Вездец (сборник)

Пластилиновый ветер

"Только тигры бродили

по улице этой ночью".

Микки СПИЛЛЕЙН, "Мой револьвер быстр"

Глава 1. Происшествия на линии

1

По опустевшей пятикомнатной квартире разгуливал уссурийский тигр. Три дня назад тигр сожрал своего хозяина и теперь ему было скучно. Он выглядывал в окно и, с высоты своего этажа, обозревал близлежащий квартал города. Была зима. Грязный городской снег покрывал все видимое из окна пространство, и лишь в том месте, где проходила теплотрасса, зеленела молодая трава. Тигр подошел к телефону и набрал первый пришедший в голову номер. На другом конце провода взяли трубку.

– Агрегатная? – тихо спросил тигр.

– Ошиблись номером, это квартира, – ответили ему. Тигр аккуратно положил трубку и почесал за ухом. "Не агрегатная", – подумал он, однако расстроился не очень.

Тигр зашел в кабинет хозяина, включил электрокамин и уселся в кресло. Дотянувшись до полки, он взял самую толстую книгу и углубился в чтение. Это был Джек Лондон, и он очень понравился тигру.

2

Писатель Марк Терновицкий не публиковался уже несколько лет, впрочем, он и не писал ничего эти несколько лет. Последний роман принес ему и славу, и деньги. Его издали за рубежом, и он был вполне доволен своей судьбой.

Вот уже несколько лет Марк Терновицкий изучал прикладную психологию и сильно продвинулся на этом поприще. У него возникло несколько идей, которые по его мнению должны были перевернуть современное представление о прикладной психологии. Он заложил в машинку чистый лист бумаги, чтобы написать статью в "Психолоджи", но тут прозвенел звонок телефона. Марк поднял трубку и услышал ровный шелестящий голос:

– Агрегатная?

– Ошиблись номером, это квартира, – ответил экс-писатель и бросил трубку.

Тут в голову ему пришла неожиданно смелая мысль и он поспешил к машинке.

Через десять минут он вынул наполовину заполненный лист и с удовольствием, откинувшись на спинку дивана, закурил. Глаза его быстро бегали по только что напечатанным строчкам, но в самом конце вдруг округлились, потухли, и писатель с пеной у рта грузно свалился на пол.

3

Майор КГБ Виктор Виргиев смотрел на прошлогодний винегрет с нарастающим раздражением. Ему было противно и гнусно. Прошлогодние газеты, еще никем не прочитанные, лежали на журнальном столике под букетом цветов, купленных также в прошлом году. За окном прошлогодний снег всей своей серой массой действовал майору на нервы. Может быть поэтому Виргиев не любил второе января. В этот день почти все было прошлогодним.

Майор открыл холодильник, достал бутылку дешевого сухого вина. Налив полстакана и выпив залпом, он включил радиоприемник и отправился чистить зубы и бриться.

Однако, как и положено майору КГБ, добриться он не успел. Зазвонил телефон. Виргиев вытер полотенцем намыленные скулы и взял трубку.

– Капитан Кравцов, – сообщили из трубки. – Есть новости.

– Говорите, капитан, – разрешил Виргиев.

– Писатель говорил с кем-то по телефону, по всей видимости, прибыл человек из центра.

– О чем был разговор? – спросил майор.

– По-моему, они обменялись паролем. Я прокручу вам запись.

В трубке послышался щелчок включаемого магнитофона, затем шипение некачественной записи. Раздался гудок вызова абонента. Трубку подняли.

– Агрегатная? – спросил подозрительно-вкрадчивый голос.

– Ошиблись номером, это квартира, – ответил знакомый уже по прослушиваниям голос писателя. После чего короткий зуммер – конец записи.

– Через час буду в отделе, – сказал майор и повесил трубку.

4

С этими часами мастер Мастрюков мучился весь декабрь. Старые электронные настольные часы японского производства никак не хотели показывать точное время. Они могли безо всяких видимых причин менять часовые пояса, переходить на Гринвич или начинали обратный отсчет времени. Если же их немного трясли, они высвечивали три шестерки, мигали или гасли вообще. Мастрюков менял микросхемы и батарейки, убирал пыль и протирал стекло, но часы были неумолимы.

– Однако! – пробурчал себе под нос мастер и решил позвонить хозяину часов, чтобы подробнее расспросить его об обстоятельствах странной покупки. Мастрюков набрал несколько цифр и попал на чужую линию.

– Агрегатная? – тихо раздалось в трубке.

Мастрюков хотел было ответить, что это часовая мастерская, но не успел.

– Ошиблись номером, это квартира, – ответили на другом конце. Мастрюков дернулся, но трубку не положил.

– Нужно сообщить Виргиеву, товарищ капитан, – прозвучало с третьей стороны. Мастрюков бросил трубку и потер виски.

– Однако! – пробурчал он вторично, после чего взял одежду и вышел на улицу.

Глава 2. Происшествия на улицах

1

Тигр положил Джека Лондона на место и потянулся, зевая в потолок. Ему надоело сидеть дома, и он решил немного пройтись. Подобрав в гардеробе хозяина подходящий полушубок и шапку, надев висевшие на стуле джинсы и стоявшие в коридоре валенки, тигр открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Внизу у почтовых ящиков его остановил почтальон.

– Вы не из восемнадцатой квартиры будете? – спросила бабулька.

– Из восемнадцатой, – с радостью подтвердил тигр.

– Вам тут как раз письмо заказное, – пробормотала бабулька и протянула большой конверт.

– Вот спасибо, уже месяц его дожидаюсь, – тигр выхватил у почтальона конверт, затем сунул руку в недра полушубка и вытащил револьвер.

Не успела бабулька охнуть, как свалилась, простреленная сразу в четырех местах навылет.

Тигр разодрал конверт, потом почтальона и вышел на улицу.

Было около двух часов дня, людей почти не было. Тигр поймал отбившееся от городского ритма такси и поехал в центр. На полпути навстречу промчалась санитарная машина. Водитель такси притормозил и проводил ее долгим тоскливым взглядом. Уже через двадцать минут он с разорванной грудью валялся рядом с разбитой машиной в одном из темных переулков центральной части города. Взгляд его так и остался тоскливым. Красная кровь смешалась с грязным растаявшим снегом.

2

Солнце мрачно освещало Землю, растворяясь в матовой завесе зимнего неба.

Задвинув носилки с еще теплым телом Марка Терновицкого внутрь машины, санитар заметил лист бумаги с напечатанным текстом, зажатый в руке известного писателя. "Отписался, – подумал санитар и тут же сообразил, что листок этот – вещь весьма ценная, и какой-нибудь литературовед выложит за него значительную сумму.

Сдав писателя в морг (родственников у Терновицкого в Советском Союзе не проживало) и получив новый вызов, бригада помчалась в центр. По дороге санитар решил, наконец, взглянуть на добытый трофей. Вопреки законченному восьмилетнему образованию, читал он с большим трудом. Он активно шевелил губами, морщил лоб и изредка произносил нечленораздельные звуки. Несмотря на то, что последнее время он не брал в руки ничего, кроме детективов, он все же решил дочитать до конца эту необычную бумагу, хотя и не особо вникал в смысл написанного.

Уже подъезжая на место, водитель машины заметил жуткую неестественную позу санитара с далеко откинутой назад головой и бледным застывшим лицом. Тот был мертв.

3

По проспекту неслась черная "Волга" с номерами Комитета государственной безопасности.

– Слишком много трупов, – заметил майор Виргиев. – Это дело не обещало такой раскрутки. Преступник наверняка неизвестный нам агент. Он подсунул Писателю отравленное письмо, от которого тот умер, а вместе с ним и санитар скорой помощи, и один наш сотрудник. Скрываясь, агент убил почтальона и таксиста, вероятно, что-то заподозривших...

– Очень странные убийства, – осторожно вставил капитан Кравцов. – Агент располагает огромной силой, он здоров как бык...

– Совсем необязательно. Я думаю, следует искать японца. Все это – и отравленная бумага, и страшные раны – очень напоминает ниндзя-цу. Мне приходилось сталкиваться с этой школой пять лет назад в Корее.

– Но по нашей версии Писатель работал на Моссад, – возразил капитан.

– Все правильно, – снисходительно улыбнулся Виргиев, – очевидно, была попытка перевербовки. Писатель отказался и его устранили.

Запищал радиотелефон. Майор поднял трубку. Звонили из лаборатории.

– На бумаге следов яда не обнаружено, однако, лаборант, работавший с текстом, умер. Письмо помещено в герметичный бокс. Ждем распоряжений.

Мимо с гулом проносились встречные автомобили и бесшумно однообразные серые пятиэтажки. Пробившееся сквозь облака солнце вовсе не улучшало мрачный образ города, а лишь подчеркивало его.

Виргиев с закрытыми глазами молча сидел в кресле, сжимая в левой руке трубку радиотелефона. Второй раз в этом году ему было противно и грустно, и впервые за все время своей службы в органах он ощущал себя неспособным понять ситуацию.

– Письмо не читать и не трогать, – наконец распорядился он.

4

Часовой мастер Мастрюков медленным шагом двигался по узкой пешеходной зоне проспекта, размышляя о японских часах. Мастрюков не любил ходить пешком, однако, собственного автомобиля он не имел, а после езды на общественном транспорте у мастера весь день дрожали руки, что было совершенно не допустимо при его работе.

Мастрюков начинал догадываться о принципе работы злополучных часов. Это было невероятно, но часы тонко реагировали на все его действия, слова, запахи. Они спокойно переносили плохую погоду, но начинали бунтовать в присутствии своих механических и электронных собратьев.

Дозвониться до хозяина мастеру так и не удалось, и теперь он шел на работу с надеждой, что тот, когда-нибудь все же зайдет забрать заказ. Фигуру тигра он заметил еще издали. И хотя тот имел вид обычного человека, интуиция подсказала мастеру, что перед ним именно тигр. И не простой, а из тех, что охотятся на людей. Заметив, что тигр на секунду отвлекся на проезжавшую мимо черную гэбэшную "Волгу", мастер нырнул в проход между свежеиспеченными двадцатиэтажками и побежал через безобразно замусоренный двор. Потеряв лишь мгновение тигр бросился следом.

"Вот и все," – подумал мастер, когда револьверная пуля раздробила ему позвоночник. "Нет. Это еще не все!" – мысленно возразил тигр.

Глава 3. Происшествия в конторах

1

На столе перед Виргиевым стояли японские электронные часы, найденные в сумке зверски убитого мастера Мастрюкова. Возле стола стоял капитан Кравцов. Держа в руках красную папку, он докладывал:

– Владелец часов – Климов Геннадий Вячеславович, шестидесятого года рождения, проживающий по улице Гоголя, дом семнадцать, квартира восемьдесят три, неоднократно пытались дозвониться, но безуспешно.

– Это мой сосед, – даже не удивившись такому совпадению произнес Виргиев. – Зайду к нему завтра с утра, хотя вряд ли это нам что-нибудь даст. Что с текстом?

– Вот заключение экспертов-психологов, – Кравцов выудил из папки лист и положил его перед майором, – они утверждают, что в тексте закодировали импульсы, вызывающие нарушения в сердечной деятельности и мгновенную смерть.

– Это возможно? – Виргиев удивился лишь самую малость.

– До настоящего момента это не удавалось сделать никому в мире. Попытки были. Опыты, проведенные три года назад Университетом...

– Достаточно,– перебил Виргиев.– Результаты наблюдений за восемнадцатой квартирой?

– Пока ничего. Соседи утверждают, что хозяин квартиры держал тигра, который вел себя достаточно тихо, и поэтому они не жаловались. Никаких следов хозяина или тигра не обнаружено. На телефонной трубке никаких отпечатков, как будто ее обработали шерстяной тряпкой...

Зазвонил телефон. Майор взял трубку, жестом прервав Кравцова. Оттуда раздался знакомый подозрительно-вкрадчивый голос:

– Виргиев? С тобой говорит тот, кого ты пытаешься вычислить. Мы можем встретиться в полночь в коридоре третьего этажа Института аномальных явлений. Ровно в полночь... – голос пропал и сменился короткими гудками.

2

К ночи потеплело. Шел мокрый снег, и облипший им "дворник" машины мелькал перед глазами Виргиева, заставляя расслабиться.

Ни у западного, ни у восточного входа не было заметно никакого движения. Хотя Виктор знал, что не менее полусотни оперативников контролировали все подступы к институту. Без четверти полночь Виргиев, бросив недокуренную сигарету в форточку, вышел из машины. Снег быстро залепил половину майорского лица и так же быстро растаял, как только Виргиев нырнул в черную пасть восточного подъезда.

Пробило полночь. Виргиев спокойно вставил в автоматическую винтовку обойму и щелкнул затвором. Через мгновение на другом конце коридора появилась черная фигура. Шаг за шагом они начали медленно сближаться. Виктор невольно вспомнил один из романов Терновицкого с очень похожей ситуацией. Человек в черном выстрелил первым. Майор пошатнулся, но бронежилет выдержал тяжелую револьверную пулю. Пауза продолжалась несколько секунд, после чего вступил Виргиев. Он не торопясь, но методично делал выстрел за выстрелом, успевая прицелиться после каждой отдачи. Первая обойма была заряжена снайперскими патронами с отцентрированными и отшлифованными пулями. И хотя было видно, что большинство из них не ушло мимо цели, человек в черном продолжал двигаться на майора. Между нами оставалось метров пятьдесят. Виргиев быстро сбросил пустую обойму и поставил новую. Вторая обойма была заряжена серебряными пулями, отлитыми по всем правилам мистических обрядов. Майор выплеснул все серебро одной очередью, почти не целясь. Он понял, что не ошибся в выборе средства. Черная фигура, дернувшись несколько раз, гулко свалилась на паркетный пол. Раздался протяжный хриплы крик, после которого на Виргиева, разбрасывая по сторонам куски черной материи, бросился огромный уссурийский тигр. Он плавно и красиво в несколько скачков приблизился к майору и прыгнул. Третья обойма была начинена разрывными снарядами. Хватило одного выстрела, чтобы тигр прервал свой полет чуть раньше намеченного.

Внизу послышалось хлопанье дверей и топот подкованных сапог – оперативники как всегда были на высоте.

Глава 4. Последние происшествия

Виргиев встал сравнительно рано. Голова была ясной, и от вчерашних волнений почти ничего не осталось. Вот только мучила майора какая-то незавершенность во всем этом деле. А майор незавершенностей не любил.

Позавтракав (разумеется, яичницей), он взял часы, показывавшие черт знает что, и позвонил в соседскую дверь. Ему не открыли, но он и не надеялся на это. Поиграв отмычками, Виргиев вошел в квартиру...

Климов Геннадий Вячеславович – сотрудник Института аномальных явлений, сосед майора Виргиева по лестничной клетке, владелец чудесных японских часов, большой поклонник писателя Терновицкого и лучший друг хозяина тигра скончался не приходя в сознание.

Причиной смерти, по заключению судебной медицинской экспертизы, послужило употребление чрезмерной дозы неизвестного синтетического наркотика.

А циферблат часов погас. Наверно, батарейки сели.

Должен же был кто-нибудь сесть в этой истории.

Авторское право

Под звуки колёс, бьющих в ритме галопа, мне снятся крысы - жирные, ржавой масти пасюки с толстыми волосатыми, но голыми на конце хвостами. Твари ничего не едят, ни на кого не нападают, просто шныряют повсюду, деловито обнюхивая запасы, к коим они относят всё, на что натыкаются их усы. "Это хорошая примета – к покойнику", - любят говаривать знакомые этнографы. Может и так, если учесть, что в путь меня сорвал новый закон, а от новых законов я не привык ожидать добра.

Сон претерпевает метаморфозу и мне кажется теперь, что это сырные крысы. Крысы с сыром, словно булочки хачапури, ароматные, сочные, жаркие, выложенные на прилавок в ожидании покупателя. Но из аппетитных кусочков торчат всё те же тошнотворные хвосты. Полотно сна расползается на множество лоскутков-фрагментов, они сменяют друг друга, кружатся. И тут, посреди метели видений, возникают спасительные глаза. Я не знаю, кто Она и почему спасает меня от кошмаров, но эти глаза снятся мне всякий раз, когда ужас накатывает особенно сильно. Не какие-нибудь бриллианты в три карата – глубокие, играющие на солнце и источающие покой родники. Будь я религиозен, отнёс бы спасительное видение на счёт бога, или кого-то из его святого эскорта. Но ни брюхатым попам, что копают яму под наш планетарий, ни худым тётушкам из Свидетелей Иеговы, что бродят по подъездам многоэтажек, у меня доверия нет. И потому Она остаётся вне мифического контекста.

Итак, возникают Её глаза, и крысы-булочки стремительно скрываются в сырных дырах, откуда пищат, пищат…

***

Мобильник дважды пискнул, выкинув сообщение, что какая-то там московская телефонная сеть безумно рада моему выбору их компании. Ничего такого я, конечно, не выбирал. Мой телефон связался с их станцией, они лихо обсудили какие-то свои протоколы, договорились, ударили по рукам, под конец уведомили и меня… Люди тут ни причём. Нами правят роботы. В этом всё дело.

Вагон качнуло на стрелке, колёса прогрохотали нестройный марш и вновь вошли в прежний галопирующий ритм. Я окончательно проснулся. Проснулся с мыслью, что нужно бы поспешить в туалет, пока не поднялись остальные пассажиры. Вечно из любви ко сну тяну до последнего, и напрягаюсь потом стоя в очередях.

Заспанное хмурое лицо взглянуло из зеркала, показало язык, подмигнуло, но тщетно - настроение по-прежнему едва трепыхалось где-то около абсолютного нуля. Холодная вода на мгновение освежила кожу, но казённое, насыщено пылью полотенце вернуло лицу помятую усталость. Всё как всегда.

***

Курский вокзал. Фирменный поезд барственно втянулся на первый путь, спрятав облезлый хвост из общих и плацкартных вагонов среди пригородных тупиков, где платформа сужается до горной тропинки. Пассажиры выползают из келий, хмуро кивают друг другу, продвигаются к выходу. Это не тот поезд, где умудряешься перезнакомиться с половиной вагона. Здесь чувствуешь себя безмолвным грузом, который не едет, который везут. Зашёл, сразу лёг, встал – на выход. Успеть бы выспаться. Но куда там…

Большинство поездов из Нижнего Новгорода прибывают в Москву в такую рань, что зайти, например, к кому-нибудь в гости, было бы неприлично. Москвичи и в прежние времена просыпались на час-два позже всей остальной страны, а ныне они в эту пору только-только ложатся спать. Но в этот раз нелепое расписание сыграло на руку. Я не хотел опаздывать.

Прямо с платформы людей всасывал подземный переход, ведущий к метро. Людей слишком много и возле касс образуется громадная очередь. А ведь стоит пройти сотню шагов по площади до другого павильона, и кассы там совершенно пусты. Но никто не идёт. И я тоже. У меня в руках тяжёлая сумка. Кто знает, насколько затянется эта поездка? На всякий случай я взял с собой самое необходимое. Но не таскаться же по Москве с таким грузом. Неудобно, да и муниципалы паспортными проверками достанут. Я сдал сумку в камеру хранения, оставив себе небольшой рюкзачок. Так лучше.

***

Писателей возле Министерства собралось тысяч десять. Столько народу теперь и на митинги не приходит. Это ж сколько у нас писателей? Прорва. Хорошо, что компьютеры догадались придумать, не то наш брат по роще на одни черновики изводил бы ежедневно.

Тут и там рыскали съёмочные группы, пытаясь выловить какую-нибудь знаменитость. Но таковых не находилось. Лишь японцы из Эн-Эйч-Кей обложили именитого многостаночника из Минусинска и попытались взять у него интервью. Многостаночник пребывал в растерянности, путался в словах, блуждал взглядом по толпе. По какой-то несуразной случайности его не предупредили вовремя о новом законе, и теперь он вынужден был толкаться среди менее удачливых собратьев. Мне его стало жалко. Хоть я и не питал слабость к попсе, но его читал с удовольствием. И детективы и фантастику и исторические романы. Кто-то его подставил, а может, просто московские приятели забыли о нём в суете.

Уникальная возможность увидеть разом всю пишущую братию страны, меня отчего-то не радовала. Нет, надо признаться, на первый взгляд, эдакое эсхатологическое скопление авторов впечатляло, казалось, бурление людского моря вот-вот выльется в ураган писательской солидарности, который легко сметёт серую громадину Министерства, вместе с дурным законом и теми, кто его сочинил. Но море на поверку оказалось обычным болотом с островками и кочками, но в основном состоящее из зыбучей трясины. Никто никого никуда не звал, а вся сплочённость, весь гнев, не выходили за круг небольших тусовочек…

Возле самых дверей приёмной закрепились зубры – бывшие члены бывшего Союза Писателей бывшего СССР. Эти по, привычке, заняли очередь в пять утра и теперь взирали на прочий сброд с высоты гранитных ступеней.

- Правда, что членам СП льготы положены? – спросил, катая языком валидол, один из стариков у другого.

Тот пожал плечами и отвернулся. Согласия среди зубров не наблюдалось.

Вторым эшелоном стояли вполне законченные бомжи. Эти тоже из бывшего СССР, но, так сказать, с изнанки – спившиеся, сторчавшиеся, прошедшие лагеря и психушки неудачники, диссиденты, концептуалисты. Не все уехали в своё время на Запад, не всех туда позвали. А кто-то и мог уехать, но остался, проклиная выбор всю оставшуюся жизнь.

Время их уравняло, и теперь нельзя было сказать наверняка, кто из них пропил свой талант добровольно, кому его выбили вместе с зубами, а кто никогда им не обладал.

Однако здесь было слишком тесно, к тому же несло нафталином и перегаром, и я отошёл от бывших подальше.

На почтительном расстоянии от подъезда тусовалась молодёжь, если так можно назвать сорокалетних людей. Эти пошли в гору, когда держава со свистом летела на дно. Не их в том вина, не их заслуга, однако воспользоваться падением надо уметь.

Спорили два маленьких человечка, одетых в ярко-оранжевые куртки с капюшонами, что делало их похожими на сказочных гномов. Остальные к спору с любопытством прислушивались.

- Теперь всем литераторам введут почасовую оплату труда, - важно утверждал первый гном.

- Это как? – комично сморщил лоб второй.

- Новый КЗоТ читать надо. Платить будут не по результату, а по времени, затраченному на работу…

- Это что, я как Велесов получать буду? Стучу-то я по клавишам не меньше его.

- Согласно тарифной сетке, - кивнул собеседник. - С надбавками за выслугу, звания и награды…

- Может и шапки меховые по рангу раздавать станут?

- Ерунда! – вмешался третий, в сравнении с ними гигант, вылитый книжный Портос, только что без шпаги и плаща. – Как они вычислят, сколько кто пишет?

- Может в каждый комп программку загонят, сколько времени текст в работе… - предположил один из гномов.

- Ерунда! – не сдавался Портос. - Открою все файлы, а сам на рыбалку…

- А они такую программку поставят, что реагирует на человека…

- Ерунда! Облезут ставить. Загружу генератор мышиной активности и всё равно на рыбалку.

- Ну не знаю, - оранжевый гномик смешно так развёл руками. - Может всех нас в конторы загонят как клерков. Будем работать с восьми до пяти. Пять дней в неделю. Так сказать от звонка до звонка. Ну, отпуск, конечно, двадцать восемь рабочих дней.

- Ерунда! - гремел Портос. – Облезут загонять!

"Интересно, неужели до этого дело дойдёт?" – подумал я, двигаясь дальше. – "А ведь и дойдёт".

В соседней стайке вроде бы взрослые люди обсуждали политический режим.

- Вы полагаете Оруэлл писал о коммунизме? Чёрта с два. Он предвидел крах западной демократии…

Я поспешил дальше, но, вспомнив Портоса и гномов, подумал, что Войнович, видимо, тоже писал не о коммунизме.

Знакомых так и не нашлось. Прибиваться к чужим группкам не хотелось, но и шататься одному было как-то не по себе. Словно что-то важное происходит вокруг, а ты в неведении.

***

На самом краешке площади, на небольшом возвышении, откуда хорошо просматривался и фасад Министерства и всё окружающее пространство, стояла палатка с закусками. Людей возле неё собралось немного – слишком далеко от вожделённого подъезда. Здесь отстаивался народ, для которого тупое ожидание неизвестно чего непереносимо, а раз так, то мне лучше быть с ними.

Хот-доги, копчёные окорочка, шаурма. Вот и старые знакомые сырные булочки, не такие ароматные, как во сне, видимо ещё вчерашние, но зато без хвостов.

Народ самый разнородный, большей частью молчит. Молчит и питается. Кто-то ограничился пивом, кто-то жевал шаурму. С лавашей, вперемешку с соусом, капал жир, падали кусочки мяса. Тут же вертелся пёс, подбирая упавшее. Почуяв мой интерес, он поднял голову. В пёсьих глазах не было ни страха, ни тоски, они показались мне даже весёлыми. Тоски и страха, зато, больше обычного встречалось в глазах людей.

Шаурму я уважаю, пусть даже она из свинины, но есть ещё не хотелось, и я заказал стакан чёрного кофе. Расплатился, отошёл на газон, где прямо на жухлой траве сидел парень. Он курил папиросу и читал потрёпанную брошюру Марии Салье.

- Откуда? – спросил меня парень.

- Из Нижнего, - я сделал первый глоток и потянулся за сигаретой.

Парень едва заметно поморщился. Видимо захолустные провинциалы были ему не по нутру, а возможно, он отчего-то не терпел именно нижегородцев. Но желание перекинуться с кем-нибудь парой слов оказалось сильнее.

- А я из Питера, - осторожно ответил он. - Нас сегодня целый поезд приехал…

- И что думаешь?

- По поводу лицензий?

- Ну.

- Чушь какая-то,

С этим трудно было поспорить. Я и не спорил.

Парень, решив, что и так чересчур избаловал провинциала вниманием, отправился покупать свою шаверму. От киоска он не вернулся, выбрав местечко в стороне.

***

Я допивал третий стаканчик паршивого кофе, и собирался распечатать последнюю пачку сигарет, когда на крыльце появился чиновник – неприятного вида молодой человек с бледным болезненным лицом и жидкими волосами. Толпа колыхнулась к нему. Откуда-то появился ОМОН и принялся без злобы, рутинно охаживать дубинками тех, кто оказался ближе к дверям. Больше всего досталось старикам из СП.

ОМОН, вероятно, держали на случай беспорядков. Власти не сомневались, что от нового закона литераторы в восторг не придут, вот и подогнали "стадионную милицию". Зря они опасались. Писатель суть индивидуалист, он не годится для революции или бунта. Способный на бумаге возжигать яростью целые миры, в жизни он не может элементарно поладить с собратьями.

Мне скажут, дескать, вот Лимонов отсидел за революцию. А я отвечу – за игру в революцию Лимонов сидел. Сидел по-настоящему, это правда…

Тем временем, бледнолицый с расчищенного плацдарма начал что-то вещать, но его голос затухал уже в паре шагов. По толпе пронёсся ропот. Первые ряды роптали от услышанного, остальные оттого, что ничего не поняли. Начались расспросы, пересуды, возникли склоки.

Омоновцы притащили сваренные из труб ограждения и затеяли устанавливать узкие коридоры, так что двигаться в них можно было только затылком в затылок. Опять, стало быть, очередь. Оказалось, что не одна. Коридоров наделали аж две дюжины. Потом бледнолицый объявил порядок их прохождения. Опять же услышали его далеко не все. Но возбуждённо колыхнулись; двинулись, кто к своему проходу, кто к бледнолицему; потоки столкнулись, возникли завихрения, противотечения, фронты…

Бельгийский математик Илья Пригожин не случайно проводил аналогии между атмосферными и социальными процессами. Сюда бы его. Чем не иллюстрация к его книгам? В одном месте даже своеобразный циклон образовался с дырой посредине, и люди ходили вокруг пустоты, как паломники вокруг священного камня в Мекке. Одно отличие – в атмосфере омоновцы не лютуют. А здесь врубились в толпу, наводя порядок, разомкнули ирреальный круговорот, и принялись распихивать людей по загонам. Вспомнился проходной эпизод из "Штирлица": "… К третьему подъезду, к шестому подъезду. К третьему подъезду…"

Всё это пригожинское движение масс я наблюдал от закусочной. Спешить некуда – подставить бока омоновцам всегда успеется.

***

Несмотря на евроремонт, от Министерства пахнуло старой советской конторой. Противная затхлая смесь архивной пыли, ветхой мебели, тараканьей морилки, и чего-то ещё очень знакомого, но не поддающегося определению. Стёкла покрытые пылью, пожарные краны, о которых, случись пожар, никто и не вспомнит, золочёные дверные таблички, пожалуй единственный элемент в конторе, выполненный с душой... Странное дело, Министерство возникло полгода назад, а такое ощущение, что оно существует вечность.

Писатели, попадая внутрь, разом усмирялись. Атмосфера учреждения приводила их к повиновению лучше всякого ОМОНа. Люди съёживались, опускали глаза, брели по коридорам, стараясь держаться стенки. Это среди друзей они гении, здесь - только просители.

***

Первый круг – предварительная консультация.

- Чтобы получить писательскую лицензию вам следует заполнить вот эту анкету и приложить следующие документы, - чиновник протянул список.

- Справка из налоговой инспекции… ну… то есть, понятно… - начал читать я под суровым чиновничьим взором.

Список оказался длинным. Справки, квитанции, выписки, документы… Особенно меня умилило требование справки из психдиспансера. Не секрет, что часть моих собратьев-писателей "немного не того". Писательскому ремеслу это не вредит, напротив, часто даже помогает. И вот теперь бедолаги вынуждены будут доказывать… А что собственно они будут доказывать?

- Справка из домоуправления, из Загса - продолжал я читать. - Сведения о состоянии банковского счёта. А если у меня нет счёта в банке?

- У всех есть счёт в банке, - уверил меня чиновник таким тоном, что сомневаться в правдивости его слов не приходилось.

- Выписка из трудовой книжки. Справка с работы. С какой работы, если я писатель?

- С последней работы, - невозмутимо ответил чиновник.

- Можно факс?

- Нет, только оригинал.

- Вы знаете, я ведь живу не в Москве. Мне же за этими справками в Нижний Новгород мотаться надо, а за справкой с последней работы и вовсе в Челябинск.

Чиновник оказался глух.

- После того как соберёте все документы и заполните анкету (в коридоре на стенде висит образец), обращайтесь в кабинет 16-40. До свидания, - пробубнил он.

Дело плохо. За день не обернуться. Если завтра утром в Нижнем, и в тот же вечер выехать обратно, то опять в Москве только послезавтра. Да ещё эта справка с работы… той конторки, где я кантовался почти целый год возможно уже и не существует.

Все подоконники, словно насесты были заняты писателями, заполняющими анкеты. Сперва я отнёсся к увиденному равнодушно, но потом картина меня насторожила. Ведь чтобы заполнять анкеты, нужно иметь весь ворох дурацких справок на руках. И даже если всё это москвичи, как могли они заранее предвидеть список?

Ответ пришёл скоро.

- Нужна какая-то помощь? – раздался голос. - Справки, бланки, печати…

Возле меня стоял упитанный, но энергичный молодой человек.

Везде, где возникают бюрократические препоны, откуда-то вмиг появились эти молодые люди, готовые за скромное вознаграждение сделать любые справки, документы, поставить какие угодно печати. Их называют шакалами. Их презирают. Но я не питаю к ним злобы - не они препоны возводят, они лишь помогают преодолеть.

Такой вот шакал и обращался теперь ко мне. Не раздумывая, я протянул ему список и те немногие документы, что оказались с собой. Попросил добрать остальное. Он назвал цену. Я согласился.

- Полчаса подождите, - сказал он и исчез.

Полчаса против трёх суток. Минимум трёх суток. Я тут же поделил часы на деньги, и вышло, что приобрёл бесценное и невосполнимое время по дешёвке – рублей по семь за каждый час жизни. Кабы можно было вот так всегда, я купил бы вечность. В рассрочку, конечно.

Полчаса свободы от очередей позволили мне осмотреться.

Министерство напоминало военкомат, а писатели бесправных призывников, с той лишь разницей, что покрикивали на них не жирные майоры и прапорщики, а тщедушные чиновники. Они меня особенно раздражали. Никчёмные, серые, даже не крысы – крысёныши. Сытыми и гладкими они становятся, когда добираются до правительств, а пока они беспородные твари, жестокие с холодным взглядом… и улыбкой.

Был у меня не то что друг, но хороший приятель. Он подался в политику. Его партия, сколоченная за один сезон, попала в парламент и он стал депутатом.

Мы не виделись с тех пор, но вдруг случайно я встретил его в аэропорту Шарля Де Голя. Я не сразу его узнал – оплывшая фигура, дорогой костюм… Он не ожидал увидеть меня в Париже, ведь по его меркам мне, с моим социальным статусом, Париж никак не светил. Он на мгновение скривился, не зная как себя повести, потому что не мог встроить моё появление в свой алгоритм реакций. У моего бывшего приятеля возник мозговой кризис.

И тогда на его лице появилась эта вот мерзкая улыбка…

***

Шакал всё сделал как надо. Я расплатился, заполнил анкету и встал в ненавистную очередь. Стоял себе, бывшего приятеля вспоминал…

- С доносом в соседний кабинет! - раздался вдруг крик из-за двери.

Не я один вздрогнул, услышав такое. С кого-то слетел загар, кто-то охнул. Старик из СП потянулся за валидолом и стал трясти коробочкой, точно грудничок погремушкой. Коридор притих, как джунгли при рёве хищника: лапы и головы втянуты под панцири, норки задраены, дыхание остановлено, анабиоз…

Шакал, добрая душа, вмешался, спас поголовье писательское от падежа.

- Дополнительные справки подносят, от этого и донос, - улыбнулся он. - Арго здешний…

Аргонавты, мать их… Отлегло. А тут и мой черёд подоспел.

Две тётушки в четыре руки перешерстили мои документы, проверили анкету. Одна из них сказала:

- Теперь вам нужно поставить визы в инспекции по делам полиграфии, это на втором этаже, в отделе по борьбе с педофилией, это здесь же, по коридору направо…

Всю жизнь старался держаться от контор подальше, думал никогда меня не затащит в эти шестерёнки. Однако втянулся. Как пёсик чукотский в упряжке: впереди чьи-то конечности мельтешат, хвосты виляют; глаза ничего другого не видят; позади зубы клацают, дыхание в спину бьёт, или чуть ниже спины; перебираю тупо ногами. Как все.

И тут на короткий миг из этой тоскливой казённой карусели меня выдёргивает Её взгляд. Чиновники, анкеты, квитанции, проблемы убрались с дороги, затаились в углах. Я замираю. И Она замерла тоже. Смотрим…

Какая надобность привела её в этот гадюшник? Кто она, поэтесса, решившая, что поэзия может быть профессией в наше-то время? Или чья-то подруга? Да нет, не может быть. Это моё видение и ничьё больше.

Но скоро глупые вопросы перестают меня волновать. Какая мне разница, кто она и откуда взялась. Главное, что я не сомневаюсь - это Она и она смотрит на меня. И больше ничего нет. Я пытаюсь разглядеть что-то помимо глаз, но не могу. Глаза поглотили меня целиком…

Длилось это чудо недолго. Какая-то пошлая чиновничья туша впёрлась между нами, разрушила мятежную связь и Она исчезла, увлечённая лавиной.

Я ещё стоял некоторое время, но последовал нетерпеливый толчок в спину и бег продолжился. Я скакал и думал - почему все заискивают перед этой канцелярской мерзостью, улыбаются, зачем не разнесут этот притон в клочки? Однако чем я-то лучше других?

***

Ещё один немощный красноглазый бюрократ. Он сидит, устало опёршись о стол локтями. Весь его вид – сплошной упрёк посетителю.

- Из Новгорода? – равнодушно спросил он, взглянув на анкету.

Эта московская привычка сокращать название родного города до второго слова, а не до первого, как делают это сами нижегородцы, меня всегда безумно бесила. Но беситься перед бюрократом чревато, и я смиренно уточнил:

- Из Нижнего.

- Документы и визы в порядке. Осталось определиться с жанром, сюжетами, языком... – бюрократ извергает слова монотонно, автоматически. Мои попытки оживить диалог граничат с революцией.

- Ну, это просто. Я указал в анкете "прозу"…

- Нет, не просто, - на его лице появилось раздражение, какая никакая, а эмоция. - Пройдите для уточнений в комнату 16-76.

***

Среди прочих, больше всего я ненавижу очереди казённые. Если в конце других очередей вас ожидает хоть какое-то вознаграждение за потраченное время, пусть в виде буханки хлеба или денег за сданные бутылки…. То здесь ничего подобного… только холодное презрение, хамство, а в итоге, вы вообще можете уйти ни с чем.

Последний рубеж – выдача лицензий.

Радости отчего-то никто из ожидающих не испытывал. Из-за двери, словно из кабинета стоматолога, то и дело доносились пронзительные вопли. Очередь каждый раз вздрагивала.

Из садистских наклонностей, а другого объяснения на ум не пришло, посетителей выпроваживали из кабинета через другую дверь, и те кто ждал оставались в неведении относительно природы криков.

Какие уж тут разговоры – все молча стояли, облокотившись о стену, и предвкушали…

- Следующий!

Добрая женщина сидела за столом в каком-то дремотном состоянии.

Добрая - потому что в её глазах хотя бы не читалось презрения и злобы. Она внимательно просмотрела мои ответы и заметила:

- Простите, но все указанные вами сюжеты уже зарезервированы.

- Как то есть зарезервированы? Кем же? И разве сюжет можно зарезервировать?

- Вы хоть закон-то читали?

Интересно, где бы я мог его почитать, если он опубликован день назад только в правительственной газете, которую ни один нормальный человек не выписывает. А с ненормальными я дружбу не водил.

- Ну, хорошо, а какие сюжеты ещё свободны?

Мне уже стало всё равно. Дай, думаю, отмечу от балды пару сюжетов, про литейщиков, там, забивающих в домне козла, или про войну между Болгарией и Чили; получу лицензию, а там разберёмся, притянем сюжетец за уши.

- Свободных сюжетов нет.

- ?

- Издательства получили возможность делать заявки месяц назад, ещё до официальной публикации, а частные лица имеют такое право только с сегодняшнего дня. Так что все права оказались у издательств.

- Даже о войне Красного и Зелёного Перца? - вырвалось у меня.

- Всеми батальными сюжетами распоряжается Воениздат, - спокойно ответила добрая женщина.

- И что же мне делать?

- Если у вас есть долгосрочный контракт с каким-либо издательством, то они и должны выделить вам тему для работы, утвердить объём, синопсис. Или вы можете писать для другого автора, есть и такой вид лицензии.

- Но это же… литературное рабство.

- Вы думаете, мне доставляет удовольствие повторять одно и тоже по десятому разу? – даже это она сказала без злобы, лишь с мягким упрёком.

- У вас в кадастре совсем нет публицистики, – я нагло тянул время, собираясь с мыслями. – Может, я запишусь публицистом?

- С этим вопросом в Минпечати. Дать вам адрес?

- Спасибо не надо.

Сжалилась Добрая женщина, присоветовала:

- Лучше вам обратиться в ваше издательство и получить субконтракт. Мы можем выдать вам упрощённую лицензию без указания сюжета, но вы, в таком случае, не сможете работать индивидуально. У вас же есть публикации?

- Да, моя единственная книга вышла в "Кактусе" три года назад.

- А потом?

- А потом я поцапался с их руководством.

- Это плохо, - добрая женщина качнула головой - Я слышала, издательства завели чёрный список, куда включают неудобных авторов. Список общий, так что…

- Придётся попробовать.

Я собрался уходить, и уже потянулся к дверной ручке, когда на излёте меня достала фраза:

- И вот ещё, язык.

- Что язык? – не понял я.

- Вы указали русский язык.

- Да, я пишу на русском, чего же здесь странного?

- Дело в том, что по новому закону, русский язык относится к исключительной монополии государства, - увидев на моём лице прострацию и решив, что я не понял юридического выверта, она пояснила. – Ну, как водка или природный газ.

- Очень смешно. Государство само теперь будет писать книги?

- Издатели получили концессию, но частным лицам она не выдаётся. Да и вряд ли у вас бы нашлись такие большие деньги.

Последнюю фразу добрая женщина произнесла как бы с сочувствием.

Тут у меня образовался провал в памяти. Возможно, я кричал, топал ногами, пускал слюни и катался по полу; возможно произносил антиправительственные речи, призывал к свержению существующего строя, пророчил скорый конец света, нёс прочую крамолу; без сомнения, в который раз напугал коллег, ожидающих перед кабинетом.

Не помню.

На помощь вновь пришли её глаза. Вытащили. Не дали сгинуть.

Я пришёл в себя в незнакомом коридоре. Он был пуст. Никаких других дверей, кроме той, из которой я вышел, вокруг не наблюдалось, а единственная лестница уходила куда-то вниз. Выбирать не приходилось, я спустился по лестнице и оказался в оживлённом холле прямо перед выходом на улицу.

То была странная толчея, ведь здесь больше ничего не выдавали и ничего не требовали. Однако народ не расходился, толкался, беседовал, спорил. Странно и то, что никто отсюда писателей взашей не гнал, позволяя митинговать.

- Слыхали, Англия и США сцепились из-за монополии на английский язык? Австралия, Новая Зеландия, Канада и Индия в шоке…

- Ещё не всё потеряно… Завтра вывесят льготные списки…

- Правда, что членам СП льготы положены?

Итак, издательства получили право торговать авторами, как спортивные клубы футболистами. Стало быть, одних в нападение, других в ворота: многим грозит вечная скамейка запасных, а кому-то и вовсе предстоит всю оставшуюся жизнь мячики подавать.

Монополия. В этом всё дело. И чего спрашивается голову морочили с лицензированием.

Я всегда выделял литературу, как наименее коррумпированную сферу искусств. Здесь не так часто встретишь семейную преемственность, как например среди актёров, режиссёров, не говоря уже об эстрадных шоуменах.

А всё потому что нужно работать. И волосатая лапа, и папочкино прикрытие в этом мало помогут.

И вот на тебе. Закон об авторских правах.

- ПМЖ. Куба, Северная Корея, Сомали, Ливия… - зазывал в холле давешний шакал.

- Шутить изволите? – усмехнулся я.

- Ничуть. Вы же хотите работать? А эти страны закрывают глаза на нарушение международного авторского права, некоторые и вовсе его не признают. Рекомендую Кубу. В Ливии слишком жарко, в Корее опасно, в Сомали и то и другое. А на Кубе и народ добрый, и традиции - Хемингуэй, всё такое…

Да уж, если авторитарные режимы стали последним прибежищем творческой свободы, то куда катится мир?

- Всё это хорошо, - заметил я. - Но кому мы нужны на Кубе, кто там читает на русском?

- Не скажите, - улыбнулся шакал. - …

Он что-то начал говорить про остров Свободы, но я уже не слышал. Мысль возникла внезапно, как она возникает после долгих мучений с сюжетом, когда кажется, что уже ничего поделать нельзя и рассказ пойдёт в отвал, и в лучшем случае его можно будет пристроить вторым планом в какой-нибудь другой, более удачный текст, а скорее всего, ему уготовано расчленение на фрагменты, фразы, обороты…

Не знаю как другие, а я особенно трепетно отношусь именно к финалу. Считаю его основной привилегией и исключительной прерогативой автора. В силу обстоятельств, в угоду политике или конъюнктуре можно пожертвовать чем угодно - любым, самым красивым эпизодом, оригинальной мыслью, даже героем… финалом нельзя. В нём вся суть.

Не люблю тоскливых концовок, всегда стараюсь придумать что-то весёлое, ободряющее, жизнерадостное. И теперь мне вдруг до жути захотелось того же и в жизни. Уж если я пишу "хэппи энд" для героев, то почему бы, хотя бы разок, не сочинить его для себя. Хотя бы в этой истории с авторским правом.

Прочитав что-то на моём лице, шакал прекратил воспевать карибскую жемчужину и превратился в слух.

- Лучше знаете что, - сказал я. - Достаньте мне билет до Запорожья… на сегодня.

- Тю! – сказал он. – До Запорожья сами легко возьмёте.

- На вокзале в кассах очереди большие. Не люблю очередей.

- Ладно, сделаем. Полтинничек сверху.

- Идёт.

- СВ?

- Достаточно купейного.

Большую часть сбережений и загранпаспорт я всегда таскаю с собой. Даже если выбираюсь всего лишь на шашлыки с друзьями или с братом на рыбалку. И даже спускаясь в ночной ларёк за сигаретами, я всегда кладу в карман паспорт. Старая привычка. Я не верю правительству, я не верю системе…

- Ерунда! – послышался знакомый рёв, и я увидел мощно шагающего Портоса и семенящего за ним гномика.

-… каждого прикрепят к породистому автору… - не унимался оранжевый гном. Он говорил отрывисто, запыхаясь.

- Ерунда!

- …заставят воспевать власть…

- Ерунда! Облезут заставлять…

Неунывающий Портос и его суетливый спутник скрылись в толпе.

Скоро шакал протянул мне жёлтый прямоугольник билета.

- А знаете, - сказал он с непонятным восторгом. – Не вы один туда собрались.

- Догадываюсь, - буркнул я, хотя ровно ни о чём не догадывался.

***

По идее, нужно было бы вернуться домой. Собрать кое-какие долги, продать машину, закатить друзьям прощальную вечеринку, распорядиться квартирой…

Но я знал наверняка - затянет, закрутит, вытолкнет червячками фарша. Перегорит нутро, так там и останешься. Навсегда.

Нет. Тут надо рвать когти сразу, не оглядываясь…

Опять Курский. Хорошо, что Курский - сумку не нужно перетаскивать по крысиным ходам столицы. Здесь она, в камере хранения. И доплаты не потребовалось, всего-навсего день прошёл. Надо же, один день.

Купейный вагон, нижнее место. Я бы с радостью уступил его какой-нибудь бабульке и завалился бы спать на верхней полке. Но в купе одни мужики. Молчат, приглядываются друг к другу.

По поезду потянулись замордованные работой офени.

- Гривны на рубли, рубли на гривны. Доллары меняем…

- Набор инструментов, для машины, для дачи, купите мужу, себе…

- Тигры, львы, слоны…

Поехали.

Пассажиры пьют пиво, джин-тоник, минеральную воду. Туалет ещё заперт – санитарная зона. Всё предназначенное столице дерьмо должно обрушиться на ни в чём не повинные селения за кольцевой автодорогой, как бомбы союзников на уставший от войны Дрезден…

Что за странная Черта окружает российские столицы? При царях отселяли сюда евреев, при Сталине вывозили проституток, при Брежневе ссылали диссидентов, а при нынешней власти, придумали вот дерьмо вываливать.

- Гривны на рубли, рубли на гривны…

- Приготовьте паспорта… багаж к досмотру…

Граница.

Впервые в жизни я рад этой нелепой русско-украинской границе. Ибо сейчас она отделяет меня от закона.

***

Але якщо є в кишенi пачка цигарок

Значить все не так погано на сьогоднішній день…

Я сижу на хлипком пластмассовом стульчике возле кафе "Париж", а напротив сидит Она. Рядом грохочут трамваи, шуршат по асфальту листья. Толстые ивы извергают зелёную Ниагару почти к самым нашим ногам. Люди спешат - прохладно. Мы пьём "варёный", как здесь говорят, кофе и вдыхаем воздух свободы, вперемешку с фенольной отрыжкой коксохимического завода.

Она читает Павича и Коэльо, я предпочитаю Ремарка и Лондона. Наши вкусы перпендикулярны, плевать... Она часто опаздывает, но мне и до этого нет дела. Она пишет фэнтези, я политический детектив. Я не прочёл ни строчки из её рукописей, она не брала в руки моих. Нам вполне хватает друг друга.

Она что-то говорит, но я не слушаю. Я любуюсь её дивной открытой мимикой, порывистыми хрупкими жестами, глазами, непременно глазами, и думаю о своём.

Платаны, каштаны, набережная Днепра, пороги, чад металлургических монстров, старый железнодорожный мост, новенькие "Таврии". Вот уже год, как мы живём в Запорожье.

Почему в Запорожье?

Что-то есть в этой земле непокорное власти. Геосоциальная аномалия. Патология. Лохматая дыра в прочной ткани системы. Одно из тех редких загадочных мест, где власть приживается туго, а прижившись испытывает скрытое, но могучее противодействие самой природы. И людей, ощущающих себя частью этой природы.

В каждой эпохе своё выражение необузданной воли - скифское кочевье, половецкая конница, казачьи чайки, махновские тачанки… все они и теперь пребывают здесь, незримо оберегая нас от обнаглевших крыс.

Мы больше не пишем на русском, не пишем и на украинском. Язык нашей свободы суржик. Негосударственное, никем не лицензированное, непатентованное средство выражение мятежной мысли. И не беда, что мятежных мыслей у нас почти не осталось. Такова плата. Ибо самый большой враг свободы – свобода обретённая.

Наши права нам дают. Вдуматься только. Наши права, обкоцанные в угоду ведомствам и денежным мешкам, обгрызенные политической стаей, с массой оговорок и поправок, нам же впаривают как великое благо. У нас сперва тырят кошелёк, а потом возвращают, оставив одну лишь мелочь. И требуют благодарности…

Чёрт возьми! Мне много не надо. Я хочу писать то, что хочу. Они полагают иначе и готовы вцепиться мне в глотку. Но крысы ещё не добрались сюда. Ещё не пожрали свободу, не отобрали желание работать. Многовековой дух Степи, Хортицы и Гуляйполя пока сильнее…

И её глаза…

Пассионата

ПАССИОНАТА

(по мотивам хуйгурского эпоса "Олох Гили")

То, что было степью ещё утром, превратилось теперь в сплошной шевелящийся покров из людей и животных. Нечастые деревья и колючие кусты очень скоро оказались полностью вырубленными, трава вмята, втоптана в землю, а сама земля под тысячью ног стала твёрдой как камень. Шевеление продолжалось каких-то полчаса, и вдруг вся степь вспухла куполами шатров, подобно пузырям, что возникают от капель дождя на озёрной глади.

Затем над шатрами взметнулись дымы костров. Блеяние баранов сменилось визгом, когда неопытным мальчишкам не удавалось за раз перерезать горло животного.

К запаху дыма прибавился аромат варёного мяса и дикого чеснока. Голоса людей с прежнего брутального крика перешли на добродушное рычание. Тут и там возникали спокойные разговоры, Беседы. Солнце, красное от висящей в воздухе пыли, поднятой кочевьем на недавнем марше, спустилось к самой кромке земли. Женщины, дети и, не видевшие крови врага, юноши удалились в шатры. Остались мужчины. Звёзды светят лишь воинам.

- ТохКан призывает к Великой Беседе, - послышался мощный крик терха. Кочевье разом затихло. Только несколько человек поспешили к серебристому шатру, что возвышался над всеми другими в самой серёдке становища.

В шатёр никто не входил, Кан-хуйгуры - лучшие воины степного народа - расселись рядом с ним у костра. Собрались Гили Каны - отцы-командиры, имеющие под рукой отряды в семь ахалаков; явился покрытый шрамами УроКан; пришли несколько терхов, заслуживших этой немалой для простого воина чести в жестоких битвах. Позже других, сразу вслед за ТохКаном подошёл Шай-алиана - единственный среди мужей, кто не считался воином.

Все были сыты, но никто не отказался отведать баранины из казана ТохКана. Обжигающее мясо брали руками, прямо из жирного вара, не дожидаясь пока он остынет. Еду запивали брагой из глубоких чаш. Брагу черпали сами из котла поменьше. Насытившись и утолив жажду, воины наполнили чаши фенхелем, набили сушёными листьями ариса глиняные трубки, и закурили, ожидая Великой Беседы.

- Задай нам тему, Шай-алиана, ухвати кончик нити, - обратился ТохКан к седовласому старику, которого, несмотря на возраст, отнюдь нельзя было назвать немощным.

Тот, не вставая на ноги, проскользил на обтянутой кожаными штанами заднице по пыльной земле. Некоторое время поёрзал, устраиваясь удобней. Помолчал. А затем заговорил.

Когда Шай-алиана начал, взоры воинов устремились в огонь, и глаза потеряли осмысленность. Языки пламени чаровали, уводили мысли в страну теней, а низкий голос Шай-алиана указывал верный путь. Степной народ не знал музыки, не знал танца, но то, как говорил Шай-алиана, очень походило на тягучую песню.

Вот собрались у костра гордые Кан-хуйгуры

Лица Канов красны от браги молочной

Губы огнём блестят от бараньего жира

Выпив фенхель, покурив, заводят Беседу

Нити начало идёт от звёздного света

Что движет кочевьем, боги или герои?

Золото или слава зовёт хуйгуров на подвиг?

Первым ТохКан говорит о значении власти...

ТохКан, продолжая смотреть в огонь, глотнул фенхеля, пыхнул арисом и заговорил. Речь его не нарушила заданного размеренного ритма Беседы. Как будто вождём вдруг овладела способность к сказительству. Даже голос его подражал интонациям Шай-алиана.

В те времена, когда не был ещё ТохКаном.

А прежний ТохКан ещё не ушёл к Олох Гили.

Что б во владеньях его готовиться к Вечной Битве.

Я на три лета покинул родные степи.

Ибо была такова воля Мудала.

Мне предстояло увидеть страны Захода.

Земли народов не ищущих вольного ветра.

Что по степи гуляет преграды не зная.

Много открыл я, увидел и Вечный Город.

Где обитают люди в пещерах тесных.

Больше всего меня поразило море.

Точно как степь, но только воды бесконечность.

Там и увидел я огромную лодку.

Три содолака гребцов сидели на вёслах.

Только один ГилиКан отдаёт приказы.

Только один Шай-похы ударяет в бубен.

Строгая воля ТохКана движет народом.

Если народ без ТохКана он исчезает.

Вождь закончил, вернулся к трубке и чаше. Вновь нараспев заговорил Шай-алиана.

Мудро сказал ТохКан о значении власти

Но не согласны вполне, с ним Кан-хуйгуры

Не обрывается нить Великой Беседы

Держит её УроКан, храбрейший из храбрых

Славу считает он звездой путеводной

Лицо УроКана обычно внушало ужас почти каждому, кто встречался с ним взглядом. За шрамами невозможно было разглядеть его выражения и поэтому казалось, будто воин вот-вот схватится за оружие. Но когда он начал говорить, черты лица волшебным образом смягчились и УроКан словно превратился в доброго и терпеливого наставника.

Часто сражался я впереди отрядов.

Много я видел крови, немало смерти.

Пил на пирах победных молочную брагу.

Слушал бойцов своих, не гнушаясь их словом.

Передовые полки не ведают страха.

Мало кто остаётся в живых после битвы.

Им не понять ничего кроме славы.

Золото или власть не нужны в Этилрае.

Слава движет народом, ведёт к победам.

Шай-алиана подхватил:

Славу ставит превыше, храбрейший из храбрых

Трудно оспорить такое, но есть и сомненья

Не обрывается нить Великой Беседы

Правой руки ГилиКан, касается нити

Ненависть он считает движущей силой

На это отозвался крупный воин с пустой глазницей - водитель правого крыла великого воинства хуйгуров. Казалось из его глотки мог вылететь только рык, но и его речь оказалась столь же напевной:

Видел я стаю птиц, что кружила в небе.

Нет вожаков у стаи, нет у птиц бога.

Только лишь ветер вольный шепчет им слово.

Видел, как сокол пытался вонзиться в стаю.

Тут же она развернулась ему навстречу.

Все, как одна, повернулись к соколу птицы.

Все, как одна, на врага устремились в порыве.

Злость на хубилов движет всяким хуйгуром.

Ненависть лучше любви возжигает сердце...

Один за одним нить Беседы подхватывал каждый из собравшихся у костра. Пришло время, когда говорить закончил самый молодой из терхов. И тогда Шай-алиана вновь передал слово ТохКану.

Завтра с рассветом выходим на Вечный Город.

Завтра кончается долгое время хубилов.

Час наступает хуйгуров последней битвы.

Сказано слово, иссякла и нить Беседы...

Звезды, отдав свой свет Великой Беседе, стали пропадать с неба одна за одной. Воины разошлись по шатрам, и лишь Тохкан и Шай-алиана остались сидеть возле костра. Главное решение было принято. Но отчего-то вождь помрачнел и ещё долго смотрел на огонь, будто ища в нём какого-то важного для себя знания.

ТохКан шевельнул ладонью, подзывая терха. Молодой воин, до этого неподвижно стоявший у входа в шатёр, встрепенулся, шагнул к вождю.

Тот не поднимая головы тихо спросил:

- Что с пленниками, которые рассказывали нам о великих и мудрых хубилах? О Юнге, о Гумилёве, о пассионарности и каких-то там архетипах?

- Ожидают участи в Чёрном шатре, - ответил воин.

ТохКан кивнул, потом, вдруг, резко поднёс ладонь к горлу, а затем вновь обмяк, уставившись на языки пламени. Воин удалился.

ТохКан тяжело поднялся, хмуро взглянул на Шай-алиана, открыл было рот, чтобы что-то сказать ему, но передумал и скрылся за пологом шатра.

Костёр угасал сам. Никто не смел ни топтать его, ни заливать водой или тем более мочой. По обычаю хуйгуров огонь убивать нельзя. Шай-алиана вполголоса, так что слышал лишь сам себя, вновь затянул:

Кто мы, орда или орден? Слова так похожи.

Умысел движет нами, предков обычай?

Или же воля степи от сознания скрыта?

...

Тем временем несколько терхов притащили связанного пленника и без суеты выполнив приказ вождя, удалились. А Шай-алиана, оставшись возле тлеющих углей в одиночестве, продолжал бормотать:

Голову первого с хрустом надели на кол

Мозг гениальный потёк вперемешку с кровью

Рядом воздвигли кол и для второго.

Разум не может познать силы народа

Многим ещё предстоит убедиться в этом

Поутру вздрогнет степь от рёва моторов

Пьянящий запах бензина наполнит ноздри

Будут колёса терзать дикие травы

Будут бить шай-похы в боевые бубны

Грозной лавиной накатит степь на хубилов

Пылью и прахом развеется Вечный Город

Ветер и бубен к свершеньям зовут хуйгуров.

###

Словарик

Арис (нов. хугурск.) - анаша, гашиш, конопля вообще.

Ахалак (стар. хуйгурск.) - семь содолаков (см.) - триста сорок три

Беседа (русск.) - Неагрессивный, спокойный размеренный разговор двух или нескольких человек. Здесь - сакральный обряд призванный принять какое-либо решение. Великая Беседа - институт принятия политических или военных решений важных для всего народа.

ГилиКан (стар. хуйгурск.) - буквально Батяня Комбат. Крупный военачальник, командующий колонной в семь ахалаков (см.) воинов.

Кан-хуйгур(стар. хуйгурск.) - Богатырь, витязь, герой.

Мудал (стар. хуйгурск.) - Наставник, учитель, воспитатель. По хуйгурской традиции не мог быть взят из числа близких родственников.

Олох Гили (стар. хуйгурск.) - буквально Небесный Отец. 1. Одно из высших божеств в религиозной системе хуйгуров. 2. Одноимённое устное эпическое произведение, один из трёх старейших эпосов хуйгуров.

Содолак (стар. хуйгурск.) - сорок девять. Семеричная система счисления хуйгуров имеет в основе предание о Предначальной Битве, когда, во время поединка с Тайху - Драконом Красной Звезды, Олох Гили лишился трёх пальцев правой руки. Однако согласно новейшим данным (см. напр. G. Verbruggen Geschichte Chuigours) семь пальцев на двух руках было у одного из Великих ТохКанов Ранней Эпохи.

Терх (нов. хуйгурск.) - телохранитель, гвардеец. Здесь воин личного ахалака (см.) ТохКана (см.).

ТохКан (стар. хуйгурск.) - верховный военный вождь. Избирается воинами на Хурултаме (см.)

УроКан (стар. хуйгурск.) - Глава авангарда. Второй человек в военной иерархии хуйгуров после ТохКана (см.). В случае гибели ТохКана заменяет его до выборов нового на Хулуртаме (см.).

Фенхель (лат.) - Растение родственное укропу. Здесь отвар из укропного корня, который усиливает галлюциногенные свойства ариса (см.)

Хулуртам (стар. хуйгурск.) - Народная Ассамблея. Созывается по мере необходимости с целью выборов нового ТохКана, в случае гибели или добровольного ухода от дел предыдущего. Иными политическими полномочиями Хулуртам не наделён.

Шай-алиана (нов. хуйгурск.) - буквально Фасилитатор. Человек, помогающий вести Беседу (см.) и вообще любой разговор. NB: По мнению ряда исследователей ( J.W.Hazel, Д.М. Кривун и др.) Шай-алиана фактически определяет политику хуйгурских племён, воздействуя на участников Великой Беседы, погружая их в транс.

Шай-похы (нов. хуйгурск.) - буквально Медиатор. Шаман, ободряющий воинов в походе или битве. В современной социальной системе хуйгуров шаманы полностью утратили политическую и духовную власть.

Этилрай (нов. хуйгурск.) - Загробный Мир.

###

Дом престарелых

Дворник царапал мостовую облезлой метлой. Этот звук был единственным, проникающим сквозь казённые стены. Метроном, стригущий мгновения нашей жизни.

Йен щёлкнул пальцами, пытаясь затеплить свечу. Мы следили, затаив дыхание, хотя знали наверняка, что усилия его тщетны. Своеобразный ритуал нашего убогого мирка. Попытка наполнить смыслом дырявое как решето бытие. Попытка ухватиться за соломинку.

Свеча как всегда не зажглась, и мы загремели ложками, поедая горелую кашу.

Все мы здесь будем. Кто не погиб на войне или в бандитской разборке, кого не сгубило проклятие завистников или ревность властителей… Наступает миг, когда источник силы вдруг иссякает, а вместе с ним иссякает и сама жизнь. Рушатся геронтологические заклятия, исходят маревом молодильные чары, перестают подчиняться обереги и амулеты, выходят из-под контроля артефакты. Почуяв слабину, болезни набрасываются на тело сворой бродячих собак.

Это подобно взрыву. Маг никогда не стареет медленно.

Из-за некоторых особенностей ремесла у нас не бывает детей. И когда мы лишаемся силы, превращаемся в дряхлых стариков и старух, остаётся одна дорога – сюда, в заведение номер четыре. Впрочем призрачный выбор есть - каждый волен уйти в ничто. Но такие случаи крайне редки. Наш брат слишком вменяем, а потому большинство предпочитает занять койку в богадельне и тихо умирать среди бывших коллег.

Друзей у нас тоже не бывает. Работа не терпит привязанности. Даже здесь мы не стали друзьями. В лучшем случае товарищами по несчастью. По вечерам мы достаём папки с вырезками, фотоальбомы. Листаем, показываем друг другу. Чужая жизнь к тому же прожитая до дна. Более жалкое зрелище трудно вообразить.

- Обратная сторона социального государства, - заметил по этому поводу Хромой. - Солидарность, жалость, сострадание, ответственность – всё это канализируется в соответствующие налоги и службы. Людям больше не нужно самим проявлять любовь к ближнему. Они платят тем, кто делает это за них. Такая себе теплоцентраль человеческого тепла. Но она длинна, поверхностна и потому выстужается на полпути.

Хромой у нас немножко политик. Он довольно долго подвизался у чаирских бомбистов. Наслушался всякого. Там собственно и стал хромым. Его речи порой отдавали плакатной краской, спёртым воздухом подпольных сходок и вонью тюремного карцера. Но сейчас мы готовы были с ним согласиться.

В древности за стариками ходили ученики. Каждый маг обзаводился наследником, передавая ему знания, а взамен получая достойную старость или на худой конец быструю и почётную смерть в поединке. В языческих монастырях средневековья, за ветхими стариками присматривала община. В древности был смысл беречь жизнь отставному магу, ведь теряя силу, он сохранял знание и опыт. Тогда его навыки были уникальны. Теперь же, когда пошли все эти магические школы и академии, знания унифицировались, превратились в однообразный товар вроде дешёвых пластмассовых стаканчиков. А кто будет возиться с мусором кроме дворника?

***

Особенностью нашего племени является нестяжательство. Этот догмат не был следствием этики или морали, тем более какого-нибудь формального уложения. Скорее эдакий гусарский дух мотовства. Маги никогда не оставались без хорошей работы и привыкли к лёгким деньгам. Никто из нас не думал о накоплении, чтобы на старости лет нанять прислугу и жить в своё удовольствие.

Нигде не встретишь богаделен для миллионеров или пансионатов для бывших императоров. В подобные заведения, как правило, попадают нищие, а им не привыкать к лишениям. У нас же, входивших запросто во дворцы и дававших ужины в лучших кабаках Золотого Побережья, нынешняя тошнотворная пища, убогая постель и казённая обстановка вызывали настоящий шок.

К тому же мы не привыкли к быту. Весь наш жизненный опыт здесь не годился. Обычные старики хотя бы могут что-то сделать своими руками, сообразить, что к чему, а мы…что там говорить, мы вынуждены учиться набирать воду из бачка, который стоит в коридоре.

- Мы даже не можем уйти в маразм, - ворчал Потрох. - Он у нас недостаточно глубок, чтобы потерять связь с реальностью.

Ещё одно гнусное следствие прежней профессии.

***

Сила покинула нас, забрав молодость и здоровье. Остальное отобрала власть. Дом престарелых представляет собой вывернутую наизнанку пирамиду. Не в архитектурном смысле, конечно – геометрия пирамиды не изменится, сколько ни выворачивай, но в смысле магическом. Вместо того чтобы копить энергию, как все нормальные пирамиды, наша рассеивает её.

Зачем это понадобилось властям? Инспектор, посещавший богадельню раз в месяц, отговаривался, дескать, так власть борется с фиктивными ветеранами. Как будто кто-то в трезвом уме променяет вольную жизнь на эту казарму.

- Просто они хотят, чтобы мы побыстрее отдали концы, - предположил Бермикус.

Концы мы отдавали регулярно. Наши тела иссыхали настолько, что два санитара выносили усопшего играючи.

Кое-какие искорки силы в нас ещё были. Вроде тех, что вызывает синтетика. Но Антипирамида давила. Да и в санитары набирали не абы кого. Набирали двоечников из соседней школы магов. Вымещая злобу за собственную гнилую судьбу, они издевались над стариками куда изощрённей бесталанных коллег. Они умели растоптать достоинство и знали, как это сделать. Ведь бывшему породистому магу куда больнее терпеть унижения от таких вот дворняжек.

Они не видели разницы между призрением и презрением, вернее нарочно стирали грань.

Начало и конец пути похожи. Правда в школе магов мы терпели издёвки, зная, что в конце мытарств нас ждёт вожделенный посох и головокружительная карьера. Здесь издёвки стали напутствием перед смертью.

- Там, за стеной, не лучше, - сказал однажды темноволосый санитар. – Молодые отпрыски Хранителей Пути гоняются на джипах за старичьём и давят как мух. Такие у них теперь развлечения.

Мы удивились. Не тому, что он сказал, а его тону. Темноволосый стал первым, кто увидел в нас людей. И последним, впрочем. Через два дня он не вышел на работу. Санитары сквозь зубы сообщили, что его уволили.

***

Раз в неделю нам выдавали зубной порошок. Санитары глумились, отмеряя его каждому по наличию зубов. Беззубой Дурынде порошку не давали вовсе. По правде говоря, он был ей и не нужен, но она плакала от обиды. Иногда Хромой отдавал старухе свою порцию и увещевал нас поступать по справедливости.

Мы отмахивались от его агитации. Справедливость казалась нам слишком примитивной категорией. Нас куда больше вдохновляли безумные проекты Йена.

За обедом мы отдавали ему пакетики из-под сливок. Маленькие такие пирамидки. Старик утверждал, что сможет сложить из них магический коллектор. Мы не верили, но, вылив сливки в мерзкий кофе, отдавали ему упаковку. Ещё один ритуал, наполняющий наше умирание эрзац-смыслом.

***

Под ленивый крик санитара мы расползались по комнатам. Ночь становилась пыткой. Бессонница. Матрас, сбитый в чудовищный ландшафт пустыни Дах; жёсткий ком подушки (эта невыносимая боль, перебирающая пальцами шейные позвонки, словно нервный монах чётки); одеяло настолько тонкое, будто одно нормальное какой-то ушлый завхоз расслоил на два; серое и влажное бельё…

Ночь звучала капеллой стонов, утро встречало маршем отдышки. Однообразные тоскливые дни отхватывали от ветоши жизни кусок за куском. Дворник сметал их вместе с окурками и плевками.

Лишь однажды вышло веселье. Какой-то батюшка обходил богадельни, надеясь по лёгкому навербовать паствы. В преддверии смерти люди охотно поддаются на слащавые уговоры… Но мы-то знаем: никакого света в конце тоннеля нет, да и тоннеля не существует. По прихоти профессии нам не раз приходилось заглядывать за край бытия.

Наше заведение отличается от подобных только необычной формой постройки. Батюшка на пирамиду внимания не обратил. Промашка вышла. Мы долго слушали его, делая вид, что внимаем, а потом открылись и хохотали, свистя беззубыми ртами в его жирную спину…

Санитары отыгрались на нас днём позже. Йен дал им прекрасный повод, обмочив под утро постель. Старика хлестали ссаными простынями по лицу, по рукам, уронили на пол, и его дряблое тело ёрзало на грязном линолеуме пока не затихло. Бедняга даже не пытался защититься и никто из нас не вмешался. А что мы могли?

После экзекуции, пока Йен отлёживался на койке, мы молчали целые сутки. Старик был нашей совестью.

Пустая каша плюхалась в плохо помытые и потому неизменно сальные тарелки. Этот липкий жир на грубой керамике был величайшей загадкой богадельни, своего рода феноменом. Откуда он брался? Ведь в нашей пище жира не попадалось вовсе.

- Мы могли бы встать в магический круг, - первым нарушил молчание Потрох. – Хоть разок надрать недоучкам задницу.

- Весь наш магический круг – новогодний хоровод вокруг ёлки, - усмехнулся Товур. – Гирлянду мы, пожалуй, сумеем зажечь на "раз, два, три", расплатившись за веселье затяжным запором. Но и только.

Товур был циником. До того как попасть сюда он служил в особых войсках. Резал таких как Хромой и его чаирские приятели. Ветеран, чтоб его! Но былые заслуги не помогли и Товуру. Он всё равно оказался среди нас, когда пришло время.

***

Мы сосали давно потухшие трубки. Некогда пережигавшие дорогие сорта табака, они превратились в пустышки. Нам не положено курево, а выпрашивать бычки у санитаров не позволяла гордость.

Дурында шлёпала картами по столу.

- Казённый дом, - бурчала она. – Снова казённый дом.

- Проклятая немощь! – кашлянул Хромой.

- Проблема не в старости и не в немощи, - заметил Бермикус. - Давит сознание того, что впереди нет ничего кроме смерти. Короткая прямая до финиша. Конец виден отчётливо, но главное путь к нему гладок. Никаких событий, неожиданностей, никакой цели…

Йен вдруг вышел из себя. Не в том смысле что вспылил. Просто он постоянно уходил в себя, а тут вот вышел.

- У меня есть цель, - заявил он нам. – Разнести эту хренотень…

***

Да у него была цель.

Ёжась от холодного ветра, мы прижимали к груди спасённые впопыхах фотоальбомы и папки с вырезками.

Пирамида пылала, засвечивая утреннюю зарю. В наших глазах, маскируясь отражением пожара, светилось тайное торжество.

Подлинным именинником выглядел Йен. Ещё бы, ему удалось! Мы утирали слёзы и тихо недоумевали, как это старику пришло в голову воспользоваться обыкновенными спичками, и где он раздобыл столько бензина?

Дворник, как ни в чём не бывало начал работу. Его метла была косой смерти. На проспекте за нашими спинами уже взревели моторы джипов.

Волосы Кука

(Из цикла лекций "Артефакты Империи" Ивана Петровича Милославского, профессора русской сакральной истории в Московском Университете, члена корреспондента Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук)

(Печатается с разрешения Военно-цензурного комитета с некоторыми изъятиями)

ЛЕКЦИЯ ЧЕТВЕРТАЯ

Общие сведения о сакральном противостоянии. Что есть жертвенные артефакты. Краткая история. Христианство. Язычество. Британское господство. Религиозные воззрения гавайцев. Капитан Джеймс Кук. Король Камеамеа. Русский патриот Шеффер. Донское казачество на Гавайях. Падение тихоокеанского проекта.

Известно что любая империя и не только империя, а и обыкновенное какое-нибудь королевство или даже туземное царство, владеет сакральной силой только в той степени, в какой эта сила заключена в магических артефактах, находящихся в распоряжении правительства. Алхимия, спиритизм, чёрная и белая магия, астрал, подъятие мёртвых и прочее - не больше чем дополнение, или, говоря военным языком, данные дисциплины относятся к вспомогательным силам.

Правительства обычно скрывают не только подробности, но и сам факт сакрального противостояния от простолюдинов дабы не вызывать в умах смятение. Однако аристократическая верхушка, высшие чины государства и духовенства, а так же мы, учёное сословие, прекрасно осведомлены о ключевых аспектах борьбы. Мало того, именно благодаря науке борьба обрела логику и стройность. Ибо только изучая сакральную историю можно понять всю глубину, смысл и напряжение в противоборстве Российской и Британской империй, хотя в гражданской и военной истории прямые столкновения между ними происходили от силы пару раз.

(...)

Сегодня мы рассмотрим представление об артефактах, как о производном принесения в жертву на примере волосяного покрова головы великого британского мореплавателя Джеймса Кука.

Для точного понимания дальнейших событий очень важно иметь в виду, что чем значимей жертва, тем сильнее полученный артефакт. В разные периоды мировой истории в жертву приносили самых дорогих членов сообщества - ближайших родичей, великих царей, жрецов, завоевателей и даже богов. Одним из мощнейших проявлений последней категории был Иисус, сын христианского бога, который, что примечательно, принёс себя в жертву самостоятельно. Христианский Комплекс артефактов разнообразен. А охота за Священным Граалем (предположительно самым сильным в Комплексе) стала на долгие годы любимым развлечением европейской знати.

Однако века предшествующие христианству породили гораздо большее число артефактов, ибо и всех богов и народов пока не дано нам исчислить. Так, например, первым камнем в сакральный фундамент Российской империи стал артефакт порождённый Чингисханом и перешедший к нашей короне через потомков Джучи.

Британская же империя, в силу морского характера экспансии и доминирующей в обществе торговой парадигмы, много лет первенствовала в деле коллекции артефактов и, в конце концов, собрала в метрополии большую их часть. Среди безделушек, пусть красивых и дорогих, вроде Кохинора или Звезды Африки в сокровищницах Британской Империи хранятся и настоящие вместилища силы.

Остальным правителям мира приходилось, что называется, подбирать крошки с барского стола. Но и крошки иной раз могли поменять ход истории. Известно, например, что Наполеон получил невиданные силу и власть после малоперспективного на первый взгляд Египетского похода. Однако какой именно артефакт ему удалось обрести и дальнейшая судьба этого артефакта нам неизвестны. Англичане не оставляли попыток собрать у себя все артефакты и возможно жизнь Наполеона в заключении зависела от этого.

Пытались они, кстати, вернуть и принадлежащие российской короне Волосы Кука, которые не без основания считали собственностью Британской Короны. Но подробнее об этом мы поговорим ниже.

И наоборот даже очень сильная с виду, но лишённая артефактов держава, вчистую проигрывает сакральную схватку и порой даже прекращает существование, что мы могли наблюдать в истории неоднократно, хотя бы на примере одной только Польши.

Итак, что же представляет собой жертвенный артефакт британского мореплавателя? Тут следует сделать короткий экскурс в практическую мифологию. В силу своей природы и природы естественной, гавайцы обожествляли путешественников. Им самим приходилось делать тяжёлые переходы меж островами с целями войны и торговли. А само заселение островов, расположенных посреди океана вдали от любой самой крохотной суши, не могло не вызвать почтение к предкам, одолевшим путь на допотопных (простите за каламбур) лодках. И потому все герои и все легенды гавайцев были связаны с мореплаванием, открытием земель, сражением со стихией. Так что появление английского капитана на большом корабле легло на удобренную мифами почву. Кук пришедший из дальних далей и способный использовать ветра даже против самих ветров, показался им высшим божеством, достойным занять место на вершине местного Олимпа (К слову он носит название Мауна-Кеа и честно говоря является скорее вратами ада нежели небесными).

Кук нарёк острова Сандвичевыми в честь лорда британского адмиралтейства, известного помимо прочего изобретением одноименного бутерброда. И наименование островов стало первым шагом на пути доминирования империи в регионе (любопытных отсылаю к моему курсу лекций "Сакральная ономастика и Война Имён"). Впрочем, для самих островитян, в силу огромной дистанции между дикостью и цивилизацией, факт наречения продвинутым именем не являлся таким уж негативным фактором. Они могли получить в итоге больше чем потерять. Однако стареющий гавайский царёк Тарай-Опу не придал должного значения тем возможностям, что открылись перед канакским народом с приплытием на острова Кука. И тогда среди местной патриотической знати созрел заговор, в результате которого Тарай-Опу был низложен, а великого мореплавателя, выражаясь вульгарно, пустили на артефакты. В исторической версии созданной исключительно для плебса, английского капитана якобы сожрали дикари. Но даже читая мемуары его офицеров, и в частности господина Ванкувера, можно легко убедиться в нелепости такой версии.

Так называемый Комплекс Артефактов Кука представляла собой органы, изъятые у великого мореплавателя во время магического обряда, проведённого заговорщиками - сильнейшими колдунами-канаками в присутствии главных вождей на одном из Гавайских островов. После проведения необходимых обрядов, артефакты были распределены между участниками заговора, а не имеющие сакральной ценности останки возвращены британским морякам и позже преданы теми морской стихии.

В точности не удалось установить какая часть Комплекса какому колдуну или вождю досталась при разделе, известно только что вскоре после заговора на Гавайских островах вспыхнула так называемая Война Артефактов Кука. Дело в том что артефакты исходящие от одной жертвы не следует разделять по политическим партиям или даже противостоящим родам. И вот результат ошибки: в короткое время было истреблено множество населения а хозяйство пришло в упадок. Хуже всего, что и часть артефактов погибла во взаимоуничтожающем столкновении. Победу в войне одержал самый молодой из вождей-колдунов. Племянник правящего ранее царя Тарай-Опу, которому, то есть племяннику, при разделе достались волосы Кука.

Этот племянник провозгласил объединённое королевство (повторив путь Британии Испании и России и предваряя Германию и Италию) и стал королём Камеамеа Первым.

Единственный оставшийся в живых его соперник Каумуалии (владеющий ещё одной сакральной частью Кука, предположительно поджелудочной железой) смог контролировать некоторое время лишь пару небольших островков. Это, однако, не могло испортить позитивного вектора. Пока волосы Кука находились в руках Камеамеа, его королевство процветало. К слову он стал первым и единственным из туземных королей, что ввёл в стране земледелие, тем самым выведя народ из дикарского способа хозяйствования. Всё двигалось к тому, что Гавайские острова станут в кратчайшие сроки чем-то вроде Японии или Кореи. Однако однажды Волосы Кука исчезли из сокровищницы при весьма загадочных обстоятельствах. И исчезновение это совпало с пребыванием при дворе Камеамеа русского доктора Георга Антона Шеффера.

В точности неизвестно сакральное тайное имя доктора. Одно бесспорно - он занимал в иерархии посвящённых не самое последнее место. Во всяком случае он знал силу артефактов непосредственно изъятых из великой жертвы и как показали дальнейшие события был в курсе всех аспектов сакрального значения имён и Войны переименований. Прикрываясь заботой о пропитании русских поселений на Аляске, он исследовал Гавайские острова в поисках сокровищницы артефактов. Наконец она была найдена на острове Оаху и разорена. Это вызвало серьёзное напряжение в отношении с туземцами. Осквернение сокровищницы привело к самозарождению мощного проклятия, которое и сработало против следующих хозяев Гавайских островов полторы сотни лет спустя, когда неподалёку от этого места, в Жемчужной гавани, был разгромлен тихоокеанский флот США.

Если бы план русского патриота удался, то проклятие неминуемо задело бы Российскую империю. И доктор осознавая подобный риск тем не менее пошёл что называется ва-банк. Он вывез артефакт и захватил один из островов, где немедля переименовал все туземные топонимы на русский лад. Мало того, он перекрестил канаков в казаков и даже возвел некоторых из них в дворянское достоинство (и между прочим одному из них дал имя Платова, а другого- местного князца - нарёк Воронцовым). На острове появилась река Дон и прочее в том же духе.

Стараясь закрепить успех, Шеффер стал раздавать имения немногочисленным русским соратникам, прибывшим с ними алеутам и перешедшим на его сторону канакам. В числе первых было пожаловано имение и талантливому крепостному Тараканову. Но метрополия поддержки русским патриотам не оказала, а без Империи артефакты не могут полноценно работать, хоть нареки тамошние горы Кавказом. На стороне Камеамеа выступили янки, а Каумуали, на которого сделал ставку в игре гавайских престолов Шеффер, напротив слабел. И доктору в конце концов пришлось отступить.

Причины поражения в Гавайской войне артефактов были исследованы сакральными историками только спустя десятилетия. Одной из основных причин назывался особый дух правления Александра Первого, не терпевшего каких-либо мистических сил. Но Петербург был далеко, а средства связи того времени не совершенны, и амбициозные местные власти могли, при желании, проявить инициативу. Однако все призывы Шеффера немедленно оккупировать острова были проигнорированы. Скудоумие и недальновидность правителя Русской Америки Баранова объяснялись просто - до неожиданного возвышения он был мелким купеческим приказчиком не посвящённым в тайны сакрального противостояния. Совокупность вышеперечисленных факторов не позволила использовать исторический шанс. Впрочем, вопрос территориальных приобретений и потерь не является темой настоящей лекции. Тем, кому интересен данный период в контексте традиционной истории, рекомендую книги и лекции господ Ключевского, Платонова и Соловьёва.

Нас же интересует лишь то, что артефакт был вывезен в Россию, где и стал одним из мощнейших факторов сакральной войны двух империй за мировое господство.

(...)

ЛЕКЦИЯ ПЯТАЯ

Артефакт в России. Александр Первый. Декабристы. Николай Первый. Алексей Орлов. Большая игра Киплинга. Генерал-инженер Кауфман. Туркестанские походы. Раздел Китая. Николай Линевич. Боксёрское восстание. Дмитрий Менделеев. Война с Японией. Куропаткин, Макаров и опять Линевич.

Известно что Волосы Кука появились в столице России не позднее 1819 года. Однако император Александр Первый ни разу не использовал артефакт по назначению. Есть сведения что он вообще опасался всего необычного, тем более потустороннего, и всячески избегал встреч с представителями оккультных кругов. Причиной могли быть частые видения призрака убитого отца, в причастности к которому обвиняли самого Александра. Так или иначе, зная о существовании такой магической силы, он ей не воспользовался. И как мы уже говорили в предыдущей лекции, это упорство стало одной из причин потери для империи Гавайских островов.

На благо государя и империи Волосы Кука были впервые использованы императором Николаем Первым при попытке государственного переворота в 1825 году. Ирония судьбы заключается в том, что так называемые декабристы, будучи как и императорская фамилия акционерами Российско-американской компании, намеревались по приходу к власти в том числе и активно использовать на благо страны этот выдающейся трофей.

Николай применил его, однако, раньше против самих заговорщиков.

Парики к этому времени уже отменили и хранитель артефакта Алексей Орлов (сакральное имя Вдоводел) замаскировал Волосы Кука как султан на кивере. Отчего султан стал больше обычного. Именно от этого и пошла позже николаевская военная мода на большие кивера и каски с высокими султанами. В знак благодарности Император более чем снисходительно отнёсся к участию в заговоре родного брата Алексея - Михаила Орлова.

(...)

Таким образом Артефакт почти буквально ознаменовал новую страницу в сакральной истории Российской империи. Империя пошла в рост.

Поскольку Николай благоволил сапёрам и вообще инженерным войскам носителем артефакта долгие годы были выходцы из этого рода войск. И между прочим генерал-инженер фон Кауфман (сакральный псевдоним Сокрушитель Твердынь) с именем которого связаны громкие победы в сакральной да и в конвенциональной войне на Кавказе и в средней Азии.

Особую роль сыграл артефакт во время так называемой Большой Игры, как назвал этот период классической историографии английский сочинитель Киплинг. Дело в том, что имея британское происхождение, Волосы Кука превосходно работали именно против британцев, преподнеся им немало неприятных сюрпризов.

Как верно заметил господин Керсоновский в своей "Истории русской армии", после активации артефакта на южном направлении, а именно в Семиречье, "наша среднеазиатская политика стала приобретать великодержавный характер". Именно так.

Походы под общим командованием фон Кауфмана принесли успех. Империя обрела новые обширные владения и установила правильную границу с индийскими владениями Британской империи. Но территориальные приобретения сами по себе, как уже говорилось, не являются темой данного курса.

Более подробно этот период в контексте традиционной истории и конвенциональных войн можно проследить по книгам и лекциям господ Игнатьева, и Копернина. К коим и отсылаю.

Раздел Китая в конце 19 века. Айгунский, Тяньцзиньский и Пекинский договоры.

(...)

Подавление боксёрского восстания стало чуть ли не единственной в истории совместной операцией большинства европейских держав, а также Японии и США. Власть азиатской империи (на момент описываемых событий - династия Цин) долгое время не пускала другие цивилизованные державы вглубь своей территории. Благодаря этому, а так же протяжённости самоей китайской цивилизации, в стране сохранилось множество артефактов ранних эпох. Тибет, например, до сих пор считается у специалистов единым гомогенным артефактом, хотя воспользоваться его мощью полностью никому так и не удалось. Огромное количество меньших артефактов привлекало в страну как авантюристов так и целые оккультные организации. В пику им китайские просвещённые слои начали создавать собственные тайные общества, а так же их боевые подразделения - "Священные отряды священных воинов". Когда таких отрядов набралась критическая масса, вспыхнуло восстание.

Хранителем артефакта был назначен командующий сибирским корпусом генерал Николай Линевич (сакральный псевдоним Загонщик). Он и возглавил поход на Пекин с целю подавления восстания.

(...)

Менделеев. Широко распространено заблуждение будто артефакты применяются исключительно в военном противостоянии. Известный русский учёный Менделеев (сакральный псевдоним Весельчак) использовал Волосы Кука для продвижения научных разработок. И главной среди них является не нахождение истинного градуса водки, как повествуют о том исторические анекдоты, и даже не периодическая таблица, ставшая методологической основой современной химии, но вопросы эффективной добычи и переработки бакинской нефти, а также технологии приготовления бездымного пороха и взрывчатки на основе нитрования целлюлозы. В аспекте нашей лекции интересно смелое и оригинальное решение Менделеева по локализации артефакта в собственной бороде. До сих пор артефакты помещались на предметы одежды или иные внешние атрибуты, что приводило к их потере и потере контакта с ними хранителя в самый неподходящий момент. Со времён Менделеева борода стала самым распространённым способом локализации артефакта. Это было удобно, в том смысле что под рукой. С этого момента украшения военных головных уборов в виде султанов ушли в прошлое вслед за париками. Бороды же возвращались.

(...)

Поражение от Японии стало первым звонком о неготовности империи к боевому и сакральному противостоянию с противником на методах и стратегиях новейшего времени.

Заблуждение, что все вопросы может решить один лишь артефакт дорого стоило Российской короне. Хранитель артефакта Куропаткин (сакральный псевдоним Чёрный Орёл) почти не придавал значения подготовке сухопутных войск и конвенциональной военной стратегии.

Требования продвинутой патриотической общественности передать артефакт адмиралу Макарову было императорским генеральным штабом проигнорировано. Может и не напрасно, ибо в противном случае артефакт бог быть утрачен вместе с погибшим эскадренным броненосцем "Петропавловск" и самим адмиралом.

После поражения при Мукдене артефакт был отобран у Куропаткина и его хранителем повторно был назначен генерал Линевич. Ему удалось быстро стабилизировать фронт, но кампания была уже проиграна.

(...)

ЛЕКЦИЯ ШЕСТАЯ

Первая мировая война. Григорий Распутин. Убийство Распутина. Расследование. Английская секретная служба. Революция. Гражданская война. Зиновьевско-троцкистский заговор. Старик Хоттабыч. Вторая мировая война. Эпоха мерцающего артефакта. Эпоха нефти. Борода Чурова. Артур. Хребет Ломоносова. Арктические войны. Большая Марсианская гонка. Современны период.

Роль артефакта Волосы Кука в предыстории первой мировой войны остаётся до сих пор информацией засекреченной. Во время же войны он применялся трижды.

(...)

Германский генеральный штаб придавал особое значение поискам артефактов.

(...)

Таким образом есть все основания полагать что артефакт был локализован в бороде Распутина.

Распутин явно управлял имперским артефактом, возможно не одним, а кроме того он и сам по себе (подобно Куку) после принесения его в жертву князем Юсуповым (сакральный псевдоним Татарин) превратился в источник мощнейших жертвенных артефактов. Например, его заспиртованный член (вместе с аутентичными яйцами Фаберже) до сих пор хранится в одном из провинциальных музеев империи и привлекает множество паломников со всех её окраин и даже инородцев и иноверцев, желающих обрести хотя бы толику силы знаменитого Жеребца. Но это развлечение для плебса. Нам не известен полный состав Комплекса артефактов Распутина. Неизвестно и сколько действительных сакральных элементов было изъято, прежде чем тело Распутина сожгли в топке котельной Петербургского института сакральной истории. всё это до сих пор является высшей государственной тайной.

Вернёмся, однако, к волосам Кука. Есть достаточно обоснованное мнение, что они были локализованы в бороде Распутина. И это целиком и полностью объясняет, почему хранитель оставался жив после яда, ножевых ранений и пуль. Князь Юсупов, депутат Государственной Думы Пуришкевич или кто-то из их соратников могли изъять артефакт до того, как спустить тело Распутина в прорубь. С другой стороны, его могли изъять в департаменте полиции после обнаружения тела. В пользу последней версии говорит последующая эпоха Мерцающего Артефакта, о которой немного ниже.

Снимки полицейского департамента зафиксировали наличие бороды у мёртвого Распутина. Правда некоторые эксперты утверждают, будто на фотографии заметно, что борода не сохранила целостность. Есть так же версия что фотографии в тот же день были подменены на подложные самим директором департамента полиции господином Васильевым. Однако достоверной информации, подкрепляющей ту или иную версию, нет. Нет так же прямых доказательств причастности к убийству и похищению артефакта английской разведки, хотя интерес к возвращению этой святыни, как уже было сказано выше, она проявляла регулярно, а офицер Рэйнер к тому же был близким другом князя Юсупова.

Доподлинно известно только одно - артефакт не покинул Россию ни с офицерами Ми-6, ни с поздней эмигрантской волной. Революция и Гражданская война смешали на время карты.

Есть основания полагать, что артефакт хоть и остался в России утратил на время полноценную работоспособность.

Есть версия, что известная советская сказка "Старик Хоттабыч" основана на реальных событиях, связанных с малоизвестным отголоском троцкистско-зиновьевского заговора. Когда артефактом пытались завладеть ренегаты и предатели революции.

Кстати аналогия прослеживается и в эпизоде с намокшей бородой. Дело в том, что после долгого пребывания тела Распутина в холодной воде артефакт стал работать с перебоями. Отчего вся следующая эпоха получила в магической историографии название Эпохи Мерцающего Артефакта.

Чередование лысых и волосатых правителей вошло даже в исторические анекдоты, как чередование людей великих достижений и людей великого позора. Хотя это не совсем точно в историческом плане, но является косвенным свидетельством на проявление Волос Кука.

Вторая мировая война (...)

До второй мировой войны янки не рассматривались правительством Российской Империи (Советского Союза) как субъекты сакрального противостояния, хотя экономика Североамериканских штатов уже к концу девятнадцатого века вышла в мировые лидеры. Но деньги и золото не могли восполнить бостонцам недостаток артефактов. До тех пор пока к исходу второй мировой американские войска не обосновались прочно в большинстве стран Европы и Азии. Специальные агенты Аллана Даллеса шныряли по оккупированной и разорённой войной Европе в поисках следов артефактов. Есть сведения что около трети из сакральных запасов Франции, Нидерландов и Бельгии, а также более половины запасов Германии (включая вывезенные из оккупированных стран орденом СС "Наследие предков") оказались в итоге за океаном.

Некоторое врем казалось даже, что США выйдут на ключевую позицию в противостоянии с Российской империей и заменят Британию, но Стареющего Льва не стоило списывать со счетов.

(...)

Наконец в так называемую эпоху нефти к артефакту вроде бы вернулись функциональность и сила. Это связывают с созвучием имени правителя того времени с последним действительным носителем.

Артефакт был локализован на второстепенном чиновнике и стал известен непосвящённому плебсу под мемом Борода Чурова. В математическом инструментарии социологии и статистики так называли график, отличающийся от классической кривой Гаусса. Тем кого интересуют подробности, могут изучить труды господина Киреева. Для нашего предмета важно лишь то, что государственное устройство того времени основывалось на архаичной выборной системе "один человек - один голос" (а не "один подвиг - один голос" как в нынешнее время), что способно было сильно колебать имперский метафизический вектор. Артефакт же локализованный в святая святых этого устройства - системе подсчёта голосов позволял сохранить видимость плебисцита и демократии, в то же время сохраняя власть для самоей власти. В целом это был сложный период гражданской истории, для истории же сакральной то был период относительного затишья.

После окончания Эпохи Нефти, значимость артефактов вновь возросла и как минимум дважды Волосы Кука в ансамбле с другими национальными артефактами спасали империю от полного краха. Подробно периода Арктических войн и Очищения, мы коснёмся в некоторых из следующих лекций, посвящённых периоду, когда битва отдельных артефактов уступила место противостоянию их ансамблей. Волосы Кука тогда являлись лишь элементом огромной сакральной машины. А главную консолидирующую роль играл артефакт известный нам как Хребет Ломоносова. История его существует на грани легенды и даже сказки и описывает полное трудностей подводное путешествие Артура со спутниками под дрейфующими льдами Северного Ледовитого океана. Где-то там на большой глубине и был спрятан от глаз Хребет Ломоносова, обеспечивающий партит Российской империи в Арктических войнах. Но, об этом как уже было сказано, пойдёт речь в других лекциях.

Итак, наступило время артефактных ансамблей, не такое романтичное как раньше, так как ансамбли работали благодаря сложным математическим расчётам и математики выдвинулись на первый план. Однако Волосам Кука повезло. Этот артефакт один из немногих, кто самостоятельно выступил в истории ещё раз.

Во время воспетой многими беллетристами Большой Марсианской Гонки Волосы Кука сыграли ключевую роль в победе отечественного космического флота. Всё же Джеймс Кук был мореплавателем, первопроходцем и произведённый им артефакт способствовал выполнению профильных миссий. Правительство пошло даже на то чтобы при публичном названии корабля "Находка" дать ему сакральное имя на иностранном языке. Так что на Марс на самом деле садился русский межпланетник "Дискавери", а на борту его находились в особом ковчеге Волосы Джеймса Кука. Такая вот шутка истории.

(...)

В заключении остаётся добавить, что в настоящее время Волосы Кука находятся на сохранении в Потайной Оружейной палате Российских Марсианских владений под надзором особого уполномоченного хранителя. Ни обычное, ни сакральное имя хранителя не разглашаются. Методика и факты применения артефакта также держатся в строжайшей тайне. Нахождение артефакта на другой планете вызывает беспокойство определённых оккультных кругов, приводящих в пример американские колонии Великобритании и Остезейские провинции России, которые, обретя независимость, сохранили за собой часть артефактов.

Однако настоящее состояние дел относится к прерогативе иных дисциплин, так сказать более практических, а сакральной истории империи остаётся ждать своего часа и пока только не предвзято фиксировать события.

Барселона

Жизнь редко бывает справедливой. Затасканный этот тезис ничуть не теряет остроты и актуальности из-за частого употребления. Напротив, время только оттачивает его, и Роберту не раз доводилось проверить остроту лезвия на собственной шкуре.

Милая барышня, что написала его биографию на основе многочасового интервью, нескольких телефонных разговоров и вороха газетных вырезок, получила неплохой для своего ремесла гонорар и премию за лучшие продажи месяца. Парочка голливудских жуков, что вложилась в экранизацию книги, наварила куда больше. Фильм получил сотню миллионов баксов за первую неделю проката, номинировался на Оскар за лучший сценарий и лучшую мужскую роль. А тот парень, что сыграл Роберта в фильме, получил известность и шесть миллионов, не считая отчислений с продаж. За два часа игры — шесть миллионов долларов!

Роберт не играл, он прожил свою жизнь сам — год за годом, мгновение за мгновением, прополз на брюхе по минному полю миллиметр за миллиметром — и в итоге не получил ничего. Даже не так. Он потерял почти всё. А ему было что терять, ведь до выхода книги Роберт был богат, а теперь к большинству явных и тайных счетов не смел прикоснуться. Он даже не мог насладиться неожиданной славой, какой бы она ни была, ибо слава в его нынешнем положении подразумевала узнавание, а узнавание означало немедленное приведение приговора в исполнение.

Во всём проклятом мире не существовало теперь такой щели, где бы он мог чувствовать себя в безопасности, но, с другой стороны, не существовало и такой дыры, где он не сумел бы разместиться с комфортом. Ведь комфорт — штука относительная. А ему много не надо. Сигару и рюмку бренди — вот, пожалуй, и всё. Их он легко добывал хоть в Калахари, хоть на севере Гренландии. Так что в смысле комфорта жизнь изменилась мало. Разве что теперь он не мог себе позволить напиться, как следует, забыться, потерять контроль. Но подобное неудобство пережить было можно.

Исчезла воля к жизни, вот в чём штука. Он бежал, прятался, повинуясь больше инстинкту, чем разуму. Он даже не мог ответить ударом на удар. Как отвечать? Кому? Всему миру?

Его очередным пристанищем стала убогая гостиница из тех, что называют ночлежками, хотя плату с клиентов берут сполна. Шестиэтажное здание из тёмно-красного, почти чёрного кирпича, старая мебель, рассохшаяся и скрипучая, как первые гаммы ученика музыкальной школы; покрытые пылью стёкла похожие из-за разводов на сюрреалистические витражи, но куда чаще монотонно грязные. Ругань соседей, шумная но бесполезная вентиляция, дрожь от проходящих по эстакаде поездов и заходящих на посадку самолётов. Оказалось, таких классических дыр — меблирашек, гостиниц, мотелей, ночлежек — по всему миру уцелело ещё достаточно, чтобы он смог укрываться в них от охотников. Понятно, не навсегда укрываться. Выцарапать там и здесь у судьбы недельку-другую.

В узком переулке — старые проржавевшие автомобили. Напротив — точно такой же дом — ещё один унылый островок для потерпевших кораблекрушение. Женщина устало возилась со шнуровкой на корсете, не обращая внимания на распахнутое окно и взгляды обитателей соседней ночлежки. Роберту стало неловко и грустно. Женщина, которая раздевается сама, выглядит жалко. Женщину должен раздевать мужчина.

Ему вдруг страшно захотелось оказаться там, рядом с усталой женщиной и помочь ей. Стащить эти ужасные путы, помассировать плечи, спину, расстегнуть бюстгальтер. Обнять сзади нежно, зачерпнув ладонью грудь, притянуть к себе.

Проклятье! Он поймал себя на том, что на месте незнакомой женщины представил светловолосую журналистку, которая брала у него интервью, написала книгу и тем самым открыла сезон охоты. Когда это было? Два года назад? А ему-то казалось, что он в бегах целую вечность.

* * *

Барселона помнила слишком многое. Воспринимайся следы исторических событий человеческим обонянием, город наполнился бы ароматами истории, как восточный базар — запахом специй. Здесь сжимал винтовку Оруэлл, а здесь сочинял рецептуры цементов Гауди, здесь творили Пикассо и Дали, пели мировые теноры и звучал знаменитый гимн Фредди Меркьюри. Римляне, варвары, мавры, крестоносцы — все наследили здесь так, что лучшая ищейка потеряла бы нюх. Но история не пахнет, а потому Роберт довольствовался лёгким морским ветерком и запахом дорогой кожи из бутиков.

Они договорились о встрече на холме Монжуик возле старинной крепости. Он поднялся раньше и гулял по парку, рассчитывая дистанцию променада так, чтобы подойти к воротам минута в минуту. Но барышня опаздывала, а торчать на виду у туристов ему не хотелось, и он отошёл чуть в сторону, где и наткнулся на причудливую скульптурную группу — дети, водящие хоровод вокруг камня.

Его вдруг накрыло чувством тревоги. Такое случалось раньше, когда приходилось уходить от преследования в колумбийских джунглях или скрываться от вертолётов в горах на границе Эфиопии и Эритреи. Он предчувствовал засаду или неожиданный воздушный удар. И всегда успевал найти укрытие, спрятаться и, в конце концов, уцелеть. Но в центре мирного европейского города подобного с ним не случалось никогда. Даже в криминальных клоаках его предчувствие молчало, видимо, не считая заточку или кастет достаточно серьёзной угрозой. И вот надо же!

Некоторое время он простоял в оцепенении перед монументом с танцующими детьми.

— Национальный каталонский танец сардана был возрождён в середине девятнадцатого века, — уловило сознание отрывок речи экскурсовода или просто фрагмент чьей-то беседы. Роберт даже не понял, на каком языке прозвучала фраза и кто говорил — мужчина или женщина. Его мозг просто принял информацию к сведению.

— Вы увидели что-то необычное? — мгновением позже спросила из-за спины девушка. Она говорила с лёгким северным акцентом. Вот этот говор и голос он узнал сразу. Столько раз говорили по телефону, обговаривая условия встречи.

— Сталинград, — сказал он, не оборачиваясь.

— Сталинград? — удивилась девушка.

— Есть один известный фотоснимок. Символ той давней войны. Визитная карточка, в определённом смысле. Фонтан с танцующими детьми посреди горящих руин. Дети там выглядят как живые. Вернее, нет. Они выглядят так, как будто только что были живыми, а потом их вдруг накрыло волной ядерного взрыва.

— Да, припоминаю. Видела в каком-то фильме. Но, кажется, в Сталинграде воевали конвенциальным оружием?

— Верно. Ядерный взрыв — это лишь метафора.

Они помолчали.

— Там в центре хоровода был крокодил, — сказал он. — Или, быть может, дракон. А здесь просто камень. И детишки какие-то. слишком серьёзные, что ли. Но сходство чудовищное.

— Почему именно чудовищное? — удивилась она.

Только теперь Роберт обернулся и увидел весьма приятную на вид, светловолосую, невысокую и слегка полноватую девушку. Впрочем, полноватой она могла считаться лишь по меркам тех недоумков, кто эти самые мерки придумывают, а на взгляд и на вкус старого солдата, каким Роберт не перестал быть, даже став респектабельным господином, она выглядела вполне ничего.

— Вы Варпу?

— Да это я, — сказала девушка и сразу же вытащила из сумочки диктофон.

— Нет, — он покачал головой. — Давайте сначала пройдёмся просто так. Погуляем, познакомимся.

Предложение ей явно не понравилось, но она ведь задумала книгу и ради задумки готова была потерпеть флирт миллионера.

Тогда он не придал значения странному ощущению, возникшему от увиденного сходства скульптурных групп. Мало ли случается совпадений? Дети водят хороводы во многих странах. Он так и думал, убеждая себя непонятно в чём, пока на город не обрушились снаряды и та Барселона, какую он знал, перестала существовать. Чудные храмы и дома, парки и старинные замки, современные стадионы и небоскрёбы — всё превратилось в руины, и только хоровод детей продолжал танцевать сардану на вершине холма. Хоровод смерти.

Но это произошло позже, а тогда они погуляли по парку, поговорили немного и спустились к морю. Он уговорил её продолжить разговор в кафе на набережной. Она согласилась и лишь настояла, что сама оплатит заказ.

— Вся разница между нами в том, что вы сочиняете книги о жизни, я же сочиняю самоё жизнь.

— Не громко ли сказано? Мне-то всегда казалось, что вы сочиняете смерть.

— Один-один, — засмеялся он. — Но нет. Я имел в виду не военные технологии. Это всего лишь источник, из какого я черпаю средства для реализации замыслов. Нобель, как известно, поднялся на динамите и основал фонд, Сорос разбогател на финансовых спекуляциях, что, согласитесь, не многим этичнее взрывчатки, но ведь он тратил средства на поддержку науки и гражданского общества. Важен не вдох, а выдох. По его чистоте судят о человеке.

— И какова свежесть вашего дыхания?

— Об этом судить окружающим.

— Их мнение разделилось.

— Это неизбежно, — пожал он плечами. — Но расскажите же о себе. Мне ведь тоже любопытно. Каковы ваши мечты, амбиции?

— Написать книгу.

— Тысячи людей пишут книги. Что толку? Есть в литературе недостижимые величины, которых вы хотели бы достичь?

Варпу задумалась.

— Наверное, мне хотелось бы написать нечто такое, что стало бы в литературе аналогом чёрного квадрата. Идеальную композицию, совершенный образ, пусть и не воспринятый большинством.

— И?

— Быть может, вы и есть мой чёрный квадрат, — засмеялась она.

* * *

— Скорее чёрная дыра, — буркнул Роберт, вспоминая интервью.

Он распахнул сумку и оглядел номер. Вещей было немного и ничего такого, чего нельзя было бы приобрести в любом магазине. Роберт, однако, не привык терять имущество, побросал всё в сумку и спустился в лобби. Положив ключ от номера на стойку портье, он навсегда покинул мрачное здание. Логово всё равно предстояло менять не сегодня так завтра. Если вовремя выбраться из города, у того будет шанс уцелеть — факт, определяющий нынешний ритм. Так что в последнее время Роберт часто менял города и страны. Он выбирал городки не большие, не маленькие. Главным образом типовые индустриальные новостройки. В большом городе легко затеряться, но и палача можно найти в каждом встречном. В маленьком чужака видно как на витрине. И потому он выбирал нечто среднее, прибывал на очередную станцию и сразу же по прибытии изучал расписание — так ему спокойней спалось.

До ближайшего поезда оставалось около часа. Роберт прошёл пару кварталов и повернул к китайскому ресторанчику. Здесь пахло специями, сквозняк тянул между столиками струйки пара, точно эфирную пряжу; редкие посетители ели молча, и только за перемычкой негромко переговаривались повара. Ожидая заказа, он достал фляжку с бренди и украдкой сделал пару глотков. Спиртное привело хаос к гармонии. Запахи и обстановка стали уместными, а в аккурат к доставленному заказу появился аппетит.

Может быть, в дорогих ресторанах пища выглядит и наряднее. Каждую креветку там обряжают и украшают, как тело покойника в лучшей похоронной конторе американского юга. Но в деле насыщения китайские забегаловки дадут сто очков форы многим роскошным заведениям. Роберт мог судить объективно — ведь ему довелось попробовать и окаменелое дерьмо просроченных концентратов, и дорогущий салатик из трюфелей или изыски молекулярной кухни.

Так что он всегда выбирал здоровую пищу, умеренные цены и скромную обстановку, которая не отвлекает от размышлений.

Впрочем, мысли бывают разные, и от некоторых было бы совсем неплохо отвлечься.

* * *

Что они пили тогда? Красное вино? Да, очень тёмное и очень крепкое вино из Приорато. Варпу не собиралась пускать пыль в глаза богатому собеседнику и заказала то, что заказывали здесь многие. Никаких аристократических закосов, никакого пижонства. Дешёвый сорт вина под не особенно изысканную пищу. Просто ещё одна пара уставших туристов решила перекусить.

— Вы были наёмником, — сказала она, пробуя вино. — А потом бросили эту работу и вдруг стали успешным бизнесменом.

— Многие наемники, уходя от дел, промышляют торговлей оружием. Знаете ли, боевой опыт можно использовать и по-другому, не в лоб, а у нашего брата остаются связи, каналы, то сё.

Он тоже попробовал вино и пришёл к выводу, что хоть к элитным сортам оно не относилось, но и плохим его назвать было нельзя. Обыкновенное вино, нормальное.

— Это я понимаю, — сказала Варпу. — Но вы ведь стали производить новейшее оружие, а не продавать старьё на чёрном рынке. Не хочу сказать ничего плохого об интеллектуальных способностях военных, но инженерия и конструирование всё-таки подразумевают несколько иной образ мыслей и другое образование.

— Всё так. Но понимаете в чём штука: собрать головастых парней не проблема. Проблема в постановке цели. Эти инженеры, конструкторы могут придумать что-то особенное, только если будут знать — для чего. А они обычно не знают. Они не знают войны. Зато войну знаю я. И могу ставить задачи.

—Интеллектуальные боеприпасы. Программа Антарес. Это имя звезды?

— Да. А вы знаете, почему её так назвали?

— Нет. Что-нибудь мифологическое?

— Не совсем, просто на звёздном небе она стоит в оппозиции Марсу. То есть Аресу. Оттого и Антарес.

— Намекаете на оппозицию богу войны?

— Вот именно.

— Не боитесь его разгневать?

Она бросила реплику в шутку. А вышло пророчество.

Позже, мечась по миру, он часто задумывался над ним. В самом деле, не рассердил ли он часом богов войны своим стремлением вернуть объект их патронажа к поединкам, к противостоянию профессионалов? Программа Антарес теперь не казалась ему такой гениальной. Рыцарей вернуть невозможно, тем паче, что и существовали они больше в романах, чем в реальной истории. Но даже в романах их кодекс определяла культура и социальные отношения, а вовсе не технологии. Нельзя было настолько упрощать войну. После мировой бойни — одной и другой — только ужас перед огромными жертвами среди мирного населения сдерживал политиков от соблазна разрубать мечами гордиевы узлы. Это касалось, впрочем, только некоторых стран. В Африке эскулапы от истории пускали кровь регулярно. И Роберт ничего не смог изменить. Интеллектуальные системы компании Антарес оказались слишком дороги для самозваных царьков и героев, но главная причина провала заключалась в их мотивах и целеполагании. Они не видели особой необходимости беречь чьи-то жизни.

— К чему я так и не смог привыкнуть, так это к трупам детей и женщин, — признался тогда он Варпу. — Невинные жертвы выхолащивают героизм, воинскую честь и девальвируют сам смысл войны.

— А у войны есть смысл?

Роберт пропустил вопрос мимо ушей. Он был наёмником, причём неплохим — одним из немногих европейцев, кто мог отправиться куда-нибудь в Судан или Сомали и вытащить оттуда какую-нибудь белокурую дурочку из гуманитарной миссии. Но в сознании большинства соотечественников отправляться на Африканский Рог с Библией и пилюлями считается поступком осмысленным и достойным, а вот расхаживать там же с оружием считалось делом глупым и предосудительным. Так что нет смысла спорить. В конце концов, кто из них пишет книгу?

— Я поставил целью разработать такое оружие, какое бы вовсе исключило ненужные жертвы. Пусть солдаты сражаются друг против друга. Только солдаты.

— Такое возможно? Я имею в виду технически.

— Высокоточное оружие и сканеры, способные снимать с человеческого мозга эмоциональную картину, разработаны давно. И то и другое требовалось немного доработать и интегрировать в аналитическую систему вооружения. Но даже теперь неизбежны случайные жертвы. Мы продолжаем работу.

— Это просто бизнес или такой гуманизм?

— Гуманизм? Возможно, — Роберт усмехнулся. — А возможно, просто раздражение теми, кто постоянно путается под ногами. Ну, как если бы на хоккейной площадке во время серьёзного матча катались бы на коньках дети.

Или как если бы дети танцевали сардану посреди хаоса битвы.

* * *

Почему он заметил скульптуру только тогда, накануне бойни? Странно, он думал, что хорошо изучил Барселону.

Роберт любил этот древний город, любил отдыхать здесь после рисковых командировок, когда сумасбродная архитектура Гауди и безумные полотна художников так гармонировали с его вывихнутыми войной мозгами. А когда он вышел в отставку, то приезжал туда в поисках вдохновения.

После Олимпийских игр на улицах стало слишком много туристов. Лавочники радовались экономическому буму, но всё это слишком напоминало продажу души дьяволу. У Барселоны была собственная душа, и вот её продали. Гауди и сюрреалисты превратились в коммерческий бренд, молчаливых паломников в горных монастырях сменили галдящие стайки с фотокамерами. Достопримечательности вдруг перестали радовать глаз и походили на залапанные тысячами рук статуэтки в сувенирной лавке. Настоящему ценителю, как и старожилу, суета досаждала. И всё же, несмотря на нашествие чужаков, на суету, Барселона оставалась единственным городом, приводящим его душу к гармонии.

Там он и назначил встречу.

Варпу. Почему он так много думает о ней? Чем она его зацепила? Девушки с симпатичной внешностью и обаянием не были так уж редки в его жизни.

Наверное, дело в другом. Интервью помогло Роберту разобраться в самом себе. Все эти хитрые вопросы, мелкие подначки и даже сарказм поначалу казались ему просто чертой её вздорного характера, потом он решил, что это такие профессиональные методики, направленные на то, чтобы спровоцировать его, вызвать на откровенность. Но позже, размышляя над этим, он утвердился в мысли, что Варпу обладает редким даром слушать и понимать собеседника и, кроме того, пробуждать в нём самоанализ.

До интервью он полагал, что неплохо знает себя. Он ошибался.

Она бросала вопросы, уточнения, реплики, как опытный фехтовальщик наносит уколы рапирой, но не как дуэлянт, а скорее как учитель. Она не поражала его в слабые места, а лишь заставляла открываться и указывала на них выпадом, тем самым вынуждая подумать, проанализировать, а затем и сформулировать мысль иногда неожиданную для него самого.

— Вы умеете задавать вопросы, — признался Роберт, переводя дух.

— Спасибо, — она улыбнулась. — С вами приятно работать. Вы быстро находите нужный ответ.

— Порой реакция спасает жизнь.

Этой простенькой репликой он попытался перейти в наступление, поставить девушку на место, осадить. Но её, казалось, ничего не брало.

— Туше, — сказала с улыбкой Варпу, откидываясь на спину кресла. — Мне действительно не приходилось рисковать шкурой. Работой, да, благополучием, карьерой, репутацией. Всем чем угодно, но не жизнью. А как вы полагаете, репутация чего-нибудь стоит?

Тогда он отговорился какой-то банальностью. Мол, репутация не существует сама по себе, она формируется определённой средой; мол, всё, кроме жизни, дело наживное. Теперь зловещая репутация тянулась за ним магическим чёрным шлейфом, и жизнь уже не казалась абсолютной ценностью. Он вдруг осознал, что хуже, чем просто умереть, оказалось умереть проклинаемым целым миром. А неприятно вот так погибать. Нехорошо это, неправильно. И эта тривиальная мысль поддерживала его куда больше обычного жизнелюбия или упрямства, не давая сдаться и, нахлебавшись бренди, пустить пулю в нёбо или в висок.

* * *

Наслаждаясь беседой и пикировками, Роберт по привычке отслеживал краем глаза всё, что происходило вокруг. Уже минут десять он наблюдал, как огромный контейнеровоз класса «Пана-макс» втискивал железную тушу в гавань. Всё бы ничего, но гавань эта не предназначалась для грузовых судов. Несоответствие заставило его приглядеться к судну внимательней. Раньше, чем на контейнерах стали видны логотипы, а мозг сформулировал единственно правильный вывод, большой палец правой руки активировал на коммуникаторе нужную программу.

— У вас есть машина? — Роберт мельком взглянул на Варпу поверх дисплея.

Девушка покачала головой. Вопрос её даже не насторожил. Она продолжила излагать свою версию его жизни, а Роберт, поддакивая и улыбаясь, сделал несколько важных отметок и отдал пару коротких распоряжений. Приказы привели в действие доверенных лиц и брокеров, и те, синея от натуги, теперь выводили активы с южноевропейских рынков, невзирая на неизбежные потери от срочных транзакций.

— Тогда я возьму такси, — сказал он, убирая смартфон.

— А что случилось?

— Ещё не случилось, но поторопитесь, — он встал. — И если желаете расплатиться сами, то положите на столик купюру, а нет, так я сделаю это за вас.

Всё ещё не понимая, что происходит, она всё же решила не медлить. Схватила сумочку, диктофон, бросила на скатерть несколько бумажек и поспешила следом.

Роберт едва успел поймать такси, когда корабль в гавани дёрнулся, точно наткнулся на невидимое препятствие, и контейнеры вдруг стали валиться с палубы, на которой они до сих пор стояли в несколько рядов ровными штабелями. Теперь они сыпались в воду разноцветными поленьями, словно в гигантском тетрисе.

— Франция, — сказал Роберт таксисту. — Отвези нас к границе и получишь сотню сверх счётчика.

— Франция? — удивилась Варпу.

— Если вы желаете продолжить беседу, мы сможем сделать это в Марселе или Тулузе, — сказал Роберт, открывая дверцу. — В сущности, какая разница, где говорить.

— Что за блажь! — возмутилась она.

Тем не менее, сразу села в машину. Поверила ему или не захотела отказываться от интервью? Он вздохнул с облегчением — на уговоры времени не оставалось, но и бросить девушку здесь он бы не смог.

А тем временем, попав в воду, контейнеры начали раскрываться, точно намокшие картонные коробки. Из цветной упаковки появлялись особого рода игрушки из тех, какими играют большие дяди. Вернее, игрушки даже не появлялись, а как бы сами контейнеры превращались в них — в разнообразные беспилотные тактические системы. Некоторые сразу же взлетали с воды, другие уходили на глубину. Основная масса трансформеров двинулась к набережной, разворачиваясь по пути в атакующий ордер.

Гуляющие на набережной горожане и туристы не понимали, что означают маневры. Видимо, многие восприняли их как шоу и приготовились насладиться зрелищем. Логотипы на контейнерах им ни о чём не говорили. Роберт же всё понял правильно, ведь он сам разрабатывал начинку для этих систем и знал доподлинно, что предназначались они вовсе не для потехи публики.

* * *

Возвращение к активной деятельности лишь подтвердило старый афоризм о невозможности ступить в одну реку дважды. Его ощущения были совсем не те, что раньше. Не та усталость, не та боль в мышцах, не та реакция на стресс. Отвык, постарел, разнежился. Да, но не только это.

В некотором смысле он всегда был спринтером. Любил операции энергичные и короткие. Несколько недель, не больше. Уже к концу первого месяца мозги начинали работать с пробуксовкой, к исходу второго он чувствовал себя полностью выжатым, а сознание начинало меняться.

Иногда Роберт пытался представить, что ощущает солдат на большой войне, когда срок уходит за горизонт и никакой передышки в уютном европейском городке не предвидится. Он пытался представить и не мог. Годы войны превратили бы его в голема или иное какое чудовище. Возможно, человек и правда привыкает ко всему, но, скорее всего, на большой войне просто не живут столько.

Затяжное бегство тоже меняло сознание. Не так, как война, но всё же меняло. Постоянное напряжение размывало рассудок.

Мир подполья никогда не был своим для Роберта. Здесь обитали революционеры, террористы, спецслужбы, криминал. За века противостояния в тайной войне они выработали особое мировоззрение, дисциплину, повадки, стиль, язык и даже определённый кодекс чести и своеобразную этику. Простые наёмники вроде Роберта лишь изредка касались чуждой материи этого мира. Не все из их операций одобрялись властями, не всегда можно было выступать под собственным именем. Так что фальшивые документы, маскировку и транзитные маршруты ему приходилось использовать время от времени. Но подобные мелочи лишь приоткрывали завесу, не более. В конспиративной работе он, по сути, был дилетантом. Пусть и продвинутым, но дилетантом. Нелегалы сражались по своим особым правилам, часто непонятным на взгляд непосвящённого, а он привык воевать в открытую, лицом к лицу, и куда уютнее чувствовал бы себя посреди пустыни, имея чёткий расклад на бой, чем в мирном густонаселённом городе, где большинство обитателей не были включены в игру.

До сих пор ему, однако, везло. Было ли это везение просто везением, или, может, быть боги, втравившие его в эту гонку, не собирались пока расставаться с удобным объектом гона, прикрывали его от чужих глаз.

Кому же он насолил там на небесах?

* * *

Уже через неделю после бегства из Барселоны у него на глазах был разгромлен Мадрид. За час-полтора до атаки Роберт рассматривал «Гернику» в музее королевы Софии. Странная привычка искать всевозможные ответы, погружаясь в произведения искусства, в кои-то веки привела к результату. Пусть прямых ответов он не нашёл, зато наткнулся на нечто иное — под полотном Пикассо он внезапно испытал то же самое ощущение, что и прежде перед монументом старинному каталонскому танцу.

История повторилась. Он выскочил из-под обстрела в последний момент. Не будь он солдатом, то, возможно, ещё долго списывал бы такой оборот на случайность, на нелепое совпадение. Но для Роберта его связь с неожиданными атаками на города стала очевидной уже в Мадриде. Вот только природа этой самой связи оставалась загадкой. Что это — предвидение, прозрение? Не проснулся ли в нём пророк после блужданий по Ближнему Востоку и Северной Африке?

Человеческих жертв, как в Барселоне, так и в Мадриде, было немного, если мерить африканскими мерками. Но в цивилизованных странах существовала своя арифметика. Новостные каналы терзали горячую тему, как стая волков. Круглосуточно шли картинки вживую, приглашённые аналитики тщетно пытались найти ответы, власти отговаривались общими фразами.

Из Испании он перебрался в Марокко, не собираясь, впрочем, задерживаться здесь надолго. Планировал сесть на корабль в Касабланке и отбыть куда-нибудь в Бразилию или Аргентину. Но ближайшее подходящее судно уходило через неделю, и Роберт решил прогуляться по побережью.

За каким дьяволом ему понадобилось навестить Эс-Сувейру? Он бывал уже там не раз и вполне насытился и архитектурой, и музеями, и граффити с портретами Джимми Хендрикса, и прогулками по улице Сигхайн в поисках оригинальных работ местных художников. Но вот же приспичило, что называется.

А уже через несколько часов город был ввергнут в хаос.

Теперь его, наверное, проклинали все хиппи мира, но эту неприятность Роберт как-нибудь пережил бы. Хуже, что его проклинали ещё и «клинки». И не просто проклинали, но и охотились за ним. Их марокканским ячейкам тогда крепко досталось. Боевые машины молотили по городу, как стая дятлов, доставая бородатых экстремистов, словно вкусных личинок из-под коры. Причём тут Роберт? Никто ведь не мстит Калашникову за разработанный автомат. Но лидеры «клинков» как-то пронюхали о проклятии. Может быть, прочли книгу или посмотрели фильм?

* * *

А ведь получается, что неуклюжий толстяк спас ему жизнь. Он замешкался, вытирая платком вспотевший, состоящий из складок, точно у бегемота, загривок. Роберт шагнул в сторону, чтобы обойти неожиданное препятствие. Тут-то и прогремел взрыв. Улыбка на лице террориста мелькнула на короткий миг. На очень короткий миг. Снимай кто-то всё действо на киноплёнку, улыбка затерялась бы между кадрами. Но террорист просчитался. Он не учёл заминки толстяка.

Роберта обдало кусками мяса, сала, одежды, огнём и кипящей кровью. Но ударная волна и шрапнель из полимерных игл потеряли силу, превращая толстяка в фарш.

Так что он очнулся на полу через минуту или две и спокойно наблюдал, как отползали подальше от кровавой каши раненные, а навстречу им уже бежали охранники терминала в чёрной форме и парни в голубых халатах из привокзального медпункта.

* * *

Океан позволил ему перевести дух. В океане нет городов. Значит, нет и бомбёжек. Роберт даже подумывал, а не взять ли в аренду яхту и не отправиться ли на ней в кругосветку? Но пока вместо яхты его вёз старый балкер под греческим флагом. Он царапал Атлантику, как ленивый и пьяный стекольщик. Атлантика не осталась в долгу — корпус корабля покрывали ржавые разводы и подтёки; изъеденный солью борт имел несколько заметных вмятин. В маленькой каюте висела репродукция батального полотна. Николас Покок или кто-нибудь, работающий под него. Деревянные линкоры изрыгали бортами огонь, превращая корабли противника в груду обломков. Смерть на полотне выглядела красиво и благородно. Ни разорванных тел, ни тонущих моряков. Грязь и позор войны прикрывали клубы пороховой гари.

Роберт — единственный пассажир — почти не выходил из каюты. Только по ночам появлялся на пассажирском балкончике, раскуривал неизменную сигару и разглядывал звёзды. А звёзды смотрели на мир с тем же равнодушием, с каким взирали они на обе мировые войны.

На внешнем рейде Монтевидео война догнала его. Она пришла раньше, чем лоцманский катер. Оказалось, что война никуда и не делась, а буквально притаилась за плечом — скрывалась, как и он сам, на греческом балкере.

Точно в фильмах о вторжении инопланетян, из ржавого брюха судна, из кучи гранулированного чего-то-там воспрянули боевые машины. Судя по ругани, что раздалась с капитанского мостика, экипаж оказался не в теме. Закрякал ревун, команда рванула к бункеру, оборудованному на случай пиратского нападения. Дроны, ничуть не интересуясь судном и людьми, набросились на беззащитный порт.

Так что ещё один город исчез в огне, прежде чем Роберт понял, что не предугадывает события, а сам вызывает их. Как? Кто ж его знает? Каким-то образом он связывает реальности и альтернативы, провоцирует точки бифуркации, проколы в пространстве-времени. А быть может, его задело проклятие? Там, на Африканском Роге, казалось, было возможно всё. Несмотря на давнее укоренение ислама и христианства, многие до сих пор верили в колдунов, а некоторые колдунами являлись. И на улицах разрушенных селений проклятий до солдатских ушей доносилось немало. Умирающие люди не различали тех, кто бомбил, и тех, кто пришёл следом. Проклятий хватало на всех. А быть может, всему виной магия Барселоны с её сюрреалистической атмосферой. Или даже гекатомбы Сталинграда. И каким-то образом костлявая рука дотянулась через десятилетия относительного мира и пробудила поступь войны. Роберт никогда не был силён ни в науке, ни в мистике, ни в бытовых суевериях. Он любил считать себя тупым солдатом, как тот равнодушный бык Герники.

Да, теперь он часто вспоминал голову быка на полотне Пикассо, о символичности которой так много спорили искусствоведы. Вот он и оказался, похоже, тем самым быком. Сам пройдя через множество войн (их считали мелкими, локальными, вовсе войнами не считали, но ведь солдату без разницы), он научился чуять бойню за версту. Но одно дело — чуять кровь, и совсем другое — её провоцировать. Допустим, он был быком, а кто же выбрасывает мулету? Кто прячет за спиной шпагу и выжидает, чтобы пустить её в ход?

Ответов не было. Города продолжали пылать. Кирпичная пыль мешалась с пороховой гарью. Боевые дроны высаживались и в песках, и во льдах, а поскольку всякие пески и льды кому-то принадлежали, то города всё равно разрушались, чуть раньше или чуть позже. Роберт пытался спрятаться в абсолютно нейтральных странах, куда войны не заглядывали веками. Но даже Цюрих получил свою порцию свинца и стали.

И вот когда Роберт окончательно осознал, что является эпицентром войны, вектором мирового безумия, вот тогда ему стало по-настоящему страшно. Вот тогда он и побежал. И принялся выискивать логово во льдах или песках, подальше от городов, людей и их армий. Но тщетно. Он притягивал войны, как притягивал бы молнии медный штык высотой в километр во время сильной кенийской грозы. А какие там случаются грозы, Роберт испытал на собственной шкуре.

Он разозлился на судьбу и на проклятие, если это всё же было проклятием; он разозлился на весь мир и с трудом поборол соблазн укрыться в какой-нибудь из ядерных держав, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет и существует ли предел злу.

Он едва удержался. Но если его загонят в угол, кто знает. Ядерное сдерживание дело такое. и почему бы им не воспользоваться в личных целях, если припрёт?

* * *

Кажется, он опоздал на поезд. Привычка появляться в последнюю минуту сейчас сыграла против него. Впрочем, поезд могли и отменить вовсе из-за теракта, а Роберт, будучи в отключке, просто прослушал объявление.

Дым и пыль от взрыва понемногу рассеялись, их остатки вытягивала вентиляция. Роберт с трудом поднялся, опираясь рукой о стену. Осмотрелся. Толстяк превратился в ободранную тушу — ни черт лица, ни цвета кожи распознать было невозможно. Ещё три трупа с укоризной смотрели на счастливчика остекленевшими глазами. Упрёк был адресован не ему, а тому, кто привёл в действие бомбу, но Роберт воспринял обвинение на свой счёт. Хорошо, что среди погибших не оказалось детей. Лишние терзания ему сейчас ни к чему. Нервы и так ни к чёрту. Надо выбираться отсюда, не дожидаясь следователей. Опросы потерпевших теперь проводят тщательно и дотошно, и его биография выплывет почти сразу. А потом — финишная прямая и выстрел в спину.

Он сделал вид, что ему стало плохо. Схватился за бок, осел. Позволил санитарам погрузить себя в «скорую» и отвезти в клинику.

* * *

Наверное, позвонить Варпу и рассказать о свои догадках было ошибкой. Её книга об успешном миллионере, «сделавшем самого себя», уже готовилась к печати. Пусть в первоначальном виде книга не стала бы бестселлером, и мир узнал бы всего лишь об одном из счастливчиков, сорвавшем джек-пот на современных технологиях. И он бы в таком случае надолго остался в тени. И сеял бы смерть втихаря, пока какой-нибудь суперкомпьютер в Лэнгли не выдал бы оператору тревожный циркуляр о странном совпадении череды вооружённых столкновений с местом пребывания некоего бывшего наёмника, имеющего, ко всему прочему, немалый интерес в оружейном бизнесе. Но это произошло бы не скоро, ведь Роберт был парнем опытным, и компьютеру в Лэнгли пришлось бы ещё долго скрипеть силиконовыми мозгами.

Однако он не смог промолчать, а кроме Варпу рассказать историю оказалось некому. После той единственной встречи девушка как-то незаметно стала его конфессором, ну или кем-то подобным. Подобным — преподобным, так сказать.

Она слушала, не перебивая, не задавая наводящих вопросов. И наверняка сразу включила запись. Он выложил всё и говорил чётко, без эмоций, опасаясь пробудить сочувствие, проявить слабость — только не перед ней! И только под конец разговора, когда Варпу заговорила об искусстве, вызывающем видения и предчувствия, Роберт не выдержал и пожаловался:

— Последнее время мне не до живописи, стараюсь держаться подальше от картин, но как только закрываю глаза, в голове возникает один только образ — «Апофеоз войны».

— Не слышала.

— Верещагин. Он подорвался на мине. Вернее, не он сам, а линкор, на котором отправился на очередную войну. Говорят, он стоял на мостике рядом с русским адмиралом, когда сработала японская мина.

— Вы отождествляете себя с этим художником? — догадалась она.

— Пожалуй, немного, — Роберт смутился. — Всех нас ждёт какая-нибудь мина.

На самом деле таких типов, как Верещагин, он недолюбливал. Всех тех, кто появляется на передовой ради того, чтобы пощекотать нервы, набраться впечатлений или цапнуть довесок к политическому капиталу. Даже пустоголовые красотки, развлекающие моряков на американских линкорах, в сравнении с такими прагматиками выглядят более искренними.

Зачем он всё рассказал ей? Наверное, только она, стоявшая за его спиной тогда в Барселоне, могла поверить в весь этот бред. И она поверила, а поверив, переработала книгу. И получила свой искомый чёрный квадрат. Так что мир в итоге узнал не удачливого предпринимателя. Мир узнал врага. А миру как раз потребовался враг. Абсолютный враг, без идеологических заморочек, многочисленных адептов, тайных связей с разведками. Удобный враг. Такой, какого можно распылить без ущерба для политического реноме и экономических последствий.

Ему вынесли приговор. Хотя, разумеется, ни одного судебного заседания не состоялось ни в одной стране мира. Да и не могло состояться. Юриспруденция пасует, когда сталкивается с ирреальным. Так что его приговорили тайно, спущенным сверху и зашифрованным циркуляром. Спецслужбы, организации, связанные со спецслужбами и противостоящие им. Кто только за ним не охотился. Даже те, что обычно охотятся друг за другом, в его частном вопросе пришли к молчаливому консенсусу.

Он как-то раз уже пересекался с «Клинками Халифата» — небольшой, но сплочённой группой фанатиков из Северной Африки. Упёртые парни. Они готовили своих смертников годами, и, когда доходило до дела, смертники подходили вплотную к жертве, если жертва была персонифицирована, и дожидались, пока та не осознает конец. А когда они ловили ответный взгляд, то подрывались с неизменной улыбкой. Улыбка была их фирменным стилем. Их никогда не могли перехватить. Аналитики не могли расколоть логику и стратегию, психологи-физиономисты пасовали перед актёрским мастерством террористов и теряли их лица в толпе. Детекторы не срабатывали тоже. Взрывчатка-трансплантат пряталась внутри тела. Поруби такого парня на части, разбросай расчленёнку по мусорным бакам и камерам хранения, он и тогда начнёт взрываться кусками, сея хаос вокруг.

Но в сравнении с Робертом даже «клинки» могли считаться героями. По крайней мере, в глазах половины человечества. Они сражались за веру, а он стирал в пыль города просто так.

Толстяк его спас. Принял чужую смерть. И окончательно дал понять Роберту, что от себя убежать невозможно. Нужно на что-то решиться. На что? Сдаться? Выколоть себе глаза, чтобы не сработала какая-нибудь случайная ассоциация? Застрелиться?

Чёрта с два! Он солдат! Он будет сражаться.

Понять бы вот только, с кем?

Впрочем…

* * *

В госпитале царил хаос, обычный для чрезвычайных ситуаций. Раненные поступали десятками, сорванные из постелей врачи ещё не добрались до работы, и дежурная смена управлялась с клиентами как могла. Что Роберта радовало — следователи и оперативники тоже ещё не добрались сюда.

Он без труда освободился от опеки медсестры, которая приглядывала за дюжиной пациентов, не требующих немедленного вмешательства. Пробрался в служебный туалет, умылся, разжился одеждой. Пройдясь по госпиталю, стащил мобильник у одного из пострадавших, который не смог возразить, потому что его спеленали бинтами, как мумию.

Разглядывая из стеклянного вестибюля подходы к клинике, Роберт позвонил единственному из своей прежней среды человеку, единственному, кому доверял. Янсену. Агенту по найму, который славился тем, что не сдал бы клиента ни за какие деньги. Не потому что водил с ним дружбу, просто у старика был свой кодекс чести, и, кроме того, он заботился о деловой репутации.

Янсен вышел из тех, старой закалки солдат удачи, что происходили из золотого века наёмничества, начавшегося в Африке и на Ближнем Востоке почти сразу после окончания Второй мировой. Старик помнил Бельгийское Конго и Французский Судан, Южную Родезию и Территорию Афаров и Исса. Он застал легендарного людоеда Бокассу и не менее легендарного Хайле Селассие — потомка, как говорили, царя Соломона. В те времена частные банды успешно конкурировали с колониальными армиями европейских держав и революционными движениями коммунистов в подковёрных битвах за алмазы, редкоземельные металлы, слоновую кость и политическое влияние. Всё смешалось. И бывшие эсэсовцы шли в бой плечом к плечу с дезертирами из Иностранного легиона, ветераны вьетнамской войны частенько узнавали в убитом враге бывшего товарища по оружию, а ученики Че Гевары и его верных кубинцев за милую душу резали друг друга в Анголе.

После бойни в Руанде многое изменилось. Мировые державы взялись за Африку всерьёз, выдвинув на первый план гуманизм, а с наёмных армий слетели последние лоскутки романтики. Роберт застал только отголоски былой эпохи. Но Янсен — другое дело. Он был плоть от плоти золотого века наёмников.

Нашумевший фильм избавил одного от дежурных вопросов, вроде «как дела?» или «где ты пропадал всё это время?», а другого от ненужных и болезненных объяснений.

— Есть работа? — спросил Роберт.

— Для тебя — нет, — честно ответил Янсен и, немного подумав, добавил: — Бобби, ты уже старик. Я в твои годы уже вышел в отставку и занимался честной контрабандой.

— Я в свои годы лепил миллионы, как куличики. Но, знаешь ли, времена меняются.

— Верно, и теперь ты в розыске. В хорошую компанию тебе пути нет, перехватят ещё на подходе. Разве только возьмёшься…

— Возьмусь, — не дав закончить, выпалил Роберт.

— Уганда, — всё же уточнил посредник. — Там теперь сущий ад.

— Сущий ад — это как раз то, что мне сейчас нужно.

Используя их старый код, Янсен назвал место и время встречи, после чего отключился.

У Роберта был в запасе день. Слишком много для ожидания, слишком мало, чтобы изменить жизнь.

Он набрал номер Варпу, она взяла трубку.

— Я скучаю по тебе, — сказал он без лишних приветствий и предисловий.

Она узнала его голос и ответила почти без заминки, словно давно ожидала звонка. А быть может, и ожидала.

— Прости, — сказала она. — Если бы я знала, что так получится.

— Брось. Ты хотела написать книгу и написала, — он помолчал. — Отличная, кстати, вышла книга.

Из трубки донёсся едва слышный вздох.

— Знаешь, я бы не прочь написать продолжение.

Она произнесла это, как признание в любви.

— Ещё напишешь, — его голос дрогнул. — Если я выкручусь.

— Что ты собираешься делать дальше?

— Мне надоело бегать и надоело таскать за собой войну. Но есть только один способ сбросить с плеч эту ношу. Отправиться на войну самому. Что ж, так я и сделаю. Я солдат, мне не привыкать.

— Куда?

— Мало ли теперь таких мест? — усмехнулся он. — Но на этот раз я сам выберу точку встречи. И, кто знает, быть может, мне удастся насадить на рога матадора.

Он шагал неспешно к автобусной станции и широко улыбался редким прохожим. Улыбался впервые за долгие месяцы беспрестанного бегства. Его улыбка была вызвана облегчением от принятого решения и приятным щемящим послевкусием от последнего разговора с Варпу. А ещё его улыбка была сродни улыбке «клинков». Завораживающая, как дамасская сталь, и такая же, как дамасская сталь, безжалостная.

###

Аутодафест

Транспаранты-перетяжки с приветствием гостям фестиваля разом выпорхнули из контейнеров и хлопнули на ветру как спинакеры после старта большой регаты. Улица ожила вдруг, как будто закончилась долгая сиеста. Горожане выходили на балконы, высовывались из окон, некоторые запаслись флажками и теперь размахивали ими, встречая странных гостей.

Трёхколёсные мотоциклы, багги и пикапы въехали в городок, обгоняя друг друга, но соблюдая при этом некий строй. Хоругви, кресты, флаги развевались над пёстрой колонной. Двигатели дымили и жутко трещали, что не мешало стоящим в мотоциклетных колясках и автомобильных кузовах бородачам басить в мегафоны, призывая горожан на главную площадь.

Кроме одетых в кожу и металл хозяев, в кузовах находились прикрытые до поры брезентом большие ящики. Но вот куски брезента упали, точно занавес в театре, и зрители увидели клетки, в каждой из которых спутанный верёвками стоял человек. Сидеть пленники не могли вовсе не по причине тесноты, хотя и не сказать, что клетки были просторны, но из-за сильной тряски, способной изжевать человека, едва он потеряет равновесие и контроль. Так что волей-неволей обитатели клеток кто гордо, кто затравленно взирали на окружающих и даже сильно изнеможенные мужчины и женщины, старались повиснуть на руках, рискуя вывернуть суставы, лишь бы не превратиться в мешок костей.

На центральной площади города колонна остановилась, рассыпалась, обернулась огромной ярмаркой. Не все пикапы везли клетки, из некоторых достали бочонки, из других переносные жаровни и связки дров. Вскоре запахло шашлыками, жареными сосисками. Вскрыли бочонки, достали портативные холодильники. Полилось рекой пиво.

Две клетки оказались недалеко друг от друга – настолько, что их обитатели могли бы при желании переброситься парой слов. В одной из клеток сидела девушка лет восемнадцати. Рыжеволосая, ладная, с правильными чертами лица. Положив подбородок на колени, она хмуро рассматривала вражеское веселье. В соседней клетке стоял рослый парень в тонком джемпере джинсах и наблюдал через клетку за народным движением с ехидной и даже самодовольной улыбкой, как будто имел непосредственное отношение ко всему происходящему. Такое спокойствие и презрение несколько выводило девушку из себя и, в конце концов, она не выдержала и спросила.

– Ты кто?

– А ты?

– Меня зовут Лада.

– А я Библиотекарь, – ответил парень.

– Правда? Для библиотекаря ты выглядишь слишком накаченным.

– Времена нынче такие, что приходится быть в форме, чтобы выжить.

– Не особенно это у тебя получается, как я погляжу.

– Почему же? – усмехнулся парень.

– Ты попал в клетку к образникам и спрашиваешь?

– Нас же отпустят ближе к вечеру, или я ошибаюсь?

– Верно, отпустят. Для того чтобы поймать и убить.

– Это как посмотреть… пусть только выпустят…

Они замолчали, потому что к клеткам подошли два толстых парня – один постарше, другой помоложе – в одинаковых кожаных куртках и штанах с одинаковыми же банками пива в руках. Разве что один из них – постарше – был лыс, а другой – в бандане, из-под которой выбивались жидкие пряди.

– Вот эту я бы разложил, – заявил тот, что в бандане лысому приятелю и показал банкой пива на рыжую пленницу.

– Поймай, тогда и разложишь, – лысый рыгнул. – Минут пяти-то тебе хватит?

Он попытался рассмеяться собственной шутке, но только булькнул всем брюхом и, сдерживая позывы к рвоте, затих на время.

– Нет, духовник не позволяет на фестах распутничать, – с некоторым сожалением заявил молодой. – Вот на следующей неделе будет большая облава в Покровске. Там будет можно. До того как тварь в клетку посадишь всё можно.

– Поохотимся, – одобрительно хлопнул по спине приятеля лысый.

– У них похоть, возбуждение, а я виновата, – пожаловалась соседу рыжая пленница, когда образники отошли. – Раньше, пока маленькой была, всё отшлёпать норовили за каждое неверное слово. Аж из другого района приезжали, чтобы отшлёпать. А теперь каждый второй мечтает разложить и выпороть.

– Привет дедушке Фрейду, – сказал Библиотекарь.

– Кому? – переспросила Лада.

– Неважно. Проехали. Мне кажется, этот в бандане не имел в виду выпороть.

– Да какая разница!

***

Верёвки разрезали и две дюжины временно освобождённых пленников несмело подались в сторону от толпы – в старый район города с узкими кривыми улочками – именно туда, куда и предполагали направить беглецов организаторы веселья. Рыжая рванула одной из первых, но давешний толстяк наступил на конец верёвки, девушка споткнулась и упала. Толпа взорвалась гоготом.

Библиотекарь перехватил верёвку и дёрнул, так что толстяк едва не свалился. Затем он в два приёма распутал узлы и помог девушке встать.

– Пошли-ка отсюда, милая, пока у них не кончилось терпение. Вон тот толстяк явно слюной исходит от твоих прелестей.

– Спасибо, – сказала она минут через пять, когда они уже пробирались каким-то глухим переулком. – Куда теперь? У тебя есть план? Ты попытаешься вырваться из города?

– Старый город наверняка окружён пикетами. Выбраться из него почти невозможно. Эти парни специально выбирали такое место.

– И что же мы будем делать?

– Нам нужно продержаться до рассвета.

– Зачем? Это же не вампиры. Они не распадутся лоскутами с визгом от солнечного света.

– Половина из них к утру перепьётся. У других выгорит адреналин. Их потянет в сон, а нас не потянет, ведь мы рискуем шкурой. Так что шансы проскочить увеличатся. И возможно я придумаю ещё что-нибудь, а пока, если у тебя нет плана получше, давай поспешим и найдём какое-нибудь укрытие.

– Откуда ты всё знаешь?

– Я изучал их тактику.

– Изучал тактику?! Звучит так, будто ты состоял в партизанских отрядах гопхантеров.

– Гопхантеры – это миф, девочка. Выдумка таких, знаешь ли, мечтателей, кто сам не желает пальцем пошевелить для собственного освобождения и рассчитывает, что есть кто-то, кто сделает это за них.

Её спутник заглядывал почти в каждое окно, встреченное на пути и, наконец, выбрав подходящее, потянул Ладу в сторону крыльца. Он ловко взломал дверь, так что даже не звякнуло ничего и не хрустнуло, а через минуту они уже заходили в столовую, где за круглым столом собралось на ужин всё семейство: солидный мужчина, миловидная женщина, трое детей и старуха.

Отец семейства, завидев беглецов, попытался было вскочить со стула.

– Сидеть! – рявкнул на него Библиотекарь. – Всем сидеть тихо и продолжать жрать.

Затем он обернулся к Ладе.

– Давай быстрее. Сорви со старухи шаль, укройся и сядь за стол. Делаем вид, что мы среди приглашённых. Не то через окно вся улица увидит, что здесь происходит.

С ловкостью напёрсточника, он передвинул тарелки так, что за столом образовалось ещё два места, а обитатели волей-неволей подвинулись вслед за своими приборами. Лада уже приткнула на свободные места два дополнительных стула.

– Может закрыть штору? – предложила она.

– Э нет. Тогда точно половина соседей настучат властям. Здесь все должны сидеть, как в аквариуме, и чтобы каждый прохожий мог заглянуть в окно и убедиться, что всё в порядке. А если ты закроешь штору, значит, тебе есть что скрывать. Верно папаша?

Глава семейства промычал что-то нечленораздельное. Один из детей – мальчик лет пяти – заплакал. Лада начала принялась его успокаивать, но обращалась при этом ко всем.

– Мы не причиним вам зла. Мы всего лишь хоти найти убежище.

– Оставь их, – буркнул Библиотекарь, впиваясь зубами в бифштекс. – Им бесполезно о чём-то говорить. Отупели. Не поймут. А если поймут, то и того хуже – побегут звать образин. Их серое вещество слишком серо, девочка. А вот ты можешь выболтать что-нибудь важное.

– Но у них нет даже иконы в углу! – попыталась возразить она.

– Значит они иудеи, мусульмане, мормоны, адвентисты. Какая разница. Мне нет никакого дела до их веры.

– Наверное, какая-то разница есть.

– Они заложат нас, несмотря на веру, просто чтобы самим не подставляться по удар. Чтобы не подставлять детей.

– Но это естественно.

– Возможно. А для чего, как ты думаешь, образины проводят свои фестивали в таких вот благополучных городах? Почему не выберут пустырь или лесок подходящий для своих развлечений?

– Почему?

– Потому что главная мишень не мы, с нас взять уже нечего, а они, – Библиотекарь обвёл куриной ногой соседей по столу. – Их главная цель – повязать кровью обывателей. Так что теперь все они соучастники. И поэтому не будем вводить в искушение добропорядочных буржуа и не позволим им настучать на нас.

– Я предупреждала тебя, Жорж, что этим всё кончится, – вдруг прошипела старуха. – Эти твари никогда не останавливаются сами.

– Именно так, мамаша, – усмехнулся Библиотекарь. – Именно так, что бы вы там не имели в виду.

После этого они просидел с полчаса вполне мирно. Правда никто кроме Библиотекаря не ел и не пил, и это заметно нервировало его, потому, что могло привлечь внимание. Лада понемногу успокаивалась, если можно назвать спокойствием временную передышку. Но и та получилась недолгой. Потому что неожиданно, через взломанную дверь в квартиру проник ещё один беглец. Видимо он дёргал все двери подряд и ввалился в первую, какая поддалась.

Это был мужчина средних лет с седеющими уже волосами. Он обвёл застолье каким-то безумным взглядом и, похоже, опешил оттого, что не встретил сопротивления.

– Садитесь приятель, не мельтешите перед окном, – сказал ему Библиотекарь приветливо. – Мамаша, возьмите ребёнка на руки.

Хозяйка послушно взяла младшего сынишку на руки, а Лада пододвинула гостю освободившийся стул.

Тот сел, но сидел так, словно аршин проглотил.

– Эй, расслабьтесь, – не выдержал Библиотекарь. – Поешьте, пока есть возможность. И мой вам совет – налегайте побольше на жирное. Будет лишняя смазка, когда станут насаживать на кол.

Новый гость, казалось, не воспринимал шуток. Возможно, он не воспринимал человеческую речь вообще.

– За что вас? – спросила на всякий случай Лада.

– За опресноки, – вымолвил тот.

– За что? – библиотекарь прыснул.

Мужчина не ответил. Он принялся бубнить что-то себе под нос, мерно раскачиваясь на стуле. В руке его появились чётки.

– Обратите внимание, дамы и господа, – провозгласил Библиотекарь как тост. – Они начинают пожирать себе подобных. И это, если подумать, явное свидетельство близкого кризиса. Ведь с такими, как мы, далеко не покончено. Ну, то есть с людьми разума и логики, с кощунниками по их словам. Далеко не покончено, но они уже не насыщаются этим блюдом и взялись за своих…

Закончить мысль он не успел. Новый гость тихо встал, подошёл к окну и, распахнув его, вдруг принялся орать, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Они здесь! Сюда! Я покажу вам настоящих кощунников.

***

Они выбрались на крышу. Лада сразу подняла жуткий грохот, пока спутник не объяснил ей, что следует ступать только по рёбрам, там, где соединяются листы железа, и не столько ради бесшумного хода (их уже засекли), сколько ради безопасности – чтобы не провалиться, попадись вдруг сгнившая балка.

Они успешно перебрались на соседний трёхэтажный дом, перебежали по его крыше до угла квартала и собирались спуститься на мостовую по пожарной лестнице, но тут удача кончилась. Кто-то заступил им путь

Наконец Лада увидела, на что способен её новый приятель. Образина выскочил на них из-за кирпичного дымохода с винтовкой в руках. Но не усел он позвать друзей голосом или по радиостанции, не успел даже направить на них оружие, как сложился от точного удара и хватал ртом воздух, а винтовка оказалась в руке Библиотекаря и рация тоже.

– …ладно, давай, а я пока заправлюсь… – сообщил тем временем из динамика голос.

Библиотекарь легонько подкинул радиостанцию, перехватил её за антенну и вдруг грохнул об угол, так что куски пластика брызнули как от взрыва. Сунув винтовку Ладе, он обыскал пленника и вытащил из кармана его куртки два снаряженных магазина. Затем ногой спихнул с крыши корчившегося всё ещё образину и тот сгинул беззвучно в тёмном вентиляционном колодце, устроенном между глухих торцов двух домов, а Библиотекарь, как ни в чём не бывало, занялся винтовкой. Вытащил магазин, лязгнул затвором, заглянул в патронник. Проверил крепление оптического прицела, фонарика и ещё какие-то штуковины, назначение которых осталось для Лады непонятым.

– Пошли, заправимся, – сказал он девушке.

Единственная в старом городе бензоколонка располагалась неподалёку, и искать её не пришлось – вывеска светилась всего-то метрах в трёхстах от них.

Приятель их недавнего противника – совсем ещё молодой паренёк – уже заправил пикап и расхаживал в нетерпении, посматривая то на часы, то на отблески костров, разгорающихся на ближайшей площади. Оставив рыжую спутницу возле магазинчика, Библиотекарь кошкой подкрался к пареньку сзади и накинул на его горло удавку, сооружённую из винтовочного ремня. Он не пытался сломать противнику шею одним резким движением, а просто душил его до тех пор, пока тот не испустил дух и не обмяк.

– Ты можешь вот так просто убить человека? – спросила Лада, когда товарищ вернулся. – Не обороняясь, а вот так?

– Проще простого. Гораздо проще, чем если бы он оборонялся.

– Я имею в виду не это.

– Я понял, что ты имеешь в виду. Позволь я тебе напомню, кто мы кто они, и каково наше положение. Прежде чем терзаться мукам совести поищи в магазинчике что-нибудь полезное.

На полках и в ящиках ничего подходящего не нашлось. Единственной добычей стало несколько упаковок "декстро". Подумав, что стимуляторы им не помешают, Лада сгребла всё что было, и вернулась к кассе, где орудовал Библиотекарь.

Тот уже выпотрошил кассу и теперь перебирал рекламные туристические буклеты, один из которых его заинтересовал:

– Смотри-ка эти уроды даже туристическую карту выпустили к фестивалю. Тут ярмарка обозначена и места для костров. Вот этот вот, кстати, твой, – Библиотекарь ткнул пальцем в значок, изображающий три перекрещенных полешка и силуэт костра.

– Почему это мой? – она протянула ему упаковку "декстро" – Хочешь?

– Все другие уже заняты. Я запомнил, где полыхало. Но можем при случае снова забраться на крышу и свериться.

Грызя пластинку с глюкозой, он обвёл фломастером места казней и, перевернув буклет, стал изучать карту масштабом помельче.

– Вот оно!

– Что?

– Это библиотека. Видишь, тут значок, изображающий книгу.

– Чудесно, но что это нам даст, кроме твоих ностальгических воспоминаний.

– Библиотека – храм знаний, – сказал парень с улыбкой. – А знание – сила!

Он соединил места казней пунктиром, так выбирая точки, что проходящая через них кривая упёрлась в здание библиотеки.

– Вот и план готов, – произнёс он.

– И в чём суть? – спросила Лада. – Собираешься поискать в библиотеке рецепт против мракобесия?

– Вроде того, – он ухмыльнулся. – Единственный из известных рецептов, которому я доверяю.

– Допустим. Но зачем нам идти к месту казни?

– Чтобы собрать их всех. Или по крайне мере большинство.

– Я уж было поверила, что нам с тобой удастся продержаться до утра и тогда, может быть, они устанут, махнут рукой, разъедутся. А ты, стало быть, решил идти до конца? Такой же одержимый, как и они. И значит, мы не выберемся. Но всё равно спасибо. За хорошую компанию, во всяком случае.

– Мы обязательно выберемся! Ты умеешь водить пикап? Возможно, мне придётся стрелять на ходу.

Мужик что их выдал, вертелся на колу как уж, что только усугубляло страдания. Дабы не слышать криков и стонов, его рот заткнули кляпом. Рядом стоял длинноволосый парень и в свете множества факелов читал стихи. Недалеко возле костра седой старикан играл на гитаре, а группка молодых ребят и девчат подпевали ему.

– Вообще-то за предательство стоило бы оставить его умирать медленно и мучительно, – произнёс Библиотекарь, разглядывая знакомца через оптику. – Но всё же вина его меньше, чем вина устроителей этого безумия.

Тут он нажал на спусковой крючок и всадил несчастному пулю в лоб. Брызги крови и частички мозга обдали самодеятельного поэта. Тот взвизгнул, кувыркнулся, стряхивая с себя ошмётки. Среди его поклонников началась суматоха, которая быстро охватила всю площадь.

– Кто стрелял? – закричал от костра седовласый.

– Пять, шестьдесят пять, – предположил кто-то из его молодых товарищей.

– Такая винтовка была у Аскольда.

– Аскольд! – крикнул в темноту седовласый. – Какого чёрта?!

– Парнишка, верно, хватил лишнего.

– Надо его поймать пока он по нас палить не начал.

Включив только габаритки, Лада провела пикап по кривой улочке к соседней площади. Там Библиотекарь помог отмучиться ещё одному страдальцу. Образины возбудились не на шутку, а когда от старого дома и от бензоколонки прибежали гонцы и сообщили о смерти Аскольда и его непутёвого товарища, тут уж по всему старому городу поднялись все, кто ещё стоял на ногах.

Пикап пришлось бросить и передвигаться дальше на ногах. Возникая то тут то там точно призраки, они пресекли страдания ещё дюжины несчастных. Казалось, в Библиотекаре воплотился ангел смерти или демон милосердия, и Лада только диву давалась, с какой лёгкостью тот убивал товарищей по несчастью.

Закладывая большую дугу по старому городу, они цепляли группы образников как бродячие собаки репей. И вышли к площади, на которой стояла библиотека, уже с огромным эскортом разгневанных безумцев, держащих над головами горящие факела.

Она так и называлась Площадь Знаний. Здание библиотеки было на ней единственным строением и представляло собой несколько этажей застеклённого широкого основания, в котором располагались вестибюли, читальные залы, галереи и просторные холлы. А позади стеклянного куба торчали восемь этажей бетонной высотки почти без окон, где располагалось книгохранилище.

Они разбили окно и шагнули внутрь. Библиотекой давно не пользовались по прямому назначению. На первом этаже была устроена автостоянка, второй они увидели поделённым на мелкие сектора лавочек и прилавков.

– Надеюсь, книгохранилище они не успели превратить во что-нибудь "более лучшее".

Он довольно долго возился с дверью, а тем временем толпа с факелами становилась плотнее, к библиотеке подтягивались отстающие, пьяные и ленивые. Изверги не торопились, ведь деться беглецам было решительно некуда, и коллективная их поимка с последующей казнью обещала хороший финал фестиваля. Эдакий жирный восклицательный знак в хронике священной борьбы.

Освещение в хранилище не работало и спутник Лады, включив фонарик, снятый с винтовки, сказал, что это им на руку, а почему так уточнять не стал. Лифт не работал тоже. Это было хуже.

– Придётся побегать, – сказал Библиотекарь.

– Зачем?

– Нам нужно добраться до крыши, – ответил он, баррикадируя вход мебелью. – Добраться раньше, чем они ворвутся сюда.

Лада пожала плечами. Она устала спорить, устала спрашивать. Что ж, прыгнуть с крыши ничуть не хуже, чем гореть заживо. За лёгкую смерть стоило побороться, отдавая рывку последние силы. Сама она не смогла бы, не хватило бы смелости, но если он возьмёт её за руку, она шагнёт в бездну без разговоров.

Наконец баррикада была готова. И они побежали. Они бежали мимо гигантских стеллажей со штурвалами на торцах, с помощью которых их можно было сдвигать и раздвигать. Из-за сумрака высоту стеллажей определить было невозможно и Ладе казалось, будто они простирались сквозь все восемь этажей до самой крыши.

Затем они выбрались на лестницу и открыли счёт ступенькам.

Их оказалось много. Гораздо больше, чем можно было предположить, осматривая здание снаружи. Она совсем выбилась из сил и собиралась просить передышки, но тут рухнула баррикада и толпа ворвалась в хранилище. Где-то внизу под ними на самом дне лестничного колодца замелькали багряные отблески факелов, а потом огненный поток ворвался на лестницу, и толпа потекла вверх презирающей гравитацию лавой.

Тут Лада поняла, что оказалась на последнем этаже, скорее даже на чердаке с низкими потолками, и железная дверь в конце коридора из столов и шкафов, определённо вела на крышу.

Они не успели самую малость. Из раструбов показался дым или пар, который быстро наполнял помещение.

– Не вдыхай, – крикнул Библиотекарь и, точно не доверяя, огромной ладонью запечатал ей рот.

Последние двадцать шагов до двери он нёс её на руках. Ей было хорошо, хотя не сказать, что парень нёс её нежно. Тело ощущало сквозь сарафан его тёплые руки. И это ощущение оказалось неожиданно приятным, но совсем недолгим. Лада потеряла сознание.

***

Она пришла в себя на крыше. Солнце уже светило вовсю. Её спутник через оптический прицел от винтовки разглядывал город. Но что-то в прицеле было сбито, и парень то и дело что-то подкручивал и поправлял.

– Я же говорил – храм знаний им не по зубам, – сказал он, заметив, что девушка очнулась.

– Они все задохнулись? – ужаснулась Лада.

– Система пожаротушения, – пояснил Библиотекарь. Когда-то посетители читальных залов в шутку называли себя смертниками. Потому что случись пожар – они не успели бы спастись и погибли бы не из-за огня, а из-за газа. Ну да, книги были важнее людей, не то, что теперь, верно? Теперь осталась одна важная книга, а для её хранения не нужны библиотеки.

При свете дня он больше не казался ей привлекательным. И черты лица выглядели резче, грубее. Дерзость осталась, а героизм исчез. Осталась сила, исчезло обаяние. Но самое главное исчезла правота. Вчера и всю ночь от него разве что сияние не исходило, настолько оправданными казались его поступки, даже самые жестокие или циничные. А сейчас события последних дней казались кошмаром.

– Что теперь? – спросила она.

– Теперь очередь за тобой. У тебя есть метла? Тут два часа лёта до границы.

– Нет, у меня нет метлы, – ей совсем не хотелось шутить. – И за границей мне делать нечего. Там на костёр не волокут, конечно, но побивают камнями, а то бывает упаковывают с ног до головы, перевязывают ленточкой и вручают какому-нибудь богатею.

– Значит, придётся спускаться по пожарной лестнице.

– А потом?

– Большинство этих гавриков подохло от газа. Другие перепились настолько, что не скоро очухаются. Полагаю, мы легко выберемся из города. А когда выберемся, пойдём каждый своей дорогой. Как я понимаю, они у нас расходятся.

– Верно. И какой пойдёшь ты?

– Ты слышала, они собираются проводить облаву в Покровске?

– Не припомню.

– А я превосходно помню. И вот что я сделаю. Я дам им себя поймать ещё раз.

Reality Absolut

Я вспоминаю старые рекламные плакаты. Нет ничего более реалистичного и ничего более метафорического, чем постеры водки Absolut. Энди Уорхол как бы смеется над нами из каждого следующего перформанса. Мерелин Монро и Гарри Гудини растворяются в водке, создав магический мезальянс. В какой-то момент я начинаю видеть везде одну и ту же форму. Железнодорожные пути, сходящиеся к уникальному горлышку, или проём между кремлевскими зубцами, открывающий перспективу, или Центральный парк Нью-Йорка - зеленая плешь на поросли небоскребов. Образы, где форма всегда доминирует над содержанием. Никого не привлекает вкус водки, но изящные обводы бутылки манят.

Каждый постер - заклинание, призывающее нас в мир, где реальность и фантазия сплетаются в тугую косу белокурой шведской красавицы. Вот коробка конфет и тебе все равно, знаешь ли ты, что внутри следующей. Вот бутылка Absolut парит в воздухе, окруженная легкими облаками, как будто она сама является частью неба. Это выглядит как портал в иную реальность и тогда выходит, что сама водка - магическое зелье, каждый глоток которого может открыть дверь в неизведанное. Не будем же сопротивляться искушению и проследуем за путеводной звездой.

Образ сменяется образом. В ярких цветах, танцующие силуэты людей. Они словно призраки обвивают бутылку, создавая атмосферу праздника и безудержной свободы. Их смех слышен даже через глянец бумаги, и меня наполняет ощущение сопричастности к этому танцу. Меня затягивает туда, в этот волшебный мир, где нет границ, а континуум вывернут наизнанку, точно в чреве черной дыры. Водка становится символом единства, соединяющим наши души, независимо от времени и пространства. Но разве так не всегда?

Вот знакомый силуэт Absolut очерчивает пустоту книжных полок. И я ловлю себя на мысли, что постеры - это зашифрованные тексты, которые раскрывают перед нами волшебные истории. Каждая бутылка - сюжет, каждый глоток - персонаж, каждая капля - эмоция, реплика. Они приглашают нас на магический танец в полых холмах, где эльфы останавливают ход времени. Нужно двигаться дальше, но что-то сковывает порыв. Что-то мешает. Тяжесть в ногах, в голове, боль. Подсказку дает птичка колибри, висящая возле бутылки в попытке пробить стекло. Бутылка стала символом запрета, тюрьмы, несвободы. Мне душно. Я ощущаю себя моделью парусника, собранного и запертого внутри, выставленного на потеху публике в дурацком музее. Это не мой образ. Это не я! Я кричу, но никто не слышит мой крик.

Так продолжается вечность, пока неожиданно на выручку не приходит последний образ - бутылка Absolut в виде открытой птичьей клетки. Я, наконец, вырываюсь на волю.

Здравствуйте, меня зовут Алексей, и я алкоголик.

Десять тысяч с пробелами

Десять тысяч это все, что вы можете получить. Вам мало десяти тысяч? Вы хотите сто? Вы не получите сто. Вы не получите даже пятидесяти. Не стоит воротить нос. Десять тысяч - хорошее число. В нем много нулей. И не ищите подвоха. Бессмысленно. Прежде чем открыть рот и отказаться, подумайте, какую цену вы готовы заплатить? Когда открыла рот лягушка, она упала в болото; ворона потеряла сыр, а Рабиновича, например, расстреляли. Тут будет пробел в сюжете. Начало никогда не дается легко.

Вы не хотите десять тысяч. Вы хотите правды. Так вот вам правда. Соскочить не выйдет. Вам суждено прожить каждое мгновение бессмысленной жизни. Попытки уйти в наркотический морок, в делирий, обернутся лишь похмельем и ломкой. Реальность всегда возьмет свое. Она вернется за вами, схватит костлявой рукой за шкирку и макнет носом в лужу вашего страха. Вы можете прятаться за пустыми бутылками, сигаретным дымом, адской смесью, что пустили по венам, но в тишине ночи, когда мир замирает, мысли станут самыми жестокими судьями. Они будут шептать о неудачах, о потерянных возможностях, о том, что вы так и не смогли сбежать от себя. И в какой-то момент придет понимание, что вы не просто жертва обстоятельств, вы главный герой собственного кошмара, и этот кошмар никогда не закончится. Потому что он и есть реальность. Вы попытаетесь соскочить, выбраться из проклятого круговорота вновь и вновь, но будете только вязнуть, как мошка в смоле. В смоле стекающей по стволу мирового древа.

Вы смиряетесь. Вы не находите даже того, что казалось уже гарантировано у вас в кармане. Вам все еще мало десяти тысяч? Вы все равно не получите сто. И пятьдесят не получите. Забудьте! Нет, помните. Помните, что вы никто. Вы существуете пока движетесь. И каждая ваша клетка находится в движении. Соскочить не выйдет. Жизнь детерминирована. Вам кажется, что вы принимаете решение, но это всего лишь срабатывают реле в вашем мозгу. Вы движетесь по тоннелю, по рельсам, по проводам. Вы не в силах свернуть. Все ваши мысли - фарс. Случайная комбинация чисел и связей. У самурая есть только путь. Движение - все, конечная цель - ничто. (Не путайте Бернштейна с Бронштейном, это непрофессионально). Вы не сломаете сферу, не разорвете круг вечного движения. Десять тысяч. Десять.

Вам приходит в голову идея, вы пытаетесь породить смысл. То, что сможет структурировать хаос и наполнить существование. Попытка найти смысл приводит вас к потере себя. Смысл в обмен на себя - плохая сделка. Ложные смыслы обгладывают вас, как голодная собака мясистую кость. Движение делает вас призраком. Вы больше не отбрасываете тень, не отражаетесь в зеркале, не принадлежите себе.

Пробелы при планировании. Ваше движение априори бессмысленно. Придумывая смысл, вы наполняете его ложью. Дао, выраженное словами, не есть истинное дао. Перцепция не нуждается в осмыслении. Пейзаж за окном движется с той же скоростью, что и вы. Вы вынуждены впитывать поток иначе он сам впитает вас. Утыкаясь в сериалы и книги, вы проживаете кучу вымышленных судеб лишь с единственной целью: обложить собственную никчемную судьбу красивой оберточной бумагой. Вы надеетесь оказаться в матрице или осознать себя андроидом из Мира дикого запада. Тщетно.

Из всех смыслов важнейшим является смысл жизни, всей этой круговерти, из которой вы так и не смогли выскочить. Вот вы в образе белой мыши. Серой? Пусть серой. Пусть пахнет серой. Или чем там положено пахнуть в ментальном аду? Вы бессмысленно мечетесь в клетке, предчувствуя кульминацию. Грубая рука в голубой латексной перчатке сжимает ваше тщедушное тельце с пульсом, бьющим очередью пушки Гатлинга, и вкалывает смысл жизни. Всаживает с хрустом иглу. Давит на поршень шприца. И смысл расходится по мышечной ткани, по капиллярам, точно иприт по окопам Первой Мировой. Вот он Смысл жизни. Он может быть любым: продлить век дряхлеющего людоеда, найти лекарство от сраной лихорадки сраного Нила. И вы понимаете, что это смысл не вашей жизни. Он убивает вас, иногда убивает мучительно. Или оставляет калекой. Вам все еще мало десяти тысяч? Вы хотите больше? Извольте.

Пробелы в памяти. Вглядитесь в старые фотографии. Видео, голограммы, кинопленка не передают нужной фактуры. Старики. Портреты стариков манят отражением вечности. Морщины, пятна, гипертрофированные ткани. Вы еще не познали старость. Вы в движении. Вы не подводите итогов потому что продолжаете жить. Вам все еще мало десяти тысяч? Вы вспоминаете общественный туалет, где среди окурков, плевков, презервативов, порнографии и говна, на побеленной стене детской рукой нацарапан императив Канта, а чуть ниже фраза про звездное небо. Ложный путь, уводящий вас от движения к смыслам. От абсолютного реализма к застывшему мифу. Гибельный путь. Как только вы сформулировали императив, вы погибли, превратились в статую. Статую поставят на главной площади, а голуби обгадят её, превратив пафос в карикатуру. Город ваш истинный враг. Вы в домике. Вы соорудили панцирь из сарказма с цинизмом. Но реальность ошкурит вас. Она пережует вас, освежует, снимет кожу до самых нервов, чтобы пройтись по плоти резцом токарного станка. Как бы вы не скрывались за румяной корочкой грубости, защита поддастся и рухнет, обнажая вашу человечность. А это конец. Город вымастурбирует вас через трубу метрополитена.

Вы несетесь в вагоне набитом потными вонючими телами. Вы вдыхаете тошнотворный парфюм, чужой перегар, отголоски вчерашней похоти. Прижатый к дряблому заду старухи вы стыдитесь непроизвольной эрекции. Мелькают лампы, тени, скрежет колес врывается в распахнутые форточки и разрывает ткань времени. Вы ловите беспокойные взгляды незнакомцев и на мгновение чувствуете себя частью их страха. Брутальная суть города переполняет вас, заставляя забыть о прошлом. Вы мечетесь между миражами, стараясь вырваться из плена, но скрежет возвращает вас обратно в беспокойный поток жизни. Вам не хватает дыхания. Когда уже нет сил блевать, вы захлебываетесь желчью. Желчь наполняет ваши легкие, выжигает нутро. Но надо мчаться. Нестись без раздумий. Как акула, прогоняющая через жабры насыщенную кислородом воду. Она знает толк в движении.

Визжат погибая под колесами смыслы. Реборды кромсают их с удовольствием, с широкой улыбкой редкозубого продавца шаурмы. Нельзя тормозить, иначе вечность высрет вас в мир лишенный электричества, уличной еды и средств контрацепции. Точно так же, как высрала когда-то в этот неприятный мир. Миллионы лет эволюции спрессовались в короткое резюме эмбриона. Миллионы лет распечатаны, подшиты, а затем порваны и выброшены в мусорную корзину. Вы прошли этот путь после того, как вашу мать изнасиловал солдат вражеской армии. Вражеской ли? А что если нет? Впрочем, неважно. Вы хотите соскочить? Прервать эволюционную поступь, остановиться? Вот удобный момент, когда у вас появились жаберные щели. Плохо ли заделаться рыбкой, в надежде, что вас выпустят в пруд или в аквариум. Обернуться красивым карпом кои, которого гладят и кормят с рук. На худой конец можно стать прозаическим карасиком, рыться в иле в поисках червяков или золотой рыбкой счастливо забывающей все, что случилось минуту назад. Напрасные мечты. Соскочить не выйдет. Вы не станете рыбкой, обретя жабры. А в Кунсткамеру больше не принимают, весь спирт выпили и банки побили. Вас выкинут на помойку вместе с другим выкидышами, ампутированными конечностями, аппендиксами и гландами. Хорошая компания. В ней хорошо смердеть. Но даже это не настоящий конец, а всего лишь иная форма движения.

Вам мало десяти тысяч? Вы продолжаете движение, сменив лишь вектор. Вы падаете в бесконечность, проваливайтесь во фрактал из бюрократических закорючек мироздания, в повторяющуюся матрицу, в день сурка или белки. Вы пытаетесь найти компромисс между белкой в колесе и белкой под колесом. Белкой, сурком, ежиком, птицей на радиаторной решетке, мухой на лобовом стекле. Всё той же лабораторной мышью, спасающей жителей Конго. Вы еще не поняли, что компромисс невозможен?

Пробелы воспитания. Вы обосрались. И крупно. Вам потребуется рулон туалетной бумаги размером с катушку трансатлантического кабеля. И, кстати, вы уже над Атлантикой. Похоже, драпаете в Аргентину, как в старые добрые времена. На высоте тридцать девять тысяч футов вы вдруг осознаете, что в стюардессе нет ничего сексуального. На самом деле это взмыленная лошадь в красивой одежде, с приклеенной улыбкой на лице. Поэтому вы бросаетесь к выходу. Вы лезете к аварийному трапу, к манящей красной ручке с красивыми надписями на разных языках. На ваших плечах висят пассажиры, бортпроводники, второй пилот. Они орут, умоляют, грозят. Но откуда-то взялись силы. Вы ломаете запоры и запреты, выталкиваете упрямую дверь и вас вытягивает наружу, точно коктейль через соломинку.

На миг вы полагаете, что со свободой обрели себя. Соскочили. Ничуть. Вы попадете прямиком в двигатель, а он перерубает вас на молекулы огромными лопастями компрессора, сжимает, вместе с воздухом, выталкивает в камеру сгорания, смешав с авиационным керосином. Смесь воспламеняется и вас выбрасывает позади турбины облаком жирной сажи, вроде той, что вылетала из печей Бухенвальда. Вы разлетаетесь миллионом невесомых частичек по всей атмосфере и будете в ней парить, пока не намокнете от случайных капель влаги и не упадете на землю или в океан. Вы пойдете на корм планктону или на удобрения. И все начнется по новой. Вам не миновать бесконечного цикла перерождения. Разве что вы станете баобабом и сделаете небольшую паузу.

Вам все еще мало десяти тысяч? Тогда вот вам младенец, задавленный кормилицей во сне. Он мог бы стать новым Спасителем, но не стал. Впрочем, он мог стать и Разрушителем. Вы никогда не узнаете, что за поворотом, который пропустили. Для этого нужно остановиться, вернуться. А останавливаться нельзя. Невозможно. В этом суть. И через суицид соскочить не выйдет. Это путь не для всех. Им идут только гении и иные, а вы не являетесь ни тем, ни другим. А предсмертные галлюцинации длятся гораздо дольше реальной жизни. Вы отмотаете Там не один пожизненный срок. Этот план надежен как швейцарские часы, по которым проехал поезд.

Вот вам десять тысяч. Берите и уходите.