Винтовка

Глава 1

Юрий Петрович мылся в ванной, не закрывая дверей. Он делал это принципиально, потому что в квартире “все свои”, а еще потому что невестка и внук на него за это ругались. Юрию Петровичу было приятно их злить.

Душевых занавесок он тоже не признавал, и горячая вода, почти кипяток, щедро лилась на старые, шершавые от накипи плитки. Квартира была хоть и просторная, но старая-престарая, и плитки эти вдавились в пол от многолетнего на них топтания.

“Папа, вы брызгаете!” - Кричала ему невестка Света и, зажмурившис, бросала в изрыгающую пар дверь какое-нибудь полотенце или тряпку, чтобы впитать хоть немного воды. В ответ Юрий Петрович только отхаркивался и полоскал горло.

Но сегодня, по случаю парада, Юрий Петрович в ванной заперся и сидел там долго-долго, напевая и приговаривая. Пока он жужжал электробритвой, мама накрывала к завтраку, ставила на плиту кастрюлю с кашей, мыла лимон под тонкой кухонной струйкой и шаркала отечными ногами по коридору к комнате сына:

“Леша! Завтракать! Просыпайся!”

Леша не спал. Он стоял, упершись в выскобленный паркет пальцами ног и локтями. Перед ним на полу лежал телефон, на экране которого секундомер отсчитывал положенную минуту. “Иду”, - крикнул он матери. Когда телефон запищал, Леша упал на живот и отдышался. Потом натянул майку и вышел в коридор. Увидев полоску света под дверью в ванную, он тихонько ругнулся: после деда в ванной всегда пахло стариками и каким-то жутким лосьоном на спирту.

Леша прошел на кухню и плюхнулся на свое место. Мама поставила перед ним тарелку дымящейся овсянки. Не обращая внимания на кашу, Леша намазал хлеб плавленным сыром и стал перемешивать сахар в кружке. Телефон он положил перед собой.

“Опять в экран уткнулся”, - сказала мама и села было сама за стол, но тут в коридоре щелкнул выключатель, и она снова встала к плите, наполнить тарелку для Юрия Петровича.

Щеки у Юрия Петровича поблескивали синей бритвенной свежестью, толстый красный нос - припудрен, косматые брови, обычно щетинистые, как две злые гусеницы, причесаны и скручены в плотные аккуратные валички… Даже волосы в ушах были то ли вырваны, то ли спрятаны. Одет Юрий Петрович был в темные военные брюки из какой-то не нуждающейся в глажке синтетики и рубашку того же цвета и того же материала - под мышками уже начали расплываться потные полукружья.

Ну как? Хорош? - Спросил он у невестки и улыбнулся, показывая стальные зубы.Хорош, хорош. Садитесь завтракать, папа. Есть - завтракать! - Отдал честь дед и уселся, аккуратно подтянув брюки с Прозрачные стариковские глаза его быстро оглядели стол: солонка и перечница, хлеб на дощечке…

Слышь, Галя. По случаю праздника, не накапаешь? По полста, символически. Какой “символически”! Восемь утра! - Махнула полотенцем невестка. Восемь-то восемь, а, слышь, девятое мая сегодня, - оскорбившись, расправилплечи свекр. - Праздник святой. А для нас - помолчав, добавил он и попытался накрыть маленькую невесткину руку своей волосатой пятерней - семейственный. Андрюшку помянуть в такой день-то, бог велел.

Мама грохнула ложку в опустевшую кастрюлю.

Андрей тут причем, ну вот причем? Какой семейственный? Алкоголик вы, правильно баба Валя сказала. Галина, ты постой, слышь...Да что хотите, то и делайте… Ты доел? Не хочешь - так скажи, а не сиди над ней. Сидит в телефоне, чего-то высиживает, честное слово! Мама отобрала у Леши почти полную тарелку, грохнула ее в мойку и вышла. Юрий Петрович подождал, пока хлопнет дверь в ее комнату и довольный поднялся к буфету. Первую рюмку он выпил стоя, потом вернулся к столу.

Ну как, оккупант, выпьешь с дедом? Леша посмотрел на Юрия Петровича, потом на бутылку, хмыкнул и не ответил. Помрачневший дед налил стопку и подвинул ее Леше прямо под нос. Несколько капель упало на экран телефона, и Леша потянулся было их убрать, но дед ловко перехватил трубку и поднял ее над головой.

Отдай телефон. А ты выпей сначала, власовская твоя морда. Отца помянем, тогда отдам. Не чокаясь, давай.Оставь батю в покое, алкаш ты ебучий! Дед прищурился.

Что-о? Алкаш? А ты кто, чтобы мне указывать? Что хочу, то и говорю. Сын мой, память тоже моя, что хочу...Вот и ради памяти и завались. О себе лучше подумай. Что бы батя сказал? Ветеран, значит, герой...Тю-ю! “Что бы сказал?” А что бы сказал, слышь, если б тебя увидел, а? Фашист ты недоебаный!Отдай телефон, - Леша поднялся, и оказалось, что он ростом ниже деда, и несмотря на свои отжимания, все равно меньше и слабее. Дед тоже это заметил. Он ухмыльнулся, спокойно выпил водку из стопки, которую наливал для внука, и швырнул телефон в прихожую, через кухонную дверь. Забирай! Леша протиснулся между сопящим после водки дедом и столом, и пошел в свою комнату. По пути он подобрал телефон: экранчик треснул, но сам телефон еще работал.

В этот день птицы не пели: день победы начал греметь еще ночью, танками на Ходынке, автозаками на Арбате и поливочными тракторами в каждом дворе огромного города. В предрассветной синьке, когда граница смога хорошо видна над тяжело спящим городом, барражировали вертолеты, готовясь к параду и просто проверяя, все ли в порядке. Шум усиливался с каждым часом, и уже к девяти от рева маршей и фронтовых песен позвякивали стекла и подрагивали флаги, безжизненно висящие на углах домов - один флаг был городской, с гербом, другой военный.

Шум нарастал, клубился и полз по широким перекрытым улицам. Докатываясь до Краасной площади, он умолкал, глох, разбиваясь об Иверские ворота и переливчатый отбой курантов. Площадь лежала расчерченная, готовая принять на своих бугристых боках Силу и Мощь. Вот-вот ударят в нее ноги в неношенных сапогах, тяжело поползут катки никогда не стрелявших танков, поплывут туши фальшивых ракет на зеленых лафетах. Было жарко и солнце светило в левый висок всем, кто сидел на трибунах у мавзолея.

Светило оно и в седую голову Юрия Петровича.

Наряженный в набрякший от орденов пиджак, он сидел в первом ряду на специальной ветеранской трибуне. В потных ладонях он сжимал четыре гвоздички - пятую, со сломанной головкой, он бросил где-то у стены, пока их вели к местам. С цветами им дали еще по пластмассовому пакету с едой и увесистой бутылкой, но эти пакеты пришлось оставить в гримерке. Их пообещали вернуть, когда все закончится.

Юрий Петрович был очень доволен. Он улыбался и подмигивал ветеранкам, что помоложе и покрасивее, а ветеранам - тем, что помоложе и с осмысленным взглядом - предлагал выпить из фляжечки. Стоило больших трудов пронести ее, но Юрию Петровичу было не впервой.

Остальные ветераны тоже не скучали. Старческий свистящий шепоток плыл над трибункой вместе с весенним ветром. “А капусту в этом году садите?” - “А слышали, говорят, прибавки лужковские отменят, а?” - “Жарко сегодня, да” - “Ибупрофен меня уж не берет” - “Хоть бы водички дали” - “А вон рожу видите? Этот у президента был сначала водитель, ну, шофер, а потом…”

- Откуда будете? - Спросил Юрия Петровича улыбчивый седой дедушка, похожий на композитора Поля Мориа.

- А? - Переспросил Юрий Петрович. - Ну, так эт самое, Измайловский район, улица Парковая…

- Нет-нет, я спрашиваю, воевали вы где. Белорусский, Югославский, Балтийский…

- А-а! Под Магдебургом я служил, браток. В 215-й танковой.

- Гм-м… А разве - вы простите меня - Магдебург мы брали? Я думал, что союзники...

- Брали - не брали, а служил я там. Хочешь - военкомате спроси, или где еще. В военном оркестре играл, слышь, на тубе! Знаешь тубу? Пуб-пуб-пуб-пу-пу-пуб… Во. Там и сынок у меня родился, Андрюшка…

- Так то после войны, - улыбнулся Мориа, - а во время?

- Да какой “во время”! Я, слышь, только в сорок втором родился, браток. А ты что, воевал, что ли? - Юрий Петрович засмеялся и хотел еще что-то сказать, может быть даже предложить седому композитору фляжечку, но тут жуткий рев заполнил собой все и над площадью пронеслось звено дальних бомбардировщиков. Парад начался.

По случаю праздника весь центр стал пешеходным. Бульвары перегородили серыми заборами, а где заборчиков не хватило - поливальными машинами, а на сами бульвары стащили и свезли все, что пусть даже отдаленно, но напоминало о победе, войне и празднике. Все это называлось “Дух победы”, и каждый бульвар имел от этого духа что-то свое.

Леша вышел на Кропоткинской, чтобы не пересаживаться, и ему предстояло пройти через три бульварных плеча. Это было нелегко: толпы везде были страшные, а его огромный баул привлекал слишком много полицейского внимания.

“Молодой человек, пройдемте через рамочку”, - отдавал честь полицейский и вел Лешу в специальную палатку. Там приходилось расстегивать чехол, доставать “маузер”, показывать документы на винтовку, но дольше пятнадцати минут его нигде не держали, и это было еще неплохо.

Одетые в костюмы медведей и котов аниматоры раздавали георгиевские ленточки. Дети в пилотках и с деревянными ППШ гонялись друг за другом по “полосе молодого бойца”. Другие дети лазали по броневиками танкам, расставленным на газонах, а те что помладше - лепили те же танки и самолеты из специальных военных формочек в песочнице…

На Гоголевском бульваре устроили танкодром: там можно было прокатиться в маленьком электромобильчике, загримированном под Т-34. Таких электромобильчиков по бульвару носилось штук пять. Они фырчали и наползали друг на друга, вращая коротенькими фальшивыми пушками. Немецких танков не было. Лешу такой танк чуть не переехал, к счастью, броня оказалась картонной.

Везде пили, ели, танцевали и просто кричали от восторга. Флажки и шары, пилотки и винтовки, “землянки” и “катюши” - все мешалось с майской горячей пылью, и от этого всего жутко хотелось пить, поэтому к бочкам с квасом стояли огромные очереди. Леше тоже хотелось квасу, но надо было спешить.

Наконец, продравшись через забитую людьми Тверскую, Леша очутился на бульваре, который сегодня назывался “Живая история”.

Тут можно было сфотографироваться с настоящей “мосинкой” и в каске, можно было получить миску каши с мясом у полевой кухни, зайти в фанерный “блиндаж командира” и, конечно, ударить штыком соломенное чучело. Красноармейцы и НКВДшники бродили по бульвару, строя героические лица. Кто-то был пьян, кто-то просто уморился. Все они были реконструкторами и вышли на бульвары скорее, чтобы покрасоваться в своей форме и снаряжении, чем заработать: платили мало.

Лешу узнавали и жали ему руки, пока он пробирался к своему клубу.

- О, здорово, - сказал Марк, поднимая шлагбаум перед Лешей. Он стоял на часах у брезентовой палатки, изображавшей штаб. - Заждались тебя уже. Иди давай переодевайся и подмени. Перегрелся я че-то.

В палатке было прохладно и пахло примятой травой. У брезентовых бортов лежали рюкзаки одноклубников. Трое из них спали там же, сраженные не то пивом, не то ранним заездом. Леша не стал им мешать. Он расстегнул баул и первым делом вынул карабин и аккуратно положил его на дощатый столик, где лежала колбаса, лук, несколько сигаретных пачек и поблескивали бутылки.

Пристроив винтовку, Леша быстро скинул “цивильное” и стал одеваться: шерстяные носки, рубаху, суконные штаны с помочами, потом китель, ремень с подсумком и штыком и, наконец, сапоги. Пилотку он сунул в карман - все равно в карауле нужна каска. Спрятав джинсы и футболку в опустевший баул, Леша взял винтовку и вышел к Марку. Тот с облегчением отдал Леше каску и ушел в палатку, пить пиво, а Леша подтянул ремешок и приставив “маузер” к ноге стал смотреть на зевак за шлагбаумом.

“Гитлер Капут!” - то и дело кричали ему пьяные и веселые люди, а потом подходили “сфотографироваться с фашистом”. В общем, все было, как обычно. Праздник начался.

5.

Деревья на бульварах ожили совсем недавно, и тени их не хватало, чтобы прикрыть головы и плечи. Пыль поднималась от пересохшего гравия, от вытоптанных до земли газонов, летела из перекрытых переулков и набережных. Она маленькими смерчами собиралась под бордюрами и липла на все подряд: на топчущиеся в толкучке ботинки, на палочки из-под эскимо, на рваные резинки воздушных шариков.

На стальных касках можно было жарить яичницу, а под сукном и шерстью униформ тихонько лились водопадики пота.

Леша сначала стоял на часах у шлагбаума, потом, около часу, его сменил Берг, а Леша вышел дежурить на стрельбище. На дощатом столе лежали Маузер и МП-38. На согнутой бумажной скобке было написано: “3 выстрела - 500 рублей”.

Леша встал к столу и стал принимать стрелков. Через час он уже перестал соображать. Уши звенели от выстрелов, нос чесался от яичного порохового запаха, губе пересохли повторять одно и то же.

“Это винтовка маузер 98к. “К” означает “курц” - короткий…” “Отпираем затвор, патрон захватывается, теперь задвигаем…”

“После выстрела не забываем выбрасывать гильзу…”

Холостым патронам не нужны были мишени, поэтому все стреляли просто в воздух. Стреляли толстые и тонкие, трезвые и пьяные, молодые и старенькие. Мужчины выпячивали челюсть и старались показать, что с оружием они на “ты” и все знают, как и куда заряжать. Женщины кокетливо хихикали и наоборот старались показать свою хрупкость и неприспособленность ко всему этому железу. Только дети веселились по-настоящему и визжали от восторга, когда горячий язычок огня выглядывал из ствола и дым сползал к пыльной траве.

После того, как какой-то богатей купил сразу тридцать автоматных патронов и выпустил их длинной очередью, магазин заклинило, и стрельбище закрыли. Перегретый и глухой Леша забросил автомат на плечо и пошел в палатку, чиниться. Там, в прохладной тени брезента, он стащил каску и китель и долго лежал на рюкзаках, слушая собственное дыхание.

“Пиво будешь?” - спросил сиплый Маркел. Леша помотал головой: от пива, он знал, будет только хуже. Он маленькими глотками пил теплую минералку из пластиковой бутылки и рассматривал магазин. Патрон встал враскоряку, пружина тоже, кажется, за что-то зацепилась… Подлая ржавчина рыжела там и сям - она-то и проела. Да уж, эти автоматы не предназначались для такой долгой, пусть и холостой, службы.

Леша починил автомат и пошел с Бергом пообедать. Берг шел без мундира и каски, боялся, что разорвут на сувениры. Леша же наоборот застегнулся на все пуговицы и прихватил с собой винтовку - по бульварам те же красноармейцы ходили с винтовками.

“Ты бы форму снял, а?”

“Да пофиг”, - сказал Леша перехватывая котелок поудобнее. - “Пусть смотрят. А то еще забудут, кого они там победили”.

Там над крышами неподвижно висели, как привязные аэростаты, сизые тучи. Погромыхивало.

Они шли по бульвару, продираясь, толкаясь и пихаясь, отдавливая бесконечные ноги своими подкованными сапожищами, как вдруг толпа исчезла и Берг с Лешей выпали в пустой круг, в котором сидел на стульчике реконструктор с гармошкой и выводил “Рио-Риту”. Но расступилась толпа не из-за реконструктора на табурете, а из-за Лешиного деда, который кружил в колченогом вальсе старушку с синими волосами и в мундире майора. Оба были сильно пьяны, но люди, кажется, не видели этого и умиленно снимали танцующих ветеранов на телефон.

Когда Леша и Берг упали в танцующий круг, телефоны вскинулись на них. Кто-то засмеялся, кто-то выругался, а гармошка дала петуха и умолкла, так как кто-то наступил на ногу гармошечнику, стараясь встать поближе к “фашистам”.

Юрий Петрович не сразу понял, что музыка стихла и еще пару кругов тискал свою синеволосую подругу. Потом останвился, красный, с дребезжащими медальками на груди и растерянно взглянул на гармошку, потом на своих спутников - других ветеранов, и потом, наконец, на Лешу с Бергом. Внука он узнал сразу.

А-а, господа фашисты! - Протянул он и заблестел стальными зубами. - Слышь, за сорок пятый получить пришли, а? Ну, подставляйте гузно, щас мы вам отвесим, что полагается, да, Миш? Ветеран, похожий на композитора Поля Мория, кивнул, рассыпав свои белоснежные волосы. Он был пьян, как, впрочем, и другие ветераны, стоявшие кучкой и сверкавшие орденами ярче предгрозового солнца. Краснолицые и умиротворенные, он принимали ото всех гвоздики и разрешали фотографироваться с собой. Они возили старенького ветерана в коляске, у которого на груди болталась одна лишь медалька и звукообразующая трубка. Он спал, высунув язык из немого рта.

Леша дернулся было, чтобы уйти, но толпа спеклась и улюлюкала, не пуская его.

Давай, дед, сфоткаю - добродушно прогудел здоровяк реконструктор и сунул Юрию Петровичу в руки ППШ. - Как будто ты в плен их берешь, давай? Вот это дело! Слышь, фашисты, хенде хох! - И Юрий Петрович радостно засмеялся, нажимая на спуск пустого автомата.

Лешу и Берга схватили и заставили позировать. Берг покорился сразу, а Леша брыкался, отбивался каской и котелком от красных рук и ругался. Наконец его схватили два красноармейца. Один - здоровенный штангист Дима Бочков из Подольска - удивленно шептал. “Ты чего, ты чего, Леш, перегрелся, что ли? Дай дедам повеселиться!”

“Да он не настоящий! Ряженый ветеран этот, понял, ты?”

“Ну и что? Это ж праздник!” - Дима кивнул на зрителей, легко удерживая брыкающегося Лешу.

Юрий Петрович стоял перед внуком с автоматом на перевес и ухмылялся. “Хенде хох давай, Леха. П-порадуй деда. Или ты не Леха? Ты, слыш-шь, может, Ганс, а? Или Фриц?”

Да пошел ты нахрен, ряженый. Кто ряженый, я ряженый? Да я в Магдебурге, в Германии я, слышь… Воевал я.Ни хрена ты не воевал. Ты батю воевать послал, в Афган ебучий свой, а сам водку жрал! Юрий Петрович помрачнел. Он выставил автомат в побелевших пальцах и ткнул им вперед.

Ты поговори у меня, щенок! В фашистской форме, в п-праздник… Но Леша не умолкал.

Вы все тут ряженые! Сколько тебе, ты скажи им, а? Семьдесять пять? А ему? Семьдесят? А ей? Шестьдесят, может вообще? Вы войны и не видели, а тоже “ветераны”! Вот кто из вас, старичье, кто из вас воевал, а? Поднимите руки, ну честно! Тут Дима мягко зажал Леше рот и сказал приятелю: “перегрелся, давай его в шатер”.

Его поволокли прочь. Юрий Петрович заулюлюкал, и звон его орденов слился с первых громом. Началась гроза.

6.

К вечеру дождь пролился весь и сразу, вымыв с бульваров людей, мусор и пыль. Гильзы от холостых патронов блестели в лужах, а раскисшие бумажные стаканчики жались к бордюрам и белели там, как мартовский снег. Вода утихла, стало свежо и Юрий Петрович проснулся.

Он сидел, привалившись к колесу инвалидной коляски, в которой посапывал ветеран без голоса. Над их головами сходились ржавые ребра бульварной беседки, под коляской блестела еще не вполне пустая бутылка. Юрий Петрович выпил, чтобы выбить из горла похмельную кость, отложить тяжесть похмелья на попозже, потом взглянул на ветерана - тот не спал и серьезно смотрел на бутылку - и передал ему остатки. “Добивай, отец”. На коленях у ветерана в коляске лежал ворох мятых и пожухлых гвоздик. Под коляской ехали их продуктовые пакеты, те, что выдали перед парадом.

Посидели, покурили. Безголосый ветеран затягивался дырой в горле, и выглядело это жутковато. Юрий Петрович разглядывал окурки и камешки под ногами. Плечам стало зябко: пиджак у него отобрали, когда он выходил с бульваров. И вычли пятьсот рублей за порванный рукав.

Юрий Петрович поднялся на ноги и отряхнул немнущиеся, но как-то, все же, помявшиеся брюки. “Поехали, что ли”, - сказал он и покатил ветерана по пустому бульвару. Солнце пробивалось сквозь тучи, но уже усталое и закатное. Красные тени легли на умытые дома и Юрий Петрович загрустил.

- Вот и праздник прошел. Теперь в другой год только так соберемся… Тебе сколько лет, отец? Девяносто шесть? У-у, так, слышь, может и не соберемся, а? Ты не грусти, не грусти, отец. Воевал ведь! Не то что мы. Правильно этот опарыш говорит: ряженые. Эх-ех-ех.

Добрались до Яузы, перекатили по мосту в Замоскворечье и пошли по Овчинниковской набережной. Под колесами прыгали булыжники, коляска едва шла. Юрий Петрович закурил, правя одной рукой, передал сигарету ветерану. Тот хоть и не спал, просто молчал, поглаживая свой звукообразующий аппарат.

Юрий Петрович купил водки в магазине на углу Пятницкой. “На Болотную пойдем посидим”, - сказал он ветерану и поволок его через реку.

- Вот говорят, что мы фальшивые, а что ты хочешь, если вас, настоящих осталось раз-два, и те в тележках? Так, слышь, никакого патриотизма не будет. А мы вам помогаем, хоть какой вид делаем, да? На-ка, выпей.

На Болотной было пусто. Юрий Петрович выбрал старенькую, еще брежневских времен лавочку и сел. Ветерана он развернул к себе лицом и накрыл его пледом, чтобы не мерз. Выпили, закурили.

- У меня ведь, слышь, сын погиб. В Афгане подорвался, да. А этот шпендрик мне говорит, что я - то-се, это самое! А у меня сын на войне погиб, это не в счет? Ты мне, слышь, скажи, не в счет? Все это - медальки-хуяльки, водка, цветы - хоть это ты мне оставь, если сына не вернешь, а? И я вообще…

Тут возле лавочки внезапно стало людно и светло. Кто-то перемахнул через забор за спиной у Юрия Петровича, кто-то выбежал из-за кустов, кто-то будто бы вышел из воздуха. С дюжину крепких парней окружили лавочку. Из телефонов бил яркий свет.

- Э-э, вы чего тут? А? - Закрылся руками Юрий Петрович.

- Молодежное движение “Трезвая Москва”, очень приятно, - сказал тонким школьным голосом главный. Он и был, кажется, школьником, только очень накачанным и бритым налысо. - Вы знаете, что распитие спиртных напитков в общественных местах запрещено?

- Кого? Да ты, слышь, убери фонарь, а? Не вижу ничего!

- Вы распиваете алкоголь. Факт распития мы установили. Теперь мы предалагем вам на выбор: либо выливаете алкоголь в урну, либо мы вас ведем в полицию.

Юрий Петрович ничего не понял, но когда школьник взялся за бутылку, стоявшую у лавочки, он поднялся.

- А ну положь! Ты на кого хвост подымаешь, а, щенок? На ветеранов, да?

На лице школьника проступило замешательство. Он неуверенно оглянулся на камеры и сделал было шаг назад, но ему ободряюще крикнули. “Да какие ветераны, нахрен? Алкаш какой-то”. Юрий Петрович усмехнулся и хотел показать им свои медали, но вспомнил,что пиджака у него больше нет. “Это фальшивый ветеран! Была статья недавно. Их за жратву покупают, чтобы они еблами светили. Вот такой вот и есть. Борзый, а?”

“Вот, уважаемые подписчики”, - строго, оглядываясь на камеру сказал школьник, снова подступая ближе - “смотрите на этого человека. Мало того, что распивает, еще прикрывается великой победой… Сейчас мы этого неизвестного солдата выведем на чистую воду”. Он опрокинул бутылку вниз горлышком, и водка полилась в пустую урну с ведерным стуком. Всю он вылить не успел: Юрий Петрович коротко ударил его носком ботинка в пах.

Бутылка упала и разбилась.

Кто и как его ударил первым Юрий Петрович не заметил, почувствовал только, что губа лопнула и стальной зуб провалился куда-то внутрь. Потом кто-то подломил ему колени и в лицо прилетел упругий сильный кед…

Теряя сознание, Юрий Петрович вдруг услышал выстрел, но решил, что ему показалось. “Эх, блять”, - подумал он и отключился.

7.

- На еще, - Леша протянул деду пачку салфеток, и тот сам вытащил белый лоскутик и прижал к раздутому лбу.

- Лучше б ты мне спирту дал. Может, водка у тебя есть?

- Не. Я не пью, дед.

- Дело твое. И правильно. А мне бы вот выпить…

- Домой поедем, я тебе куплю. Сиди пока. Голова болит?

- Да какой там! Чего с ней сделается?

- Тебя нормально так приложили.

- Да это разве приложили? Котенки обоссаные…

Они сидели на лавочке, вдыхая запах разлитой водки и мокрой земли. Шуршали фонтаны на реке и тихонько сипел спящий ветеран в своей коляске. У лавочки стоял расчехленный маузер, Леша возился с ним: сорвал молнию, когда доставал.

- Идти-то сможешь?

- Дай перекурить и пойдем…

Сидели. Юрий Петрович курил, Леша теребил молнию на чехле. Он сказал чуть погодя, “а помнишь, ты меня в музей советской армии водил?” Юрий Петрович улыбнулся: “А как же! Такой ты клоп был, на каждый танк залезть тебе надо было! Залез - слез - к другому бежишь…”

Они посмеялись. Юрий Петрович затушил окурок и поднялся.

- Пойдем. Только сначала этого довезем. Ему тут рядом, на Рождественку…

Тронулись было, и фонарный свет заиграл в спицах коляски, но Юрий Петрович снова встал и ухмыльнувшись кивнул внуку.

- Слышь, а а дай каску посмотреть, а?

Он примерил стальной шлем и тот оказался ему как раз.

- Ну, пошли!

- Что, прям так?

- Прям так.

И они двинулись под едва зацветшей сиренью к большому и ярко освещенному мосту.