрашивать как дела, как мама. Сашу немного подразвезло в тепле, он вальяжно развалился за столом и степенно рассказывал как все хорошо.

- Мама, ну когда уже? – требовательно выкрикнул Данила из комнаты

- Сейчас-сейчас, уже сейчас…

Саша, словно не замечая, продолжал что-то говорить и прихлебывать кофе. Потом попросил еще чашечку.

На кухню вошел Илья.

- Мама, тебе помочь? Разложим по тарелкам.

- Спасибо, спасибо, сынок, я сама, я уже.

Илья пожал плечами, вышел.

Налила кофе Саше, отметив, что остатков Илье на завтра точно хватит, а там что-нибудь придумаю. Постаралась отогнать сразу возникший вопрос: «А что я придумаю?» Принялась раскладывать по тарелкам. Саша все что-то говорил и уходить не собирался, значит, придется ребятам есть в комнате, гость занимал половину стола.

- …и помогу. Что думаешь?

- А..? Что..? Прости, задумалась! – Лида поняла, что ушла в свои мысли и, видимо, упустила что-то важное. – Одну секунду, я сейчас! Дети, готово!

Ребята мигом выросли рядом и схватили тарелки. Илья нахмурился и заглянул в кастрюлю:

- А ты?

- А я не хочу, я уже поела, пока готовила… - соврала Лида.

Ей показалось, что на троих тут маловато и потому, раскладывая ужин по тарелкам, она поделила все на двоих мальчиков.

Илья недоверчиво посмотрел на маму, но она очень убедительно улыбнулась ему самой блистательной своей улыбкой и кивнула в подтверждение своих слов. Мальчишки ушли в комнату.

- Так я что говорююю… Выходи за меня замуж. У меня сейчас бизнес будет. А деньги я уже и сейчас зарабатываю, не только на работе. Есть у меня делаааа…

Лида аж поперхнулась:

- Да как… что ты… мы же друзья?!

- А будем муууж и женаааа…

- Но, Саша, я же тебя не люблю…

- Полююююбишь… зато будешь как сыыыр в масле… жена моя бывшая ни на что претендовать не можееееет…

- Но… нет, я так не могу…

Саша усмехнулся.

- Еще вернееемся к разговору.

Пошел в прихожую, тут же и ребята примчались – заведено было, что любого гостя надо всегда встречать и провожать всей семьей. Натянул дубленку, помахал рукой, раскланялся и удалился, оставив за собой тонкий флер кофейно-водочного перегара.

Ночью долго плакала в подушку и думала, что вообще уже ничего не понимает.

На следующий день пришла посылка от Лидиной мамы. Несколько палок копченой колбасы. Гречневая крупа в мешочке. Четыре десятка яиц, завернутое каждое в толстый слой газетной бумаги. И главный деликатес - баночка растворимого кофе!

Посылку разбирали с Ильей. Он хмыкнул, доставая первое обернутое старой газетой яйцо – по всему экватору его шел жирный черный заголовок: «Перестройка».

Шло время, и Лида научилась приспосабливаться.

Сперва боялась и даже тайком сушила сухари на случай самых тяжелых времен. Правда. Самые настоящие сухари. Старалась есть поменьше, больше отдавать ребятам. Пекла, варила, тушила, изобретала невероятные блюда из самых простых ингредиентов – муки, макаронов, картофеля и всего, что найдется в магазине за доступные деньги. Придумывала интригующие названия этим блюдам, создавая у ребят постоянное ощущение разнообразия кухни. По ночам, как водится, тихонько плакала и со страхом вглядывалась в будущее.

Но вроде наладилось.

Зарплату по-прежнему платили с перерывами, да и не ахти какую. Только покидать место постоянной работы было нельзя. Все же, это какая-никакая, но относительная стабильность, стаж, должность ведущего инженера. Зато нашла приработку. Сперва уборщицей, в недавно открытой коммерческой фирме, недалеко от своего предприятия. Вставала на час раньше, приезжала в офис, подметала, мыла полы. Потом мчалась на работу. Горько усмехалась про себя: «Специалист широкого профиля, уборщица-ведущий инженер». Потом хозяин фирмы, Георгий Рудольфович Мендель, знавший ее еще по первому месту работы, некогда коллега, предложил чуть больше денег за более интересное занятие: теперь по вечерам она работала с документами «в текстовом процессоре» на недавно купленном фирмой новеньком компьютере IBM PC XT. Ну выяснилось просто, что освоить такую технику в коллективе Менделя пока никто не способен. А она вот смогла, легко и быстро. Купила оранжевую книжку Фигурнова «IBM PC для пользователя» и в несколько дней разобралась.

Мендель стал чаще советоваться с ней, потом начал заходить в гости. Нечасто. С подарками. Бутылочка вина. Коробочка конфет. Художественный атлас. Ребят впечатлили его продолговатое лицо с аккуратной бородкой, всегда выглаженный костюм и безупречно белоснежные носки. Старший называл Менделя за глаза загадочным «Садернамспа», объяснив, что это имя злодея-прислужника дьявола из видеофильма «Золотой ребенок», мол, очень похожи.

Саша тоже заходил, но реже, чем раньше. Запускал свой бизнес. Подарков не приносил, но рассказывал об успехах – да о них и так все знали. Периодически напоминал, что предложение выйти замуж в силе. Получал вежливый отказ.

Денег все равно не хватало. Но побаловать ребят Лида возможность находила.

В городе открылось несколько видеосалонов. Сеанс – рубль. Раз в неделю Лида выдавала рубль Илье, и тот отправлялся «в кино». Отдавал деньги на входе, пробирался в подвальную комнатушку, сплошь заставленную стульями, находил свободное место и полтора часа таращился на маленький экран висящего под потолком телевизора, к которому подводился провод от видеомагнитофона. Приходя домой, непременно развлекал маму пересказом просмотренного фильма.

Лиде нравилось слушать сына. Она говорила, что его рассказы даже интереснее, чем само кино, он, мол, вкладывает в сюжет куда больше смысла, чем сами авторы. Сыну было приятно, и он старался еще больше визуализировать истории. Рассказывает, например, фильм «Рэмбо» и говорит:

- …Тогда появляется полковник. С подлой рожей. Ну, знаешь, на Зойкиного отца похож, на Колосова.

И Лида представляла себе этого полковника, и весь дальнейший пересказ на месте этого персонажа уже видела жестокое и грубое лицо Юрия Колосова. Как это назвал Илья, «с подлой рожей». Иногда подобные вещи оказывались очень смешными, она прыскала, и сын начинал хохотать вместе с ней. Видимо, отныне, при каждой встрече с Колосовым она будет вспоминать это «с подлой рожей» и неминуемо хихикать.

Неожиданно Мендель предложил замуж.

Лида растерялась. Настолько растерялась, что даже посетовала Илье:

- Чего ж они все меня замуж зовут-то! У нас и отношений никаких нет, мы просто друзья и коллеги, я им и повода не давала.

- Мам, ты такая красивая, умная и хорошая, что все сразу влюбляются, - просто сформулировал сын и был абсолютно прав. Только где-то в глубине души Лиды жила та же Ассоль, и она до сих пор многого не могла, не умела и не хотела понять.

Женщины городка продолжали поглядывать искоса и перешептываться. То ли из зависти к ее по-прежнему прекрасному облику, сплаву какой-то детской наивности и женской мудрости на лице, то ли потому, что «баба-разведенка с двумя оглоедами на шее» продолжала вызывать живой интерес и серьезные намерения у многих весьма успешных мужчин. Такое не прощается.

Саша тоже вдруг словно что-то почувствовал.

Начал давить, звал замуж все настойчивее, словно боялся, что уведут его так пока и не состоявшуюся невесту. Лида, в свою очередь, терпеливо объясняла, что относится к нему очень хорошо, уважает, ценит, но не любит. Тот говорил, что ничего страшного, полюбит со временем, что с ним ее жизнь изменится, и финансовые проблемы исчезнут. Надо только дать согласие – и она сама все сразу увидит.

Тогда Лида сказала, что для нее самое главное в жизни – это судьба ее сыновей. И он тут же клятвенно заверил: сыновей твоих не оставим, всем будет хорошо. Продолжал давить, что-то говорил и говорил, словно какой-то гипноз цыганский включил и в какой-то момент Лида увидела свое будущее его глазами: никому не нужная, стареющая одинокая мать, у которой подрастают сыновья, лишенные элементарных жизненных благ и радостей, отсутствие перспектив и возможностей, мрак и холод… И, как колдовством задурманенная, дрогнула. Сыновья, надо спасти сыновей.

Не успела еще ответить ничего, а он вдруг достал бумагу, ручку и положил на стол перед ней.

- Вот. Пиши расписку.

- Какую расписку?

- Что выйдешь за меня замуж. Я знаю, что ты честная, я тогда успокоюсь.

В глазах плыл какой-то туман и Лида вдруг, почти против воли, взяла ручку деревянными пальцами и вывела на бумаге текст: мол, я такая-то обязуюсь выйти замуж за такого-то не позднее, чем…

Саша закряхтел довольно, улыбнулся.

- Все будет хорошо, любовь моя. Я пошел, ты отдохни. Вот подарок ребятишкам твоим.

И поставил на стол украшенную английскими буквами яркую жестяную баночку с кофейным напитком из цикория.

Стало душно и холодно. Он ушел, а Лида сидела и думала – что же я наделала? Он ведь не любит моих детей, он их только терпит, как приложение ко мне. А если со мной что-то случится? Что будет с мальчиками? Зачем, зачем я написала эту расписку?

Ребята пришли с улицы, поужинали и отправились спать, а она все не могла прийти в себя. Что это было? Как я могла?

Ближе к полуночи взяла ведро и отправилась мыть лестницу – уборщицы в доме не было, жильцы каждого этажа мыли свой участок по графику, эта неделя была её.

Снизу раздались голоса, не придала значения.

Какие-то мужчины с бутылкой водки выпивали в теплом подъезде на подоконнике между этажами. Заслышав движение выше, один из них заглянул на лестницу.

- Ооо, девушка!

Лида возила тряпкой по ступеням, проигнорировав обращение.

Мужчина отправился к ней. Стоя на пару ступенек ниже ее, начал предлагать познакомиться и выпить. Лида вежливо отказалась. Он не отступил. Начал приглашать настойчивее.

Вдруг на лестничную площадку, услышав шум, выскочил Илья:

- Мама, все в порядке?

Мужик перевел пьяные глаза на парнишку:

- Иди спать, пацан.

Лида не успела ничего сказать, как Илья ответил:

- Это моя мама. И она никуда не пойдет.

Мужик повернулся к Лиде:

- Пошли, - и схватил ее за руку.

Илья сжал зубы. Что может сделать тринадцатилетний парнишка против взрослого пьяного дядьки, он не знал. Поэтому тоже схватил маму за руку, сразу над ладонью мужика.

- Это моя мама. Она никуда не пойдет. Иди, мама, домой, я домою.

Мужик поднял голову и уставился на Илью. Мальчику почему-то подумалось, что если сейчас мужик дернет руку на себя, то оба они – и Илья, и мама, полетят вниз, к нему.

- Ты чего лезешь? – медленно и тихо произнес мужик, добавив крепкое ругательство.

Лида судорожно соображала, как уладить конфликт. Едва только приготовилась сказать Илье, чтобы отошел, снизу раздался голос:

- Михалыч, кончай, пойдем пить.

Но Михалыч словно забыл про все. Он вцепился взглядом в глаза Ильи и не отпускал руку Лиды.

- Дядя Михалыч, это моя мама, честное слово, - пробормотал Илья, но тоже не разжал ладонь и глаз не отвел.

- Михалыч, да хорош уже, - выглянуло снизу еще одно лицо. – Оставь пацана, иди к нам.

Мужик помедлил еще секунду, но руку все-таки отпустил. Нехотя отвел глаза и пошел вниз, доставая сигареты. Что-то пробормотал, но Лида с Ильей уже не слышали – чуть не бегом, подхватив ведро, бросились в квартиру.

Что-то иссякло в душе Лиды в этот момент, и все треволнения минувшего дня вдруг ушли в черноту. Она провалилась в пустой мир без сновидений. Вопреки обычному своему чуткому сну, даже не слыша, как ворочался до утра перепуганный происшествием Илья.

Следующий день принес очередную новость. Отдел Лиды расформируют. На предприятии сокращение.

Повезло. Саму Лиду, как ценного сотрудника, не сократили, а перевели в другой отдел.

Домой она вернулась на ватных ногах. Стараясь не выдавать свое моральное состояние, общалась с сыновьями. Проверила уроки у Данилы, потом пила чай на кухне с Ильей. Наконец, не выдержала:

- Ты представляешь, меня перевели в другой отдел.

- Это хорошо?

- Не знаю. Моим начальником теперь будет этот твой… с подлой рожей.

- Колосов?

- Да. Юрий Иванович Колосов. Как теперь быть, не знаю.

- И я не знаю. Посмотрим?

- Посмотрим.

На следующий день пришла уже на новое место. Добродушная толстушка Марина, новая коллега, провела Лиду к ее столу. Оказывается, все уже было готово к приходу нового работника.

- А у нас тут все четко, - прокомментировала Марина и расхохоталась. – Почти военное положение.

В этот момент на столе зазвонил телефон. Марина поощряюще кивнула, и Лида подняла трубку. В глубине динамика пророкотал тяжелый бас:

- Лидия Петровна?

- Да, здравствуйте.

- Колосов. Зайдите ко мне, пожалуйста.

«Для прохождения боевого инструктажа» - добавила про себя Лида, но вслух ответила: «Да, Юрий Иванович, иду».

Колосов был неожиданно собран, спокоен и миролюбив. Серый костюм, аккуратно завязанный галстук, до блеска начищенная обувь. А говорили – алкоголик, самодур. Излагал четко и по делу. Обозначил задачи, сообщил с кем по каким вопросам контактировать. Попросил в случае возникновения проблем не стесняться и сразу обращаться за помощью. Провел по коридору, показал где какой кабинет, после проводил до ее стола, пожелал удачи и удалился.

Марина хихикнула:

- Ой, понравилась ты Юрию Ивановичу.

Лида вдруг смешалась, вспыхнула:

- Да как вы такое…

Марина засмеялась, но тепло, без насмешки:

- Да не тушуйся ты! Юрий Иванович у нас мужчина видный. На него все бабы заглядываются. И холостые, и замужние. Ты ж разведенка?

- Совершенно не понимаю, какое это имеет…

- Ха-ха, ну чего испугалась-то! Он не обидит, даже и в голову не бери!

Почему-то сразу стало легче, и Лида почувствовала, что сразу расслабилась.

Марина же, напротив, пристально заглянула ей в глаза. Видимо, что-то увидев там, хмыкнула:

- А тебе понарассказывали что ли уже?

- Ну, эээ…

- Понятно. Алкоголик и дебошир, так?

- Ну… да…

- Ясное дело. Еще говорят, что как-то напился, все окна в квартире повышибал, дочь едва заикой не сделал, а жена на развод подала. Знаю, сама слышала. Неправда все это. Он мужик горячий, это да. Может вспылить, все знают. Но отходчивый. И справедливый. И своих никогда не обидит. И я еще тебе скажу – с него жена и все родственнички эти столько крови попили, мало не покажется. Он после развода ушел, все оставил, еще и дачу им в деревне выбил, хотя уже и ничего не должен был. Денег им каждый месяц дает и не только на дочку – с ремонтом помог, еще с чем-то. С дочкой возится покруче иных мам. А жена его бывшая та еще змеюка – все норовила от него хвостом вильнуть, а сама всё деньги тянет до сих пор, да при этом еще и сплетни про него распускает…

Лида пожала плечами:

- Вы извините, меня это, в общем-то, не касается. Я здесь по рабочим вопросам, обсуждать других не люблю.

Сказала, а сама выдохнула с облегчением. Поняла – может, не все так и страшно.

Добродушная Марина не обиделась, угостила чаем, помогла с какой-то канцелярской мелочевкой.

Две недели спустя Лида пришла домой немного ошарашенная. На вопрос сына, как дела на работе, ответила:

- Знаешь, по-моему Колосов ко мне клеится…

- Колосов? Как это?!

- Разговаривает сегодня со мной у стола и так как бы невзначай руку мне на плечо кладет. Я ему говорю «Юрий Иванович, это что такое?», а сама перепугалась. А он руку убрал и говорит, что извините, мол, это по-дружески. В общем, попросила его так не делать больше. Не знаю теперь как быть. Начнет еще мстить.

- Да уж, он может.

- Не хватало нам тут только мужиков с подлой рожей, - рассмеялась мама.

Илья хмыкнул, но не разделил веселья:

- Он же дядька-то вредный.

- Ты знаешь… - Лида вдруг задумалась. – А не такой уж он и вредный.

- Ну да, не такой уж вредный, ты просто с нами в походах не была!

- Я с ним вчера на тему того похода разговаривала, - виновато сообщила мама.

- Как это?

- Да он что-то про вас с Данькой мне сказал. Что хорошие очень дети у вас, мамаша. А я не сдержалась, говорю – что-то они не заметили по вашему обращению, что кажутся вам хорошими. Он крякнул, «как так, почему?» говорит. Ну я ему про тот случай и выложила.

- А он?

- Руками развел, потом говорит: да вы поймите, ребята подвижные, энергичные. Младший за одноклассниками Ильи увязался, а там лбы здоровые, полезли на дерево, он следом. А дерево, вижу, гнилое совсем. Я ж и им по первое число выдал – не дай бог ветки обломятся, попадают сверху, еще и мелкого покалечат. Их согнал, дерево от греха срубил. И знаешь, как-то он это так искренне и убедительно сказал, что я сразу ему поверила и сразу все простила!

- Ох, мама, все-таки ты наивная такая…

Лида улыбнулась и потянулась к заварному чайничку.

А еще неделю спустя Илья услышал звонок в дверь. Открыв, не поверил глазам – подлая рожа! На пороге стоял Юрий Иванович Колосов. Вид у него был мирный, сосредоточенный, словно только-только вышел из своего кабинета.

- Здра… здравствуйте… - опешил Илья. Что случилось? Вроде с Зойкой он последнее время не ссорится. И тут же вспомнил – Колосов же мамин начальник теперь.

- Привет. А мама дома? – как-то подозрительно нейтрально поинтересовался Колосов.

- Нет, она у тети Све… она в гостях.

- Ну передай ей тогда, - протянул пакет, развернулся и был таков.

В пакете лежала килограммовая пачка сахара и четыре банана.

Озадаченный Илья дождался прихода мамы и обстоятельно изложил диспозицию. Не менее озадаченная Лида заглянула в пакет и тоже обнаружила в нем килограммовую пачку сахара и четыре банана.

- И что это значит? – спросила сама себя вслух.

- Да, и у меня тот же вопрос, - не замедлил присоединиться Илья.

- Отнесу ему завтра и отдам!

Илья задумался.

- Мам…

- Что?!

- Он же вроде как в подарок наверное это принес. А у нас и сахар кончается. Я тебе вчера предлагал купить еще кило, ты сказала, что пару дней до зарплаты осталось, как раз дотянем на этом. А Данька вон как бананы любит, а когда последний раз их ел?

Лида вскипела:

- Знаешь что?

- Ну мам…

- Ладно! Первый и последний раз! И я верну ему все деньги с зарплаты!

Илья просиял. И закричал на всю квартиру:

- Дааанькаааа! Иди сюда, чего покажу!

На следующее утро Лида без стука ввалилась в кабинет Колосова, неистово вращая глазами и пуская пар из ушей.

- Юрий Иванович!

Колосов поднял глаза от чертежа и лучезарно улыбнулся:

- Здравствуйте, Ли…

- Никогда больше так не делайте, вы слышите? Никогда! Мы не нищие и не попрошайки! Нам не нужны никакие подарки ни от кого, ясно вам? Деньги я вам отдам с первой зарплаты! И больше никог…

- Лида, это был не тебе подарок, - неожиданно спокойно ответил Юрий Иванович и его жесткое суровое лицо на какое-то мгновение утратило свои свирепые черты.

Ответ настолько ошарашил Лиду, что она даже не обратила внимания на это «ты» в обращении. И забормотала:

- К-как не мне? Ой… А Данька же уже все четыре банана… Стоп! А кому?

- Я принес это детям.

- Каким детям?

- Твоим детям, Лида.

Она запнулась, не нашлась что ответить. В голове шумел сумбур. С одной стороны, никто и никогда не думал о ее детях, и даже такой неожиданный подарок (и не для нее подарок - для детей!) сразу обретал важность и ценность. Может быть, впервые в жизни она вдруг поняла, что по-настоящему чужой человек, уже выказывавший ей симпатию, сделал то, о чем никто никогда до него не задумывался – подумал не о себе и своем интересе к Лиде, а проявил заботу о ее сыновьях. Удар ниже пояса.

Юрий не стал дожидаться, пока она найдет подходящий ответ и спокойно, но твердо выпроводил ее из кабинета со словами:

- Денег никаких, пожалуйста, не надо. Я ребят ваших знаю не первый год, хорошие ребята. Нашли из-за чего бурю поднимать!

Умная, красивая, но бесконечно мягкая и деликатная Лида была полностью обезоружена и не знала как себя вести теперь. Мужиковатого вида суровый начальник с подлой рожей одним точным выстрелом парализовал все ее оборонительные ресурсы, безошибочно определив самое слабое место – дети. Впрочем, теперь уже ей не казалось, что рожа эта такая уж и подлая. Обсуждать с коллегой Мариной нюансы личной жизни Колосова Лида категорически отказалась, но запретить той вслух обсуждать его с другими собеседницами, конечно, не могла.

Так и узнала, что многого не знала. С одной стороны, неудивительно – все-таки она не местная, приехала сюда по распределению из другого далекого города, откуда ей и знать-то. С другой же стороны, жила она здесь уже почти добрых полтора десятка лет, а в маленьких городках, как известно, все знают друг о друге всё по определению. Объяснить ее слабую информированность можно было только теми же ее душевными качествами, которые делали ее барышней немного не от мира сего, что и являлось одним из элементов ее магнетизма, о существовании которого сама она до сих пор так и не догадывалась.

Оказалось, что Юрий Иванович – человек в местном комьюнити известный с детства. По молодости лет был весьма активным подростком, занимался спортом в трех секциях сразу, играл за юношескую сборную РСФСР по футболу. Горяч был очень. Товарищи по команде рассказывали: приезжаем на соревнования в другой город, заходим в магазин, возвращаемся через пять минут – а Колосов уже с тремя местными дерется! В общем, действительно, подраться любил, побаивались его, но уважали. Известно было, что парень честный и благородный. Стал постарше – начались девушки, много девушек. Одна, по неосторожности ли, а, скорее, наоборот – по хитрости, забеременела. Он и женился сразу. Родилась дочка, которую любит и бережет. Дочка в маму пошла, хитрости и цинизма не занимать, отношение к отцу крайне потребительское, но он этого и не замечает словно. Выпивает, периодически даже слишком. Но все знают, какую жизнь прожил, с пониманием относятся. Манеры довольно мужланские, при этом великолепный инженер, заслуженный кто-то-там Советского Союза. Любит и знает историю.

Напросился в гости Колосов. С подкупающей простотой незатейливого мужика. Лида не нашлась, что ответить и только пожала плечами, ну, заходите, мол, как-нибудь.

Приперся в тот же вечер. Дверь открыл Илья и малость обалдел. А Юрий зашел, как к себе домой, с пакетом в руке и отправился на кухню. Лида выскочила следом, а он уже раскладывал содержимое.

- Ээээ… здравствуйте!

- Привет, - просто ответил Колосов. – У свояка в деревне свинью зарезали, передали мясо. Сейчас будем свинину жарить.

Лида судорожно соображала что бы сказать, приличествующее ситуации, а Юрий уже взял руководство в свои руки и стремительно развивал успех наступательной операции:

- Илюха, а где у вас тут ножи..? Э, да они тупые! Ты чего не наточишь?

- Я? Я.. точил как-то!

- Плохо точил. Дай брусок, покажу как надо!

Ошалевший Илья наблюдал, как точится нож, как режутся огромные парные куски и тут же отправляются шкворчать на раскаленную сковороду. Кухня моментально наполнилась горячим запахом жареной свинины. Колосов был в своей стихии – бурная деятельность и радостные разглагольствования о целебных свойствах свежеприготовленного мяса доставляли ему самому заметное удовольствие.

Лида попыталась было что-то возразить и предложить денег за мясо, но была сметена волной негодования и непонимания: мол, какие деньги? Мне передали родственники, ну куда мне столько, а ребятишкам полезно мясца свежего!

- Ого, да у вас тумбочка настенная покосилась! Илюха, почему не поправил? Не ровен час, упадет!

- Да она сто лет уже так висит, мы привыкли…

- Ну! Привыкли они! Ладно, тащи дрель и отвертку!

- А… у нас нет.

- Как нет? – крякнул огорченно Колосов. – Ладно, принесу.

- Илья, выйди ненадолго, пожалуйста, - вдруг очнулась Лида.

Едва сын, снабженный Колосовым на дорожку тарелкой с румяным куском мяса, хлебом и помидором, вышел, Лида контратаковала:

- Юрий Иванович…

- Давай просто Юра, мы же не на работе!

- Юрий Иванович! Спасибо вам, конечно, за заботу о детях и за подарки, но, пожалуйста, больше не надо. Мы не сироты обездоленные, нам поддержка и помощь не требуется.

- Да не переживай ты так, - расхохотался непрошибаемый Колосов. – Сейчас закончу с готовкой и пойду. Завтра выходной, на работу рано не вставать, могу же я провести вечер с пользой не только для себя?

Действительно, когда все мясо было переработано (что-то на сковороду, а что-то – в холодильник, на суп), Колосов быстро собрался и умчался.

Пришел от друзей Данька и радостно взвизгнул при виде угощения. А Илья хихикнул, на вопросительный взгляд мамы ответил:

- Так трогательно и нежно дядя Юра это повторял – «свинииина!», у него лицо было как будто он ребенка нянчит.

Расхохотались.

В дверь позвонили.

Лида нахмурилась и отправилась давать окончательный отлуп Колосову, но это пришел Саша. Опять не очень трезвый. Был в Козлихино, мама стопочку налила, дело такое. Учуял запах жареного мяса, не отказался. Хорошо, не спросил - откуда взялось, неловко бы вышло. Пошли в комнату, пить кофе и смотреть телевизор.

В дверь снова позвонили.

Пришел Мендель. Все-таки неловкости избежать не получилось.

Саша восседал в комнате в кресле, попивал кофе с видом важного падишаха и в целом, похоже, не особенно переживал. Знал, что всех уже перехитрил.

Тактичная Лида не смогла сразу выставить за дверь интеллигентного Менделя, топталась с ним в прихожей и натянуто разговаривала о чем-то умном.

В дверь позвонили.

Колосов с инструментами в руках вежливо поприветствовал Менделя, заметил проходя на кухню еще одного гостя в комнате, сказал тихонько «Ого» себе под нос и начал стучать и сверлить.

Ошарашенная Лида окончательно утратила дар речи, и Мендель первый понял, что пора сматывать удочки. Тепло распрощался и ушел. Больше не появлялся.

Вторым убежал Колосов. Едва закончив работу.

Саша пил кофе и сердито шипел:

- Чтооо это к тебе мужики толпами хооодят?

- Это же Мендель, я у него подрабатывала, и Колосов, начальник мой!

- Да знаааю я их, и Менделя, и Колосова, а чего они сюдааа ходят?

- Ну, дружим…

- Вииижу я, как вы друуужите…

Лида неожиданно рассвирепела:

- И как? Ну как? Колосов вон пришел, детям еды принес. Полку на кухне поправил. Ты вот замуж позвал, расписку взял, а подумал хоть раз, как нам живется, что дети едят? Полка вон эта несчастная годами висела на честном слове, пока Колосов не увидел, и не починил!

Саша насупился. Потом веско изрек:

- Помогать надо в большом, в глобальном.

Помолчали. Допил кофе, с видом оскорбленного праведника собрался и был таков.

На следующий день, впрочем, пришел опять. Снова сидел молча с недовольным видом и пил кофе. Часа три, пока не начал клевать носом. В комнату вошел Илья и начал раскладывать диван – он всегда раскладывал его для мамы и приносил постельное белье. Это был знак, что пора уже и честь знать.

Через полчаса Саша ушел. По-прежнему обиженный и надутый.

Юрий ввалился с утра, с кучей тяжеленных рулонов. Забрал с собой Илью на улицу, помогать. Уже вдвоем притащили листы фанеры, какие-то деревяшки, банки с лаком и что-то еще. На привычно-измученный вопросительный взгляд Лиды ответил:

- Обои бы вам поклеить надо и прихожую с коридором в порядок привести.

Махнула рукой и ушла в детскую, закрыв дверь. Сидела и почему-то плакала.

А в коридоре закипела жизнь. Илья втянулся. Ему не доводилось прежде столько времени проводить за общественно-полезным трудом в компании взрослого умелого мужчины. И еще его очень забавляли некоторые манеры дяди Юры. Тот действительно мог войти в азарт, разгорячиться как ребенок, начать ругаться, а потом моментально отойти и попросить прощения. Стукнув молотком себе по пальцу однажды, он едва не выматерился, но удержался при ребенке, заменив стандартное для таких случаев междометие на нейтральное «блин» Однако, видать, горечь обиды на молоток была столь велика, что нецензурное междометие каким-то образом все равно частично пролезло в возглас, и получилось не менее яркое:

- Блит!

Илья захохотал. Рассвирепевший Юра поднял голову, увидел заливающегося от смеха Илью и засмеялся тоже.

Лида уже не плакала. Услышав хохот, оттаяла и решила, будь что будет. А еще подумала, что не может припомнить, чтобы хоть один мужчина сумел заставить Илью так беззаботно веселиться.

Вечерело. Для порядка сохраняя устало-недовольное выражение лица, вышла к трудягам и предложила перерыв с легким перекусом. Коллектив радостно поддержал инициативу. Сели на кухне за стол, Юрий с Ильей стали делиться планами по поводу дальнейших ремонтных работ.

С лестничной площадки раздался шум. Выпивали какие-то мужики. Видать, уже давно выпивали – сейчас голоса раздавались очень громко и разгоряченно.

Юрий нахмурился:

- Я сейчас.

Только этого мне сейчас не хватало, с тоской подумала Лида. Только драк и побоев. Да что ж это такое!

Однако, Юрий уже вышел на лестницу, прикрыв за собой дверь, но оставив небольшую щель, чтобы не захлопнулось.

Послышался его голос, неожиданно мирный и мягкий:

- Мужики, не надо тут пить.

- Чего?! – взревел кто-то из мужиков. – А ну иди сюда!

И, внезапно, два других голоса, вразнобой:

-Михалыч, не надо… Я его знаю… Пойдем…

- Давайте, мужики, счастливо, - так же мягко и миролюбиво произнес Юра и, пару секунд спустя, уже входил на кухню, потирая руки:

- Перекусили, пора и продолжать.

Илья переглянулся с мамой. Это тихое «я его знаю» с лестницы прозвучало так, будто эти мужики, даже втроем и подогретые алкоголем, ни за какие коврижки не хотели бы разозлить Юру. Лида увидела, как Илья приосанился, сощурился, и челюсть его мужественно выпятилась вперед, точь-в-точь как у брутального Юры. Пожалуй, большего эффекта не случилось бы, даже если б завязалась драка, против чего, конечно, Лида была настроена категорически.

Ремонт затянулся недели на три.

Саша продолжал заходить, но демонстративно игнорировал присутствие в квартире Юры. Сидел, дулся, пил кофе, иногда вяло рассуждал на высокоморальные темы. Несчастная Лида сидела с ним в комнате, пока Юра с мальчишками занимался ремонтом.

Илья спрашивал:

- Мама, а если дядя Саша решит прогнать дядю Юру и побъет его? Дядя Юра, конечно, здоровенный, но дядя Саша же мастер спорта по боксу!

- Нет, Илюш. Саша человек очень интеллигентный, до драки не опустится. Дядя Юра нам поможет с ремонтом и уйдет. Все будет хорошо.

Илья задумался:

- Знаешь, а мне интересно с дядей Юрой. Он совсем не такой, как я раньше про него думал. Он добрый и забавный. А вчера ходили с ним за гвоздями, он вдруг говорит так мечтательно-задумчиво: «Ох, Илюха, когда я уже научу тебя ботинки чистить!» И я сначала разозлился – с чего это я должен его слушать, он у нас без году неделя, а потом чувствую, что мне приятно почему-то.

«Он у нас без году неделя» - услышала Лида и вдруг почувствовала, будто Юра как-то негласно сговорился с мальчишками, и они уже все решили сами.

Замуж Юра позвал ее на исходе второй недели ремонта, поставив тем самым рекорд оперативности в сравнении со всеми своими предшественниками по соисканию руки и сердца Ассоли. Тогда же Лида и провела с ним завершающий разговор:

- Нет, Юра. Это невозможно. Я тебя не люблю.

- Ничего, полюбишь! – уверенно ответствовал он, и Лида даже сама поверила этой убедительной интонации.

- В конце концов, дело даже не в этом… Я обещала Саше. Я ему расписку написала.

- Чего?

- Я дала ему расписку, что выйду за него замуж!

- ЧЕГО?

- Расписку…

Юра воззрился на нее в немом изумлении. Кажется, сказанное произвело такой эффект, что даже обычно решительный Колосов не нашелся, что сказать. С минуту он беззвучно хватал ртом воздух, потом пробормотал:

- Ты чего? Какая расписка? Какая же ты дурочка!

Лида покраснела:

- Ты сказал, завтра заканчиваете с ремонтом? Заканчивай и уходи. Спасибо тебе большое за все, что сделал для меня и для детей. Век не забудем. Но все это пора прекращать.

Юра задумался. Потом погладил ее по предплечью – она отдернула руку. Встал и пошел одеваться. Сказал «Не грусти, все будет хорошо, завтра все доделаем» и был таков.

Вечером следующего дня ремонт действительно был закончен. Юра тихонько сидел на кухне, доделывая какую-то мелочь, периодически закидывая в рот орешки из маленького пакетика в нагрудном кармане. А Лида ждала Сашу, которому торжественно сообщила, что все кончено, ремонт подошел к концу и на этом визиты Юры прекратятся.

Саша вошел в квартиру словно загулявший купец. Красный, шумный и пьяный. Прошествовал в комнату и потребовал себе кофе. Важно пил его, бросая изредка злобные взгляды в стену, за которой по его расчетам находился Юра.

В воздухе сгущалось электричество.

- Я сейчас, - Лида вышла на кухню, где Юра ковырял какую-то деревяшку, изредка забрасывая между зубов очередной орешек.

- Юра, спасибо. Я думаю, хватит.

- Ага, - щелк орешек, - Сейчас уже заканчиваю.

- Юра, правда, хватит. Илья там развлекает Сашу, но это все ненадолго.

- Сейчас-сейчас, - щелк орешек.

- Сколько тебе еще времени надо?

Неестественно спокойно и миролюбиво:

- Полчаса, я думаю, - щелк орешек.

Илья сидел в комнате и не знал что делать.

Пьяный дядя Саша на контакт не шел, разговор не поддерживал, а сел, подперев рукой голову и, полузакрыв глаза, начал выкрикивать какие-то громкие комментарии к доносящимся с кухни репликам:

- Да-да!.. Пора уже!.. Вышло время!..

На всякий случай, Илья выглянул на кухню:

- Дядя Юра, не обращайте внимания, пожалуйста! Он пьяный, сам не понимает что говорит.

- Ничего-ничего, Илюха, не переживай, - щелк орешек. – Сейчас доделаю и пойду.

Запахло жареным.

Илья решил схитрить. Вернулся в комнату и стал раскладывать диван.

- Маме спать пора, дядя Саша. Давайте, может, тоже потихоньку собирайтесь.

Не отрывая головы от подпирающей ее руки, Саша нарочито громко произнес:

- Пойду! Сейчас! Только ЭТОТ отвалит!

На кухне громко щелкнул орешек.

- Кому-то все, кому-то ничего! – выкрикнул вдруг Саша.

И тогда с кухни раздался рев. Что-то среднее между канадским гризли и африканским львом.

- ЧЕГО?!!!!

С полузакрытыми пьяными глазами, задирая подбородок кверху и старательно растягивая узкие губы, вкладывая в свой голос всю имеющуюся у него невероятную злобу и ненависть, Саша зычно возопил в стену, за которой по его расчетам находился Юра:

- А ничевоа! Тыыыыы! Паскуууда последне-е-я-я-а!!!

«Хрущевки-двушки» стандартной планировки по сути своей представляют достаточно скудно организованное пространство. Человеку с габаритами, превосходящими средние, чрезвычайно неудобно передвигаться в условиях такого жилища. Добавьте в эти и без того тесные помещения хоть какую-то мебель (что уж там говорить про разложенный диван) – и пословица про слона в посудной лавке перестанет казаться смешной, с беспощадной жестокостью обнажив всю горькую правду убого постсоветского быта.

Юрий Колосов ворвался в комнату с грохотом рухнувшей по пути коридорной этажерки, настенного комплекса вешалки и разлетевшихся рулонов неиспользованных обоев. Раскрасневшийся Саша рванулся из кресла ему навстречу, но удар нанести не успел. Огромная лапа Колосова сгребла его за грудки, но непоправимого не случилось: балансируя между креслом и разложенным диваном, Юрий потерял равновесие и с хрустом погрузился в пучину разлетевшейся под ним спальной конструкции, увлекая следом зажмурившегося Сашу.

Отстаивающий свои подкрепленные распиской законные права на любимую женщину, с неистовым шипением, Саша, сидя на Юре, начал молотить кулаками по всему, что попадется под руку, но этот триумф был недолгим. Разъяренный Юра сбросил с себя Сашу, взлетев над ним точно огромный кондор, и, осыпая все вокруг фонтаном орешков из нагрудного кармана, закончил сражение двумя смачными ударами в голову противника.

И только теперь услышал, как кричит Илья:

- Вы что творите! Вы что делаете! Пожалейте маму! Вы что, не слышите?

На кухне горько и безутешно рыдала Лида.

Юра замер и смущенно кашлянул, разом как будто остыв при звуках Лидиного плача.

- Прости, Илья. Александр, хватит. Потом закончим.

Саша неуклюже поднялся с пола, окрашивая свою рубаху, обивку кресла и ковер красной юшкой, сочащейся из стремительно набухающего носа и разбитых губ. Тихо прошел в прихожую, не глядя ни на кого набросил дубленку с пушистым воротником и удалился, прошипев напоследок:

- Давай, давай, выходи, я тебя подожду…

Не поведя бровью, Юра бросился на кухню, утешать Лиду. Но та находилась на грани истерики и ничего не отвечала. Огромный и растерянный Юра стоял возле нее, как грустная большая медведица, не зная что делать.

- Вы лучше идите в комнату, дядя Юра. Я маму успокою.

Юра посопел и пробормотал извинения. Видимо, пытаясь говорить как можно мягче и нежнее, он немного поджимал губы, отчего ее имя звучало как «Лип»:

- Лип, прости… Лип, а Лип?

Она махнула рукой, продолжая рыдать, и Юра едва не на мысочках тихонько покинул кухню.

Минут пять Илья утешал маму, как вдруг из прихожей раздался бодрый голос дяди Юры:

- Илю-ха! Я пошел, запри за мной дверь.

- Куда вы, дядя Юра! Вас же там дядя Саша подждидает! Может уже и привел кого-нибудь!

- Кто? Этот козлихинский куркуль? – снова загрохотал Юра. – Да выбросьте вы его из головы.

Сказал, как отрезал. И гордо удалился.

Потом было всякое.

Саша звонил Лиде и шипел в трубку. Что теперь хана ее Юре. Что у Саши связи и скоро Юры не станет, а Лиде привезут его пепел в поллитровой бутылочке. Лида пугалась, сжималась, предупреждала Юру. Тот презрительно сплевывал и сообщал, что если этот хорек вонючий еще раз на глаза попадется, то он ему эту вашу расписку в задницу запихает (объективно говоря, терминологически обозначение места запихивания расписки звучало иначе и короче, но лексически смысл его вполне совпадал с приведенным).

И Саша действительно больше не появился.

А Юра несколько дней спустя пил на банкете для руководства предприятия, каковые устраивали нечасто и только по исключительным поводам, поскольку времена были тяжелые и денег не было ни у кого – ни у работников, ни у самого предприятия. Пьяный Юра заявился посреди ночи к Лиде и был отправлен на матрас на полу кухни, так как других способов избавиться от него никто придумать не смог.

С утра сердитая Лида вновь выгнала его из квартиры. Тихий и виноватый, после долгих, то горячих, то кротких извинений, Юра ушел. Закрыв за ним дверь, Лида тихо улыбнулась.

- Мама? Почему ты улыбаешься?

- Ты знаешь, я сделала жуткую, гадкую, подлую вещь. Пока он спал, я увидела, что из кармана его плаща торчит какой-то пакет. Не удержалась и заглянула.

- И?

- А там лежало несколько конфет «коровка», ваших любимых. Этот придурок уже в бессознательном состоянии уходя с банкета, их для вас прихватил. Он и не вспомнил потом. А я этого никогда не забуду.

Через три месяца Юра и Лида поженились. В этом году исполнилось двадцать пять лет, как Ассоль сказала «Да» своему капитану Грэю.

И это, должен вам сказать, единственный случай в истории, когда жена изредка зовет своего нежно любимого мужа «Паскуда последняя».

СЕСТРА

Когда мне было шесть лет, мы переехали в собственную двухкомнатную квартиру.

Помню тот момент как сейчас.

Мы с мамой гостили у бабушки когда пришло известие, что подошла наша очередь на переезд из крохотной комнатки в коммуналке, где наша семья обитала составом в четыре человека: папа, мама, я и годовалый братишка. И вот – оживление, радостная суета, мама разговаривает с отцом по междугородней телефонной связи и громко кричит в трубку, периодически повторяя непонятное:

- А ордер?! Ордер получил?!

Меня почему-то очень злил диалог - то ли зычное взволнованное матушкино сопрано, то ли этот «ордер» - я не знал что это такое и казалось, что мама говорит об «ордене», зачем-то искажая звучание слова.

Тем не менее, вопреки моему недовольству, таинственный ордер действительно был получен и, по возвращении домой, в конце августа мы торжественно въехали в свое новое жилище.

Первая ночь прошла чудесно.

Вещи распаковать толком не успели, а кровати и спальные принадлежности были надежно погребены под завалами прочего скарба в самом дальнем углу маленькой комнаты. Добраться до них, не разбирая всю остальную кучу, не представлялось возможным, и потому ночевали мы по-походному. Практически в одежде, соорудив из диванных пуфиков некое подобие лежанок на полу большой комнаты, поужинав бутербродами с единственно доступным благом цивилизации – горячим чаем (впрочем, без сахара), мы улеглись спать. Настоящее приключение!

Первый день на новом месте. Другая часть города, пусть и небольшого, это всегда место, полное опасностей и интересных перспектив для шестилетнего молодого человека. Что за ребята здесь обитают? В какие игры играют? Что вообще здесь есть интересного? Для решения этих и прочих вопросов я отправился на обследование территории.

Дом небольшой, кирпичный, в пять этажей на три подъезда. На крохотной лестничной площадке каждого этажа умудряются засоседиться по четыре входных деревянных двери, покрытых коричневой краской.

Первое открытие: наша квартира находится в самом центре дома! Средний подъезд, третий этаж!

Ночью в подъезде был какой-то шум. Кричала женщина. Бежала по лестнице и орала благим матом: «Ой! Ой! Убивают! Спасите!!!» Тонкая деревянная дверь отлично пропускала звуки, я проснулся и услышал, как отец выходит на лестничную площадку, чтобы разобраться в причине шума. Минут пять из-за двери доносились голоса, мрачный и недовольный – моего отца,визгливо-истеричный женский и еще какой-то глухой, бубнящий мужской. После отец вернулся и сказал загадочное: «Бесполезно…» Как мне объяснили наутро, в нашем подъезде этажом выше живут Спичкины. Семья алкоголиков. Когда трезвые – ведут себя тихо, даже здороваются иногда с соседями. Периодически же они выпивают и устраивают ночные концерты. Муж пытается поколотить жену, та, в свою очередь, не желает получать тумаки, выскакивает на лестницу и начинает бегать с криками о помощи. В целом, не особо криминально. Больше напоминает игры петуха и курицы, но шум производится неимоверный, что отравляет ночной отдых граждан. Участковый давно махнул на них рукой. Мол, если убьют друг друга – приходите, а так – разбирайтесь сами.

Не могу сказать, что то ночное происшествие не оставило никакого следа в моей детской душе. Все-таки с подобными случаями, я, тогда еще воспитанный мальчик из достаточно интеллигентной семьи, прежде не сталкивался и был изрядно напуган необычностью и тревожностью случившегося: взрослая тетя бежит и кричит страшным голосом, что ее убивают – такого в моей личной реальности не происходило никогда. Однако, яркая череда впечатлений от переезда на новое место, обустройство собственной комнаты и подготовка к походу в первый класс, конечно же, довольно быстро если не стерли, то притупили воспоминание об этом жутком событии.

Тетю эту я увидел своими глазами неделю спустя.

Возвращался из школы, грызя коржик за 8 копеек, поднимался по лестнице и, между вторым и моим третьим этажом увидел женщину. Она сидела на ступеньках и смотрела куда-то в стену. Довольно миловидное, но какое-то неожиданно старое лицо, растрепанные волосы, отрешенный взгляд. Глаза блеклые, то ли серые, то ли синие, подведены зеленым. Чем-то, в общем, она даже напомнила мне то ли Барбару Брыльску, то ли Марину Влади, но в куда более побитой жизнью версии. Тот случай, когда уместно говорить о «следах былой красоты», в данном случае, в общем-то, уже практически занесенных ветрами жизненных невзгод. Одной рукой женщина держалась за перила, второй облокотилась на ступень.

Зрелище для меня невиданное.

Первое, что подумалось: человеку плохо, нужна помощь. Но как и что я могу сделать?

Поравнявшись с ней, я участливо спросил:

- Извините, пожалуйста, вам плохо?

Женщина, казалось, не сразу поняла смысл вопроса и даже не особо ожидала, что с ней заговорят. Повернув голову в мою сторону, она попыталась сфокусировать взгляд, но это давалось ей тяжело. Осмысленности в ее глазах не прибавилось ни на йоту, но она ответила бесцветным голосом:

- А..? Что..?

- Извините, вам плохо? Вам нужна помощь?

Секунды три женщина переваривала информацию, после чего безучастно отвернулась, пробормотав заплетающимся языком:

- Иди, мальчик… иди…

Протиснувшись между странной тетей и стеной, я растерянно добрался до двери и, озираясь на сидящую особу, быстро отпер замок и юркнул домой.

Вечером, когда пришли родители, этой женщины на лестнице уже не было, но они сразу поняли, о ком идет речь, когда я, немного испуганно, рассказал о происшествии:

- Спичкина. Она просто пьяная была. Постарайся не брать в голову.

- Это которая недавно ночью бегала в подъезде и кричала?

- Она.

Несколькими днями позже я узнал, что мелкий вечно пьяный мужичок, толкавшийся в основном с кучкой таких же пьяных дядек на автобусной станции, мимо которой я ежедневно ходил в школу и обратно, а также пару раз встреченный на лестнице, не кто иной как, с позволения сказать, глава семьи, Спичкин-старший. Тогда я весьма удивился, как он мог той ночью так напугать свою жену, которая показалась мне выше и крупнее его. В целом, я сделал вывод, что прямой угрозы жизни и здоровью от них не исходит, расслабился и выкинул эту тему из головы. Ну соседи-алкоголики, ну бывает.

Первые месяцы в первом классе помню смутно. Лишь несколько эпизодов отложились в голове на всю жизнь. Некоторая часть из них была связана со школьными хулиганами. Отчасти это было связано с тем, что рос я мальчиком домашним, чаще проводил время с книгой, чем на улице и потому, момент выхода в относительно самостоятельную жизнь, который ознаменовала школа, стал порой новых ярких и не всегда приятных открытий. К последним, безусловно, относился уже не кратковременный и не эпизодичный первый опыт общения с недоброжелателями, чужими и непонятно почему, настроенными агрессивно в мой адрес.

Вообще, надо сказать, что в тот период жизни мысленно я довольно быстро выстроил классификацию хулиганов нашего города, разделив их на несколько типов.

К первому типу относились самые безобидные, хулиганы из моей параллели. С ними могла случиться ссора, драка, но чаще всего – один на один. Мои силы в противостоянии с такими были примерно равными, поэтому критической угрозы они не представляли. В остальном, занимались всякими мелкими пакостями – толкнуть исподтишка, спереть с классной доски тряпку и мел, пульнуть из рогатки в стекло и тому подобное. Таким был, например, один паренек, встреченный неподалеку от моего нового дома. Небольшая группа ребят играла в футбол, и я подошел к ним, спросив, не нужен ли им еще один участник. В целом, никаких возражений не последовало, но вдруг один из мальчишек подошел ко мне и стал задавать какие-то странные вопросы. Как мог, я вежливо отвечал на них, но вдруг он начал задираться. Просто стоял напротив, тыкая кулаком в челюсть и приговаривая: «В зуб! В зуб!» Сперва стало больно, потом захлестнула ярость и обида, мой голос задрожал и я, испытывая непонятные доселе чувства (меня всегда учили, что драться нехорошо и поэтому сейчас рвались внутренние шаблоны, я как мог подавлял свою агрессию, которую в то же время подхлестывали больные тычки кулаком в лицо). Наконец, что-то оборвалось внутри меня, и я накинулся на него с кулаками. Закончилось все быстро и неожиданно. После непродолжительной драки мальчишка разревелся и отвалил. А я побрел домой, расстроенный внезапной вспышкой гнева, мигом утратив желание играть.

Второй тип – хулиганы школьные, но агрессивные. Эти могли задирать ребят из младших классов, отнимать у них деньги, уже не драться, но бить – как более старшие и сильные более младших и слабых. Первого из таких я запомнил лучше всех. Дверь в наш школьный кабинет находилась в небольшом закутке, на другой стороне которого была дверь в другой кабинет, где учились второклашки – ребята на год старше. И был у них там второгодник, Олег Киселев. Разумеется, на переменах, наши классы оказывались рядом, и часто всем сразу было тесновато в этом закутке. Воспитанный на книгах про пионеров и октябрят, я считал, что любую несправедливость надо пресекать незамедлительно и тот, на чьей стороне правда – непременно победит. Недаром же команда Васька Трубачева всегда брала верх над хулиганами Квакина! Конечно же, довольно быстро, судьба свела меня с этим второгодником, когда он грубо толкнул кого-то из моих одноклассников, уронив его на пол. «Что ты делаешь!» - закричал я, - «Извинись немедленно!» Тогда Олег Киселев подошел ко мне и, брякнув что-то нецензурное, вдруг треснул меня ногой в лицо. Удар пришелся в губы, и я впервые в жизни испытал странное ощущение онемения и железистый привкус крови во рту. Его одноклассники уже стояли импровизированным оцеплением вокруг нас и с радостным гиканьем наблюдали драку. Хотя, какая там драка… Я попытался оказать сопротивление, как получил еще один удар, потом меня толкнули и я полетел на пол. По счастью, в этот момент прозвенел звонок, и народ потянулся по классам. А потом несколько дней я не мог думать ни о чем, кроме как о пережитом унижении, испытывая жгучую обиду и недоумение – как, почему и за что?

Третий тип, самый страшный, был – хулиганы уличные. Пацаны из неблагополучных семей, они не ходили в школу, проводя дни пестрыми компаниями во дворах и подъездах. Могла такая компания заглянуть и в школу, где отлавливала на переменках учеников, била и забирала деньги, ценные предметы, унижала и всячески издевалась над своей жертвой. С этими лучше было не встречаться вообще никогда. Особенно страшно проходили такие встречи, если ваши с ними пути пересекались где-то за городом, скажем, на речке или в лесу. Вспоминать о некоторых подобных эпизодах не хочется и сейчас…

Нередки также были случаи перехода хулиганов из второго типа в третий, когда они пару раз оставались на второй год, потом учет в детской комнате милиции, потом окончательное «переселение» из школы в компанию уже давно оставивших учебу уркаганов.

Город наш был небольшой и всех самых страшных хулиганов, в принципе, ребятня знала по именам и по прозвищам. Учителя пугали их фамилиями на уроках, рисуя унылые перспективы их будущего – и нашего, в случае плохой учебы и низкой дисциплины.

Ходит учительница у доски и выговаривает тем, кто плохо домашку сделал:

- Вот Митя Спичкин, знаете же его? Сейчас бы учился в пятом классе. А только по улицам бродит с такими же как он, хулиганит, курит и ворует. На учете в детской комнате милиции, да. Еще немного и загремит в колонию. Вы так же хотите?

Никто из нас такого не хотел, тем более, что про Митю Спичкина знали все… все, кроме меня. Пока однажды, я не встретил его в своем подъезде, и вдруг в голове сверкнула мысль, расставившая все по местам – это же у нас этажом выше живут Спичкины! И этот Митя Спичкин, это же он, их сын! Хулиган третьего типа по моей собственной классификации.

Рассказывали про него совершенно жуткие вещи, поэтому, увидев его, курящего на лестнице с каким-то такого же мрачного вида товарищем, я совершеннейшим образом растерялся. Внутреннее достоинство не позволяло мне вернуться обратно на улицу и дождаться, когда они уйдут. В то же время, разум настойчиво рекомендовал не идти наверх, не пытаться разойтись с ними на тесном пятачке лестничной площадки, не провоцировать агрессию и не нарываться на неприятности.

Достоинство, однако, победило. На ватных ногах я прошествовал мимо, почти соприкоснувшись рукавами курток с кем-то из них.

То ли звезды в тот день были благосклонны ко мне, то ли каким-то внутренним чутьем Митя понял, что я его сосед – он скользнул по мне равнодушным взглядом и отвернулся.

С трудом сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, я продолжил марш к своей двери. И лишь зайдя в квартиру, почувствовал, что весь покрыт холодным потом.

Любой первый опыт со временем становится простым воспоминанием, со мной произошло то же самое. Постепенно хулиганы, ставшие неотъемлемой частью моей жизни, начали восприниматься как что-то неприятное, но обыденное, пусть и неизбежное. Я учился заранее сворачивать с тротуара, если видел, что навстречу идет какой-нибудь Слоник со своей ватагой (почему-то все бритые налысо) или тот же Олег Киселев, отлупивший меня однажды второгодник из старшего класса, с подельниками. Они всегда ходили толпой. И эту толпу почти всегда можно было попытаться увидеть и обойти. Почти, но не всегда.

Кстати, через много лет я спасу Олега Киселева от верной смерти, когда выйду холодным ноябрьским вечером на балкон своей новой квартирки и увижу, что внизу, в кустах лежит на промерзшей земле какой-то человек, а прохожие равнодушным караваном проплывают мимо – я спущусь вниз, подниму его на руки, мимоходом удивившись, каким легким может быть упавший без чувств на улице пьянчуга, потом вдруг узнаю его, моего детского обидчика, снова удивившись, спрошу, где он живет – и он назовет адрес в моем подъезде, и я буду нести это неправдоподобно легкое тело, а он будет еле слышно хныкать, по-детски и как-то беззащитно, и будет бормотать: «Спасибо, браток, ты же спас меня…» - и никогда не узнает и не вспомнит о том, кто и как помог ему не остаться в снегу на улице навсегда.

Однако, все это будет потом. А пока я жил как любой другой мальчишка, привычно уворачиваясь от всех дежурных угроз того времени.

Как ни странно, при всем при этом я практически не пересекался с Митей Спичкиным. Каким бы страшным хулиганом не рисовали его нам школьные учителя, я не встречал его в местах, где обычно нас могли атаковать недоброжелатели, а видел лишь изредка, в своем подъезде. То ли хулиганил он уже посерьезнее, чем мои дежурные обидчики, то ли круг его интересов включал в себя развлечения и промысел, в меньшей степени связанные с издевательствами и грабежом тех, кто младше и слабее. Не знаю. Знаю одно – мне от него не доставалось. Конечно, он был выше того, чтобы здороваться со мной при встрече, но я очень быстро понял – каким-то образом он меня запомнил, запомнил что этот мелкий чернявый пацан – его сосед по подъезду. И, похоже, что, следуя какому-то одному ему понятному этическому кодексу, Митя соседа не трогал. При всем том, что я видел пару раз, как прилетало от него пареньку из соседнего подъезда. Что уж говорить про ребят нашего двора из других домов.

Периодические ночные концерты в подъезде от Спичкиных-старших стали делом привычным и воспринимались как досадное, но необоримое стихийное бедствие. Ну, шумят. Пошумят и уймутся. Жизнь моя уже улеглась в колею школяра-младшеклассника и несколько лет особых потрясений не приносила. С сентября по май я учился, потом уезжал на все лето на Украину, к бабушкам. Вернувшись в конце августа, я встречался со своими школьными товарищами, мы обменивались впечатлениями о проведенном лете и плавно входили в новый учебный период. Время тогда текло очень неторопливо, каждый новый год проживался как целая жизнь, и каждый год менял нас и, незаметно для себя, мы становились старше…

Где-то на середине этого пути я запомнил, впрочем, еще одно событие.

Шли мы с родителями и их друзьями в лес, на шашлыки. По дороге встретили Спичкиных, которые почему-то вдруг решили организовать себе нехитрый досуг и тоже отправились на природу, что вообще-то было им несвойственно – «проводить культурно время» они предпочитали в своей квартире, с водкой. Конечно, этот непременный субстрат жизненных радостей был и сейчас с ними, да и частично уже внутри них, но было и какое-то подобие продуктов для первомайского пикника – пара банок тушенки и батон белого. Спичкины-старшие шли в компании пары забулдыг, рядом с ними уныло плелся хулиган Митя.

Очевидно, будучи подогретыми предварительным разгонным горячительным и преисполненные потому особой гордости, что у них «все как у людей», Спичкины не смогли упустить возможность поприветствовать моих и уже заплетающимися языками провести некое подобие короткой светской беседы. Мол, с праздничком. Вы на шашлыки? Мы тоже вот на природу. С сыном идем.

Родители мои явно тяготились этим, пусть и недолгим диалогом, стараясь поскорее закончить с ним, а я вдруг обратил внимание на Митины глаза.

Он стоял рядом со своими пьяными старшими, неловко переминаясь с ноги на ногу. Такой же как обычно – смуглый от постоянно пребывания на улице, в дешевой коричневой куртке, прожженной сигаретами, полосатой шапочке, непонятного цвета штанах и серых ободранных кроссовках с двумя полосками на боках. Однако, только сейчас я впервые увидел его взгляд. Увидел по-настоящему.

В глазах Мити застыла какая-то нечеловеческая, недетская тоска. И в этот момент до меня вдруг дошло, что он такой же ребенок, как и я. Не исчадие ада и хулиган, самый сильный и страшный, почти дядька по сравнению со мной, а простой мальчишка. Который не хочет идти с этими людьми в лес, который понимает чем это, как обычно, закончится, и не знает он, куда деть себя, как пережить очередной вечер с пьяными взрослыми, ему все заранее известно, и от мыслей этих он еще сильнее сжимается и замыкается в себе. Он беззащитен и обречен. И не видит никого и ничего сейчас. Только бы это закончилось. Хоть когда-нибудь…

Сердце екнуло.

Но мы уже разошлись.

Ночью опять был «концерт» в подъезде.

Мне плохо спалось. Не из-за шума. На всю жизнь я запомнил этот обреченный взгляд.

Я становился старше. Все больше времени проводил в школе. Занялся наконец-то спортом. Неожиданно стало получаться. Потом вдруг обнаружил, что хулиганы – трусливые и мелкие существа. Большинство проблем с ними полностью исчезло.

Митю я почти не встречал уже. Просто редко бывал на улице и во дворе. Учеба и спорт занимали все больше времени, а отказать себе в удовольствии провести свободный час с любимыми книгами дома я по-прежнему не мог. А Митя… Что Митя? Я его и не вспоминал. Ему уже было лет четырнадцать и кто знает, куда его судьба привела к этому возрасту.

Но жизнь не стояла на месте не только у меня.

Однажды я узнал, что Спичкина-старшая родила дочку. Воистину, это было какое-то чудо, потому что с ее образом жизни такое событие относилось к разряду практически невероятных. Видимо, первые месяцы своего материнства она не гуляла с девочкой, потому что ребенка мы увидели уже почти в годовалом возрасте. Тогда уже соседки шептались: вроде, родила – Машей назвали, вроде.

Пришел день, и в наш двор выкатилась странная компания: рано постаревшая, дежурно нетрезвая женщина и ее мрачный коренастый подросток-сын. А с ними – дешевенькая, неведомо где и кем раздобытая «сидячая» коляска, в которой восседало… неземной, ангельской красоты белокурое дитя, замотанное в какое-то тряпье (впрочем, чистое) с удивительно голубыми глазами и потрясающе милыми золотистыми кудрями вокруг невероятно хорошенького, с легким аппетитным румянцем на гладких щечках, личика.

Словно маленькое солнышко вдруг взошло в нашем дворе. Настолько эта девочка была мила и прекрасна, настолько открыто и радостно улыбалась всему миру вокруг, что не верилось – неужели это Спичкина-младшая? Она радостно гугукала и куда-то показывала розовым пальчиком, а мама ее с привычно оловянными глазами, меланхолично катила коляску перед собой. Что сподвигло ее все-таки собраться и вывезти ребенка на улицу?

И тогда я снова увидел взгляд Мити.

Он не видел, казалось, никого и ничего сейчас. Он будто бы растворился в трогательной красоте своей сестренки и глаза его светились каким-то нежным и теплым сиянием. Он даже как будто не дышал, боясь потревожить ее детскую радость от первого созерцания окружающего Большого мира.

Теперь Митя не думал ни о чем и ни о ком, кроме сестры. Куда подевался тот утопающий в тоске и безысходности нелюбимый никем мальчишка? Он сам светился гордостью, словно это крохотное прекрасное существо принадлежало только ему, и потому все вокруг утратило значение. Была только Она, его маленькая принцесса, и Он – могучий и добрый рыцарь, готовый защитить ее от всех невзгод и жизненных бурь. Взрослый и сильный брат степенно шагал рядом с коляской, всем своим видом олицетворяя спокойную мощь и уверенность. Он слышал каждую буковку ее лепета, он видел каждое движение ее пальчика – и если она радовалась невероятно красивому желтому одуванчику, тотчас же этот одуванчик оказывался у нее на коленях, вызывая счастливый смех, от которого Митя преисполнялся еще большим сиянием.

О подобном можно читать во множестве разных книг, но, поверьте, увидеть такое воочию – воистину значит узреть чудо из чудес.

Никому не нужный, растущий как сорняк на пустыре мальчишка. Никогда не знавший ласки и родительского тепла, вечно проклинаемый и гонимый взрослыми, выросший на улице и живущий по волчьим законам уркаган вдруг почувствовал, что такое любовь. Ему не досталось ее, что ж – он смог дать ее сам. Забыв про все и вся, ничуть не стесняясь и не думая о необходимости поддержания сурового образа дворого пацана, Митя впервые в жизни почувствовал, что кому-то нужен и этот кто-то ему самому нужнее всех на свете.

С того дня Митя Спичкин превратился в образцового няньку.

Теперь только он один гулял со Спичкиной-младшей. Ходил с ней за ручку вокруг дома, млея от того, как маленькая горячая ладошка сжимала его указательный палец. Таскал ее с собой по городу. Что-то показывал и рассказывал. Называл грубовато-нежно «Машка». Если вдруг она видела что-то интересное, например, как ребята поймали жука – достаточно было только выразить заинтересованность, как Митя подходил к парням и, грозно насупившись, говорил: «А ну дай жука!» - и тотчас же самый лучший в мире жук оказывался у девочки. Да, он старался баловать ее, как только мог и умел, и не всегда его разумения хватало на правильное поведение, однако, поверьте – все относились к этому с пониманием. И даже ребята, лишенные насекомого, но увидевшие радость на лице юного ангела Спичкиной-младшей, тут же бросались наперебой к ее авторитетному брату-покровителю с деловыми предложениями о новых отличнейших жуках!

Жуками все, конечно, не ограничилось.

Уже поступив в ВУЗ и уехав на учебу из родного города, я узнал ненароком, что Митя закончил вечернюю школу и устроился на работу. Вы думаете, специалист, рабочий, золотые руки? Так-то оно так, конечно, но лишь первые три года. Потом – мастер, дальше – начальник цеха.

Приехав погостить к родителям, видел его однажды. Он меня, конечно, не узнал. А вот я его – сразу. По характерному и с детства мнезапомнившемуся сочетанию крепкого «уличного» загара, коренастой фигуры и счастливому взгляду добрых любящих глаз. Шагал с автобуса домой. Широко шагал, расправив плечи. Дружелюбно отвечая на множество приветствий. Впрочем, избегая поводов остановиться и затеять с кем-нибудь долгую бессодержательную беседу ни о чем.

Сестренка выросла и пошла в люди. Благодаря исключительно старшему брату, который, кажется, за ум взялся ради того только, чтобы заботиться о ней. Закончила школу, все 11 классов. Поступила в Пед, на учительницу младших классов. Получила общагу, училась на совесть – не за оценки, а ради знаний. Рассказывали, что некоторые считали ее странной: при такой невероятной внешности – ну просто звезда Голливуда – и легком, приятном характере, не выскочила замуж за богатенького, а вернулась в родной городок и пошла работать в интернат. Теперь она Мария Викторовна. Недоумение окружающих таким ее решением в выборе жизненного пути игнорировала, отвечала загадочно: «Мне повезло расти в любви, ее столько было, что надо и поделиться – я-то знаю, что такое нелюбовь…»

Как сложилась личная жизнь Мити, женился ли? Встретила ли кого Спичкина-младшая? Как-то у них у всех дела сейчас? Не знаю.

Знаю одно – человек, еще мальчишкой способный смотреть таким взглядом на младшую сестренку, должен, не может не стать счастлив однажды.

Что уж там говорить о Машке!

ДУРАК

Миша встретил брата у подъезда, выходя из дома.

Теплый июньский вечер еще не отошел, и Миша был полон надежд многое успеть сегодня. Сбегая вниз по лестнице, на каждом этаже он выглядывал в окно, снова и снова любуясь своим собственным внедорожником, пусть не новым и местами усталым, но! Собственным и внедорожником!

В свои тридцать лет Миша успел уже чего-то достичь в этой жизни. Что бы там ни говорили про неравные стартовые условия, и как бы велик ни был разрыв между обычными ребятами и детьми богатых родителей, но, с определенной степенью допущения, можно было утверждать, что каждый из нас действительно хозяин своей судьбы. И даже не имея «мохнатой лапы» и авторитетного папы за спиной, в эпоху неокапитализма времен начала «нулевых» любой желающий имел шанс обустроить свою жизнь более-менее сносно.

Миша смог. У него была квартира – пусть не в престижном районе столицы, пусть съемная «однушка», но свое, отдельное жилище. У него была машина – да, не «Лендкрузер» последней модели, всего лишь десятилетний «Форд Эксплорер» - но большой, полноприводный, с роскошным кожаным салоном, климат-контролем и автоматической коробкой передач.

Жизнь еще не удалась, но уже прогнулась под его энергичным напором, и будущее сулило самые оптимистичные перспективы. Миша, что называется, поднимался. Двигался вперед и вверх.

У Миши были родители и брат Егор. Вообще говоря, Мише повезло – за его плечами стояла прекрасная семья, и сам он хорошо понимал, что своим относительным жизненным успехом обязан ей. Не потому, что ему помогали и щедро финансировали – возможности семейного бюджета и связей родители были ограничены. Никаких глобальных жизненных прорывов тебе не светит, когда папа – инженер-испытатель, а мама – инженер-программист на небольшом подмосковном оборонном предприятии. Но! Не имея больших денег и контактов на высшем уровне, родители смогли дать Мише нечто большее. Он был умен, хорошо воспитан, спортивен, уверен в себе и прекрасно образован. Такой набор качеств позволял молодому мужчине двигаться к успеху, наслаждаясь свершившимися победами и не сомневаясь в грядущих. Рано или поздно он получит все, что хочет.

Брат Егор рос под стать Мише.

Что бы вы ни подумали про этих парней, глядя на преуспевающего Михаила, скорее всего, это оказалось бы неправдой. Вы бы увидели крепкого молодого мужчину на внедорожнике и его младшего брата, братишку, как принято было тогда говорить. И если бы вы решили, что это – типичные криминальные элементы из маленького подмосковного городка, - вы бы оказались в числе большинства глубоко заблуждающихся наблюдателей, что немудрено. Ибо суть, как известно, заключается не в форме, а в содержании.

Выскочив из подъезда, могучий Миша едва не врезался в широкую грудь брата Егора.

По меркам последних месяцев эта случайная встреча была большой удачей. Миша уже не первый год жил в Москве, сперва в общаге во время учебы в ВУЗе, а после и в съемной квартире, наведываясь домой лишь изредка – навестить родителей или, как сегодня, забрать какие-то документы. И брата видел нечасто. А здесь повезло – не разминулись. Хоть Егор и жил относительно недалеко от родителей, но – семья, жена, дочка, домашние дела – где уж тут совпасть двум братьям одновременно в одной точке пространства.

Несмотря на то, что младший вырос почти на голову выше, любой сторонний наблюдатель безошибочно определил бы старшинство. Особенно в тот день. Двухметровый Егор сейчас, казалось, выглядел даже ниже старшего брата за счет понурой фигуры и потухшего взгляда. Худощавый и плечистый, он стоял у входа в подъезд, ссутулившись и глотая дешевое пиво из стеклянной полулитровой бутылки.

- О, здорово! – бодро поприветствовал Миша братишку.

Егор грустно улыбнулся и обнял старшего брата.

Миша сделал шаг назад и оглядел Егорку. Скептически сощурился и осторожно спросил:

- Как дела?

Егор ответил просто:

- Хреново.

Это был плохой ответ. Очень плохой. Очень-очень плохой в случае, когда его выдавал известный бодряк и живчик Егор.

Миша все знал и прекрасно понимал. Непроизвольно поежился, но для вида нахмурился:

- Чего так?

И уже почувствовал сам – действительно хреново. И хреново настолько, что Егор даже не пробует создать хорошее впечатление. Тем более хреново, так как знаешь Егора с детства, и совсем не унылым Пьеро. А Миша изучил брата и понимал как себя.

Егор неопределенно пожал плечами.

- Я теперь как в той песне «Лето это маленькая жизнь». Все чего-то хожу, грустный и не нужный. Пью вот…

- А зачем же… Ну ты же мужчина, брат. Пить не надо, не выход это!

Миша решительно забирает бутылку из рук Егорки и выливает ее содержимое в траву, с нажимом глядя в глаза младшему. Что-то начинает щемить внутри у самого Миши, точно он делает что-то непоправимое и нехорошее, хотя и правильное формально. Братишка опустошенно смотрит и безразлично замечает:

- Чего вылил-то… Забрал бы себе, сам бы выпил. Пиво нормальное, денег стоит… А у меня теперь ни денег, ни пива…

- Я тебе отдам сейчас!

- Не надо, - Егор равнодушно машет рукой, - я тогда пойду и еще куплю…

- Совсем тяжко?

- Ты знаешь… Вот говорят, что мужчина должен быть твердым, стержень внутри и все такое. А я понял, что нет у меня его, стержня этого. – Егор говорит это негромко и монотонно, точно все сказанное не играет для него самого ровным счетом никакой роли. – Я слабый человек. Сломался и все. Не будет больше ничего у меня хорошего…

- Эй, эй! – Миша силится встряхнуть брата. – Ты что? Ну всякое бывает. Ты ж и не такое видывал. В морской пехоте служил. Черный пояс по каратэ. Ты же боец!

Егор вежливо улыбается, но в глазах его апатия.

- Видывал и не такое, а вот такого не видывал… Пойду я… Бывай…

Миша не знает, что ответить и просто молча обнимает брата на прощание. Егор плетется в подъезд, а Миша садится в машину и закуривает.

Больно.

Крепкая братская дружба – это не просто расхожее выражение. Такая дружба существует, и Миша с Егором всегда, сами о том не задумываясь, прекрасно иллюстрировали это на своем примере. Четырехлетняя разница в возрасте не мешала им держаться вместе. Игры – общие. Походы в лес, на речку – вдвоем или с друзьями, но непременно вместе.

Когда еще Егорке было года два с половиной, случалось, что родителей дома ночью не оказывалось. Мама с папой, например, зашли к соседям, когда ребята уже улеглись спать в своей комнате. Если Егор просыпался ночью и начинал вдруг плакать, шестилетний Миша пел ему колыбельные. Просто вспоминал какие-то строчки из песен и стихов и начинал тянуть их на протяжный всем известный мотив «баю-баюшки баю». Братишка успокаивался и засыпал, а Миша какое-то время еще продолжал петь, все тише и тише, чтоб уж наверняка.

Вспомнилась тряпка или «тляпля», как брат называл ее, будучи совсем малышом. Это была самая необходимая деталь в Егоркиной кроватке. Замусоленный кусок марли, без которого братишка отказывался засыпать, капризничал и непременно требовал свою «тляплю» - а всего-то однажды кто-то случайно уронил ее на постель Егору, а он сграбастал ее маленькими ручонками, прижал к лицу, да и заснул. Так и привык к ней. Бабушка однажды приехала погостить, увидела «тляплю», постирала, просушила, дала Егору – а он взял ее, белоснежную, накрахмаленную, едва ли не хрустящую, понюхал-пощупал и ну давай реветь, не то, мол, отдавайте мою настоящую!

Миша непроизвольно улыбается своим воспоминаниям, ведя машину.

Сейчас Егору двадцать шесть и он больше похож на Добрыню Никитича, чем на того забавного малыша. А ведь был он смешным и кривоногим карапузом. Ростом даже ниже среднего (вымахал резко только лет в четырнадцать – но зато сразу едва ли не на полметра за год!). На старых черно-белых детских фотографиях остался тот Егорка, «карасик» как называла его бабушка за пухлые губы. Миша любил нюхать его макушку – детская голова, как известно, пахнет очень приятно. Когда плакал, предавался своему детскому горю настолько самозабвенно, что любо-дорого было смотреть: рыдал сладко, горячо, лобик его мгновенно становился влажным, а на шее проступала синяя венка. Почему-то это зрелище настолько трогало и умиляло, что Миша, стыдно сказать, будучи сам еще малышом, иногда специально доводил брата до слез, чтобы потом схватить в охапку, погладить, пожалеть, почувствовать, как сладко обрыдали шею и попросить прощения. Егорка был добрый и доверчивый, поэтому прощал, мирился сразу и обнимал брата.

Чего ему всегда было не занимать, так это неуемной энергии. Егор находился в вечном движении. Бегал, прыгал, ходил колесом. Даже когда болел и находился на строгом постельном режиме, спрашивал у мамы разрешения хоть две минуты постоять на голове. В остальное время вытворял всевозможные акробатические трюки без ограничений.

Увлекся боевыми искусствами и лет с шести вечно крутился в спортивных секциях – сперва просто так, потом – с определенными и все более серьезными успехами. В этом помогало и природное упрямство – кто-то даже обозвал его однажды «ослом упертым». Ежели что в эту голову втемяшивалось, то выбить не было уже решительно никакой возможности, через что Егор чаще страдал, чем торжествовал, но со временем упертость приобрела черты настойчивости. Когда он ставил перед собой какую-то цель, то уже не останавливался до тех пор, пока не достигал ее.

Рано проявился музыкальный талант. Егора отдали в музыкальную школу по классу скрипки, и до сих пор Миша вспоминает маленького увальня с огромным, кажется больше чем он сам, скрипичным футляром, плетущимся на уроки. Заниматься, по правде говоря, не любил, и занятия пропускал частенько, и домашней частью работы не перегружался – там, где надо было играть час-два, ограничивался пятнадцатиминуткой. Случалось, что заучивал произведение, сыграв его с листа раз-другой буквально за пять минут до начала уроков – преподаватели это знали, не одобряли, но не могли не отдать должное таланту и музыкальным способностям. В хоре музшколы пел солистом. Любил и просто погорланить дома, глотка у него была луженая – что порой раздражало брата, но заткнуть этот фонтан музыкальной энергии не в силах был никто. Он все время что-то выкрикивал, подпевал телевизору, подтягивал радиоприемнику, распевал, запевал, мелодекламировал – да все что угодно, лишь бы не молчать!

За несколько лет обучения талант Егора проявился в полной мере. Он играл на разных инструментах – фортепиано, скрипка, гитара, барабан, начал сочинять первые песни.

Миша закончил школу и поступил в московский ВУЗ. Рано утром просыпался, шел на автобус и ехал в Москву на учебу.

В это время Егор решил укрепить ноги, откопал какую-то программу утренних приседаний и, со все более четко проступающей у него в последние годы скрупулезной педантичностью, приступил к выполнению. Каждое утро, еще затемно, Егор просыпался и тут же начинал приседать рядом с кроватью. В течение полугода Миша слышал, как звонит будильник Егора (сперва на десять минут раньше мишиного, потом на пятнадцать, двадцать, тридцать – и последний месяц сорок!), как тихо брат сползает с кровати и, мерно дыша, флегматично начинает долгую безостановочную серию приседаний. Даже авторитетный и безусловно горячо обожаемый Егором по всем меркам старший брат понимал – такое под силу далеко не всем, братец-то крутой растет.

Виделись братья уже значительно реже. Миша закончил учебу, начал работать, приезжал домой не каждый день, а тут и Егорка поступил. Однако, при каждой удобной возможности все равно собирались и вдвоем, и с общими друзьями.

Учебой в своем институте Егор увлекался не шибко-то, но зато продолжил занятия музыкой. Сперва сколотил собственную рок-группу и начал петь песни собственного сочинения. Стал известен среди сверстников не только как спортсмен-каратист, но и как высокий голосистый красавчик с электрогитарой.

Выступил на рок-фестивале, занял призовое место. Часто давал концерты в городе, под каковое дело бронировались места в каком-нибудь кафе, куда приходили друзья и почитатели. Потянулись девушки. Но душа его была чиста, а сердце свободно, и потому дальше коллективного песнопения в компаниях под гитару дело не заходило. Пока однажды на одном городском концерте он не встретил Иру.

Ира была классической «подружкой второго плана». Главной же была Оля – похожая на небольшой дубовый бочонок брюнетка, преисполненная чувства собственной значимости и неотразимости, на том этапе своей жизни только-только забросившая институт и подрабатывавшая торговлей в пивном ларьке. Считая себя душой компании и прямо-таки светской львицей, она дежурно много рассказывала о своих кавалерах, поклонниках и просто случайных знакомых, не устоявших перед великой силой ее красоты, что вызывало некоторые смешки за спиной, так как, в целом, ни внешность ее, ни интеллект поводов верить в такие рассказы не давали. Однако, девушка она была не злая, подпеть под гитару любила и репертуар знала, поэтому вполне вписывалась во временами весьма разношерстные собрания молодежи. Кроме того, у него была подружка Ира, ради одного присутствия которой на вечеринках можно было бы потерпеть и двух-трех таких Оль.

Безусловная ценность Иры для общества заключалась в ее внешности и в ее голосе. К числу условных недостатков можно было отнести невероятную застенчивость.

Именно поэтому Олю активно приглашали на разного рода тусовки, куда она со снисходительной улыбкой приводила и свою скромную подружку.

В общем, Ира была практически полной противоположностью Оли и слава богу, что та не замечала, какой интерес ее подопечная вызывает у ребят.

Ира преподавала в детской музыкальной школе, по воскресеньям вела кружок вокала для взрослых в городском доме культуры и пела, надо сказать, просто волшебно. Когда в компании ей удавалось преодолеть свою скромность и, поддавшись уговорам, вдруг запеть – казалось, что во всем мире замолкают орудия, а херувимы небесные склоняются с облаков и прислушиваются к звону серебряных колокольчиков, что в унисон Ире переливались в душах ребят.

В такие моменты даже Оля умолкала и слушала Иру, не забывая под конец ее пения громко воскликнуть:

- Эх, вот почему так, у меня альт, а у Ирки сопрано! Нам вместе петь и не получится никогда! А так было бы здорово сейчас, если б мы могли дуэтом!

Надо сказать, что петь вместе у девушек не получалось не по причине наличия у Оли альта, а, скорее, в силу его отсутствия, но скромная Ира об этом если и задумывалась, то виду не подавала, краснела, нежно улыбалась своей подруге и окружающим, после чего вновь уходила в раковину своей застенчивости, просто украшая пейзаж самим фактом своего присутствия здесь.

А украшать было чем.

Крестьяне про таких говорили с почтительным уважением: «Бе-е-елая!» Она действительно была блондинкой с длинной пшеничного цвета косой. Невысокой, слегка полноватой, но не толстой. Пухлые губы и по-детски круглые щеки. Большие серые чуть сонные глаза. Вызывающая всеобщее уважение грудь. Было в ее облике что-то фарфорово-пасторальное, точно в богине молочного животноводства, сочетающей в себе черты пастушек, доярок и их жвачных подопечных разом.

Она-то и сразила Егора наповал.

Впоследствии никто не мог понять: как и почему эта девушка вдруг набралась смелости и сделала то, что сделала. Не бывало такого раньше, не ожидали от нее такого и сейчас. Но факт остался фактом - после одного из концертов на городской площадке к Егору подошла рдеющая пунцовым Ира и выпалила: «Здравствуйте, я Ира, вы не хотите прийти петь в наш воскресный хор?»

Точки зрения по дальнейшим событиям у различных свидетелей их знакомства расходятся, но в одном все единодушны: закончившая к тому моменту музыкальное училище белая скромница Ира на удивление быстро прибрала Егора к рукам. Провернуто все было настолько эффективно и молниеносно, что даже у самых восторженно почитающих ее скромность и застенчивость друзей вдруг появилось сомнение, так ли уж нежен и невинен этот цветок, как всегда им казалось?

В общем-то, наверное, сомнение было небеспочвенным, так как незадолго до знакомства Егора и Иры, практикующая пение альтом Оля как-то жаловалась в компании друзей, что ее несмышленная скромница-подруга связалась с каким-то взрослым дядькой и, вопреки всем назидательным увещеваниям своей более опытной по этой части товарки, все никак не собирается с ним порвать. И только после того, как в воскресном хоре появился молодой сильный баритон, Ира переключила свое внимание на более достойного себя кавалера. Что и говорить, Егор был парень высокий, красивый, активный, да еще и юный – на четыре года младше ее. Не имея большого опыта по части близкого общения с противоположным полом, он неожиданно для самого себя очень быстро оказался в теплых мягких объятиях Иры…

История развивалась настолько быстро, что даже Миша успел заметить только знакомство и предфинальную стадию, когда, заехав к родителям после работы, поинтересовался, где Егор?

- А Егор у Иры, голос раздвигает… - флегматично протянул папа.

Через месяц молодые поздравили родителям, что скоро те станут бабушками-дедушками. Егору было девятнадцать, Ире двадцать три.

Конечно, со свадьбой помогли. Хоть и Ира работала, и Егор подрабатывал. Организовали и отдельное жилье – однокомнатную квартирку в пяти минутах пешком от родителей.

На свадьбе Миша напился до зеленых чертиков, но вел себя прилично и своих комментариев по поводу случившегося не давал. Во-первых, понимал, что брат уже подрос и многое в их отношениях начало меняться – не в сторону ухудшения, но в сторону большей автономности и независимости младшего. А во-вторых, потому что сейчас уже было поздно что-либо говорить, теперь оставалось лишь надеяться, что жизнь все сама расставит по местам.

Так что нечего тут было Мише сказать. Только и выругался дома, перед тем как отключиться:

- Дурак.

Зажили небогато, но в гармонии. Грех жаловаться. Родители помогали во всем, в основном, конечно, Егоркины – Ира жила с мамой и двумя сестрами, мама работала упаковщицей на местном заводике, зарабатывала немного, средств и времени на выпорхнувшую из семейного гнезда принцессу особо и не имела.

И вдруг Егор огорошил новостью: тайком от всех он поступил в музыкальное училище. Признался потом родителям в довольно оригинальной мотивации: было обидно, что Ира поет лучше его. Взяли сразу на второй курс. Единственный за всю историю абитуриент, который набрал десять баллов по сольфеджио. Все уже понимали – хочет развиваться по музыкальной линии. Институт закончил и тут же забыл о нем. А музыкой начал заниматься с нечеловеческим упорством. Вопреки себе самому, мелкому семилетке времен музыкальной школы, теперь он часами занимался, играл, пел. На стене их маленькой квартирки появились портреты композиторов, особенно Егор уважал Вивальди, аж пятерых по всему дому разместил.

Родилась дочка Даша. Неожиданно для всех и в первую очередь для себя самого, молодой родитель довольно быстро почувствовал себя любящим отцом, души в своей малышке не чаял и начал думать о будущем уже по-взрослому. Пришлось забросить спорт. Похудел, осунулся. Музыку, однако, не оставлял, хоть зарабатывать на этом поприще для молодого семейного человека, занятого к тому же учебой, было очень непросто. Он приближался к своей цели маленькими шагами, но с пути не сворачивал.

Однако, что-то, кажется, пошло не так.

Егор начал чувствовать растерянность. Сперва легкую, на уровне странной грусти. Точно чего-то не хватало. Потом стало появляться ощущение какой-то потери. Словно что-то большое и прекрасное дали в руки подержать и вот, когда ты уже готов был считать его своим, неожиданно забрали навсегда.

Он понял, что не прожил свою молодость. Признаваться в этом себе, родителям и близким не хотел. Но сердцем понимал.

Начал пить. Приходил домой поздно. Раз, другой заночевал у друзей.

Ира рыдала. Звонила родителям Егора. Прибегала жаловаться. Смотрела на свекровь большими полными слез глазами грустного теленка, и та сама приходила в негодование, устраивала сыну выволочки и все больше времени посвящала бытовой помощи молодой семье и непосредственно самой Ире.

Миша наблюдал происходящее относительно издалека, но по мере сил подключался и участвовал. Однажды вечером примчался утешать Иру, пока искал и вызванивал брата. Сердце сжалось, так было ее жалко. Ира плакала и даже, кажется, на груди у Миши. В смешанных чувствах, кипя негодованием к брату и сочувствием к его жене, обнял и погладил ее, отчего она разрыдалась сильнее и прижалась к нему.

Аккуратно отстранившись, Миша начал снова набирать номер Егора, но тотчас дверь открылась, и блудный брат зашел в прихожую.

- Егор, ты что, совсем охренел? Половина второго ночи, мы тебя тут все ищем, Ира тут вся уже в истерике.

Егор растерянно пожал плечами и пробормотал:

- Я с ребятами встречался.

- С ребя-а-атами… от тебя во-о-одкой пахнет… - рыдала Ира.

- А что от меня, шахматами должно пахнуть? – огрызнулся Егор, вызвав новую порцию слез жены. – К тебе вон твоя Оля придет, и вы сидите до утра, хрень всякую обсуждаете, мужиков-подружек-сплетни. А мне и поговорить не о чем…

Миша начал отчитывать Егора, прямо при Ире. Та практически ничего не говорила, плакала, только иногда с горьким упреком выдавала порцию каких-нибудь жалоб.

- Да что ж вы все! – вскричал Егор и тоже заплакал.

- А ты-ы… ты-ы-ы то чем недоволе-е-ен! Я тебя жду-у-у, ты шляешься-а-а, - рыдала Ира и начинала перечислять многочисленные претензии к мужу.

- Ира… мне девятнадцать лет! – пробормотал Егор, и Миша вдруг увидел растерянного мальчишку, по дурости ли, по неопытности ли своей вдруг оказавшегося одного против всего мира.

Жена, с которой не о чем поговорить.

Родители и старший брат, всегда решительно выступающие в ее защиту и постоянно упрекающие в неподобающем поведении.

Постоянные трудности с деньгами.

Проблемы, о которых он никогда не подозревал и которых не хотел. Необходимость быть взрослым, в то время как не успел побыть молодым.

И постоянное чувство вины за все сделанное неправильно и не сделанное правильно.

Где-то внутри царапнуло от жалости к брату, но очередная порция рыданий и упреков Иры плотным покрывалом накрыла еще не оформившееся чувство.

Только и пробормотал себе под нос:

- Дурак.

Заперлись с братом на кухне, поговорили. Обещал взяться за ум и остепениться.

Довольно быстро, надо сказать, обещанное исполнил. Стал тише и задумчивее.

А время шло, и все шестеренки в этом скрипучем механизме потихоньку притирались. Подрастала дочка. По-прежнему часто гостили у родителей Егора.

Ира ластилась к свекрови, называя ее «маму-уля». На семейных праздниках за столом пели дуэтом, Егор подпевал своим дамам, но не особенно часто – чтобы не «забивать» их своим мощным вокалом.

Закончил музыкальное училище.

И снова всех огорошил.

Ухожу, мол, в армию служить. Никаких отсрочек мне не надо, второго рожать пока не будем, хочу Родине долг отдать.

Миша хмыкнул. Как всегда, младший выкидывал какое-то коленце, ставя всех в известность задним числом.

Были проводы. Ира рыдала и обнималась с «мамулей».

Приезжая в редкие увольнительные, измученный Егор в основном спал. Остальное время сидел с дочкой на коленях. Любовался женой. Рассказывал, как сильно поумнел в армии. Понял, что они – самое дорогое, что есть у него. Понял, как скучает по ним и не понимает как жил бы без них. Фотографию дочки всегда таскал с собой.

Родители успокоились. Дела семейные у младшего налаживались.

Месяца за три до Егоркиного возвращения Ира начала ездить куда-то на подработку в Москву. Сдавала Дашку «мамуле» и уезжала до вечера. Иногда оставалась ночевать где-то у тетки в столице. Пока однажды кто-то не сказал, что до автобуса в Москве ее провожает какой-то мужчина средних лет.

Кажется, она и не скрывала особо.

Когда свекровь спросила ее, все ли в порядке, Ира равнодушно пожала плечами. Женщине не требуются слова, чтобы все понять в такой ситуации.

Тогда мама Егора села и тихо заплакала.

Ира тихонько села рядом и стала гладить ее по плечу:

- Ну маму-уля, ну что ты! Не плачь! Я вам буду разрешать видеться с Дашей…

Когда Егор узнал, что Ира от него уходит, промолчал. Потом спросил:

- А почему так?

Улыбнулась, бесстрастно и вежливо:

- Просто разлюбила.

- Хорошо, уходи. Я тебя так любил, как никто никогда любить не будет.

Ира сморщилась:

- Дурак.

Имущество не делили, споров не возникло. Все оставил ей. Отношений не выясняли. Егор не хотел и не мог с ней разговаривать. Через маму «добывал» дочку. Тем более что первое время Ира охотно сдавала ее «маму-уле» и ездила в Москву.

С мужчиной этим роман ее был недолгим. Уже через месяц она забеременела от молдавского работяги, приехавшего сюда на заработки. Тот переехал жить к ней, благо, теперь у нее была своя квартира.

А Егор тихо страдал.

Жизнь поблекла, и он не видел своего места в ней. Не хотелось и искать.

Так, куда-то пристроился работать. Где-то с друзьями виделся. Как-то существовал.

Отец супил брови и молчал. Мама утешала:

- Егорка, у тебя еще столько всего, вся жизнь впереди, будет и любовь настоящая, вот поверь!

Егор безжизненно смотрел ей в глаза:

- Настоящая любовь у меня уже была, мама…

Тогда и встретились у подъезда с братом.

Мише было грустно. Но как помочь младшему, он не знал.

Уныние – самый страшный из грехов.

Но Егор переживал не уныние. Это было какое-то другое чувство.

Точно всю твою жизнь в мгновение ока каким-то невидимым рубильником поставили на «паузу» и все, что у тебя осталось – это твое прошлое.

Теперь он просто аккуратно обследовал уголки своей памяти, сортируя и бережно лелея воспоминания о тех временах, когда жил по-настоящему.

Там была та Ира, которую он любил, и он был с ней. Засыпая, Егор хотел, чтобы она ему приснилась, и не хотел просыпаться, когда это случалось.

Занятия музыкой не оставил, и песни сочинял, но теперь это были другие мелодии и совсем другие тексты. Записал одну из них в домашней студии. Так и назвал – «Память».

Работа с компьютером помогала отвлечься и по-новому погрузиться в творчество. На многие вечера и ночи компьютер стал его главным другом.

Так и получилось, что однажды наткнулся в Сети на сайт с однофамильцами. Из чистого любопытства набрал свою фамилию и увидел Машу. Стройная, высокая девушка с задумчивым взглядом. Повинуясь неожиданному импульсу, написал ей, приложив свое фото.

Она ответила.

Теперь уже доподлинно неизвестно, сыграла ли необходимую роль их относительная удаленность друг от друга – Маша жила в Коломне, другой конец Московской области, но как-то так вышло, что их осторожное общение приняло ту ненавязчиво-приятную форму, когда ты вдруг ловишь себя на мысли, что ждешь вечера, чтобы прийти домой, сесть за компьютер и написать ей.

Оказалось, что оба переживали не самые веселые времена. Маша не посвящала в детали, но было видно – обожглась. Никого сейчас не ищет, просто иногда хочется общения. Ничего друг от друга не ожидая, они аккуратно обходили свои душевные раны, проводя время в легких, ни к чему не обязывающих разговорах. Однако, каждый вдруг заметил, что за непритязательной формой их бесед кроется интересное содержание. Это был не пустой треп о погоде и сплетнях. Как-то быстро ребята выяснили, что читают одинаковые книги и слушают одинаковую музыку.

Обсуждая тот или иной вопрос, обнаруживали удивительное единодушие по своему к нему отношению.

Два разнополых однофамильца нашли друг друга крайне и взаимно интересными. Так и вышло, что через несколько месяцев Егор задумал съездить в Коломну и познакомиться с Машей вживую.

Брат улыбнулся, узнав о его намерении, и веско сообщил:

- Услышь и запомни, друг мой! Если однажды ты встречаешь в интернете глубоко понимающего и интересного тебе человека, ни в коем случае никогда не ищи с ним встреч в «реале». Так ты избежишь разочарований и потери хорошего виртуального собеседника.

Егор услышал и запомнил, но и только.

В условленный час 31 мая, последнего дня весны, на железнодорожной станции Коломны высокая стройная девушка стояла в ожидании прибывающей электрички, на которой должен был приехать чем-то зацепивший ее молодой человек. В душе роились странные чувства, от тревоги и страха, до нетерпеливого предвкушения встречи, и все это немного пугало. Сама того не зная, она опасалась того же, о чем намедни назидательно изрек Егору старший брат. Она не хотела разочарования и в то же время боялась очароваться. Ей нельзя было сейчас запутаться. Но она хотела пробуждения.

Узнала она его сразу.

Едва завидев фигуру гостя, еще не успев различить очертания лица, вдруг поняла: влюбилась. Сразу и навсегда.

Он подошел и протянул руку:

- Привет, Маша. А вот и я.

Улыбнулся - и как будто горная снежная шапка в ее душе ринулась быстрыми ручьями в зеленые долины теплых предгорий. В последний день весны Маша поняла, что ее затянувшаяся зима закончилась.

Они гуляли по городу и спокойно, серьезно разговаривали. Точно не выходили из-за компьютеров – продолжали начатое и ощущали те же самые чувства, что и раньше на расстоянии. Разочарования не случилось. Напротив, все шло так как и должно было, как только может идти наилучшим образом.

Погуляли по городу. Посидели в парке. Выпили кофе.

- Вечер уже скоро, пойдем домой, - просто сказала она.

Через три месяца он сделает ей предложение.

Они сыграют красивую и веселую свадьбу в Москве, где будет много друзей и близких.

Она переедет жить к нему и сразу займет свой уголок в сердце каждого – и родителей, и брата. Своим спокойным и неназойливым вниманием, мягкой теплотой и красивой улыбкой она отогреет Егора и, вслед за ним, всю его семью.

По вечерам, когда муж возвращается с работы, она будет сидеть на подоконнике с чашкой чая и смотреть на прекрасные закаты над рекой, что видны из его окна, точь-в-точь такие же, как он описывал ей когда-то по интернету.

Она будет улыбаться этому и думать, что это очень здорово – когда людям есть о чем поговорить, подумать и помолчать. Иначе и не бывает, когда люди смотрят в одну сторону.

А он будет каждый год посвящать своей любимой стихи, и, в установленный час 31 мая, последнего дня весны, торжественно их зачитывать.

Он скажет маме:

- Я и не знал, что такое большая любовь. Теперь она у меня есть, и я знаю, как мне повезло.

А брата спросит:

- Помнишь, ты говорил, что не надо искать встреч в реале с человеком, если он очень нравится тебе в интернете?

Старший великомудрый Михаил усмехнется:

- Помню. Имею что сказать о себе в свое оправдание!

- Вот как? Что же?

И брат разведет руками:

- Дурак!

ВЕЛЬЗЕВУЛ

Начало августа выдалось знойным.

Год на год не приходится, пусть и принято считать, что вторая половина лета самая жаркая. Недаром, есть даже простое правило, как запомнить те два месяца в году, что длятся подряд по тридцать одному дню – июль и август, мол, такие горячие, что от нагревания расширяются и оба достигают максимальной длины! На самом деле, конечно, очень часто в Подмосковье август уже становится предвестником грядущей осени. Словно отчаянный загул вечера воскресенья, неизбежно приводящий за собой хмурое похмелье понедельника.

Но только не этим летом.

Борис и Уля были счастливы по-настоящему. Два года семейной жизни и три года со дня знакомства, вообще-то, должны были вылиться в первые разочарования, привыкание, наметившуюся взаимную усталость и легкий семейный кризис, как это пророчат многие психологи, но ребят чаша сия миновала. То ли потому, что у каждого это был уже не первый брак и, стало быть, имелись уже и опыт, и понимание, а, может, потому, что теория вероятности сработала единственно правильным образом. Ведь если предположить, что вероятность удачной женитьбы составляет 50% (то бишь, или она будет удачной, или неудачной, третьего не дано), то именно со второй попытки эта пара нащупала небесами уготованное сочетание и небезуспешно ринулась в омут счастливого совместного быта.

Одним из приятных взаимных открытий стало для ребят полное совпадение вкусов и взглядов на огромное количество житейских вопросов. Оба любили деревню, питая к ней нежные чувства со времен своих детских лет, немалую часть которых проводили у бабушек. Однажды, не сговариваясь, едва ли не хором предложили друг другу перебраться из городской квартиры в частный дом. Так и вышло, что, совершенно неожиданно для друзей и знакомых, вдруг купили уютный бревенчатый сруб в Подмосковье, куда и укатили из столицы окончательно и бесповоротно. Переехали недавно, но сразу поняли – поступили правильно. С учетом накопившейся некоторой усталости от шумного мегаполиса и чрезмерного избытка общения, наслаждались взаимным обществом, не испытывая никакой потребности в шумных компаниях и пестрой столичной тусовке, благо, такого добра насмотрелись уже. Куда как большее удовольствие получали от неспешной работы на воздухе и тихих вечеров на крыльце своего дома. Добавьте сюда удивляющий их самих уровень взаимной телепатии и получите универсальный рецепт счастья. Ну а как еще назвать такое состояние, когда один не успевает сказать другому о неожиданном кулинарном капризе, а второй уже заканчивает мысль названием того самого вожделенного блюда!

Именно поэтому жарким субботним днем они шли, взявшись за руки, по грунтовой дорожке в магазин за куриными яйцами и куском вареной колбасы. Зеленый горошек, огурцы, картофель и прочие ингредиенты удачнейшим образом уже имелись в наличии. Посему не было причин не дополнить продуктовый набор недостающими элементами и, ничтоже сумняшеся, не нарубить их в правильной пропорции в виде исторически неизбежного и диалектически материализованного традиционного салата, известного под иностранным словом «Оливье» на родине, и логично именуемого «Русский» во всех остальных странах мира.

К ближайшему магазину можно было попасть двумя путями – выйти к шоссе и пройти семьсот метров вдоль асфальта, либо пробраться задними дворами по присыпанной щебнем грунтовке – этот маршрут был чуть короче и не в пример живописнее, с видом на поле и поросший зеленым перелеском холм. Неудивительно, что счастливая пара, держась за руки, бодро проигнорировала поворот к шоссе и решительно двинулась по извилистой проселочной дорожке. Десять минут путешествия прошли в увлекательной беседе – не чуждые взаимного тщеславия супруги хвалили сами себя за удачно проделанную работу.

Через две недели в их дворе должен был появиться долгожданный щенок настоящего турецкого волкодава, еще с прошлой осени заказанный у заводчицы, уже полтора месяца подрастающий в питомнике и гордо именованный на восточный лад Айханом, то есть «повелителем медведей».

Под это дело ребята подготовили настоящий большой вольер, собственноручно ими переделанный из старой бытовки, удачно примостившейся на участке под забором у самых ворот. Целый месяц супруги дружно разбирали старые стены, пилили доски, крутили «саморезы», красили дерево, натягивали металлическую сетку – и вот теперь во дворе красовался новенький, цвета светло-коричневого ореха, дом для так давно ожидавшегося мохнатого жильца. Чувство удовлетворения от результатов самоотверженного труда наполняло Улю и Бориса теплой радостью и горячим предвкушением собачьего новоселья.

За несколько метров до поворота к магазину навстречу паре вылетел подросток лет тринадцати на велосипеде. Парнишка запыхался и раскраснелся, то ли от езды по жаре, то ли от волнения. Глаза его покраснели и влажно блестели, веки припухли, точно он только что плакал.

Чуть притормозив, он спросил неожиданно высоким, видимо, от волнения, голосом:

- А вы собаку черную не видели?

Ребята развели руками:

- Нет…

Парнишка всхлипнул и ударил по педалям.

Уже в магазине запоздало подумалось, что стоило расспросить подробнее. Хотя бы - куда идти, если собака найдется. Но когда вышли, конечно, было поздно – мальчишки и след простыл.

И, разумеется, через полтора десятка метров, они наткнулись на собаку. Вернее, на автомобиль, возле которого стояла озадаченная женщина и смотрела по сторонам, точно искала кого-то. Завидев ребят, обрадовалась и окликнула их:

- Здравствуйте, вы не знаете, никто собаку не терял?

Как это часто бывает в жизни, самые настоящие драмы случаются из-за небольших несовпадений во времени и пространстве. Сейчас назревала одна из них:

- Я ехала к себе на дачу, мне тут километров пять остается, смотрю – у дороги бульдожка сидит. Породистый, в ошейнике! Вышла из машины – он ко мне. Дверь открыла – он сразу внутрь залез.

- Он, похоже, убежал. Его здесь паренек искал недавно!

- Я сама «собачница», знаю, каково это – когда пес убегает! Думаю – отвезу к себе, если никто не откликнется, но… а вы местные, ребята?

- Да, вроде как…

- Может, возьмете? Найдете хозяев?

Ребята переглянулись. Обсуждать не понадобилось:

- Конечно, давайте его сюда!

- Доставайте! Забирайте! – обрадовалась женщина.

Борис заглянул в салон.

С заднего сиденья на него хладнокровно таращился черный бульдог. Пес дышал часто, приоткрыв пасть – видно, уже неплохо пробежался по жаре. Больше всего он напоминал увесистый короткий черный цилиндр, туго чем-то набитый. С верхнего конца к цилиндру было приделано складчатое подобие черного кожаного портфеля с парой пуговиц широко расставленных маленьких круглых глаз, с низа же его торчало четыре коротких кривых лапы.

Оба мужчины воззрились друг на друга в неописуемом изумлении.

Во взгляде каждого читалось «Вот так урод!» Человек, однако, как и подобает царю природы, быстро совладал с собой и взял инициативу в свои руки.

Сразу сообразил: вытащить собаку из машины и отпустить - значит, подвергнуть ее риску повторного побега. Поводка или чего-то, на его роль подходящего, нет. Выходит, безопаснее всего будет взять бульдога на руки и попытаться дотащить до дома, после чего уже можно будет приступать к вдумчивому поиску хозяев.

Борис протянул руки к животному.

Тот с любопытством посмотрел на длани спасительные и негромко пукнул, чем вызвал приступ восторга у «собачницы»:

- Ой, настоящий бульдог!

Было не совсем понятно, как настоящий бульдог воспримет попытку вытащить его из авто, но Борис рискнул и, просунув ладони под странные короткие лапки этой божьей твари, потащил на себя. Тварь оказалась неожиданно увесистой, однако сопротивления оказывать пока не решила, что не помешало ей старательно пыхтеть и пускать газы.

Обрадованная женщина пожелала удачи в поисках и, прыгнув за руль, была такова.

Уля мрачно поинтересовалась:

- До дома-то дотащишь?

- Если пойду быстро, то может и… Слушай! – осенила Бориса неожиданная идея. – А давай-ка разделимся: ты домой вдоль шоссе, я задворками. Если мальчонка еще здесь где-то гоняет, то будет шанс его встретить!

Уля кивнула и, подхватив пакет с покупками, двинулась вдоль шоссе.

Борис же решительно зашагал обратно по желтой проселочной дороге. Цилиндр, отливающий черной ондатрой, смирно замер на руках, по всей видимости, приятно удивленный перспективой проделать часть пути за чужой счет.

Только бесстрастно таращился блестящими черными глазками и, не переставая, пыхтел.

Очень быстро Борис ощутил, как с каждым новым шагом спасенный чужой питомец будто наливается свинцом. Сам же потеряшка не проявлял признаков ощущения дискомфорта и, томно устроившись в объятьях своего новоявленного покровителя, продолжал с любопытством смотреть по сторонам, периодически умиротворенно испуская газы.

Солнце припекало, футболка на спине быстро намокла, но то еще были цветочки – необходимость тащить увесистую бульдожью тушку в двух руках начисто исключала возможность вытереть лицо, и пот очень быстро начал заливать глаза, вызывая жжение и куриную слепоту.

Метров за двести до финиша Борис понял, что сам начинает пыхтеть на манер своего нового друга, почему и решил сделать перерыв, рухнув на удачно подвернувшееся бревно и выпустив из рук свою сопящую кожаную находку.

Бульдог рванул кругом, тотчас пометив кусты позади, и вернулся к ногам мужчины, всем своим видом словно демонстрируя – мол, не журись, товарищ, все под контролем.

Казалось, что никакого стресса в связи с потерей контакта со своими хозяевами этот кривоногий тип не испытывал. Он странным способом уселся на твердый черный зад, надменно озирая ближайшие окрестностиневозмутимо-бодрым взглядом.

Борис не смог удержаться от улыбки. Все пропорции этого пса выглядели чуть гротескно, немного карикатурно, но это лишь чуть-чуть – настолько, чтобы вы улыбнулись, глядя на забавное создание, но не настолько, чтобы не чувствовать к нему уважения.

Точно услышав мысли своего нового компаньона, бульдог одобрительно всхрапнул и мощно пукнул.

Обреченно вздохнув, Борис снова подхватил его на руки и побрел, солнцем палимый, в сторону дома. Супруга появилась из-за поворота в тот самый момент, когда мужчины приближались к калитке, и очень вовремя достала ключи, отперев замок.

Казалось, происходящее вполне укладывалось во внутреннюю логическую матрицу бульдога, поэтому он принял все как должное. Едва приоткрылся вход во двор, пес проскочил на бетонированную площадку у ворот и, даже не подумав оглядеться, взлетел по ступеням на дощатое крыльцо дома, где и улегся с видом главного хранителя порядка на тут же взятой под свою ответственность территории.

Уже в следующую секунду за невысоким забором-перегородкой из сетки рабицы, разделяющим участки, раздался истошный лай – соседская девочка-далматин выскочила на шум и решительно обозначила себя и свое место в этой локации.

Тотчас вскочив, бульдог понесся к забору, описывая полудугу по странной траектории, причем, в процессе его бега постороннему наблюдателю могло показаться, что пес вовсе не касается земли короткими запятыми своих кривых лапок – скорее, как небольшой, но увесистый крупнокалиберный снаряд, летит над свежескошенной травой и вот-вот пробьет забор, соседскую собаку, стену дома и все прочие препятствия, что встретятся на его четко обозначенном векторе пути.

Однако, неуловимо точным движением развернув набравшую скорость тушку кормой в землю, бульдог затормозил точно перед металлической сеткой забора и мрачно-деловито, без картинной экспрессии, три раза коротко гавкнул. Никакой угрозы, ничего лишнего не прозвучало в этом ответе, но девочка-далматин вдруг замолкла и, изумленно вильнув пестрым задом, почему-то ретировалась.

- Самэц! – неожиданно для себя издал возглас восхищения Борис.

А бульдог невозмутимо обнюхал сетку ограждения и дал спокойный круг по участку вдоль всего забора, не забывая притормаживать у каждого куста смородины и задирать заднюю лапку.

Территория была изучена, освоена и застолблена в первые же три минуты пребывания на участке. По-прежнему невозмутимый и такой же черно-кожаный, бульдог ленивой, вразвалочку, трусцой вернулся на крыльцо и снова рухнул на пузо, глухо стукнув тугим туловом о доски пола.

Уля засмеялась:

- Вот это герой!

Борис покачал головой. Не ожидал, чего греха таить.

Не прошло еще и получаса, как Боря, всегда недолюбливавший эту породу, понял, что бульдоги лучше, чем он о них думал.

Во-первых, он был забавным. Стоило лишь посмотреть на пса и встретиться с глубокомысленно-озадаченным взглядом выпученных глаз с торчащим из кожистых складок черным пятачком сопящего носа, как непроизвольно хотелось икать и кашлять от смеха. Однако, парень нисколько этим не смущался. Не пытался выслужиться перед человеком или произвести впечатление.

Во-вторых, моментально завоевал уважение. Его невозмутимость, четкость и готовность к партнерству подкупали. А деловитость и подвижность (но только во имя благого дела!) вселяли уверенность и спокойствие. Точно шмель из оркестровой интермедии Николая Римского-Корсакова, он периодически проносился по участку, и в голове любого зрителя в этот момент начинала звучать низкая энергичная вибрирующая мелодия.

В третьих – он излучал дружелюбие. Что немаловажно в общении с чужой и сильной собакой.

В общем, неожиданно для самих себя, ребята поняли, что влюбились в найденыша.

Что, конечно, не отменяло необходимости разыскать хозяев. И осчастливить их воссоединением с собакой.

Вечерело.

Было принято решение – накормить пса, а с утра приступить к активным поискам. И пока Борис съездил в универмаг за собачьим кормом, Уля взялась за реализацию плана.

Составила и распечатала стопку объявлений.

Выпивая вечером традиционный чай на крыльце, супруги гадали, как могут звать импозантного четвероного юношу.

- Он похож на Сэмюэля Л. Джексона из фильмов Тарантино! Может, Сэмюэль?

- Да тут такой характер – он наверняка Буцефал!

Лежащий у ног бульдог вдруг вскочил, не забыв пукнуть, и протарабанил лапками к входной двери, под которой решительно и надул широкую лужу. Развернулся и с любопытством посмотрел на людей. Удовлетворившись реакцией молчаливого изумления, вернулся и улегся в ногах.

- Он извергается как Везувий, а взгляд зловещий как у диавола…

Уля и Борис переглянулись. Мысль озвучили хором.

- Вельзевул!

Кажется, где-то прогрохотал гром. Чистое совпадение, впрочем. Приближалась вечерняя летняя гроза.

На ночь Вельзевула завели в дом.

Хозяйская спальня находилась на втором этаже, куда черный сгусток тьмы и прокрался, пользуясь маскировочным в этом мраке окрасом тушки и утратой бдительности уставших ребят.

Увесистым поленом рухнул в ногах, несколько секунд повозился в одеяле и разразился убойнейшим храпом, не забывая периодически привычно пукать.

- Он что – все время так делает? – озадаченным шепотом поинтересовалась Уля.

- Похоже…

- Ты понимаешь, что если мы не найдем хозяев…

- Боюсь, что понимаю, - мрачно ответил Борис. – Но ты не думай. Обязательно найдем.

Проваливаясь в сон, Борис рисовал себе грустные картины. В них приходилось искать бульдогу новых покровителей или, в крайнем случае, оставлять мальчика себе.

Однако, для жизни в деревне это был бы не лучший вариант. Скоро здесь появится крупная собака, приспособленная для круглогодичной жизни на улице, а этого короткошерстого зверя в холода придется держать дома. Но если каждая ночь будет проходить по такому же сценарию…

Борис тяжело вздохнул и отключился.

Часов в пять утра Вельзевул завозился и начал издавать совсем уж неприличные звуки.

Боря собрал волю в кулак и выскользнул из теплой постели. Вельзевул тяжело стукнулся о пол, крякнул и затарабанил лапками следом.

Решили прогуляться, пока Уля спит.

Бульдог держался на удивление дисциплинированно. Реагировал на команду «Ко мне!», далеко не убегал, был рядом – настоящий компаньон. Из-за забора выглянул встающий с восходом солнца Муслим, работавший у кого-то из соседей:

- Э, твоя собака?

- Да нет, нашел вчера…

- Я видел его! Какие-то девочки забрать хотели! На остановке стояли, в автобус потащили, водитель не пустил с собакой, бросили!

- Это не его хозяева. Просто, видать, подобрали. Потом его женщина чуть не увезла.

- …А достался вам! – хитро подмигнул Муслим. – Везучий!

- Он здесь где-то живет, его вчера искали, - пояснил Борис. – Если увидишь хозяев, скажи, что он у нас.

- Хорошо, - крикнул Муслим. – Бог в помощь!

Боря улыбнулся в ответ.

Повезло тебе, парень. Два раза чуть не увезли, а вот гляди-ка, остался здесь.

Вельзевул чихнул и замер, глядя в глаза человеку. Потом фыркнул и потрусил дальше, не забегая уж очень далеко вперед. И только в этот момент, встречая летнее утро наедине с маленьким, но крепким и энергичным псом, Борис вдруг понял: если хозяева не найдутся – никому не отдам.

Последние ночные птицы прощебетали свои рулады перед уходом на отдых, а человек и собака уже возвращались с прогулки.

День не задался. Несмотря на размещенные вчера посты в соцсетях и расклеенные сегодня объявления о найденыше, хозяева не откликались. Странное чувство овладело Борисом – то ли досада от осознания тщетности своих усилий, то ли тайная радость, что с каждым часом и днем вероятность оставить Вельзевула себе будет все выше, то ли стыд за эти мысли.

Однако, прошел день, наступил вечер, а новостей по-прежнему не было.

Следующие ночь и утро прошли по тому же сценарию: сопение, хрюкание, чавкание и бог весть еще какие звуки в темноте, короткая прогулка на рассвете, обход магазинов, столбов и заборов, с которых кто-то зачем-то уже успел оборвать часть расклеенных Борисом и Улей объявлений.

Попытки найти хозяев подходили к концу.

Странно, но они и сами больше нигде не появлялись – не мелькал мальчик на велосипеде, не возникали новые объявления о поиске пропавшей собаки, никого и ничего.

Могло ли быть такое, что родители сами выбросили пса на улицу, сказав мальчику, что он убежал?

Не хотели забирать с собой в город, покидая летнюю дачу?

Огорченный всеми этими вполне логичными предположениями Борис зашел в магазин, возле которого два дня назад и встретил Вельзевула. Спросил продавщицу, не искал ли кто пропавшую собаку, а та вдруг обрадовалась:

- Вчера заходила женщина, Татьяна! Оставила телефон, просила позвонить, если кто найдет!

Почему-то стало грустно, но Борис не подал виду. Улыбнулся, набрал номер – телефон отключен.

Через час, за вечерним чаепитием на крыльце, повторил попытку. Тишина.

Вельзевул храпел в ногах, умиротворенно встречая заход солнца. Он был счастлив.

После очередной попытки дозвониться трубку сняли ихолодный женский голос произнес:

- Да.

- Алло, Татьяна?

- Да.

- Здравствуйте, меня зовут Борис и, кажется, я нашел вашу собаку…

Сложно передать эмоции, подслушанные по телефону, но внезапно все встало на свои места.

Порядок. И с собакой, и с хозяевами.

После первой серии радостных междометий Татьяна рассказала, что пес убегает не первый раз, но обычно крутится где-то неподалеку, а тут умчался далеко. Его искали, но безрезультатно. Хотели наделать объявления, да принтер остался в городе, собирались уже ехать сегодня в печатный салон, заказывать там.

Дети плачут два дня, по ночам не спят.

Спасибо, спасибо, спасибо!

Договорились.

Заедут вечером за бульдогом.

Борис сидел с ним на крыльце последний раз и машинально напевал под нос «Три счастливых дня было у меня».

У ворот скрипнули тормоза какой-то машины, и Боря пошел к калитке. Из легковушки выходила Татьяна и выскакивали двое ребят, один давешний, лет тринадцати, второй помладше, лет семи.

Вельзевул пробежал следом, вышел на дорогу и, не меняя скорости, затрусил к ребятам.

- Стёпа! - пискнул младший, присел и расставил руки, куда и шлепнулся найденыш, вдруг заскулив и принявшись облизывать малышу лицо.

- Стёпа? – переспросил Борис.

- Ну да, Стёпа! А вы что думали? – рассмеялась счастливая Татьяна.

- Да нет, ничего такого… Подходящее имя! – согласился Боря и улыбнулся. – Не теряйте больше… Стёпу!

Подошла Уля и взяла любимого мужа за руку.

Хозяева, кажется, настолько были обрадованы счастливым окончанием истории, что позабыли обо всем. Их можно было понять, и потому ребята даже помахали им вслед, когда воссоединившаяся семья загрузилась в машину и стартовала.

- Ты знаешь, я к нему уже почти привыкла, - тихо сказала Уля и прильнула щекой к плечу.

- И я. Представляешь, его зовут Стёпой.

- Стёпой? – засмеялась Уля. – Ты им не сказал, кем он был у нас?

- Не стал, - улыбнулся Борис. - В конце концов, кто мы такие, чтобы признаваться, как нам жилось три дня с ухваченным взаймы чужим счастьем?

- Не взаймы. Оно само прибилось.

- Верно, само. А ведь могли и увезти с концами, пару раз как минимум до нас.

- Интересно, как так получилось, что именно мы ему попались?

Борис обнял Улю:

- Его счастье. Пойдем пить чай.

Молодая жена прижалась к мужу и загадала желание про себя.

- Я тоже, - тихо сказал Боря.

- Что?

- Хочу, чтобы этот вечер однажды повторился.

- Это счастье? - прошептала Уля. – Прямо здесь и сейчас?

- Думаю, да. А что нам еще надо?

На небе зажигались первые огоньки. Очень звездные ночи в августе. Этот вечер повторится. Даже если в другом месте, с другими собаками и людьми, но он будет непременно такой же теплый и звездный. А, может быть, холодный и снежный. Или пасмурно-дождливый. Но кто-то вдруг снова поймет нечто важное и загадает желание.

Ведь счастье, как известно, любит тех, кто и без подсказок знает, что оно уже здесь. Потому что счастье - это мы сами.

ДЕДУШКА

Прекрасно помню тот февральский вечер.

Я вышел на пробежку в районе 22.00, погода была не ахти - ветер вперемешку с мокрым снегом. Натянув шапочку почти на глаза, я рванул через слякоть в ночную мглу. По плану на этот вечер стояло 12 км. Два круга вдоль ул. Крылатские холмы.

Бежать в такую погоду удовольствие ниже среднего, но бодрая музыка в наушниках и отсутствие прохожих скрашивает прохождение дистанции. В конце первого круга я увидел перед собой что-то или кого-то. Какая-то неясная тень, неверные очертания в мутноватом свете облепленных снегом фонарей.

Навстречу мне то ли шагал, то ли конвульсивно семенил нетвердой поступью какой-то человек. Визуально это воспринималось очень странно: казалось, что он почти что бежит, но в то же время словно бы еле движется, пародируя походку то ли пьяного, то ли больного, то ли бомжа.

В довершении ко всему, одет он был очень своеобразно - старый пуховик, то ли слишком большие, то ли на кончики пальцев надетые свисающие пустыми концами варежки, низко наклоненная "в землю" голова, словно человек боится или не хочет поднять глаза на окружающий мир.

Несуразно, немного дерганно двигаясь, он шел навстречу. Ни авоськи с бутылкой, ни сумки с продуктами. Странно-упрямо набычась, этот слабый и немощный человек куда-то шагал мелкими семенящими шажками. Через несколько секунд мы поравнялись и я уже мчался дальше.

Почему-то мне запомнился этот старик.

На следующий вечер, ровно в то же время и в том же месте я вновь повстречал его. В этот раз я уже узнал его и еще издалека присмотрелся внимательнее. На ногах его были... кроссовки. Старенькие, разношенные, надетые поверх толстых теплых носков кроссовки. И тогда я понял, что это.

ОН БЕЖАЛ.

Бежал в своем ритме. В своих силах. Глядя себе под ноги подслеповатыми слезящимися глазами, то ли не желая, то ли не имея достаточно сил поднять голову и смотреть вперед. Он бежал свой вечерний кросс.

Поверите, нет ли - в этот момент спину закололи мурашки. Ногам стало горячо и я вдруг почувствовал мощный прилив сил. И, нарушая план, невольно ускорился, повысив темп.

Шло время.

День за днем, в любую погоду в одно и то же время я встречал его одинокую нелепую фигурку на своем маршруте. Он стал своего рода талисманом для меня. Каждый раз, видя его упорное непоказное мужество, с которым он выходит на свой маршрут, я ощущал мощный внутренний подъем и прилив сил. Я вдруг понял, кого могу считать для себя главным открытием этой зимы - этого дедушку лет 80, который идет вперед, несмотря на то, что при первом взгляде кажется, что и ходить-то он толком уже не может.

Постепенно, встречая его на разных точках своего маршрута, я составил примерное представление о дальности его забегов - не знаю как раньше, но сейчас он проходит порядка 7-10 км за вечер. По Крылатским холмам. В снег, дождь, ветер и жару.

И знаете что я вам скажу?

Вчера он шагал уже значительно быстрее, чем в тот первый раз, когда я увидел его. И уже несколько недель, встречая его, я вижу его глаза. Он почти разогнулся. Он смотрит вперед. Я не решаюсь отвлекать его. Я не хочу подходить к нему и приставать с дурацкими расспросами. Я только мысленно каждый день желаю ему здоровья и сил. И благодарю.

Живи долго, дедушка.

Ты один из самых лучших спортсменов, которых мне доводилось видеть в жизни.