Ветер и Волны
Вечер
If any such lover be in earth which is continually kept from falling, I know it not: for it was not shewed me. But this was shewed: that in falling and in rising we are ever preciously kept in one Love[1].
Julian of Norwich
Жизнь часто сводиться к вещам, которые мы создаем сами: дома, которые мы строим, еда, которой делимся, дети, которых носим на руках. Мы превращаем испытания в выживание, слезы в отвагу, дружбу в вечную связь. Мы вяжем эти узлы вручную, шлем поцелуи в письмах и подарки с ленточками. Сажаем цветы, растим их, срываем и дарим. Любовь наш фундамент и наша крыша, наши стены и наш очаг, наше окно в мир. Любовь — это наше начало и она не знает конца.
Call Midwife Jennifer Worth[2]
Turn a curse into a kiss
Обрати проклятие в поцелуй,
change the meaning of your world
измени смысл своего мира.
Love makes no sense,
Love has no name
Любовь не нуждается в смысле, любовь не знает имён.
Love drops you in tears and it sets your heart on fire
Любовь способна заставить тебя рыдать и разжечь сердце пожар.
Love has no fear, Love has no reason
Любовь не знает страха, любовь не нуждается в причинах.
So infinitely fast stop standing on the edge
Так сейчас же перестань стоять на краю.
Take my hand, erase the past forever
Возьми меня за руку, сотри прошлое навсегда.
My Love is you, My love you are
Моя любовь – это ты, Я люблю тебя.
Love makes no sense, Love has no name
Любовь не нуждается в смысле, любовь не знает имён.
Love is never wrong and never needs a reason.
Любовь никогда не ошибается и никогда не нуждается в причине.
Love Exists – Amy Lee
– Нет, ну вы представляете? Да как так-то! Они же… одни же оба мальчики! А они… целовались у школы! – женщина с всколоченными волосами лет сорока пяти орёт благим матом на родительском собрании.
– Как так! Это же противоестественно! Куда смотрят родители!
– Гомосятина в школе! Какой пример они подают другим! Тлетворное влияние Европы!
– Генетический мусор! Это всё потому, что он суррогатный! Да и ещё и выращен в пробирке!
– Вот! Родители-одиночки не способны воспитывать детей! До чего доводят неполные семьи!
Классная руководительница молча смотрит на вакханалию, творящуюся на экстренно-организованном родительском собрании. Десятый класс. Почти выпускной. Элитная гимназия. И атмосфера базара… Вопли с разных сторон. Родители, мамы и папы, беснуются не на шутку.
Рядом с ней стоит ухоженная женщина, которой можно дать от сорока до пятидесяти. Годы её не пощадили: наградили лицо мелкими мимическими морщинками, разбегающимися от уголков глаз; выступающим рисунком вен на тыльной стороне изящных ладоней; тонкие ниточки странными своеобразными ожерельями из прошлого отметились на худой шее, выдавая возраст. Она выглядит дорого, но не молодо: классическое пальто покоиться на руке, стильный строгий шерстяной костюм, кожаные туфли без украшений, о марке которых способен поведать только вензель на подошве и стельке, модная стрижка с окрашиванием, сделанные в хорошем салоне, дорогая косметика, не оплывшая за день, очки в тонкой титановой оправе… и два золотых кольца на руке, одно за другим, выдающие вдову.
Она стоит совершенно спокойно, глядя на бушующее человеческое море. Мамочки и папочки судорожно орут, обсуждая то, что её сына застали целующимся с мальчиком.
Женщина морщится от децибел, которыми наполнена классная комната – болят уши, и неосознанно крутит кольцо на левой руке. Последнее время оно становиться совсем велико и норовит упасть и его, наверное, стоит переместить на цепочку на шее, но она никак не может на это решиться: без него то и дело набегают приступы паники.
Мысли всё время возвращаются к одной: «Боги, как мне тебя не хватает».
Она слушает и не может взять в толк, что вызвало столько криков. Сама бы забила и не поехала бы ни на какое собрание, где, как всегда, попросят денег «на шторы» или отчитаются об успехах, лучше бы просто провела время, которого всегда катастрофически мало, с детьми, но классная руководитель сына только не рыдала в трубку, говоря, что не справиться остальными родителями. Пришлось ехать.
И вот уже сорок минут она просто стоит и смотрит, как пытаются распять её сына и ещё какого-то мальчишку, обвиняя во всех смертных грехах. Взрослые тетки и дядьки беззастенчиво клеймят подростков, навешивая на них свои страхи, свою неуверенность, свои штампы. Беззастенчиво переходя на личности.
А она просто ждёт. Ждёт паузы, готовясь к буре. Ей не привыкать – жизнь научила выступать перед любой аудиторией: злой, расстроенной, недоверчивой, беснующейся. Просто нужно дождаться момента. Момента, чтобы вставить слово в защиту. Момента, чтобы стать адвокатом дьявола.
– Вот к чему приводит воспитание в неполных семьях!
– Женщина не способна воспитать мальчика!
– Возрастные матери! Нянькалась с мальчиком, как с писанной торбой, и вот результат!
– Отца в могилу свела и теперь портит детей!
– Бескультурье. И в церковь не ходят!
– Женщина должна сидеть дома и воспитывать детей! А у этой домработница, няня и ещё черт знает кто! Да какая нормальная женщина…
Больше штампов. Больше воплей. Как бы тут кого-нибудь не грохнул инфаркт. Сорок минут уже упражняются. Взгляд на часы на титановом браслете: ошиблась, уже почти пятьдесят. Почти час её времени. Знали бы тут сколько обычно стоит этот час, прослезились бы, клуши. Класс захлебывается слюнями и соплями. Голова болит всё сильнее, а вопли уже переходят на ультразвук. Делать тут нечего. Доказывать тоже. Остается только хлопнуть дверью, но нужна пауза. Чертова пауза. Когда же эта клуша закончит орать? Смертных грехов столько не придумали, сколько уже о себе услышано.
Вот она: главная орущая потянулась за водой. Пауза.
Холодный спокойный голос разрывает момент блаженной тишины:
– Я надеюсь, все высказали свое особенно ценное мнение по поводу сложившейся ситуации. Мое видение здесь не требуется. А теперь я позволю себе с вами попрощаться, меня ждёт сын, его состояние для меня важнее вашего, несомненно, драгоценного мнения о его поведении и моральном облике. На этом собрание считаю законченным. Желаю всем удачного вечера. До свидания.
И тишина. Перестук каблуков. Хлопнувшая дверь.
Пауза. Затишье. Взрыв за спиной. Пусть орут. Делать тут нечего.
***
– В машину. Оба, – пискнула сигнализация маленького купе. – Я не хочу вытаскивать вас из лап озлобленных ханжей. Придётся потесниться.
– Мам? – Взволнованный голос сына дрожит, почти срываясь. Он явно перенервничал и успел придумать себе, страшную историю о том, что сделает мать.
– Да, дитя моё? – Она устало трёт виски.
– А… Серёге можно с нами?
– Нет, давай бросим его тут и вызовем ему такси. Нужно. Какая буква в слове «оба» тебе не понятна? Я не вижу для этого препятствий. В машину. Поехали заедем куда-нибудь, возьмём поесть и поговорим. У меня нет сил готовить дома.
Подростки угрюмо плетутся к машине. Подросткам страшно, они перенервничали, на скуле у Миши свежий синяк.
– Милый, сделай лицо попроще. Я вас не убью, поверь мне. Просто накормлю. Ты ведь помнишь правило?
– Какое?
– А у нас в доме много правил?
– Нууу… Мама…
– Миша, ты же знаешь: что бы ты не сделал, мама будет любить тебя всегда. Даже когда ругается. Даже когда ты тупишь. Когда творишь херню. А тут… Ну, иди сюда, – она раскрывает руки, устало прислонившись к запылённой машине, пачкая дорожной грязью дорогое шерстяное пальто. Юноша, улыбаясь, застенчиво обнимает усталую женщину, которая ерошит пушистые русые волосы. В глазах её всего две эмоции – любовь и усталость. – Ну вот, малыш. Чего ты так боялся? Ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне. Почему не сказал мне сам?
Второй мальчик смущённо смотрит на такие непривычные проявления любви и тепла. Любви и принятия. Так контрастно, по сравнению с тем, что только что творилось в школе.
– Серёжа, правильно? Не бойся, я не ем мальчиков на завтрак, хотя мои студенты могут рассказать и не такое. Иди сюда, – она подзывает мнущегося юношу.
Миша тянет друга к себе в тёплые мамины объятия. Серёжа краснеет, сереет и бледнеет, пытаясь вырваться.
Усталая женщина обнимает обоих.
– Глупые дети. Любви не может быть слишком много. Любовь не может быть неправильной, у неё нет правил, нет рамок. Мы либо любим, либо нет.
На крыльце школы появляется всколоченная женщина, только что оравшая на собрании, бросает злобный взгляд на обнимающееся трио.
– Грязные педики и старая шлюха, – летит с крыльца.
Усталая женщина размыкает руки и на автомате ставит обоих юношей за себя. Детям не место в этой грязи.
– Садитесь в машину. Маме надо по душам поговорить с одной персоной, – в усталом голосе проскакивают стальные нотки. Она привыкла командовать и сегодня уже устала терпеть. – Миша, закрой окна и включи музыку. – Руки сами собой ложатся на левую руку и трут обручальное кольцо. Привычный жест, который не укрывается от сына, слишком часто он его видит за последние десять лет. Мама злиться. Когда мама злиться лучше просто делать так, как она сказала. Сумочка летит в машину, сыну достаются ключи.
– Вы что-то сказали? Простите, у вас проблемы с дикцией, – на губах играет дежурная вежливая холодная улыбка, совсем не вяжущаяся с тоном.
– Шлюха! И сын твой выродок! Воспитала урода! Генетические отбросы! – Собеседница заходится новой порцией криков.
– Вы хорошо осведомлены о подробностях моей личной жизни. Следите?
– Старая блядь! Столичная мразь!
– Сколько экспрессии, смотрите, чтобы не пострадали сосуды, нельзя быть такой нервной, инфаркты и инсульты стремительно молодеют, – ни один мускул не дёргается на усталом лице.
– Угрожаешь мне? Ты! Да ты даже родить сама не смогла! Дефектная! Да у кого повернется язык назвать тебя женщиной!
– Мне кажется, мы не на столько хорошо знакомы, чтобы переходить на «ты». Ваше ценное мнение, несомненно, важно, но высказываете его на своей кухне, а не прилюдно, – из кармана пальто появляется телефон, – хочу предупредить вас, я собираюсь записать наш с вами разговор, раз вы придаёте ему такое значение.
– Да подавись ты своей записью! Так и запиши – дефектная старая шлюха, воспитавшая сына-извращенца! Да и остальные твои дети не лучше!
– Страна нуждается в героях, пизда рожает дураков, – на грани слышимости произносит уставшая от перипетий сегодняшнего дня женщина.
Не отрывая взгляда от рыжей внятно и громко произносит:
– Какие-либо претензии по существу будут? Если нет, то у меня найдутся более важные дела, в конце концов, мое время дорого стоит. Хотите обсудить вопросы жизненного кризиса домохозяйки за сорок – обратитесь к моему секретарю, он посоветует вам хорошего психотерапевта. К сожалению, психотерапия – не моя профессиональная сфера, я ничем не смогу вам помочь в решении проблем такого типа, – рассматривая собеседницу словно насекомое под микроскопом. – Если вам нечего больше сказать, прошу меня извинить, меня ждут дети, которым требуется мое внимание существенно больше, чем вам. Общение с вами не представляет ни интеллектуальной, ни фактологической ценности, вы зря тратите моё время, что, учитывая его стоимость, нерационально.
И тут рыжей женщине буквально сносит голову, от возмущения она брызгает слюной, становясь похожей на ведьму из мультиков.
– Да как ты… ты… шлюха! Мерзость! Блядь! Извращенка! Мразь! Твои дети – выродки из пробирки! – собеседница краснеет и держится за сердце.
– Девять месяцев с животом и порванная во время родов вагина из женщины мать не делают, хотя некоторые индивидуумы считают иначе и возводят естественный процесс в достижение всей жизни. Прошу меня извинить, наш разговор окончен, – обходит машину и садиться за руль. Что-то ещё летит в след, но смысла в этом разговоре нет. Тихо урчит двигатель, в салоне играет Rasmus, заглушая звуки снаружи, мягкий старт и машина выруливает со школьного двора.
Хватит. Пора домой.
***
День очень длинный, но завтра суббота и долгожданные новогодние праздники почти на носу. Дети захотят ёлку. Подарки давно куплены и спрятаны в шкаф. Подарками, увы и ах, занимались секретарь и няня. Хотя какая она няня, скорее старшая наперсница младших детей. Всё вроде бы готово, нужна только ёлка и продукты по списку для новогоднего стола, на котором, видимо, в этом году будет плюс один, или плюс два или плюс три, если Серёжина сестра и отец присоединятся. Младшие потащат в дом друзей уже после праздников. А у неё… у неё давно уже не бывает гостей и вокруг не друзья, а любовники, ученики, коллеги, подчинённые и деловые партнеры. Никого из них не стоит тащить домой. Для них есть рестораны, офис и лаборатория, квартира в городе или номер в гостинице. Дистанция. До ближайших друзей шесть тысяч километров. Три часа самолётом и ещё пару часов до аэропорта. Просто так не заедешь в гости.
Как мне тебя не хватает.
Привычно теребят кольцо руки.
Нужно сосредоточится. Разговор будет не из лёгких. Мгновение перед прыжком. Выдох и вдох.
– Серёж, до возвращения отца ты останешься у нас. Когда он должен прилететь?
– Сегодня в районе одиннадцати вечера.
– Откуда он летит?
– Из Москвы.
Беглый взгляд на часы. Лететь из Москвы два часа, значит ещё можно звонить.
– Дай мне номер, мой водитель заберёт его из аэропорта и привезёт сюда. Я сама с ним поговорю.
Давай мальчик, я лучше вас сейчас подберу слова. Давай, милый, дай мне номер папы. Побудьте ещё хоть немного детьми. Взрослая тетя решит ваши проблемы. Хотя бы сегодня. Хотя бы в этом небольшом недоразумении. Вы ещё успеете хлебнуть своего говна. А сейчас… просто побудьте ещё немного детьми. Просто влюбленными детьми. Мы не выбираем, кого любить. Мы просто любим. Любви не может быть слишком много. Любовь не ошибается.
– Как зовут отца?
– Александр Борисович.
Одиннадцать символов мобильного номера. Гудки в трубке. Берёт после пятого гудка. Вдох-выдох. Поехали.
– Добрый вечер, Александр Борисович. Меня зовут Анастасия Евгеньевна, я мама Миши, с ним в одном классе учится ваш сын Серёжа. Серёжа останется сегодня у нас, я забрала мальчиков со школы.
…
– Нет, ничего серьёзного не случилось. Небольшие проблемы, но, поверьте, в их возрасте от подобного не умирают.
…
– Я бы не хотела говорить об этом сейчас, это не телефонный разговор. Я пришлю за вами водителя в аэропорт, скиньте номер рейса смской.
…
– Нет, меня это не затруднит. Это просто будет быстрее.
…
– Да, хорошо. До встречи, – главное не оставить выбора.
Телефон ложится на стол. Два шага до холодильника. Молоко. Кофеварка. Латте. Чертовски длинный день. Длинный, но ещё не кончился и не известно, когда завершится. Она устала.
– Миша, дёрни сестру и приготовьте пожалуйста гостевую спальню на первом этаже для Александра Борисовича. Серёже постелите в бывшей игровой. И не смотри на меня как на врага народа. Я прекрасно понимаю, что спать он там не будет, но хотя бы сделайте вид, если не передо мной, то хоть младшими. В подробности вашей личной жизни вникать пока не обязательно.
– Мама, я… Это…
– Милый, скажи мне какой реакции ты от меня хочешь? Ты хочешь, чтобы я на тебя накричала? Устроила разнос? Закрыла в комнате и лишила карманных денег? Отвела к психологу и попыталась лечить? Не случилось ничего страшного. Ты не сел на иглу и никого не убил. Ты просто влюбился. Сейчас в мальчика, потом, возможно, в девочку, или это будут всегда мальчики. Мне всё равно, кого ты любишь, мальчика, девочку, крокодила. Мне, по большому счету, всё равно с кем ты спишь, до тех пор, пока ты соблюдаешь простые правила: ты пользуешься презервативами и делаешь это по обоюдному согласию. Я не ставлю невыполнимых условий. Ты ещё помнишь, что в этом доме работают простые правила? Если не помнишь, они всё ещё висят на холодильнике. Ты можешь прийти ко мне со всем, и мы просто подумаем, как дальше жить. Мы с твоим отцом в молодости тоже не были ангелами и эксперименты в нашей жизни были разными, но, как видишь, это не помешало нам стать уважаемыми людьми. Не помешало завести детей или сделать карьеру. За любовь нельзя осуждать, нельзя презирать. Глупый ребёнок, чего ты так испугался?
Подростки жмутся друг к другу на диване в большой кухне-гостиной. Мальчишки ещё совсем, тонкие и звонкие. Русая и блондинистая головы. Нахохленные, готовые чуть что полезть защищать друг друга. Такие смешные. Такие молодые. Такие наивные. Такие влюбленные.
Никогда больше не будешь любить так, как в семнадцать. Так безапелляционно. Так глубоко и бесстрашно. Взрослая любовь другая, она осторожна, она не дает себя сжечь, она не так полыхает. Взрослая любовь — это не костёр, а свеча и чем старше становишься, тем более аккуратно любишь. Глубоко, но аккуратно, не горя, а тлея. Чувства меняются с возрастом, становятся спокойнее и уравновешеннее. Мудрее. Спокойнее.
Но не в семнадцать. Семнадцать – это время, когда нужно гореть, гореть и плавиться, пробовать жизнь на прочность, делать ошибки, терпеть боль и вставать. Каждый раз собирать себя из осколков, обрастать опытом-броней и снова бросаться в водоворот жизни раз за разом падая и поднимаясь. Жить здесь и сейчас. Мечтать. Серьёзными, расчётливыми и взрослыми они ещё успеют стать. Сейчас же их время гореть. И моя задача – позволить им это делать. Дать чуть-чуть уверенности, чуть-чуть понимания и принятия, дать тот самый старт. Отбить подачу взрослого мира, который готов растерзать за простую любовь, чувство, не ведомое многим взрослым, часто подменяемое похотью и расчётом. Просто любовь, пусть и принимаемую обществом с таким скрипом. Пусть любят как хотят и кого хотят. Я не смогу оградить сына от целого мира, но сейчас… Сейчас я встану перед ним и закрою спиной, этот удар пока ещё мой. Это разборки взрослых, им там не место. С одноклассниками пусть разбираются сами, но взрослых я к ним не подпущу, пока я ещё могу. Я пока ещё сильна.
Как мне тебя не хватает.
Руки трут кольцо. Такой привычный жест. Больше десяти лет.
Как мне тебя не хватает.
Я так и не смогла забыть и отпустить. Ни в круговерти дел, ни в детях, ни в любовниках.
Я начинаю и заканчиваю свой день с тебя. С одной мысли. Мысли о тебе.
Твой образ хранят фотографии. Твой образ хранит память. Он стирается. Я помню тебя молодым. Я помню твои смеющиеся глаза. Я помню тебя. Твои руки. Твои губы. Тебя. Мне никто так и не смог заменить тебя.
Как мне тебя не хватает.
Я встану между миром и твоим сыном, нашим сыном, частью тебя и меня, нашей кровью. Мне хватит сил, чтобы защитить наших детей, до того момента, когда они обретут панцирь и зубы. Я должна. Я смогу. Мне хватит сил. Я не имею права упасть.
Вот только кофе остыл, и кольцо почти падает с пальцев. Соскальзывает. Руки высохли настолько, что оно держится только потому, что перед ним надето второе. Одно кольцо держит другое. Моё кольцо держит твое. Не дает упасть. Не дает мне упасть. Шестая стадия горя – принятие, принятие длиной в годы.
Моя земная жизнь давно уже ушла за свою половину. Я не буду жить вечно. Я уже горю слишком быстро и тело сдаёт. Мне надо не так много. Ещё всего лет десять, может пятнадцать, чтобы младшие успели встать на ноги, чтобы старшие обрели независимость. А потом я могу с чистой совестью уйти к тебе. Просто дать себе догореть.
Как мне тебя не хватает.
Но сейчас мне надо просто подарить этим детям любовь и принятие. Любовь способна подвинуть нас на столь многое, зализать почти любые раны, кроме тех, что нанесла сама. Любовь – наша сила и наша слабость. Наше проклятие.
Две пары глаз смотрят на меня и всё ещё боятся. Боятся и не верят. Считают, что сорвусь, начну кричать, требовать, винить. И если Миша ещё верит в то, что мама любит всегда, то его бедный Серёжа понять этого не может.
Вдох-выдох, собраться с мыслями. Ах, да и кофе… кофе надо допить, чтобы не упасть и потом сигарету, в кабинете, пока никто не видит. Выпадет ли мне сегодня хотя бы четыре часа сна? Было бы хорошо. Встречу с Игорем завтра надо бы отменить. Он будет возмущён, но у меня совсем нет сил. Даже на секс. Я докатилась до того, что у меня нет сил даже на секс. Приехали, здравствуй, климакс и старость. В голове привычный шум от мыслей и запланированных дел. Они никогда не молчат, а я так хочу тишины.
Давай, сын мой, теперь твоя очередь говорить. Соберись и вспомни, что ты мужчина. Я подтолкнула тебя и дала возможность зацепится, возможность проявить себя и встать на дыбы. Ну же, милый, давай, возмущайся. Ты уже красный, как рак, а у меня уже готовы следующие реплики, чтобы поддержать твою уверенность.
– Мама, Серёже не нужна отдельная комната. Он будет спать у меня. Со мной.
Ну молодец, ты смог. Умница. Покажи маме зубки.
– Не забудьте закрыть дверь изнутри. Презервативы и смазка в ванной на втором этаже. Пантенол и офломелид в аптечке, используйте в подходящих местах, где – с утра осознаете сами, но советую утянуть их из аптечки заранее. И постарайтесь без синяков на видимых местах, если что там должна быть гепариновая мазь, но ей обычно нужно не менее суток, чтобы скрыть следы. Учебник анатомии в библиотеке, рядом с ним еще пара полезных книг. Не разбудите младших.
– МАМА!
Ой, какой возмущённый вопль. Прямо вот так стыдно слышать советы от мамы? Щеки пылают как пара маков. Бедный Серёжа, он сейчас в обморок упадёт.
– Что мама? Мама, по-твоему, не знает, чем вы будете заниматься? Вы же не в шахматы играть в одной постели собрались. Считай это персональным набором бойскаута и проверенных лично советов от старшего друга. Мама взрослая женщина и, поверь, есть вещи, о которых она знает значимо больше тебя. О сексе в том числе, – усталая женщина смеётся, допивая остатки кофе, – то, что вы у меня родом из пробирки не значит, что мама чего-то в этой жизни не пробовала и о чём-то не знает. В конце концов, практики за моей спиной точно больше, чем за твоей. И воды питьевой с собой возьмите с протеиновыми батончиками. Всё, подготовьте комнату для Александра Борисовича и марш в душ. Хоть вместе, хоть по очереди. Опять же, чтобы не спалили младшие, пользуйтесь замками. Набор чистых шмоток для своего благоверного найдешь в своём же шкафу. Остальное бросьте стираться в корзину для белья. И чтобы я вас до утра не видела. Пошли вон, мне надо хоть чуть-чуть отдохнуть. Мой вечер обещает быть длинным. Нет, Серёжа, я уже вижу немой вопрос в твоих голубых глазах, я не собираюсь совращать твоего отца, но поговорить мне с ним придётся. И разговор этот будет не из лёгких и не из коротких. Утром постарайтесь меня не будить хотя бы до десяти, хорошо? Да и Серёжиному отцу нужно будет поспать с дороги. Я поставлю кашу в мультиварке на всех на таймер, но сделайте остальное сами, хорошо? У младших уже каникулы, вы завтра школу пропустите, делать там уже нечего. Сестре расскажешь сам, вы за старших. Всё, обнимите меня и кыш заниматься делами.
Миша срывается обниматься с дивана бегом. Порывистый, непонятно в кого. Мы с его отцом вроде спокойные, а он как маленький огонёк. Мой старший. Мое солнышко. Серёжа такой неуверенный, Миша тянет его за собой к маме, а он не знает, не верит, видимо, что можно, что бывает просто вот так. Забыл, что такое женские руки. Бедный мальчик, отец воспитывает его один. Такой недотроганный. Детям так нужны прикосновения, они тактильны, подростки тактильны вдвойне, им ещё и страшно принять эту тактильность, страшно принять то, что взрослый рядом может быть и другом тоже. Без прикосновений они теряются, им больно. Прикосновения и принятие. Любовь. Защита. Всё, что нужно детям. Остальное вторично.
Вырастить маленького человека так просто и так сложно одновременно. Не задавить, не убить в нём личность, а помочь ей сформироваться. Научить любить мир, а не бояться его. Научить осторожности и доверию, любви и пониманию. Научить держать баланс и удар. Научить, при этом не давя и не поучая. Научить и отпустить, надеясь, что маленький человек не сломается, что обретёт себя и свою половинку. Так сложно отпустить, дать личности свободу.
Уф. Можно выдохнуть. У меня есть пару часов тишины. Пару часов для себя.
Почти девять. Самолет сядет через полтора часа. С багажом в одиннадцать Александра Борисовича заберёт Витя. Часа полтора из аэропорта. Половина первого. Ночь будет долгой.
Ктулху, дай мне сил.
Найти правильные слова.
Не сломаться.
Не уснуть.
Ещё ведерко кофе. Кабинет и сигарета, длинная ментоловая сигарета. «More» с привкусом молодости, одна любовь длинной больше, чем в тридцать лет, не часто я себе её позволяю, но сейчас мне надо. Мне надо успокоиться и дозу никотина. Дозу American Blend с ментолом и пусть всё подавятся своим ЗОЖ.
Но сначала каша и какой-нибудь ужин, у нас же гости и надо держать лицо. Завтра надо по магазинам и обед. Чёрт. Список продуктов. Всё завтра. Можно мне тридцать шесть часов в сутках? Чтобы было время всё успеть и поспать.
Ладно, дети с едой разберутся. На крайний случай что-нибудь закажут. Не случиться с ними гастрита от пиццы на обед и ужин пару дней. Да и готовить они уже умеют.
Два часа тишины.
Два часа темноты.
Два часа одиночества.
Как мне тебя не хватает.
Кабинет. Кофе. Сигарета. Старая акустика. Сто лет не касалась гитары. Руки почти забыли.
Dm | Dm | Gm7 | A7 | Dm
Незамысловатая мелодия. Родом из прошлого.
Он ревновал её к богам
И прятал под мостом от неба,
А голуби просили хлеба
И разбивались за стаканы.
Плоть несло, и дух опять
Штормил в девятибалльном танце –
От невозможности остаться
До невозможности унять.
И вечер длинных папирос
Линял муниципальным цветом,
И сфинксов он пугал ответом
На каждый каверзный вопрос.[3]
Мягкий перебор струн. Бронза отзывчиво звенит под пальцами. Подушечки режет с непривычки. Но сейчас почему-то надо. Почему-то надо именно её.
– Мама? Мама, что случилось? – Чёрт, я не закрыла дверь.
Марина. Всё-то ты понимаешь. Услышала и почувствовала, понять не поняла, но почувствовала. Так трогательно старается быть взрослой. Они с Мишей так близки, я же давно потеряла брата. Мы с ним чужие люди. Он так и не смог принять моего выбора. Не смог принять тебя. И я сделала выбор. Я выбрала тебя.
Надо было закрыть дверь.
Но сил совсем нет, но руки сами терзают гитару, оставляя на подушечках пальцев красные следы.
Am | D | G | C | Am | B7 | Em | EmEm | Am7 |D7 |G |Em |Am7 |D7 |GEm | Am | D7 | G | C | Am | B7 | Em | E7
Когда ты вернёшься,
Всё будет иначе, и нам бы узнать друг друга,
Когда ты вернешься,
А я не жена и даже не подруга.
Когда ты вернёшься,
Ко мне, так безумно тебя любившей в прошлом,
Когда ты вернёшься -
Увидишь, что жребий давно и не нами брошен. [4]
Как мне тебя не хватает.
Маринка обнимает и не о чём больше не спрашивает. Ей проще спросить Мишу. Пусть рассказывает сам. Или не рассказывает. Это, в конце концов, его жизнь и его тайны. Я тут лишь щит и статист. Я всего лишь мама.
– Милая, мама просто устала. Маме грустно. Был тяжелый день, и он ещё не кончился.
А руки опять на кольце. Привычка, которая выдаёт. Надо от неё избавляться. Надо снять кольцо. Оба кольца. Но без них руки как не свои. Чёрт, надо выделить пару часов на психолога. Мне жизненно необходимо с ней поговорить, потому что я тону, а она способна меня вытащить. Она вытаскивает меня из жопы больше двадцати лет. Надо занести в календарь.
– Алиса… создать заметку… Написать Алине, назначить встречу. Напоминание завтра.
– Мишка что-то натворил?
– Мишка тут виновен только косвенно. Это взрослые игры, милая. Чёртовы взрослые игры. Спроси его сама, хорошо? Дадите мне завтра поспать часов до десяти утра? И нашему гостю тоже. Постарайтесь не шуметь. Я оставила вам кашу в мультиварке. Потом съездим по магазинам, нам пора покупать всякое к новогоднему столу.
Я люблю своих детей. Мои дети – моя жизнь, то, что держит меня на плаву, не дает мне тонуть.
– Ты уже знаешь да? Про него и Серёжу?
Знала значит. Прикрывала.
– Предпочла бы узнать от него, а не от орущей тетки на родительском собрании. Милая, на будущее – приди ко мне сразу, если что-нибудь случиться с тобой. Мальчики, девочки, хомячки, там если решишь поменять пол, если случиться задержка, просто поговорить. Просто приди, хорошо? Скажи сама. Я не откушу тебе голову и не буду ругать или осуждать, я просто послушаю и\или помогу принять решение, если будет нужно, просто поддержу в любом твоём начинании. Мы не выбираем, кого любить. Мы совершаем ошибки. Нам бывает нужна помощь. Что бы не случилось, я предпочту узнать от вас, а не от чужих людей. Хорошо, ребёнок?
– Мам, я его уговаривала поговорить с тобой, а потом они спалились как два идиота. И понеслось.
– Ладно, случилось и случилось. Теперь надо просто выйти из этой ситуации с минимумом потерь. Вам учиться ещё полтора года. Всем вам. Младших, надеюсь, это не коснется. Если что – уедите доучиваться в Иннополис, я договорюсь.
– Мам, всё так плохо?
– Ну… в наличии стадо орущих родителей пополам с учителями, которые готовы их распять и тебя за компанию. Ночью тут будет Серёжин отец и мне надо донести до него информацию правильно. До Нового года три дня, а там каникулы. За них придется решать или не решать. Посмотрим. От ночного разговора многое будет зависеть.
Устало тру глаза, косметика смазывается и сыпется. Длинный тяжелый день никак не подходит к концу.
– Иди спать, милая. Мне надо нарисовать улыбку на лице и превратиться в человека за… – взгляд на часы, – оставшиеся три часа. Пни брата, чтобы вели себя потише. И не суйтесь в кабинет. Вообще лучше не суйтесь на первый этаж. Младших завтра покормишь, ладно?
Таймер. Сто восемьдесят минут.
Пятнадцать минут на почти армейский душ.
Сто двадцать минут сна, с маской на лице, чтобы хоть чуть-чуть спрятать синяки под глазами.
Двадцать минут на то, чтобы привести себя в порядок. Зелёное шёлковое домашнее ципао без украшений, тканевые балетки в роли тапочек. Крем, лёгкая укладка, блеск для губ. Не девочка, но вполне прилично.
Где-то в промежутке звонок от Вити, сообщающий о том, что в дороге осталось около получаса.
Мясо и овощи в духовку. Гостя надо кормить, гость с дороги.
Пачка сигарет. Зажигалка. Кофе.
Отсчёт десять минут.
Писк открываемых ворот. Служебная машина. Неизменно вежливый Витя, которого пришлось выдернуть в неурочное время, провожает гостя до дома.
Гость. Между сорока и пятьюдесятью. Думала моложе. Подтянутый, уставший мужик в приличном костюме, с сединой в волосах. Уже проще, не работяга. Хотя, учитывая стоимость гимназии не так много народу в городе могут её потянуть. Человек одного круга. С верхушки социальной лестницы.
– Анастасия Евгеньевна? Добрый вечер.
– Доброй ночи, скорее, Александр Борисович. Проходите. Кофе, ужин или сначала душ?
– Можно просто Александр.
– Можно просто Анастасия. Так всё же кофе, ужин или душ? Ребята уже приготовили вам комнату, утром увидитесь с Серёжей, они уже спят, – маленькая ложь, вряд ли спят.
– Душ. Если это возможно.
– Считайте меня доброй феей – нет ничего невозможного сегодня. Ваша комната прямо ко коридору, третья дверь. Вход в санузел прямо в ней. Я позволила себе оставить вам кое-что из чистых вещей. Кухню найдете по запаху кофе.
___________________________________________
[1] Если есть ли на Земле такой возлюбленный, постоянно хранимый от падений, я не ведаю этого, ибо мне это не было явлено. Но было явлено мне: что, падая и поднимаясь, мы всегда бережно хранимы в одной Любви. Юлиана Норвичская, ок. 1393 г. Шестнадцать откровений Божественной любви
[2] Дженифер Уорф – английская медицинская сестра, акушерка, работавшая в Ист-Энде после Второй мировой войны, автор нескольких книг о жизни простых людей (чаще всего матерей и стариков) в Ист-Энде, одном из беднейших в тот период районов Лондона, в частности «Зовите акушерку».
[3] Джин и тоник – Зимовье зверей
[4] Белая гвардия – Зоя Ященко & Белая Гвардия
Ночь
When the power of love will overcome the love of power the world will know peace.
Jimmy Hendrix [1]
***
Первая мысль – очень дорогая женщина. Очень уверенная в себе. Очень ухоженная. Идеальная дикция. Мягкая пластика. Сдержанные движения. Скупая мимика. Дорогие часы. Дорогая стрижка. Ухоженная. Профессиональная пластика на лице, судя по тому, что уголки глаз не исправлены, а лицо лишено бездушной симметрии. Стилист. Косметолог. Личный тренер. Водитель. Дом стоимостью пару десятков миллионов, без пафосных нуворишевских вывертов, без новорусского барокко, стильный лаконичный минимализм, море автоматики, дерево, стекло, сталь и камень. Две машины. Свежие и не из дешёвых, премиум сегмент. Натуральный шёлк. Дорогой парфюм, кажется что-то от Картье. Плохо угадываемый возраст. Очень дорогая женщина. Минимум украшений. Два обручальных кольца на левой руке. Вдова. Носит оба, значит вряд ли забыла. Значит платит за это не муж. Любовник? Не в том возрасте. На мать-героиню визуально не тянет, но тащит на себе шестерых детей, как видно из фотографий на стенах. Явно самодостаточна. Не пытается казаться молодой. От сорока до пятидесяти, выбирай любой возраст. Не молода, но красива. По-своему. Красотой зрелой женщины, таких сейчас мало. Была бы своей в любой европейской тусовке статусных жен, не важно бизнес или политических, девочка из Лиги Плюща, типичная степфордская жена: всегда идеальна, всегда к месту. Привыкла принимать решения: тон спокойный, ровный, но не лишенный интонаций, однако приказной, не терпящий возражений. Переговоры с мягкой позиции. Степень MBI? Свой бизнес? Политический пост? Меланья Трамп или Грейс Келли на минималках российского разлива.
Гостевая комната в стиле всего дома. Минимализм. Застеленная кровать в центре комнаты, диванчик и стол. Отдельный санузел, чтобы не мелькать голой жопой в общем коридоре. Стопка полотенец, мерзавчики или как модно говорить миниатюры мыла, шампуня, зубной пасты, новая зубная щетка и… упаковка презервативов и пробники смазки. Заботливо. Лучше, чем в дорогих отелях. Мда… Интересные друзья у моего сына. Вы не так просты, как хотите казаться, Анастасия Евгеньевна.
Но за душ сейчас можно продать душу. Такая вот игра слов. Весь день на ногах, гостиница в ебенях благодаря ошибке секретарши (ну по карте же рядом, ага, через болото рядом), переговоры, беготня, перелёт. Звонки. Звонки. Звонки. Ни вдоха. Ни выдоха. Ладно, водитель был очень в тему. Пустая, судя по всему, квартира, где ничто и никто не ждёт. Дочь на сборах, сын тут. Что они учудили пока не понятно, но явно в этом замешан и её Миша раз уж оба здесь.
Горячий душ способен сделать из обезьяны человека. Ну почти человека. Просто очень усталого человека. Кровать так и манит. Почти час ночи. Через пять часов будут сутки на ногах. Новая футболка и тренировочные штаны на кровати. Мужа? Любовника? Пофиг, на голое тело. К чёрту приличия. Слишком устал. Слишком много дел в голове. Слишком мало времени.
Пойдём поговорим. Там обещали ужин и кофе.
Тихие переборы гитары. Запах хороших свежемолотых зерен. Интересно, арабика с робустой восемьдесят на двадцать или как, по запаху очень похоже…
Em | D | C | D | D | Em | D | C | D | Em | D | C | D | Em | D | C | D | Em | D| C | D Em | Em | D | Am | C | D | Em | Em | D | Am | C | D| Em
А мы не ангелы, парень,
Нет — мы не ангелы,
Темные твари, и сорваны планки нам,
Если нас спросят, чего мы хотели бы,
Мы бы взлетели, мы бы взлетели.
Мы не ангелы, парень,
Нет — мы не ангелы,
Там на пожаре утратили ранги мы
Нету к таким ни любви, ни доверия
Люди глядят на наличие перьев
Мы не ангелы, парень...[2]
Подоконник. Приоткрытое окно. Гитара. Сигарета. Кофе.
А вы умеете удивлять, Анастасия Евгеньевна.
Дорогие взрослые девочки с идеальными манерами и маникюром не сидят на подоконнике с гитарой наигрывая что-то тяжелое.
Срывается последний Em, бронза звенит. Не женские струны бронза, слишком врезаются в пальцы, нейлон ранит меньше и звучит мягче, но у нее бронза и акустика, судя по виду старая как говно мамонта, но ухоженная. Самая простая акустика, на каких играли во дворах, затёртый местами гриф, следы от пальцев, следы от струн на давно не полированных ладах, наклейки на корпусе, выцветшие. Тень из прошлого.
Дорогие взрослые девочки с идеальными манерами не курят на подоконнике крепкие сигареты с ментолом. Даже такие, явно из TaxFree, запах американского варианта American Blend сложно с чем-то спутать. Точно не курят в затяг, задерживая дым в легких и выдыхая точно вверх. Да и не прячут сигарету в ладони так, словно её может затушить ветром. Привычки прошлого не отпускают, Анастасия Евгеньевна?
Тушит сигарету, машет рукой, разгоняя дым, соскакивает с подоконника и снова превращается в идеальную леди.
– Кофе чёрный или с молоком?
– Чёрный.
– Ужин сейчас будет.
Профессиональная кофеварка, как у бариста в кофейне. Кто-то очень любит кофе. Маленькая чашечка. Эспрессо.
Красное мясо с газового гриля, смесь из дикого и длиннозерного риса, свежие овощи. Только КБЖУ не посчитано, идеальный ЗОЖ ужин. Идеальная минималистичная кухня, блестящая техника.
Молчит и пьёт кофе, давая паузу на еду. Непроницаемая.
Идеальная женщина, почему-то затянутая в одежду по самое горло, только несколько полосок кожи остаются открытыми, свободный шёлк платья обтекает фигуру лишь иногда задерживаясь на изгибах, прячет полностью, оставляя свободу воображению.
Кисти рук, полоска кожи на шее, лицо и иногда мелькающие лодыжки. В мире, где секс продает всё, такие платья впору носить монахиням, что-то в глазах говорит, что она далеко не монашка, что чувственная сторона жизни для неё не в новинку. Странно-целомудренный наряд на фоне переизбытка голого тела заставляет в голову лезть левые мысли. Вот только стоит в максимально закрытой позе и неосознанно теребит кольца. Волнуется? Думает? Планирует? Нервничает? По профессиональной маске на лице и не поймёшь.
О чём же вы планируете поговорить, Анастасия Евгеньевна?
Что же сделали наши дети?
Что заставляет вас так переживать?
– Спасибо за ужин и водителя.
– Ещё кофе?
– Не откажусь.
Четыре порции эспрессо в чашке для американо, лошадиная доза кофеина для меня и большая кружка латте для себя, устала не меньше меня, но разговор откладывать не хочет.
– Соль, сахар, перец, корица?
– Соль и корица.
– Предлагаю переместиться в кабинет, подальше от любопытных ушей, – усмехаясь смотрит в сторону лестницы на второй этаж. – Пойдёмте, кабинет совсем рядом, – забирает кофе и ведёт за собой к тяжелым деревянным дверям, не оставляя выбора.
Кабинет как другой мир, отличается от минимализма дома, это царство натурального дерева и кожи. Огромное окно с двустворчатой дверью, выходящее на сад? Или оранжерею? Книжные полки под потолок. Шесть мониторов на стене и пара системников… зачем же так много? Камеры, биржевой терминал, почта, ещё какие-то статистические данные и графики… и… тадам, WinAmp, черный фон и зелёные строчки, прямо олдскул, хардкор в мире минимализма и хайтека… Смотрит на экраны почти автоматически…
Вы хоть иногда отвлекаетесь, Анастасия Евгеньевна?
Удобный потёртый кожаный диван, огромный стол, фотографии в рамках, дети в основном, но есть и художественные портреты, сумка с камерой выдает авторство кого-то из дома. Видимо, значимые люди. Большое кожаное кресло на колесиках, паркет. Гитара на стене, ни чета той, что убрана в чехол, о чём красноречиво говорить надпись Fender на головке грифа, с градиентной инкрустацией натуральным, видимо, перламутром, явно кастомный вариант, классический посеребрённый нейлон. Это не гитара, а произведение искусства, руки сами тянутся к ней, просятся коснутся туго-натянутых струн, проехаться пальцами по грифу. Кто же в молодости не бренчал на гитаре?
– Вам будет комфортно, если я позволю себе сигарету? – аккуратно кладет старушку-гитару в чехле на поверхность стола. – Я у окна, вентиляция тут хорошая, вам не будет тянуть.
– Да, разумеется, курите, – ну как отказать такой вежливой просьбе.
– Хотите чего-нибудь покрепче? Или просто коньяк для кофе?
– Было бы хорошо.
– Бар в вашем распоряжении, угощайтесь.
Тяжёлая дверка бара похожа на те, которые были в старых югославских стенках. Коллекция алкоголя и сигарет впечатляет, но большая часть даже не открыта, только в зелёном блоке «More» недостаёт пары пачек. Открытые бутылки выдают вкусы хозяйки – односолодовый виски, джин и травяные ликеры. Глаза натыкаются на выцветшую фотографию на одной из полок: на ней смеющаяся женщина в маечке на тонких бретельках с татуировкой в виде лилии на плече обнимает мужчину, в чертах явно угадывается хозяйка дома, мужчина, видимо, муж. На ногах у неё тяжёлые цветные Камелоты, на запястьях шипованные напульсники, волосы выкрашены в головоломный сине-зелёный цвет, руки мужчины украшают татуировки драконов, женщина едва достает ему до плеча, но выглядят они счастливыми. Всё любопытственнее и любопытственнее. Трансформация просто радикальна: из безбашенной неформалки в великосветскую леди. Эта самая леди выцепляет бутылку пятнадцатилетнего односолодового шотландского «Glenfiddich», наливает себе в пузатый «коньячный» стакан на два пальца, и, подцепляя со стола початую зеленую пачку с пепельницей, уходит к окну, доставая длинную коричневую палочку, щелкая зажигалкой и, на автомате закрывая кончик в чашечке из ладоней, прикуривает, глубоко затягиваясь.
Виски так виски и «Rothmans International» в квадратной синей с золотом пачке, грешить так грешить. Хозяйка дома понимающе ухмыляется и кидает зажигалку, кивая на стопку пепельниц на столе. Виски приятно обжигает горло, от сигареты с непривычки хочется закашляться, глаза же раз за разом возвращаются к гитаре. Чёрт, это почти ночь воспоминаний о молодости, но в компании незнакомой женщины. Ощущается странно, но как-то сразу вспоминается, что колыбельными детям после смерти жены служили Стинг, Металлика, Iron Maiden, Led Zeppelin, Kiss, Coldpay, Police, Aerosmith и Скорпы… руки прямо чешутся взять в руки красавицу и коснуться струн, услышав мягкое звучание нейлона, ощутить натянутые нитки под подушечками пальцев.
– Третья и первая струна не строят, приблизительно пол-оборота надо подтянуть, я всё никак не доберусь до Москвы с ней, чтобы поправили.
Угадала? Разрешение дано, хоть и не явное, «дредноут» ложиться как родной, подстроить первую и третью струну по второй не сложно, и на автомате в голове вспоминается, как строили «ля» по гудкам в телефонной трубке.
Первая струна, зажатая на пятом ладу, должна звучать в унисон с камертоном «Ля».
Вторая на пятом ладу должна звучать в унисон с открытой первой.
Третья на четвёртом ладу должна звучать в унисон с открытой второй.
Четвертая на пятом ладу должна звучать в унисон с открытой третьей.
Пятая на пятом ладу должна звучать в унисон с открытой четвертой.
Шестая на пятом ладу должна звучать в унисон с открытой пятой.
Это, кажется, никогда не забыть.
Stairway To Heaven – Серёга почему-то засыпал под неё лучше всего, Роберт Плант и Джимми Пэйдж… Интро, которое ни с чем ни спутаешь даже без флейты:
Am G#+ C D Fmaj7 G Am G#+ C D Fmaj7 G C D Fmaj7 Am C G D [3]
Мягкий перебор, нежное звучание струн. Песня-легенда, песня-эпоха. С трудом зажимаются тонкие нитки. Руки закостенели, но помнят.
Но на гриф ложатся другие аккорды…
G Am F Dm F Dm Am G C
Руки сами собой вспоминают проигрыш Ветра Перемен, Леся предпочитала под него засыпать, мелодия льется из-под пальцев. Старые рокеры были для детей как снотворное. Женщина напротив мягко улыбается тихонько напевая:
I follow the Moskva
Берегом Москвы
Down to Gorky Park
В Горького парк шли
Listening to the wind of change
Прислушиваясь к ветру перемен
An August summer night
В летней ночи августа
Soldiers passing by
В топоте солдат
Listening to the wind of change…
Слыша ветер перемен…[4]
Кто там что-то говорил о том, что не бывает единого культурного кода? Вот он, этот код, в музыке, когда по паре первых нот узнаешь песню. Чередуя минорные и мажорные аккорды, мягким перебором, без боя, медленнее, чем нужно, но руки помнят лучше, чем голова. Дерево поет, эта красотка просто создана для того, чтобы петь, гриф, кажется, сам льнет к рукам, согреваясь от человеческого тепла и, вторя теплому дереву, теплеют глаза напротив, золотисто-карие усталые женские глаза, дежурную вежливую улыбку заменяет открытая искренняя, делая её похожей на ту девочку с сине-зелёными волосами с фотографии, но лишь на мгновение.
Тонкие пальцы скользят по паре золотых колец. Золото – пошлый холодный кровавый металл, в котором примешена медь, вечное привычное красноватое золото, которое должно что-то хранить и символизировать, но для неё оно само воплощение боли и горя. Так и не отпустила.
– Давно?
– Двенадцать лет. А вы?
– Десять, но как будто вчера.
И больше слов не надо, чтобы понять друг друга. Горе – универсальный код, понятный и похожий, роднящий в своем циничном мире, в одиночестве.
Что ж, Анастасия Евгеньевна, взаимопонимания мы, похоже, нашли. Так что же случилось с нашими детьми?
***
– У нас с вами появилась общая проблема, Александр Борисович, – затянуться, удерживая паузу и подбирая слова, осторожно, словно ступая по очень тонкому льду. – Имя этой общей проблемы – школа, где учатся наши дети, вернее, не столько школа, сколько родители и учителя. Так уж получилось, что наших сыновей решили показательно распять или сжечь на костре. С методом казни родительский комитет ещё не определился, но, я уверена, они придумают что-нибудь за праздники.
Брови собеседника удивлённо взлетают вверх.
Ещё одна затяжка. Ещё одна пауза.
– Так получилось, что наших сыновей, как оказалось, связывают совсем не дружески-платонические отношения. И, к сожалению, я узнала об этом совсем не от сына, а от орущей кучи ханжей в школе в тот момент, когда им уже придумывали вторую сотню казней египетских. А потому за каникулы придётся решать: переводить детей из школы или нет, ибо просто так эту ситуацию не оставят, к великому сожалению, прежде всего учителя старой закалки и родители. Да и одноклассники, боюсь не отстанут. До выпуска ещё три семестра, которые детям придётся пережить, – аккуратно обойти щекотливую часть темы, сосредоточившись на насущной проблеме: на грозящей опасности. Сфокусировать на том, что детям угрожает опасность, что от решения сейчас зависит их будущее. – Миша же с Серёжей вряд ли отлипнут друг от друга в ближайшее время и по одиночке никуда не поедут. У меня есть возможность перевести всех троих в лицей в Иннополис, Марина, естественно, уедет вместе с братом. В Иннополисе отличный лицей, связанный с местным университетом. Да и сам город особенный, он буквально дышит будущим и технологиями.
Стакан с виски стремительно пустеет. Выпивает залпом, закашливается, наливает ещё, опрокидывает второй, тянется за Ротмансом. Правильно, палочка здоровья сейчас успокоит нервы. Я бы предложила ещё кальян, благо «особый» египетский табак у меня есть всегда. Валерианочки, что ли предложить… Подхожу, вежливо щелкаю зажигалкой, помогая прикурить, ставлю пепельницу и сажусь, пододвигая кресло ближе. Ещё одна сигарета за вечер. Восьмая уже? Девятая? Давно я так много не курила. Разговор будет долгим.
Что ж Александр Борисович, ваш ход.
Медленно тлеет в тишине сигарета. Тёплым красноватым светом играет в стакане виски. Табачный дым льётся клубами под потолок.
Паника в глазах напротив. Крутящиеся шестерёнки, обработка информации. Севший голос, в котором появилась хрипотца от непривычного горького дыма:
– Как? Когда? Блять, да как же так… Вы… Вы уверены? Этого не может быть.
Шок и отрицание. Первая и вторая стадия. Начали.
Глаза в глаза, два взрослых человека, которым страшно. Не за себя, за детей. В его голове наверняка крутятся все те же вопросы, что и в моей. Этой ночью нам обоим придётся пройти от шока до принятия и понять, как жить дальше в ускоренном темпе.
Вдох-выдох. Нам обоим необходимо примириться с ситуацией. Проговорить её. Найти выход. Понять и принять. Понять и, мать его, принять. Шестая стадия горя – принятие.
– Александр, я, прошу вас помните, что Серёжа всё ещё ваш сын. Они всё также остаются нашими детьми. Ни вы, ни я ни в чём не виноваты. Это просто случилось. Просто так получилось, как всё случается в жизни. Это их выбор, не наш. Нам остаётся лишь принять его. Это реальность, пусть она и напоминает ночной кошмар. Это – реальность, и мы не в силах ничего изменить. Я не перестану любить сына, потому что он другой. Он всё равно мой сын. Мне страшно за его будущее, этот мир жесток к таким как он. К таким как они. Я боюсь за него. Но я буду защищать его до последней капли крови потому, что он – мой сын. Мне всё равно кого любит он, главное – я люблю его.
Я должна вложить слова всё, что могу: страх, панику, тревогу, любовь, понимание и принятие. Всё, что чувствую. У нас сейчас нет выбора. Нам надо пройти хотя бы шесть из девяти стадий за одну ночь. И пройти их мы сможем только вместе. У нас нет вариантов. Решение должно быть принято не позже утра.
– Им обоим страшно сейчас, они были не готовы открыться миру, да я и не уверена в том, что они реально знают, что бы хотели открыть. Но случайность решила за них. Им, поверьте, страшнее, чем нам.
– Проклятые боги! Почему?!? – Прячет лицо в ладонях собеседник, держится за голову.
– Если бы я знала ответы на вопросы: почему и за что, было бы проще. Я двенадцать лет спрашиваю себя почему почти каждую ночь, но так и не нашла ответа. И теперь, видимо, у меня добавиться ещё один повод подумать. Мой мир, как и ваш, однажды уже рухнул и все надежды превратились в пыль. Сейчас же… ну как минимум никто не умер. Просто ориентация сына оказалась не такой, как я ожидала, как вы ожидали. Я не знаю, как вы, но я не хочу, чтобы сын притворялся тем, кем он не является. Я просто хочу, чтобы он был счастлив. Мы не можем ничего изменить, нам остаётся смириться и научится жить с этим. В конце концов, они – то, что осталось у нас от людей, которых мы любили.
Молчит, спрятав лицо. Прячет чувства. Пытается закрыться. Вот только сейчас нам нельзя закрываться. Нам надо пройти всё быстро. Выбора нет. Рефлексию отложим на потом.
– Александр, поговорите со мной. Проговаривайте, я проверяла, когда говоришь – легче, проще осознать.
Я в стадии торга, он в шоке. Ну же, давай. Слова. Через рот. Стремительным порывом, нарушая свои же правила, в приступе редкой эмпатии, в приступе жалости, к себе, к нему, сорваться вперёд, в простом тактильном контакте: оторвать руки от чужого лица и переплести пальцы.
Сжимает так, что вот-вот переломает кости, кольца впиваются до боли, до побелевших ногтей, мои и его, он носит одно, но так же, как я на левой руке. В панике, выплёскивая в движении гнев, страх, боль, тихий ужас от того, что ждёт, не нас. Наших детей. И прорывает.
– Почему? Что я сделал не так? Где ошибся? Что подумают люди? Что я плохой отец? Что детям нужна мать? Как он будет жить дальше? Когда Людмила умерла нас все жалели, а сейчас? Будут презирать? Обвинять? Если сейчас, в школе уже всё кошмарно, уже пытаются распять, то что будет дальше? Что я упустил? В какой момент это произошло? Вам проще, вы, похоже всё уже приняли. Вы сильнее меня, вы не боитесь. Мой сын… а внуки? Никогда не будет внуков. Вы так спокойны? Почему? Вам не страшно? Я качал его на руках, я успокаивал его после смерти матери, я учил, воспитывал… Как мог. Где я совершил ошибку? Где оступился? Я пытался быть примером сыну, а стал…
Торг. Приехали.
– Александр.
– Что будет дальше? А если его изобьют? Как он найдёт себе пару? Всегда будет один? Что скажет сестра? Друзья? Бабушки с дедушками…
– Александр.
– А что, если… а если он ошибается? Если не знает на самом деле? А если это… модная блажь?
– Александр, – смотрит удивлённо на то, с какой силой сжимает мои руки, которые уже начали белеть. Смотрит, как впиваются кольца, на красные следы на его и моей коже. На блеск холодного металла. С трудом, делая над собой усилие разжимает хватку, больше похожую на тиски.
– Я… Анастасия, простите, я сделал вам больно. Я… – но руки до конца не отпускает. Нам сейчас это нужно. Что-то, что объединяет. Что-то, что держит обоих на плаву. Что-то, что сделает чужих людей ближе.
– Я всё понимаю. Предлагаю на фоне того, что нам надо что-то решать стремительно перейти на «ты».
– Анастасия… ты…
– Ася.
– Ася… – катает имя на языке, словно привыкая. – Ася, что же нам делать?
– Любить, Саша, просто любить. А что нам ещё остаётся? Любить и бороться, поддерживать их в решениях. Я позвоню завтра друзьям. Переведём в другую школу. Им проще. У Марины не было ни сомнений, ни метаний. Она просто приняла всё как данность. Мне есть чему поучиться у дочери. Леся поймёт, я уверена, просто дай им поговорить. Это его жизнь и его выбор. Его решение. Вам с Серёжей нужно будет поговорить. Проговорить вслух, что ты его не осуждаешь, что ты принимаешь его таким, как он есть и уважаешь его решения. Ему нужна поддержка и принятие, а ты единственный, на кого он может опереться. Ещё по одной? Или спать? Четвёртый час утра. Сколько ты на ногах?
– Вторые сутки пошли. Устала?
– Скоро сутки почти без сна. В гробу отосплюсь, – медленно оседаю на пол, не расцепляя рук, чтобы не смотреть сверху вниз. Изящными складками ложиться по полу платье. – Саша…
– Что? – Чуть удивлённо взлетают вверх брови, смотрит прямо в глаза, не разрывая контакта, сверху вниз мужчине смотреть привычнее.
– Просто повторяй за мной. Как аутотренинг, как мантру, как молитву. Просто проговаривай, – чуть сомневаясь, подчиняется.
– Я не перестану его любить.
– Я не могу этого изменить, могу только принять.
– Мне не важно, кого любит мой сын, важно только то, что он счастлив.
– Мне не важно кого он выберет мужчину или женщину. Его счастье важно.
– Я буду уважать его выбор. Каким бы он не был.
У нас нет выбора. Мы можем принять или потерять их навсегда.
Всё, что у нас есть – это принятие. Одно на двоих и у каждого своё.
То, что объединяет нас в этом моменте.
То, что поведёт нас дальше.
Шестая стадия горя – принятие.
______________________________________________________________
[1] Когда власть любви превзойдет любовь к власти планета познает мир.
[2] А мы не ангелы, парень – Алексей Понамарёв
[3] Stairway to Heaven – Led Zeppelin
[4] Wind Of Change – Scorpions
Утро
***
Шесть двадцать утра.
Глаза открываются сами ровно в тот момент, когда на часах шесть двадцать утра, но будильник не звонит. Чёрт, телефон остался в её кабинете и надо бы отодрать себя от кровати, забрать, пока он не сел полностью. В десять прибывает поезд дочери, она будет звонить заранее и надо найти в себе силы встать-встретить. Всего два часа сна, слишком мало, чтобы почувствовать себя человеком, но тело не обманешь, оно привыкло начинать свой бег в шесть двадцать утра.
Телефон. Будильник и ещё немного поспать, а потом…. Кофе. Ведро кофе. Два ведра кофе. Поднять себя от гостеприимной кровати почти невозможно, но волшебное слово «надо» поднимает без шансов. Дочь будет звонить и волноваться. Холодной воды в лицо и три двери по коридору, до нужной – тяжелой ведущей в кабинет. Холодное утреннее солнце в окнах оранжереи, телефон, лежащий на столе, надрывающийся в агонии будильник, способный мёртвого поднять. Приоткрытая дверь с полоской света…
Нехорошо, конечно, но чёртово любопытство… в эту комнату не попасть из коридора, а потому… ну не надают же по голове, если просто заглянуть?
Большое помещение почти пустое тонет в мягком полумраке подсветки. Афиши и акустический поролон на стенах, диван, куча оборудования, не нового, но узнаваемого: педали, микрофоны, усилители, микшерский пульт, клавиши. Стойка с гитарами: Fender, Gibson, PSG, Ibanez, электро и акустики, басы... Узнаваемые силуэты: Telecaster, Stratocaster, летящие по грифу птички PSG, перламутровые вставки Gibson… Домашняя студия, оборудованная с любовью. И… произведение искусства на стойке – угольно-черный Gibson Les Paul Custom, c характерными вставками на грифе и гравировкой на корпусе: «Love is the answer»[1].
Пустая стойка рядом на которой должна бы стоять пара этой красавице.
Необычный белый бас Rickenbacker 4001: четыре струны, палисандровый гриф, лежащий на полу, рядом со спящей женщиной, бережно обнимающей его и слова «Love is a flower» на корпусе. Два сияющих золотом ободка лежащие сверху, рядом с рукой, дорожки высохших слез и почти мертвенная бледность, лицо, совсем лишенное красок, синеющие от холода кончики пальцев, почти лишившиеся цвета губы. В студии холоднее, чем в доме.
Совесть не позволяет оставить её тут, на полу. Лёгкое женское тело оказывается на руках почти само собой, она почти невесома, холодна, как лёд, а слезы… слезы текут даже во сне, сбегают с уголков глаз. Надо бы положить её хотя бы в тепле кухни-гостиной, там вроде бы был диван. Длинный коридор, упирающийся в приоткрытую дверь, кухня на которой как оказалось уже кто-то хозяйничает. Немая сцена.
Девушка, молодая копия лежащей на руках женщины, хозяйничает у мультиварки и колдует над кофе. Время – седьмой час утра.
– Ээээ… Это не то, что ты можешь подумать…
Чётко-очерченные брови взлетают вверх:
– О чём я должна подумать? Вы же Серёжин отец, правильно? Мама опять заснула в студии в обнимку с папиным басом? – девушка обеспокоенно смотрит на спящую мать. – Я – Марина, сестра Миши. Вы – Александр Борисович, правильно? – Представляется она. Ответы ей не особенно нужны, командует, подражая матери. – Пойдёмте, давайте положим её в спальне, иначе она опять проснется с болями в спине. Я провожу, – проскальзывает мимо и идёт вперёд, показывая дорогу.
Дверь напротив входа в кабинет. Спальня хозяйки дома, отражение её характера, такая же лаконичная, как и остальной дом если бы не несколько «но»: огромная king-size кровать с кованными кольцами вполне понятного назначения и крюк в потолке, специфичные аксессуары, говорящие, что многое из человеческого было владелице не чуждо и получать удовольствие от жизни она умеет или умела. Фотография с мужем на тумбочке рядом с электронной книгой в чехле, судя по всему амазоновской.
Девушка снимает покрывало с половины кровати, откидывает одеяло и жестом показывает, куда положить мать, сама исчезая в неожиданно-черной ванной, возвращается с чем-то, стирает слёзы с лица матери, целует её, снимает туфли, расстёгивает платье, под которым сорочка, подобную во времена моей мамы называли красивым словом комбине, на правом плече выцветшая поплывшая лилия, которую уродует круглый старый шрам с неровными краями чуть ниже ключицы, очень говорящий след, пара к которому должна быть на спине, на бицепсе след от давно зажившей рваной раны, ровесник того, что на плече. Оба портят тонкую белоснежную кожу, незнающую загара кроме того, что бывает от света монитора. Девушка укрывает одеялом, пряча от взгляда обнаженную кожу, которая способна рассказать не одну историю… Простые и понятные проявления любви и заботы, которых не особенно ждёшь от подростка.
– Пойдёмте, Александр Борисович, я накормлю вас завтраком. Вы с мамой, скорее всего, засиделись вчера, вам бы ещё поспать.
Ребёнок, ты ребёнок или маленькая взрослая?
– Серёжа сказал, что сегодня приезжает сестра. Её надо встретить?
– Да, я должен её встретить.
– Не беспокойтесь, я позвоню маминому водителю, мы её встретим, всё равно надо в магазин, а мама проспит часов до одиннадцати, – суетится и кладёт в тарелку кашу, одновременно заваривая травяной чай, – поспите, вы из командировки. Я возьму Мишу и Серёжу, мы привезём сестрёнку сюда. Ей не будет скучно с младшими. Места дома всем хватит.
Всё решила, вся в мать. Строгая, серьёзная. Девочки вообще взрослеют раньше. Это какая-то мистика, вот она ещё ребёнок, а вот уже взрослая, ну или старательно изображает взрослую.
– Останьтесь, пожалуйста. У мамы не было гостей больше десяти лет. Я уверена, ей будет приятно… с… – мнётся, подбирая слова, – с ровесником. Да и Мише с Серёжей здесь будет… проще.
Какой аккуратный понимающий ребёнок, бесхитростный. Хорошая из неё когда-нибудь выйдет жена, под стать матери, повезёт какому-нибудь оболтусу. Жаль только, что не Серёге, как-то само собой приходит в голову. Мысли сами возвращаются к ночному разговору, роятся и вроде бы разум понимает, что ничего не поделаешь, а глупое сердце то и дело пытается восстать и орёт: «ну как же так! Сын! Наследник и вот гей или би…». Всё-таки воспитание даёт о себе знать, даже закрывая глаза на эксперименты молодости, пытается взбунтоваться и навесить печать. Осознать факт просто, принять – тяжело, слишком долго вдалбливали в голову шаблонные хорошо и плохо. То и дело крутится мысль: «А как же внуки…»
Видимо, слишком много эмоций отразилось на лице.
– Мама же рассказала вам о том, что вчера произошло? И о Мише и Серёже? Только не ругайте его! Я тоже виновата, я должна была уговорить их рассказать маме или самой рассказать! Лучше их прикрывать в школе… И тогда Филатова бы не орала так громко… не устроила эту охоту на ведьм и маме не пришлось бы решать с ней проблемы…
Винит себя, наивная и молодая, максималистка, совсем ещё ребёнок. Подросток и надо бы что-то сказать, а мысли разбегаются, найти слова, чтобы успокоить девочку, снять с неё взрослую ответственность. Сложно.
– Ты ни в чём не виновата, Марина. Они рано или поздно бы прокололись, не сейчас так позже. В конце концов ответственность лежит и на них тоже. А взрослые… мы привыкли решать проблемы, да и конца света не произошло, небо на землю не упало. Любовь – это сложно и просто одновременно, тут ничего не поделаешь, – челюсть выворачивает от зевоты. Вторые сутки почти без сна. Почти пятьдесят это вам не двадцать, когда можно тусить всю ночь и утром не чувствовать себя развалиной.
– Но мама… маме и так тяжело… а тут ещё это… – продолжает гнуть свою линию.
– Твоя мама сильная женщина, она выдержит.
– Она только и делает, что держит… – бурчит себе под нос.
– Твоя мама часто остаётся в студии на ночь? – меняю тему, отвлекая от приступа самобичевания.
– Последнее время всё чаще. Она устала, ей бы в отпуск… – как-то странно смотрит на меня, – и друзей не осталось совсем. Дяде Алеку и тете Гале совсем не вырваться, дядю Женю не отпускает жена… Мама с папой так красиво играли вместе… – хлюпает носом. Мысли в девочковой головке, похоже, скачут галопом.
– Ты хорошо помнишь отца?
Трёт краснеющие глаза:
– Плохо, мне было четыре, когда его убили. Мама тогда чудом выжила. Я помню, как они пели нам колыбельные в студии, мы чаще там засыпали, чем у себя. Папа был… теплый ласковый и большой, мама рассказывала сказки о драконах, которые были у него на руках. И у него был очень красивый голос… они с мамой пели дуэтом и много смеялись. Студия тогда была другой, она была живой, как мама. А сейчас… она мертва, – и не понятно о чём или о ком говорит сейчас, но сдерживает слёзы, пытается выглядеть отстраненной, собранной, руки скрещены на груди, а глаза на мокром месте. Часто вижу такое в Серёге, когда он вспоминает мать, Лесе проще и сложнее одновременно: она не помнит мать совсем, для неё мать – образ на фотографии и камень на кладбище. Дети… им страшно терять.
Одним порывом, откуда-то из глубины каменного, вроде бы давно уже, сердца, одним движением: обнять чужого ребёнка, который утыкается лицом в плечо и внезапно начинает рыдать, горько, как плакать умеют только дети. Как не должны плакать дети, надсадно, срываясь почти на вой. И нечего делать. Нечего сказать. Всё, что можно здесь и сейчас – жалеть, гладить по трясущимся плечам, дать хоть немного тепла, такого редкого в нашем быстром и циничном мире.
Слёзы – способ души и разума очиститься, принять потерю, пройти все девять стадий горя и вернуться к жизни, осознать, прожить и пережить, обрести болезненный, но опыт, принять потерю, позволить себе грустить о ней, позволить тосковать порой, оплакать её.
Слёзы – способ души излечится и вернуться к жизни.
Плачет горько, заходясь слезами, сама скорее всего не понимает, почему плачет и почему так прижимается к чужому, в общем-то, дядьке или просто ко взрослому, который может понять, которому можно… довериться… внезапно прошибает до самых костей. Довериться… безоговорочно и бесстрашно, так всепоглощающе и естественно, так по-детски откровенно и без компромиссов.
Остаётся только гладить по спине, по голове, обнимать, шептать что-то глупо-успокаивающе. Увидел бы кто со стороны списал бы на приступ педофилии на фоне разгорающейся в сети истерии, которая лишает взрослого права быть взрослым: защитником и советчиком, которая делает в глазах общества любого взрослого, проявившего участие потенциальным преступником.
Постепенно успокаивается, осознаёт себя в пространстве, отстраняется, смешно краснеет, смущаясь, прячет заплаканные глаза, тянется к воде сполоснутся и сделать вид, что всё нормально.
Смешная. Юная и доверчиво-неиспорченная.
И сам собой взгляд цепляется за лист бумаги на весёленьких магнитах, прилепленный к холодильнику.
Правила этого дома:
1. Мама любит тебя всегда.
2. Даже если ты напакостил (а) – мама тебя любит. Может вломить, орать, но любить не перестанет.
3. Если ты кого-то убил(а) – сначала приди к маме, мама поможет спрятать труп, потом вломит. Но всё равно любить не перестанет.
4. С мамой можно обсудить всё. Да, даже то, о чём тебе стыдно говорить вслух.
5. Секс только по обоюдному согласию и с презервативами.
6. Что бы не случилось – звоните маме. Да, с потопом мама тоже разберётся. И с пожаром. И с прилётом инопланетян.
7. Ты – самое дорогое, что есть у мамы. Помни об этом.
8. Вы есть друг у друга. Доверяйте друг другу. Поддерживайте друг друга.
9. Не забывайте поливать цветы.
10. ЕСЛИ ТЕБЯ ЧТО-ТО НЕ УСТРАИВАЕТ СМ. П.1.
И становиться многое понятно в поведении Марины.
***
Просыпаться в своей постели истинное наслаждение, особенно когда там не засыпала. Судя по солнцу уже за полдень. Я точно помню, что вырубилась около пяти в студии, но мистически очнулась в спальне. Ладно, не важно.
Почти семь часов сна… уже и не помню, когда последний раз столько спала, давно привыкла обходиться пятью. Горячий душ «включает» тело и заставляет шевелиться мозг, задаваясь вопросом: кто же донёс до кровати… С трудом вспоминается забытый в кабинете чужой телефон… вот и ответ. Лёгкий укол стыда где-то на задворках сознания.
Мягкое домашнее трикотажное платье глубокого темно-синего цвета ложиться на плечи обнимая и согревая.
Кухня встречает солнечным светом, запахами еды, кофе и дружным смехом. Кухня полна: девять человек вокруг стола на котором стоят пиццы, растаскиваемые веселящимися детьми.
В лучах солнца напротив окна мужская фигура с чашкой от вида которой глупое сердце пропускает удар, к горлу подступает горький комок, и рука судорожно ищет кольца и не находит. Накатывает паника, укутывает тяжелым мокрым одеялом, затапливает ледяной волной, заставляя задыхаться, прижимаясь к стене, почти расставаясь с сознанием.
Боль впивается куда-то в район сердца, острыми иглами, мешающими дышать.
Боль растекается, заполняя сознание, туманя взгляд, вызывая непрошенные слёзы из глаз, лишая лёгкие кислорода, заставляя сгорать изнутри в тщетной попытке протолкнуть хотя бы глоток живительного газа.
Тонкими ниточками бежит по коже холодный пот.
Звуки словно затухают в вате, голоса сливаются в единый фон, сознание гаснет в агонии.
Рано, слишком рано, мне нужно ещё хотя бы десять лет.
Но…
Я иду к тебе, душа моя. Моё время пришло.
Предательски пытается замереть навсегда вечный насос, мышца, которую зовут сердцем.
Время словно замедляет свой вечный бег.
Где-то далеко на фоне, как сквозь толщу воды, слышится звон бьющегося стекла.
Где-то на фоне туманная тень движется, подхватывая и останавливая падение. Обжигают кожу горячие руки, выгибает в агонии спину.
Где-то на фоне, как сквозь тяжёлую пелену звучат голоса:
– Вызовите скорую! Аспирина таблетка найдётся?
– Потерпи, я знаю, что больно, – гладят руки поддерживая. – Тебе ещё рано к нему. Ты не всё сделала. Терпи и живи. Ты нужна детям. Ася, живи. – тише, прямо в ухо добавляет голос. – Ты нужна мне, я не справлюсь один.
Качают как ребёнка обжигающе-горячие мужские руки. Сознание цепляется за мягкий тихо поющий голос, не дающий провалиться во тьму. Не дающий упасть. Не дающий уснуть.
Well, I know the feeling
Да, я знаю это чувство,
Of finding yourself stuck out on the ledge,
Когда ты застрял над обрывом,
And there ain't no healing
И ничто не спасёт тебя,
From cutting yourself with the jagged edge.
Если порежешь себя зазубренным острием.
I'm telling you that it's never that bad
Я скажу тебе, что никогда не бывает так плохо.
Take it from someone who's been where you're at,
Послушай того, кто побывал на твоём месте,
Laid out on the floor,
Того, кто также лежал на полу,
And you're not sure you can take this anymore.
Сомневаясь, сможет ли вынести это...
Голос – путеводная нить, не даёт скатиться во тьму. Держит на самой грани сознания, заставляя корчится от боли, но дышать. Заставляя бороться.
So just give it one more try to a lullaby
Так просто попробуй ещё одну колыбельную
And turn this up on the radio.
И просто включи радио.
If you can hear me now,
Услышь меня сейчас,
I'm reaching out
Я протяну тебе руку,
To let you know that you're not alone.
Чтобы дать знать, что ты не одна.
And if you can't tell, «I'm scared as hell
И если ты не можешь сказать: «Я в ужасе,
'Cause I can't get you on the telephone»,
Потому что я не могу дозвониться до тебя»,
So just close your eyes,
То просто закрой глаза,
Oh, honey, here comes a lullaby,
О, милая, это колыбельная,
Your very own lullaby.
Колыбельная, что звучит для тебя.
Словно в замедленной съёмке мелькают перед глазами кадры: мягкий мужской смех, такой родной, толчок, расплывающаяся сетка трещин на лобовом стекле, брызги крови, вторая сетка трещин, за ней третья, обжигающая боль в плече. Осознание, что спасло только чудо и то, что наклонилась снять нитку с брюк. Обжигающее понимание – мёртв. Визг колёс, гудящий клаксон, катящаяся к краю машина по серпантину. Слишком близко. Слишком быстро. Адреналин в кровь, выдернутый ремень, почти не слушающаяся правая рука и открытая на скорости дверь. Падение. Океан боли и замирающее сознание. Улетающая через барьер машина. Удар. Взрыв. Мучительная мысль: «Должна выжить. Дети.»
Должна. Должна выжить. Бьётся о стенки черепной коробки.
Ведёт голос, тихий, почти на грани слышимости. Держат обжигающе-горячие сейчас руки.
Please, let me take you
Пожалуйста, позволь вывести тебя
Out of the darkness and into the light
Из темноты к свету,
'Cause I have faith in you
Потому что я верю, что ты
That you're gonna make it through another night.
Сможешь пережить ещё одну ночь.
Stop thinking about the easy way out,
Перестань искать лёгкий путь,
There's no need to go and blow the candle out
Ещё не время, не нужно уходить и задувать свечу,
Because you're not done,
Потому что твоя история не закончена.
You're far too young,
Ты слишком молода,
And the best is yet to come.
И лучшее ещё впереди.
Туманом мелькает перед глазами жизнь. Цветные картинки: больница, вскрытие, опознание, похороны, закрытый гроб. Глумливый следователь. «Ну вы же понимаете, исполнителя взяли, но это заказ и заказчика не найдут?» Борьба за то, чтобы отстоять своё. Суд. И лучший друг на скамье. Брошенное на прощание: «Легла бы под меня вовремя, он был бы жив. Может быть. Чаще бы ложилась под нужных людей, но ты же гордая сука.» Одиночество. Редкие слёзы. Шепотки за спиной. Недостижимый пьедестал. Жестокие решения. Холодное сердце, расчётливый разум. Никакой больше любви. Ни толики тепла.
Гордая сука. Воля и разум. Честь. Долг. Дети. Его наследие. Одинокие ночи. Слёзы в подушку. Психолог. Антидепрессанты.
Я должна. Через боль. Через страх. Выворачивая себя на изнанку.
Но голос… Голос держит, держат руки.
So just give it one more try to a lullaby
Так просто попробуй ещё одну колыбельную
And turn this up on the radio.
И просто включи радио.
If you can hear me now,
Услышь меня сейчас,
I'm reaching out
Я протяну тебе руку,
To let you know that you're not alone.
Чтобы дать знать, что ты не одна.
And if you can't tell, «I'm scared as hell
И если ты не можешь сказать: «Я в ужасе,
'Cause I can't get you on the telephone»,
Потому что я не могу дозвониться до тебя»,
So just close your eyes,
То просто закрой глаза,
Oh, honey, here comes a lullaby,
О, милая, это колыбельная,
Your very own lullaby.
Колыбельная, что звучит для тебя.
Well, everybody's hit the bottom,
Да, каждый может опуститься на дно,
Everybody's been forgotten
Когда кажется все забыли,
When everybody's tired of being alone.
Когда устаёт от одиночества.
Yeah, everybody's been abandoned
Да, каждого могут покинуть,
And left a little empty handed,
И он остаётся как будто ни с чем.
So if you're out there barely hanging on...
Поэтому если ты где-то там и едва держишься...
И дальше всё как в тумане. Вой сирены, боль, от которой никуда не деться. И только один тихий голос, который держит, вцепившись как в самое необходимое.
So just give it one more try to a lullaby
Так просто попробуй ещё одну колыбельную
And turn this up on the radio.
И просто включи радио.
If you can hear me now,
Услышь меня сейчас,
I'm reaching out
Я протяну тебе руку,
To let you know that you're not alone.
Чтобы дать знать, что ты не одна.
And if you can't tell, «I'm scared as hell
И если ты не можешь сказать: «Я в ужасе,
'Cause I can't get you on the telephone»,
Потому что я не могу дозвониться до тебя»,
So just close your eyes,
То просто закрой глаза,
Oh, honey, here comes a lullaby,
О, милая, это колыбельная,
Your very own lullaby.
Колыбельная, что звучит для тебя.
Сплетаются в кучу голоса и воспоминания. Бьётся в агонии сердце, не желая замирать. Бьётся в такт песне. В такт голосу. В такт чужому сердцу.
Больница, врачи, палата, уколы, процедуры, обследования.
Белые стены палаты и неутешительный диагноз, но понятный диагноз – синдром разбитого сердца.
– Ну не инфаркт, уже хорошо, – знакомый спокойный мужской голос, успокаивающий детей. – К Новому году заберём домой.
Голос, который не дал скатиться во тьму.
Голос, который удержал на самом краю.
Моё время ещё не пришло. У меня есть здесь дела.
У нас ещё есть дела.
________________________________________________
[1] Полная цитата: We all been playing those mind games forever. Some kinda druid dudes lifting the veil. Doing the mind guerrilla, Some call it magic — the search for the grail. Love is the answer and you know that for sure. Love is a flower, you got to let it — you got to let it grow. Это цитата из песни Джона Леннона Mind Games 1973 года, в той же песне звучит крылатая фраза-гимн хиппи I want you to make love, not war.
[2] Mind Games – John Lennon
Lullaby – Nickelback
If Today Was Your Last Day – Nickelback
Эпилог
How can we grow old
When the soundtrack of our lives is rock and roll
And the best is yet to come
Около полутора лет спустя
Весенний город на побережье ещё не был заполнен людьми, начало мая – не лучшее время для отдыха на море, дети учатся в школе, до каникул – месяц, если не больше. Не по-летнему мягкое солнце ласкает кожу не выжигая.
– Прогуляемся вечером? Там, говорят в парке новую подсветку организовали, – знакомый мужской голос в трубке.
– Я только заеду переодеться. Во сколько встречаемся?
– Закат в районе восьми. В семь?
– Тогда в семь у арки.
Без пяти семь на полупустую парковку выруливает маленькое купе, из которого выходит худая женщина в простых голубых джинсах, кроссовках, обычной белой майке, на руке болтается косуха, а из машины возникает гитара в чехле. На лице минимум косметики, укладку организовывает налетающий с моря ветер. Она улыбается, в уголках умных глаз, спрятанных за тонкой оправой, разбегаются морщинки, на шее у неё два обручальных кольцам на цепочке. Она – женщина в возрасте и без возраста одновременно. На открытом плече нагло цветёт яркая лилия, совершенно не вяжущаяся с возрастом, образом и маленькой элегантной машинкой. Низкое солнце золотит бледную кожу, подчеркивая четкие черты лица и мелкие мимические морщинки, целуя развивающиеся на ветру коротко-стриженные волосы. Она тонкая, почти хрупкая, кажется, что, если бы не гитара, порыв унёс бы её.
У арки её встречает мужчина. Он тоже не молод, седина уже прочно поселилась в его когда-то тёмных волосах. Он всё ещё строен, подтянут, возраст добавил ему породы, заострив черты лица, сделав взгляд более выразительным. Он излучает силу и уверенность, свойственную лишь людям, обладающим властью, привыкшим к ней. Он бережно берет хрупкую женскую руку, склоняясь в непривычном для многих галантном поцелуе-приветствии. Женщина улыбается кавалеру тепло, искренне и… достает из кармана на чехле два мороженных… обычных вафельных стаканчика. Он забирает у неё чехол с гитарой и куртку.
Мужчина и женщина гуляют по парку, смеясь и разговаривая. Идут рядом, но не касаясь друг друга, выходят к отвесной скале ровно над морем. Медленно садиться золотисто-красный шар-солнце, опускаясь за горизонт в синюю даль.
– Знаешь, они решили остаться в Иннополисе, им там понравилось. Это потрясающее место, там, кажется, живут технологии, город дышит будущим. Марина идет на химию, Серёжа собрался на биофак, а Мишка на управление в технологических проектах. Кажется, скоро я смогу отойти от дел и оставить себе только науку и учеников, ну и, разумеется, розы. Совсем скоро дети разлетятся по миру и дом станет слишком большим для меня, можно будет завести пяток собак и десяток кошек, – садится на скамейку, забирая гитару и расстёгивая чехол.
– Ну тебя, какое скоро! Твоим младшим всего одиннадцать, как и моей дочери.
– Скоро, совсем скоро. Знаешь, я совсем не чувствую возраст, – женщина перебирает струны, наигрывая что-то. – Вот, кажется, вчера мне было двадцать и вот уже пошёл шестой десяток… Тридцать лет как один длинный день, – легко, словно невесомо ложится под пальцы нейлон, звенит, поёт в такт с морем и ветром, с бьющимся сердцем.
Два голоса, мужской и женский переплетаются, дополняя друг друга, привлекая слушателей, юных и старых, разных. Медленно, вокруг собирается зачарованная толпа.
Тёплый бархатистый баритон и мягкое лирическое сопрано.
Два голоса заставляют людей вспоминать, погружаясь в вечную музыку, будят в каждом что-то своё, что-то давно скрываемое в сердце.
Мелодия ведёт, успокаивая печаль и отгоняя тревоги взрослого мира. Мелодия, звучащая как молодость, как вечность. Мелодия-обещание и мелодия-покаяние, мелодия-предчувствие, мелодия-эмоция.
Два голоса, переборы гитары, море и садящееся за горизонт солнце, играющий волосами ветер. Вне времени, вне пространства, создавая вокруг себя другой мир, где не властен вездесущий бег, хотя бы на несколько мгновений, хотя бы на один вечер.
Am G F Am G F
Am G F
Across the desert place where nothing dares to grow
По ту сторону пустынных равнин, где ничто не смеет расти,
Am G F
I taught you how to say, you taught me everything I know
Я учил тебя петь, ты учила меня всему, что я знаю.
Am G C
And though the night is young and we don't know
Была ночь молода и мы не знали,
F Dm
if we live to see the sun
доживём ли до восхода.
Dm
The best is yet to come
Лучшее – впереди,
C G F F G C
I know you know that we've only just begun
Я знаю, ты знаешь, мы только в начале пути,
G F F G Am
Through the highs and lows and how can I live without you
Сквозь взлёты и падения, как я смогу жить без тебя?
C F
It's such a part of me and you've always been
Ты словно часть меня, и ты всегда была той,
C F Am F G
the one keeping me forever young
Рядом с кем я чувствую себя вечно молодым,
G
And the best is yet to come
И лучшее – впереди.
C F Am G
Heya heyo don't look now, the best is yet to come
Не оглядывайся, лучшее - впереди,
C F Am G
Heya heyo take my hand, the best is yet to come
Возьми меня за руку, лучшее – впереди.
Am G F
Am G F
Thinking of the times, how we let them cry
Вспоминая времена, когда мы смеялись и плакали,
Am G F
I wouldn't change a thing, I couldn't even if I tried
Я бы ничего не изменил, я не стал бы и пытаться.
Am G C F Dm
Through the wind and rain the spirit of us all remains the same
Сквозь ветер и дождь дух нашей песни остался прежним.
Dm
And the best is yet to come
Лучшее – впереди,
C G F F G C
I know you know that we've only just begun
Я знаю, ты знаешь, мы только в начале пути,
G F F G Am
Through the highs and lows and how can I live without you
Сквозь взлёты и падения, как я смогу жить без тебя?
C F
It's such a part of me and you've always been
Ты словно часть меня, и ты всегда была той,
C F Am F G
the one keeping me forever young
Рядом с кем я чувствую себя вечно молодым,
G
And the best is yet to come
И лучшее – впереди.
C F Am G
Heya heyo don't look now, the best is yet to come
Не оглядывайся, лучшее - впереди,
C F Am G
Heya heyo take my hand, the best is yet to come
Возьми меня за руку, лучшее – впереди.
Dm Am G Dm F
Oh can you feel it in the air
О, ты чувствуешь это в воздухе?
Dm Am G Dm F
It's in your heart and everywhere
Это в твоём сердце, это – везде,
Bb F Am G F
We gotta keep that dream alive
Мы должны сберечь эту мечту.
Am G F
We cross another road, we face another day
Мы пройдём ещё одну дорогу и встретим ещё один день,
Am G F
Soldiers never die, they only fade away
Стражи никогда не умирают, они просто исчезают.
Am G C F
How can we grow old when the soundtrack of our lives
Как мы можем постареть, если мелодия наших жизней
Dm
is rock and roll?
Рок-н-ролл?
Dm
And the best is yet to come
Лучшее – впереди.
C G F F G C
I know you know that we've only just begun
G F F G Am
Through the highs and lows and how can I live without you
C F
It's such a part of me and you've always been
C F Am F G
the one keeping me forever young
G
And the best is yet to come
C F Am G
Heya heyo don't look now, the best is yet to come
C F Am G
Heya heyo take my hand, the best is yet to come[1]
Рука об руку, но не прикасаясь.
Любя, но не требуя.
Любя и оберегая.
Любя и принимая.
Любя, но не ломая.
Ведь как мы можем постареть, пока в наших душах живёт рок-н-ролл?
____________________________________________
[1] The Best Is Yet to Come – Scorpions
Все песни в работе списком:
Love Exists – Amy Lee Джин и тоник – Зимовье зверей Белая гвардия – Зоя Ященко & Белая Гвардия А мы не ангелы, парень – Алексей Понамарёв Stairway to Heaven – Led Zeppelin Wind Of Change – Scorpions Mind Games – John Lennon Lullaby – Nickelback The Best Is Yet to Come – Scorpions If Today Was Your Last Day – Nickelback If Everyone Cared – Nickelback
Спасибо за чтение
Вернуться к книге