Вирус творения

Глава 1

Вирус творения (рассказ)

Первый этаж Службы безопасности фантазии был пуст. Изредка мимо проходили работники в красивой темно-синей униформе с эмблемой в виде пера и сгорающего листа бумаги. Начальник СБФ пообещал встретиться со мной и ввести в курс дела. Пару месяцев назад я окончил университет и стал специалистом охраны населения от фантазии по специализации психология писателей и был распределен в этот отдел. Отдел отличался от остальных в городе: при нем находилась тюрьма. Мои профессора с сожалением подписывали характеристику, зная, что молодому и перспективному выпускнику предстоит встретиться с опасностью лицом к лицу. Но ректор пообещал начальнику СБФ, что направит самого лучшего выпускника. Я не подведу ни первого, ни второго.

– Аким Сергеевич, – послышался громкий поставленный голос.

Я подскочил с места и выпрямился.

– Я.

– Алексей Федорович Мерный, заместитель начальника СБФ, я введу вас в курс дела.

Я кивнул крупному широкоплечему мужчине и пошел за ним. Всю жизнь я мечтал об этой должности, но не думал, что окажусь в таком отделе. Практически любая информация о нем засекречена, гражданских сюда не пускали.

– Никакого плавного и мягкого погружения у вас не будет, Аким, хватаем всю свою волю в кулак и сразу в пекло, – сказал Мерный, когда холл с теплым дневным светом, мягкими диванчиками и большими пальмами в маленьких горшках остался за дверью.

– Понимаю.

Перед нами открылся длинный коридор, выкрашенный в голубой цвет, по обеим сторонам теснились двери кабинетов: 901, 902, 903, 904… А в самом конце находился большой лифт с зеркалами во весь рост. Мы вошли в него и Мерный нажал минус седьмой этаж.

– Мне передали, что вы показывали успехи как в учебе, так и на практике.

– Верно, после учебы я проходил двухлетнюю практику в психдиспансере для писателей.

– Наши объекты не просто больны и требуют лечения, они еще и преступники, прошу помнить об этом.

Да, все началось еще до моего рождения, в 2030 году. Мир начал переворачиваться: люди глупели, в северные регионы приходило круглогодичное лето, а юг уходил под воду. Хаос, который накрыл наши города, привлек цивилизацию с другой планеты. Их представители выпустили на свободу вирус – ради забавы, чтобы понаблюдать. Забавы было много: наружу стало лезть человеческое нутро. Не только характер, мысли и прочее, но и то, что царствовало над человеком. Пробудились силы, которые раньше были описаны только в том, что сейчас запрещено произносить. В книгах… Талантливым программистам больше не нужно было нажимать на кнопки и писать программы, они научились управлять техникой с помощью силы мысли. Кинологи, ветеринары и дрессировщики познали язык животных и обрели с ними магические узы. Музыканты овладели вибрациями и начали слышать те звуки, которые были неподвластны человеческому уху, это помогло связаться с теми, кого увидеть невозможно. Художники смогли влиять на материи, изменяя все вокруг себя. Поэтому наши города сейчас стали похожи на фантастическую палитру. Даже утром я ехал на ярко раскрашенном автобусе и наблюдал, как две старушки ругались на молодую уставшую девушку, которая не успела уступить им место. Она не выдержала и, взмахнув рукой, превратила их волосы в мулине красного и оранжевого цветов. Такое поведение запрещено, но весь автобус проигнорировал произошедшее. Обычных людей не осталось, все трансформировались в то, что населяло их разум. Ничего не представляющие собой люди просто исчезли, будто их и не существовало вовсе. Самыми опасными были и остаются писатели-фантасты. Их способности к созданию неуправляемы и приводят к ужасным последствиям. Им запрещено писать и даже касаться того, что пишет, но это не исправляет проблему. Ненаписанные истории, несозданные миры и персонажи стали сводить их с ума и полностью лишать рассудка. В конце концов, одни из них умирали, полностью растворившись в собственных мирах, другие получали расщепление личности. Мне приходилось работать с мужчиной, у которого насчитали больше пятидесяти личностей, каждый из них был его ненаписанным героем.

При рождении детям проставлялись специальные прививки, которые подавляли подобные силы, таланты в детях не развивались, а школьные предметы сошлись до истории, родного устного языка, сухой математики, биологии, физической культуры и психологии. Поступить в вуз могли лишь единицы, те, кто даже после множества испытаний не показывал каких-либо способностей. Я был одним из них. А еще одним из тех, кто поступил на самую сложную специальность. Например, сжигать книги и произведения искусства куда проще, безопаснее и интересней, чем копаться в мозгах писателей. Помню, нас водили на экскурсию к поджигателям. Тогда сжигали огромную партию книг Брэдбери. Я был вдохновлен, но все же пошел по пути писательского психотерапевта.

Лифт открылся перед нами, и я увидел небольшое квадратное помещение с диваном, телевизором и маленькой кухней. На диване сидел охранник, улыбался, глядя в экран, и крутил в руках пульт. При виде начальства он подскочил на ноги и выпрямился.

– Это охранный пост, – сказал Мерный, прожигая охранника яростным взглядом, – дальше начинаются тюремные камеры, работать с заключенными будешь в специальном помещении, которое блокирует их способности.

Мерный взял у виноватого охранника ключи и открыл большую решетчатую дверь. За ней царила тишина. Камеры находились по обеим сторонам. Писатели в них были разного возраста: кому-то далеко за пятьдесят, кто-то только достиг совершеннолетия, в одной из камер сидела девушка лет пятнадцати. Рядом с последней лежал мертвый единорог. Подход к подавлению их способностей был индивидуален. Кому-то включали громкие звуки по типу шума воды, треска ломающегося дерева, тикающих часов и прочего, чтобы сбить мысли. Другим завязывали глаза и связывали руки. Особо опасных вводили в сон, это помогало усмирить фантазию, но после пробуждения она становилась еще активнее.

– Как с ними контактировать, не мне тебя учить, – сказал Мерный, – в конце самые опасные, но в то же время самые спокойные, будь осторожен с Нари.

– Нари? Та самая?

– Да, спокойная, но, я думаю, ты наслышан, – Мерный указал на одну из камер, на железной кровати лежала пожилая женщина, она смотрела в стену и выглядела неживой, как кукла.

Наталья Рижская. Жила еще до переворота. Она писала фэнтези рассказы и пользовалась большой популярностью, ее истории разлетались по всем журналам. После переворота она исчезла, а потом была задержана и обвинена в преступлениях, которые до сих пор восхищают мой разум. Писательница создавала персонажей в реальности и распускала их по всей стране. Они внедрялись в общество, становились учителями, врачами, представителями думы. Говорят, что до сих пор среди нас бродят фальшивки, созданные Нари.

– Когда будешь работать с ней, – сказал Мерный, открывая кабинет психотерапевта, – главная задача узнать, какова была или есть цель ее поступка.

Кабинет психотерапевта был маленьким и непримечательным, ничего, что могло бы создать в голове писателя ассоциацию или идею. Ровные белые стены, посередине стол и с обеих сторон от него стулья. Один простой для меня, второй для заключенного с цепями и сдерживающими наручниками.

– В стены внедрена новая система подавления, как только начнут фантазировать, тут же почувствуют, как загорится мозг.

– Понял, – я кивнул.

– Расписание в столе, задачи по каждому пациенту там же, – Мерный направился к выходу, – и, Аким...

– Да?

– Помни, что это не лечебница, а тюрьма.

– Да.

– Поэтому пистолет тоже в столе.

– Что? – я вздрогнул, такому меня точно не учили.

– Он с усыпляющими дротиками, – успокоил меня Мерный, – кнопка вызова охраны под столом.

На сегодня мне не назначили сеансы, и я смог ознакомиться с личными делами и задачами, которые ставила передо мной СБФ. Каждый последующий день я принимал по три писателя, первые двое каждый раз менялись, а третьей всегда была Нари. Все они были одинаковыми: сонными и заторможенными от препаратов, подавленными и запертыми внутри себя. В их глазах тускнела жизнь, и разгоралось безумие. Писатели молчали, на бо́льшую часть моих вопросов либо усмехались, либо закатывали глаза.

Нари сидела напротив и смотрела в стол. Разговаривать с ней было бесполезно, она даже не слышала меня. Поэтому я попросил снизить дозировку ее препаратов. В себя она начала приходить через три дня. Нари подняла взгляд и посмотрела мне в глаза. На мгновение показалось, будто я увидел в них проблеск надежды.

Еще через два дня она заговорила со мной.

– Нари, давайте обсудим ваше прошлое?

– О моем прошлом не известно лишь нерожденному, а что насчет вашего?

– Моего? – я решил поддаться, радуясь, что она пошла на контакт.

– Да, – Нари взмахнула руками, и звон цепей поцарапал мне слух, – где рожден? Кто родители? Почему никаких проявлений сил?

– Хорошо, – мягко согласился я, – рожден на севере нашей страны, родители бросили в младенчестве, а по поводу сил… хорошо сработала вакцина.

Нари рассмеялась, заставив меня напрячься. Я улыбнулся, не показывая искренних эмоций.

– И ты никогда не пытался их отыскать? Родителей? Или силы? Не хотелось обсуждать ни первое, ни второе. Я посмотрел на наручные электронные часы.

– К сожалению, наш сегодняшний сеанс окончен, – сказал я, – буду ждать вас после выходных, и мы обязательно обсудим это.

– Надеюсь, до этого вы хоть немного разузнаете о своем прошлом.

Нас учили быть устойчивыми к провокациям, но вопрос моего прошлого был больной темой. Я действительно ничего не знал о своем происхождении. Меня воспитал отец Сергий, фанатик, который свято верил в то, что если уничтожить любое проявление сил, то можно вернуться к прежней жизни. Я был его любимчиком, он всегда говорил: «Ты самый настоящий из людей». Однажды на моих глазах он убил Оксану, свою родную дочь, которая проявила способности музыканта. Ее божественное пение заставляло всех вокруг подчиняться, завораживало и гипнотизировало. Я же всегда считал, что такие способности можно было бы использовать во благо. Вот возился бы я сейчас с писателями, если бы Оксана могла песней заставить их выложить всю правду? Проблема лишь заключалась в том, что сознание писателей было настолько переполненным, что любое воздействие на него не давало результатов.

– Мы с тобой истинные люди, чистые душой, телом и помыслами, – сказал Сергий, вытирая окровавленные руки о рубаху. Тело Оксаны лежало у его ног, из горла сочилась кровь.

Истинные… Со временем обычных людей становилось все больше, качество вакцины давало свои плоды. Но как бы там ни было, внутри я всегда ощущал отсутствие чего-то важного. Может, не будь вакцины, я был бы не так уж чист? А что, если я на самом деле художник или писатель, тщательно разрушенный изнутри? Такие мысли приходили каждый раз, когда пациенты поднимали взгляд и смотрели на меня, пытаясь отыскать хоть что-то нас связывающее, что-то к чему можно потянуться. Но они натыкались лишь на маску спокойствия и той самой чистоты.

Сергия посадили за убийство. Я сам доложил на него. Он убил мою сестру, кем бы она ни была.

На вопросы о моем прошлом Сергий отвечал кратко:

– Я нашел тебя в лесу и понял, что ты мой сын.

Нари сидела напротив, ее взгляд становился все трезвее и пронзительнее. Теперь в нем ощущалась огромная сила. Она была единственной из всех заключенных писателей, кто не казался потерянной сумасшедшей.

– Никогда не было ощущения, будто у вас есть долг? Вшитый в вас истинный путь?

– У вас такое ощущение есть? – я попытался перевести фокус на нее.

– Конечно, мой долг творца, он насыщает меня также, как и любого другого писателя.

– Почему тогда вы спрашиваете об этом меня? Я ведь не творец.

Нари задумалась, но не над моим вопросом. Такое чувство и правда всегда сопровождало меня. Сначала хотелось защищать Оксану, казалось, словно я должен это делать. После ее смерти это чувство не покинуло, и я пошел служить и учиться, но все, к чему бы я ни шел, было не тем. А сейчас сидя перед заключенной писательницей, я словно стал ближе к этой цели. Может раскрытие этих заключенных и есть мой путь?

Каждую нашу встречу Нари бросала в меня вопрос, заставляла размышлять над ним, а после умолкала, и мне приходилось отправлять ее обратно в камеру. Она была неприступна, я не понимал, как именно сподвигнуть ее на общение. В один из дней я опередил и задал вопрос первым:

– Нари, какова была ваша цель? Зачем вы создали персонажей и распустили их по свету?

– А зачем создают персонажей?

– Мне сложно сказать, я никогда не задумывался над этим.

– В молодости, когда я начинала писать истории, то в каждом персонаже воплотила один из своих взглядов.

– Взглядов?

– Да, взгляд на политику – один персонаж, взгляд на любовь – другой, – она закивала, растворяясь в приятных воспоминаниях, – каждый из них был особенным, со своим характером, прихотями, проблемами и повадками, но все они были мной.

Мне казалось, что она ответила на вопрос более чем конкретно, но я ничего не понимал. Создавала в героях себя? Но это было в молодости. Может ли сила писателя достигнуть такой мощи, чтобы он мог видеть или слышать через созданных героев?

– У меня был наставник, – неожиданно заговорила Нари, и я вздрогнул, совсем забыв, где нахожусь, – он рассказывал мне, что некоторые персонажи порой начинают жить собственной жизнью.

– Да, в своей практике я видел такое...

– Ох, нет, задолго до вашего рождения, когда книги были лишь бумагой, чернилами и огромным трудом человека, которого называли писателем.

Я прикусил губу, пытаясь вслушаться в каждое слово этой женщины, и, кажется, уже заблудился в ее рассуждениях.

– Они были только на бумаге, и неумелые авторы часто теряли над ними контроль, позволяя им делать то, что вздумается, – Нари зазвенела цепями, усаживаясь поудобнее, – я никогда этого не понимала, потому что все мои персонажи беспрекословно подчинялись сюжету, подчинялись мне.

В тот день я услышал от нее много странного, радуясь, что она не задает вопросы, а рассказывает. Но, когда охрана уводила ее, она остановилась и спросила:

– А вы когда-нибудь любили?

В кабинете повисло молчание: охранник не прерывал нашего общения, Нари ждала, а я метался в просторах собственного сознания, пытаясь найти ответ на вопрос.

– Ничего, – ласково ответила она, – не у всех же это по судьбе заготовлено, правда?

И ее увели.

Обессиленный и выжатый морально, я упал в кресло. Наша следующая встреча произойдет после выходных. Мне следует хорошо отдохнуть, потому что эта работа оказалась сложнее, чем я думал. По большей части все заключенные казались безобидными, но копание в их головах давалось тяжело. Во время практики в психдиспансере я видел много разных случаев, но пациенты были всецело не в себе, сдерживая всю имеющуюся силу внутри. Такие, как Нари казались полностью адекватными, что пугало больше всего. Если ее персонажи по сей день живут среди нас, может, за счет них она поддерживает свой разум? И к чему этот вопрос про любовь? Я еще не встретил человека, которого смог бы полюбить. Да и сам популярностью среди девушек не пользовался.

Все выходные я провел в мыслях над вопросами Нари. Думал о прошлом, родителях, своих чувствах. Почему я раньше не задумывался о любви? Теперь мне казалось странным, что ее нет.

В понедельник я вышел еще более уставшим, чем уходил вечером в субботу. День тянулся так же, как и всегда: парочка писателей, смотрящих на меня через пелену тумана, не реагирующие ни на один вопрос. Мне даже начинало казаться, будто на самом деле я здесь не нужен, меня посадили для галочки, чтобы я без остановки стучал в закрытые двери, считая, что выполняю важную работу.

При виде Нари во мне вспыхнула злость, обожгла с ног до головы, и я приложил большое усилие, чтобы ее погасить.

– Здравствуйте, доктор, – поздоровалась она и с интригующей улыбкой села в кресло.

Она подождала, пока охранник застегнет ее в наручники и покинет кабинет.

– Как ваши дела? – спросила она.

– Обычно я задаю этот вопрос, – я улыбнулся, крепко сжав пальцами карандаш.

– Тем более вам приятнее будет ответить на него.

Я стиснул челюсть до скрипа в зубах и выпрямился, полностью спрятавшись за маской профессионализма.

– Мои дела отлично, – спокойно ответил я, – в выходной мне удалось отдохнуть, выспаться, и сегодня я с новыми силами пришел на любимую работу, с нетерпением ждал с вами встречи, Нари.

Писательница улыбнулась, и глаза ее блеснули, она словно была ищейкой на ложь, которую почуяла и требовала за это вознаграждение.

– Как ваши дела, Нари?

– О, замечательно, – быстро ответила она, – я тоже ждала встречи, ведь вы обещали, что будете отвечать на мои вопросы.

– Да, это правда, – кивнул я, – но, мне нечего сказать вам.

– Как это нечего сказать? Нечего сказать о жизни, которую прожили? Она наверняка была интересной и насыщенной, ведь вы так молоды и полны сил.

Я сглотнул и заерзал на стуле.

– Хорошо – о любви, – я немного помолчал, изучая ее реакцию, – я никогда никого не любил, потому что был занят службой, учебой, а теперь и работой.

– Оо, – протянула она, – получается, вы всю жизнь шли к этому креслу?

Ее вопрос заставил меня задрожать, стало сложно определить – от гнева или страха, который неожиданно охватил все тело. Я ощущал себя мандарином, с которого счищали кожуру, а затем разделяли на дольки.

– Не то чтобы к этому креслу…

– А я вот пришла к этому креслу сама, – писательница вытянула перед собой руки в цепях, – знаете, вот этими руками и своим мозгом.

Чего она добивается… Разозлить меня? Ну нет, у нее не выйдет. Я глубоко вздохнул и принял расслабленную позу.

– В детстве, как и многие дети, я мечтал о другом, но выбирал профессию с головой будучи осознанным подростком.

– Правда? А нет ли ощущения, что вас просто несло по течению и вы сами не понимаете, как оказались здесь?

Да что она… Я убрал руки под стол и с силой сжал кулаки. Внутри меня бушевало пламя, я был готов сорваться и закричать на нее. Впервые я проявлял настолько сильные эмоции – эта мысль заставила замереть. После смерти Оксаны я ушел в колледж, меня действительно несло по течению. Просто пришел и подал заявление на медицину. После колледжа отправился служить врачом. Приехав, словно по проложенному маршруту пошел в университет на психотерапевта. А теперь сижу здесь – человек без прошлого, без жизни, без любви…

Я уставился на Нари, будто впервые увидел. Она склонила голову и улыбнулась дьявольски довольной улыбкой. С громким щелчком карандаш в моей руке сломался пополам. Этот сеанс нужно закончить!

– На сегодня все! Охрана!

Охранник, который должен всегда оставаться за дверью, не заходил. Я звал второй раз, третий, четвертый. Нари расхохоталась, звук ее голоса гулким эхом раздался по кабинету и загудел в моей голове.

В полке лежал пистолет с усыпляющими дротиками. Не сводя глаз с Нари, я вытянул оружие перед собой и нажал на курок. Прозвенел громкий выстрел. Писательница сжалась и вцепилась руками в живот. По ее тюремному одеянию разрасталось алое пятно. Вскрикнув, я подскочил с места и отбросил от себя оружие.

– Что это?!

– Пуля, – усмехнулась Нари, слишком спокойно для той, кто ранен.

– Но, но… там должны были быть дротики!

– Должны были, но я решила разнообразить нашу историю.

– Я сейчас! – мои руки дрожали, я начал нажимать на кнопку вызова охраны, но никто не шел.

– Да успокойся, ты, Аким, – сказала Нари, – этого было не избежать, я же тебе говорила, что я не из тех писателей, чьи персонажи живут сами по себе.

– Я не понимаю, – сбивчивое дыхание застревало у меня в горле.

– Ты мое творение и такова была твоя сюжетная линия, можешь называть ее судьбой. Ты же давно начал все понимать, правда?

Я ее персонаж. Один из тех, кто живет среди людей.

– Получается, вы убили себя сами? Зачем?

– Не планировала, – Нари цокнула языком, – но так получилось, ты был создан как мой запасной план, который придет и избавит от страданий.

Писательница раскашлялась, из ее рта вылетели капли крови.

– Охранник тоже мой персонаж, он подменил оружие, и он сейчас в туалете борется с непереносимостью лактозы, – она рассмеялась.

– Но зачем? – я упал в кресло, глядя, как женщина передо мной умирает.

– Просто каждый выполнял свою большую сюжетную роль, – она пожала плечами, – мне было интересно к чему придет история этого мира с так называемым "вирусом", который же я считаю даром. Но людская глупость никогда не приведет к хорошему финалу.

Нари улыбнулась мне доброй материнской улыбкой и обмякла. Наступила тишина, я смотрел в стену за ее спиной и не двигался, как сломанная игрушка. А затем почувствовал жжение по всему телу. Непереносимая боль пронзила со всех сторон. Но я не мог даже закричать, только смотреть, как начинаю гореть, словно подожжённый кусок бумаги коим я всю жизнь и был.