Вещи

Зеркало

Он не сразу понял, что произошло.

Только когда мимо проехала машина, разбрызгивая воду... нет, проследовал продолговатый предмет с прикреплённым к нему красным треугольником, и множество деталей пустились в пляс, поблёскивая микростикерами, и всё это отразилось в зеркальной поверхности — АНNШАМ — только тогда сознание запнулось, и запнулось опять, когда метнувшийся взгляд выхватил слово

СТЕНА

Просто слово.

На ровной поверхности.

Вадим осторожно дотронулся до неё. Гладко. Рубленый шрифт. Буквы казались вырезанными или процарапанными в серо-бетонной массе, но подушечки пальцев скользнули по пластику без единой шершавинки.

— Что за чёрт?

Он видел стену. Стену с приклеенным к ней словом «стена». Из пересохшего горла вырвался смешок. Стена, ничего больше. Что на витрине, то и в магазине. И серость, серость, серость...

В зеркале отражалось серое небо. Параллелепипеды и кубы вырастали за спиной как детали огромного конструктора. Всё выглядело выцветшим и вместе с тем грозным, мучительно странным, и страннее всего был он сам, выросший как спаржа, зеленовато-белый с приклеенной на лоб табличкой «ЧЕЛОВЕК».

— Ерунда какая!

Вадим обернулся.

У дверей страхового агентства, превращенных сейчас в два неприметных серых прямоугольника, застыл толстяк с чем-то, напоминающим лист фанеры. «Папка», — догадался Вадим. Мозг работал с перебоями. Мысли то наплывали, то исчезали, откатывая от крошечного островка паники, и лицо подошедшего выражало то же ошеломлённое удивление.

— Что это ещё за хрень? — спросил толстяк почти с вызовом.

— Не знаю.

— Когда они покрасили? Пять минут назад всё было нормально. А сейчас... Зачем это? Куда они ушли?

— Кто?

— Ну, рабочие... кто это намалевал?

— Не знаю, — признался Вадим. — Не заметил никаких рабочих.

— Я тоже. Но ведь не само же оно...

Наверное, мысленно согласился Вадим. Память врала. Буквально пару минут назад мир имел краски и цвета, он был понятным, каждая вещь имела значение, каждая скамейка, труба, киоск, соринка обладала индивидуальностью, не говоря уже о прочем. Откуда взялся этот конструктор? Набор «сделай сам». Даже если кто-то распылил краску, то таблички...

— Может, шутка?

— Типа розыгрыш? — переспросил толстяк. — Хреновая тогда шутка. Мне, вот, не смешно.

— Да уж.

— «Человек», — теперь он разглядывал своё лицо, вплотную приблизившись к тому, что когда-то было витриной. Пухлые пальцы заскребли по лбу, пытаясь содрать буквы. — Во гадство! Не счищается. Я их вообще не чувствую.

— Как будто они высвечиваются изнутри.

— И как?

— Понятия не имею, — сказал Вадим.

Принюхался, но не ощутил ни малейшего запаха краски. Да и вообще запахов. Стерильная серая площадь с вырастающими из неё параллелепипедами, кубами — стандартная жилая застройка. О том, что перед тобой магазин, банк или сарай можно было догадаться только по разноцветным табличкам, привносившим в этот странный облинявший мир хоть какое-то разнообразие.

— Ладно, — сказал толстяк. Щёки у него отвисли, но челюсть выдвинулась вперёд. — Я сейчас схожу в ТСЖ и всё выясню. Оборзели совсем.

— Думаете, ТСЖ?

— Ничего я не думаю.

Секунду-другую они смотрели друг на друга в упор. Потом толстяк всхлипнул, развернулся и толкнув на себя тяжёлую дверь («ДВЕРЬ»), исчез в недрах здания.

«Кофе», — подумал Вадим. Во рту пересохло. Накануне он пересидел за компьютером, и бессонная ночь отзывалась мутью и шумом в ушах. Если выпить кофе, всё станет понятнее.

С противоположного конца улицы донеслись голоса. Стайка взбудораженных женщин оживлённо жестикулировала перед скоплением извитых конструкций, вырастающих из серого бетона. Раньше здесь был остановочный комплекс. Лакированная поверхность блестела свежей надписью. Вадим вздохнул, закинул на плечо сумку с ноутбуком и пошёл на работу. В холле стояла кофе-машина, а в шкафчике оставались капсулы, если, конечно, их никто ещё не приговорил.

СТЕНА

СВЕТОФОР

КРАСНЫЙ...

Через месяц, считай, всё улеглось.

Всё да не всё. Вадим по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке. Офис скрипел, но его ритм явно замедлился: рекламное агенство переживало не лучшие времена. Мир изменился, и вещи заявляли о себе сами. Утреннее бритьё превратилось в пытку. Нащупывая взглядом привычную табличку «человек» — рубленый шрифт, кегль 32 или около того, — Вадим испытывал секундное облегчение.

Что он увидит в следующий раз? «Безработный»? А может быть, «неудачник»? «Умирающий с голоду»? Рынок труда лихорадило, и тоска по потерянным цветам и краскам блекла перед серой гробовой плитой, которой накрылись все его амбициозные ожидания.

Сначала ему казалось, что жизни больше не будет. Как будто слепая сила с размаху обрушилась на землю и на мозг, ломая восприятие. Утро начиналось не с будильника на телефоне, а со звонящего предмета с розовой пометкой «Телефон». Сами вещи обесцветились, и взгляд буквально отдыхал на розовом, так что пробуждение не затягивалось. Он вскакивал из-под серого прямоугольника с пометкой «одеяло», а дальше начинались манипуляции с фигурами разной величины и конфигурации, — фокус-покус, true-ля-ля. Бритьё превратилось в опасный цирковой номер, а завтрак — в ритуал: овощи с крошечными стикерами не насыщали, а дарили кратковременное чувство удовлетворения, которое испарялось сразу же, как только он надевал костюм.

БРЮКИ

ПРАВЫЙ НОСОК

ЛЕВЫЙ НОСОК...

В транспорте женщины вполголоса обсуждали идею заклеивать высвечивающуюся на лбу табличку чем-то более гендерно определённым. Хитроумные дизайнерские плакаты просто-напросто обнулились: проезжая мимо «ЦУМа», Вадим закрывал глаза, не желая видеть частокол одинаковых серых полотнищ, лишенных изображения и надписи.

— С тобой всё в порядке? — участливо спросил Пропп.

Он держал в руках какие-то плоские штуки, которые могли быть образцами, или буклетами, или коровьими лепёшками — издалека и не разберёшь.

— В порядке? А что тут может быть в порядке?

— А я уже почти приспособился, — сказал Пропп, щурясь серьёзными близорукими глазами. — То есть, я считаю, что можно приспособиться.

— Да?

— Ну, то есть... мы же видим разное?

— Разве?

— Я хочу сказать, мы же и раньше чуяли, что здесь что-то не то. Просто теперь стало как будто чище. Больше возможности понять.

— Не хочу я ничего понимать.

Сашка Пропп ещё о чём-то жужжал, просительно дёргая его за рукав. Такой же дурак, как в детстве, когда мастерил из радиоконструктора «био-передатчик», способный улавливать волны от земли и растений. Романтичный долдон. Долботряс. Такому всё игрушки.

Едва досидев до обеденного перерыва, Вадим спустился на улицу. Тусклый и пыльный свет создавал ощущение позднего вечера. А как было вчера? Здания буквально источали враждебность. Случайные прохожие делились на две категории: одни, как испуганные муравьи, волокли домой безликие предметы, надеясь обустроить ими свой быт, другие — подолгу залипали на перекрёстках, читая указатели.

Мимо бодрой рысью пробежал арт-директор, помахивая сжатым кулаком. От его спортивной, подтянутой фигуры веяло адреналиновым оптимизмом.

Словно очарованный, Вадим вошёл обратно в холл. Арт-директор щебетал с одной из промо-девочек, раздававших крошечные прямоугольнички с намалёванной поверх других букв пометкой «визитка».

— А, это ты? — сказал он жизнерадостно. — Я как раз хотел... Зайди ко мне.

— Хорошо, — сказал Вадим.

ЛЕСТНИЦА

ДВЕРЬ

КРЕСЛО...

— Что он тебе сказал? — спросил Пропп.

— Да так, обычную чушь.

«Много ты хочешь знать», — подумал Вадим, рассматривая тени, то и дело забегающие вперёд в тщетной попытке оторваться от хозяйских подошв. Откровенный разговор с арт-директором остался позади, и сознание осторожно возвращалось к нему, трогая как больной зуб. «Это несправедливо. Сокращение — это пережиток плановой экономики, а у меня... у меня гораздо больше перспектив, я просто не успел раскрыться». Он сам понимал, что последний довод звучал слабо, и в пустоте черепа отдавался его собственный голос — тихий, неубедительный; казалось, он затухал прежде, чем достигал ушной раковины соседа.

— Я думаю, мы привыкнем, — сказал Пропп. — Как к новому витку эволюции. Ты только представь, как нам повезло!

— С ума сошёл?

— Нет, серьёзно. Никто не ожидал такого поворота. Я не верю в инопланетные цивилизации. Но инфосфера, сама по себе усложняясь...

— Он с тобой говорил?

— Кто?

— Слаутин. По поводу отвалившейся «Альфы».

— Да, что-то...Я ему подбросил идейку насчёт звуковиков. Завтра покрутим. Но это шелуха, переходный период, как только змея сбросит кожу...

— Какая змея?

— Я аллегорически, — отмахнулся Пропп. — В смысле, то ли ещё будет.

Сейчас они проходили мимо шеренги рассыпавшихся скульптур. Гипсовые грани пестрели оспинами бесчисленных сколов, одну из наклонных поверхностей пересекала трещина. Вадим попытался вспомнить название улицы. Безуспешно. «Всё разрушается», — подумал он в приступе мгновенной паники. Серое вещество под ногой Проппа выглядело твёрдым как только что проложенное дорожное покрытие. Его же ноги утопали в пыли.

«Что делать, если меня уволят?»

Земля разъезжалась. В безвоздушном пространстве высились не вещи, а их имитации. Пустотелые идолы двигались по накатанной и не было силы, способной остановить их тупой, неумолимый ход. Из пористой текстуры струилась белесая песчаная струйка. Вчера её не было.

— Диверсификация восприятия! — возбуждённо сказал Пропп.

Его глаза светились, и лицо изострилось, как в детстве, когда он заныривал в одну из своих завиральных идей.

— Вот что ты видишь?

— Развалины, — ответил Вадим угрюмо.

— А корни? Корни ты видишь?

— Нет.

— А оттенок бежевого? Теперь понимаешь, для чего нужны таблички? У каждого человека появится возможность построить свой жизненный мир, но ведь нужны точки соприкосновения! Пока это ещё очень грубый, черновой вариант.

— Да, — отозвался Вадим, думая: «Завтра меня уволят».

Это завтра ясно представилось ему в череде восприятий, мельтешащих рояльных клавиш, протянутых к горизонту, на котором копошилось что-то страшное, смутно знакомое и неудержимо деловитое.

— Ого! — сказал Пропп.

ЗАБОР

ДЕТСКИЙ САД

???

Тополиный переулок — он наконец вспомнил название — раздваивался на асфальтовую дорогу, проходящую мимо кинотеатра, и вышарканную тропку, осенью и весной непременно заболоченную, а летом пересыхающую до глиняной корки. По обочине — репейник и лопухи.

Сейчас на месте лопухов бугрилась и пучилась белесая тестяная опара, выкидывала ложноножки. А в точке раздвоения, аккурат между штаниной шоссе и песчаной тропки вертелось то самое — неразличимое и смутно знакомое.

Что это такое?

Вадим прижмурился. Взвихренный воздух мельтешил и ярился прямо на границе век. Частицы песка и пыли больно секли кожу, когда ветер, как цепной пёс, бросался навстречу с шипением, многотональным писком и скрежетом. Выглянул из-за туч светящийся глаз. Бросил луч в мешанину вращающихся лопастей — и тут же — хоп! — разлетелся золотыми рефлексами.

Брызнуло. Перемололо...

Вадим отпрянул.

— Чего ты? — с любопытством спросил Сашка Пропп.

Он уже занёс ногу, чтобы шагнуть с тротуара, но замер вполоборота, балансируя на грани улыбки. Он ничего не замечал. Или заметил, но что-то совсем иное — то, что и заставляло его улыбаться слегка рассеянно, — в какой-то запредельной оптической дали (слепота исследователя). Вадим дёрнулся — придержать, но что-то щёлкнуло внутри: «что, если...», зацепило зубец, продвинуло: «что если меня...» — вперёд, до стопора.

— Ничего... Иди.

Пропп шагнул.

КРОВСНОЕ

ТРЕУГЛАЗ

МЯСОРУБЗЗЗ...

Обратный путь выдался долгим.

С правой стороны тянулись стены с надписью «стена» и отражались в стёклах с надписью «стекло». Холодало. Витрины — в дождевом обрызге.

Погружённый в мысли, он едва не прошёл мимо своего подъезда. Зрачок прыгнул за номером — моё! Весьма удобно. На лестничной площадке двое обнимались, буквально влепившись друг в друга. Заслышав шаги, оторвались. Какой-то, с румянцем во всю щёку, спросил хрипло:

— Мужик, есть... это?..

— Нет, — бросил Вадим..

Дверь туго щёлкнула за спиной.

За время отсутствия в комнате изменился разве что цвет обоев — с пыльно-жёлтого на серый. Громоздкие... («кресла» — подсказал мозг) стояли чуть наискось, мешая пройти. Частицы пыли танцевали в душном световом луче, вращаясь как заведённые. На каждой частице тоже было что-то наклеено, но глаз отказывался воспринимать такие мелочи.

«Нужно позвонить Слаутину», — подумал Вадим.

И тут же забыл. На душе было покойно. Так хорошо и приземлённо он не чувствовал себя с того момента, как... да как же это? Только что вертелось на кончике... Что-то про зверей, про сложное, сложномысленное, эвал, бл...нет, не вспомнить, не выговорить.

А впрочем...

Он приблизился к зеркалу, прищурившись, чтобы прочесть мелкий шрифт у себя на табличке.

Но ничего не увидел.

Предназначение

Пятого апреля ровно в два пополудни Клод исполнил своё Предназначение.

Это произошло довольно буднично.

Он закрыл за собой дверь лаборатории, рассеянно улыбнулся пани Миллеровой — она возила тряпкой в глубине коридора, — сделал шаг к лестнице, и тут браслет щёлкнул и мир вокруг озарился солнечным ореолом.

«CAUSA FINITA», — произнёс ласковый женский голос.

— Матушки светы! — охнули за спиной.

Ослеплённый, Клод прянул назад и едва не сшиб Пруделя, выносящего поднос с образцами. Яркий электрический луч брызнул и преломился в десятке бутылочек с гелем «Чистоль» — универсальным моющим средством с ароматом свежего яблока.

— Остор-р...

— Здесь, — выдохнул Клод, поднимая руку с браслетом. — Вы слышали?

— Что?

— Да. Я, я слышала!

Шурша юбками, пани Миллерова подплыла ближе и остановилась, словно не решаясь переступить невидимую черту. И глядела она тоже необычно — с трепетом и боязливым восхищением, отчего в голове Клода забрезжило понимание:

— Неужели...

— Поздравляю, — клекотнул Прудель. Чьи-то желтоватые пальцы благоговейно погладили Клода по плечу, смахнули соринку с его пиджака.

Инцидент не прошёл незамеченным. Пара секунд — и коридор наводнился зеваками — из проекционной, и зала совещаний, и с пожарной лестницы, на которой всегда кто-то курил.

«Сальве?» — пророкотал кто-то. — «А-апчхи!» — гулкое эхо ударило в экран огнетушителя, и горошиной раскатилось по этажам. — «Эй...» — «...где?» — зашаркали шаги, — «На третьем...», — голос был смутно знаком. Почуяв сквозняк, Клод обернулся и увидел стеклянную рюмку, летящую прямо в нос.

— Др-р-рызнем!

Хлопнула пробка.

Это было безумие. Ходил ходуном пол, дребезжал графин на подносе. Толпа прибывала. Курьеры и лаборанты, кожаные люди с пузатыми портфелями, биометристы и автоледи, мойщики пробирок... — лифтовой трос грозил оборваться...

Захватанный со всех сторон, затёртый в дружелюбный водоворот, в котором кто-то беспрестанно выкрикивал его имя, Клод окончательно потерялся и только кивал с бледной улыбкой лицам, высовывающимся чтобы его поздравить — всем и никому в отдельности. В голове бурлило шампанское.

«Вы меня убьёте!» — со слабым смехом вскрикнул он, но никто не расслышал.

***

Только к трём начался отлив.

Захлопнулись двери проекционной. Три бухгалтерши чмокнули Клода, измазав помадой, и отбыли в своё дерматиновое логово, а вслед за ними потянулись и практиканты. Коридор опустел. На влажном ещё полу грязнели отметины следов, и ветер тормошил розовую термоленту, застрявшую в перегибе форточки.

— Дурдом, — ошеломленно сказал Клод.

— Просто радуются, — философски заметил Виктор, поправляя разодранный манжет. — Ты молорик, конечно!

— Да я-то при чём?

— Все ни при чём. Но кому-то везёт, а кому-то нет.

— Везёт?

— А ты как думаешь. Аве!

— Ну да, — сказал Клод ошеломлённо. — Слушай, мне бы сегодня пораньше? Башка трещит. Совсем из колеи выбило...

Трясясь в переполненном автобусе, он пытался осмыслить произошедшее. Предназначение снизошло так неожиданно. В момент триумфа — «Чистоль» был его детищем, но, как выяснилось, — и его лебединой песней. Ничего лучшего он не создаст.

«Никогда», — пробормотал он, прозревая. Три ведущие прогностические системы, три суперкомпьютера пришли к единому итогу: пик его карьеры, его творческой и человеческой продуктивности воплотился во флаконе моющего средства. Поразительно кривая ухмылка Фортуны! Он вспомнил сияющие глаза пани Миллеровой. В самом деле, кому-то ведь не достаётся и этого. Но всё же...

«Ужасно, — сказал он своему отражению, войдя в лифт, и выйдя из него повторил: — Ужасно».

Тома принимала ванну, но услышав шаги в прихожей, выскочила босая, ойкнула и скрылась в гостиной. Потом вернулась в лёгком ситцевом халатике — свежая, но с таким перевёрнутым лицом, что стало ясно — знает.

— Милый ты мой, — сказала она протяжно. — Ох, мой милый!

И потянулась — обнять.

Клод прижал к себе это мокрое русалочье тело, уткнулся в сосульки волос, измочив костюм. «Нужно жениться, — подумал он, с недоверием прислушиваясь к звучанию мыслей. — Ждёт ведь, нехорошо». Из кухни тянуло горелым: видимо, опять хозяйничала.

Так, не расцепляясь, они добрались до стола, где Клод жадно глотал остывший чай, а она кивала и улыбалась, одной рукой выжимая набухшую влагой прядь.

— Я так тобой горжусь.

— Подожди, — возразил он. — Что же получается? Гель для посуды — это и есть то, ради чего я жил?

— У каждого своё Предназначение.

— Ну да. Но...

Он нахмурился. Мысль ускользала, затушевавшись в потоке возмущения, которое ощущалось всё яснее, но не имело формы.

— Я же только начинаю. Мне даже нет сорока. Понимаю, если... Зачать гениального сына, к примеру, или придумать вечный двигатель... Неужели во всей жизни нет более яркого момента? Более достойного?

— По-моему, всё очень достойно.

— Да, но...

Он не смог усидеть — вскочил и стал ходить от мойки до окна в пыльную белесую полоску. За стеклом переливался свет, напоминая о лабораторных бутылочках и образцах. Удачный состав. Какая-нибудь домохозяйка, ополоснув тарелки, удивится приятному запаху и мягкости кожи. Яблочные кислоты.

Тома сидела, нахохлившись, и грызла ноготь, поглядывая исподлобья. Потом спросила тихо, он угадал по движению губ:

— И что теперь собираешься делать?

— Не знаю, — сказал он. — Не знаю. Не знаю.

***

Памятуя о том, что ночь темна перед рассветом, он твёрдо надеялся на завтра, но завтрашний день не принёс облегчения. В воздухе висело что-то непроизнесённое, и какая-то искра пробегала по лицам, отражаясь в очках, в приветственном «аве», звучащем теперь не как простое «здрасьте», а с патрицианской торжественностью.

Войдя в свой кабинет, Клод увидел розу, воткнутую за неимением вазы в подарочный макет перегонного куба, а рядом — коробку конфет. Початую: синяя фольга была аккуратно разорвана и замаскирована бантом из упаковочной ленты.

«Начинается», — в животе засосало. Он едва успел убрать приношения на подоконник, как материализовался первый посетитель. Самое глупое, что Клод отлично его знал, менеджер из отдела связей, но имя как-то забылось, и всё, что говорил этот полный, похожий на надувную куклу человек, сразу улетучивалось, выскальзывало из уха.

В десять пришёл Виктор.

— Ну как спал? — жадно спросил он. — Мы заглянем сегодня с Лёкой? Часикам к восьми. С меня амфора фалернского.

— Прям-таки амфора? — угрюмо переспросил Клод.

Его знобило.

— Бутылёк, — Виктор нахмурился. — А чего ты такой смурной? Отмечал вчера?

И, не дождавшись ответа, добавил:

— Так мы будем вечером.

Ушёл, и время как будто замерло. Часы показывали пол-одиннадцатого, показывали два, а потом время стёрлось и стало безразлично. «Если что, напишу объяснительную». В стеклянных переходах было накурено, люди оборачивались затылками, от натёртых ступеней плохо пахло — хлоркой или новой моющей гадостью. Внизу мальчик в униформе разгадывал кроссворд. «Решение присяжных заседателей», семь букв. Приговор? Не лезет. Вердикт. Он вспомнил: прежний охранник, исполнив Предназначение, выстрелил себе в рот прямо в подсобке, среди халатов и коробок с отбеливателем. «Нужно купить мясного. Под фалернское хорошо идёт говядина». Ступая по стыкам плитки, как на пуантах, он бессознательно и неожиданно для себя сменил декорации и очутился дома, а спустя полчаса, принимал гостей.

Народу пришло фантастически много.

— Я освобожу стол, — деловито сказала Лёка, чмокнув воздух у его щеки. — Жаль, что не раздвигается. И окно приоткрой, пожалуйста. Душно как!

— Холодно, — поёжилась Тома.

— Зато свежий воздух. А то смотри, бледня-бледнёй.

— Тогда в кухне.

Клод не возразил. Он чувствовал себя неуверенно, как именинник, забывший слова, но принуждённый веселиться со всеми. От близости чужих сводило лопатки, и челюсти уже ломило — улыбаться.

— Ну, моритури те салютант. За тебя!

— Милый...

— Не чокаясь!

Выпили.

— Я бы повесилась, — возбуждённо сказала черноволосая подруга Лёки. — Или там бы прямо и задохнулась. От инфаркта.

— Вешаться уметь нужно, — сказал завлаб, намазывая кусочек ржаного хлеба имитированной икрой. — Все думают просто, а не просто. Мало передавить, надо же ещё переломить позвонок. А то мучиться...

— Фу! Бр-р... тогда лучше яд.

— Цикута? Вазомоторный центр...слюнотечение, рвота... То же и с ФОСами. Цианид по блату, так что оставьте ваши влажные фантазии...

— Перестаньте, — вмешалась Тома, уловив нежным женским чутьём опасный сворот. — Нашли о чём. Сыграем лучше. «Уно»? Метафорические карты?

— Мой брат играл в «Тарот» и вытянул «башню». А потом получил Предназначение. Что-то связанное с системой бронирования, он был программист, для гостиниц, отели, там, счета...

— Ты ж мой котёнок!

— За брата...

— Не чокаясь!

Изнемогая, Клод собрал тарелки и боком просочился на кухню, в синеву газовой подсветки, в обиталище далёких заоконных звёзд на краю вселенной. Мандариновый квадрат в доме напротив. Вон раздевается женщина. Спина узкая, чёрная, как у мулатки, простёганная зип-молнией позвоночника. В гостиной шумели, подхохатывали. Бренькали вилки. Когда они начнут уходить? Изострившееся ухо ловило робкие признаки обмеления разговора, сердце вздрагивало, если пауза растягивалась на секунды.

«Какая тоска», — подумал он. Нужно вернуться. Пока не заметили: хорошие люди, даже те, что с работы, замкнутый круг, вот только зачем они сказали про яд? Откуда система — вся эта совокупность мировых чисел — знает, на что я способен? Если я сам не знаю. Кто может принудить? Никто.

Нет такого закона.

«Нет такого закона», — повторил он про себя и остаток вечера держал марку. Только каменели мускулы, и Тома поглядывала боком, и отплытие в сон прошло скомканно, без шепотков и мучительно-желанной возни, распахивающей темноту до самого донышка — как же я буду жить без тебя, милая, как я теперь буду жить, милая, как...

***

Во вторник она исчезла.

Без звонка. Вернувшись с работы, Клод не обнаружил её халатика, без спросу прописавшегося среди рубашек (она называла его «лягушачья шкурка»), её косметического набора, круглого и блестящего, с зеркальцем на плотно пригнанной крышке среди тысячи мелочей, часть из которых тоже бесследно испарилась.

В отделе, наоборот, пахло личным и лишним.

— Я тут кружечку...

Кроме «кружечки», кипенно-пластиковой с наклейкой газовой фирмы, среди лёгких, почти невесомых пробирок на его столе громоздилась куча бумаг, пыльных и пожелтевших, придавленных ежедневником. С одной стороны витали табачные миазмы Пруделя. С другой — его помощницы, новенькой Серафимы.

Морщась от брезгливости, Клод перенёс барахло на подоконник.

— Я никуда не ухожу.

До обеда он сидел запершись, как в осаде, среди неуклонно сдвигающихся стен. Его выдавливали. Я буду сопротивляться. Пани Миллерова возила тряпкой с таким остервенением, что щепки отлетали от плинтуса.

— Боишься? — тихо спросил Виктор.

— Не в этом дело. Вы так ждёте, как будто я обязан. А я не обязан.

— Да брось. Никто не ждёт.

— Правда? — с надеждой переспросил Клод.

Виктору он доверял. В школьных друзьях всегда остаётся частица искренности, даже когда бывший шкет становится начальником, ведь невозможно перерезать пуповину, связывающую тебя с детством.

— Конечно, это не обязательно. Даже глупо. Я тоже иногда думаю, что бы сделал, если однажды получил... Если получу...

— И что?

— Не знаю, — Витька криво усмехнулся. — Как вариант, по классике. Мальчишник, тёплая вода, бритва.

— Зачем?

— Чтоб как легионер... на пике солнца...

— Ты серьёзно?

Опять эта судорога улыбочки. Серьёзно. Поразительна быстрота, с которой щенки меняют окрас. Лето, младенческий пух, вчера ли ещё отвешивали друг другу леща, мутузили подушку на боксёрском ринге воображения, потом мирились, раскуривали сигарету с «чаем» — реальный чай, сено, обманули дурака, «вместе в кино, вместе в говно...»

Может, он и теперь подвыпивши?

— Не могу, — сказал Клод. — Даже не уговаривай. Не хочу.

***

Большое видится на расстоянии, но только до девятого этажа. Выше — человек превращается в насекомое, ещё выше — в точку, о которой и думаешь только вынужденно, безлично-топографически. А снизу тоже не лучше — давит. Один выход — переезжать.

Еловидные макушки зданий расступились, между ними багровым закатным пламенем проглянуло солнце. Если переезжать, то куда-нибудь ближе к югу, к тёплому течению времени. Говорят, там снимают по два урожая. Некоторые растения вообще плодоносят круглогодично, вопреки хмурым прогнозам.

Пологая улица неудержимо сползала к центру земли. По левую руку тянулось угрюмое здание банка, справа, за зелёной проволочной сеткой, намечали границы будущих котлованов. Возможно, кто-то из строящих тоже обретёт здесь своё Предназначение. Интересно, что он почувствует? Обрадуется ли? И что сделает после, под выжидающим взглядом чумазых товарищей, когда в один из неловких перекуров бригадир похлопает его по плечу и скажет: «Ну, ты же всё понимаешь, старик. Не ссы. Будь мужчиной».

«Уеду», — подумал Клод и на душе у него стало весело.

Сойдя с тротуара, громко, как в детстве, топнул о древесный настил. Взвизгнули доски. Потом просели — кто-то шёл позади. Старая задачка про баранов на мостике.

Ускорить шаг или сдать влево?

Преследователь, сократил расстояние, сипло дышал в затылок. Не выдержав, Клод обернулся:

— Ты чего?

— Привет, — Виктор улыбнулся.

Он запыхался. Помятый плащ и рука в нём напомнили тех бездомных полумужчин, что отираются вечером в кустах в ожидании жертвочек.

— Я гляжу, идёшь, думаю, дай догоню.

— Я уезжаю, — сказал Клод.

И словно увидел дальние страны, развернувшиеся как огромный зелёный ковёр — бескрайние, такие доступные — только реши. Почему он не подумал раньше? Он чуть не засмеялся, настолько это было легко.

— Уезжаешь, — переспросил Виктор. — А куда?

— Ещё не знаю.

— Когда?

— Прямо сейчас.

«Вот только соберу чемодан. Нет, не чемодан, а сумку. Чёрную спортивную сумку. Возьму только самое нужное, самое близкое сердцу. И чух-чух...» Витька сопел рядом, тесня его раздавшимся, скользким, как Левиафан, боком.

— А Предназначение?

— Ну что ж. Программы тоже могут ошибаться. А если нет, жизнь-то на этом не кончается. Кто вообще определил, что в ней самое ценное?

— Алгоритмы, — сказал Виктор. — Что ты за чушь несёшь вообще? А мы, между прочим, о тебе беспокоимся.

«Спасибочко», — хотел ответить Клод, но не успел. Ласковые пальцы отогнули куртку и холод, пронзительный острый холод впился в подвздошную впадину, пробуравливая насквозь. Дико вскрикнув, Клод выдернулся и с грохотом ударился о железо. «Подожди, — пропыхтел Виктор. — Куда ты?» — впереди замаячил светлый косоугольник выхода...

Земля убегала из-под ног. «Сукин кот, — простонал Виктор и позвал жалобно: — Ну погоди ты, остановись!» На повороте Клода занесло и он ещё раз ударился о жестяной лист, глухо, с резонирующим воплем, провожающим его в спину уже после схода с трапа, в неприветливую, но свободную местность, изрытую бомбёжкой канализационного хода.

Там, на крохотном пятачке изрытой земли, видимо, приготовленной для газона, Виктор его и настиг. Подмял под себя. Они завозились в грязи, причём лезвие с каждым разом клевало всё ближе, а Клод не мог ухватить скользкую руку и только отпихивал всё, что наваливалось сверху и сбоку под звуки страшного шёпота: «Чего ты вертишься? Пр-р... Тиш-ш...», и, отчаявшись, резко выгнулся, как рыба. Что-то хрустнуло. Обрезав пальцы, Клод сжал подвернувшийся осколок, вывинтил локоть и как-то ловко нанёс удар в обмылок шеи.

Тяжесть сразу одрябла. Лежащий сверху человек странно икнул. «Витька?» — шепнул Клод. Одна ноздря забилась землёй, он ничего не видел из-за воротника, упавшего на лицо. Судорожными рывками скатил с себя тело. Потом, стараясь не дышать и не смотреть, пополз к краю площадки.

Выбрался на асфальт.

Ночь приближалась.

Тонкоструйная синева зябко просочилась под ноги и пропала, разведённая ветром до блеклой, вяло заваренной пустоты.

— Финита ля комедия, — прохрипел Клод.

Утёр юшку и встал.

Спотыкаясь, медленно побрёл туда, где в сумерках раскрывалось зелёное море. Мимо камней и поющих раковин, в заманчивой близости неизведанных круч, сиреневых скал и крепостей; прямо и не оглядываясь, глядя вверх, — только и исключительно вверх, — на окрашенный кровью венец заката, сияющий как самая яркая в мире звезда.

Звезда его нового Предназначения.

Я очень вас

День был прекрасным.

Он был прекрасным ровно до того момента, пока Анна не свернула на Космонавтов, где стоящий у входа в метро мужчина в сером плаще шагнул к ней и произнёс:

— Я очень вас люблю.

— Что?

От удивления она притормозила. Сзади истошно тренькнул звонок, и «Яндекс»-курьер в желтой фирменной куртке, матерясь, съехал на обочину, где и воткнулся в сугроб.

— Люблю, — повторил мужчина. — Очень. Вас.

— Не интересует.

Фраза вырвалась на автопилоте. Краем глаза поймав удивлённо распахнутый взгляд, Анна толкнула дверь и ввалилась в гулкое пространство, моментально и наотрез отсекая улицу с её аквариумными обитателями. «Люблю», это ж надо же. А может, послышалось?

Плотный шум закладывал уши, из динамиков талдычили про шубы и скидки, и когда из туннеля повеяло горячим воздухом, и дракон, блестя фарами, вырвался из подземелья, Анна совершенно удостоверилась, что мозг сыграл злую шутку, превратив банальный вопрос «как пройти...» в романтическое объяснение.

«Голимый фрейдизм», решила она. И почти успокоилась.

До следующего утра.

— Я очень вас люблю.

Тот же час, то же место.

Изо рта Анны вырвался протестующий звук. «Что вам нужно?» — хотела спросить она, но разбежавшиеся ноги пронесли мимо, кусок улицы с застывшим на ней человеком — молодой, брюнет, приличный, — мелькнул и пропал, отсечённый всё той же дверью метро с пожарно-красной надписью «Вход».

До работы она добралась вполне раздражённая.

— Хайлюшки, — поздоровался сисадмин. — Ты чего?

— А чего?

— Ну того...

— Послушай, Лёш. Представь себе ситуацию. Идёшь ты по улице, а тебя останавливает человек и говорит: «Я вас люблю». Он псих?

— Может быть.

— Или извращенец?

— Стопудово.

— Вот как бы ты поступил?

— Не знаю, — Алексей задумался. — Понятия не имею. Дал бы в рыло, наверное.

— Сразу?

— Ну а чего ждать?

— Не знаю, — тихо сказала Анна. Мир, ещё вчера утром казавшийся устаканенным, утратил свою чёткость и прямизну. Память сохранила немногое: отогнутый ворот и рубчатую вязку свитера, обветренную шероховатость кожи, растерянные глаза. Цвет? Кажется, серый, в тон одежде. Надо было запомнить, на всякий случай.

— Маньяк, — авторитетно подтвердила Лина.

Человечек из «Промтех» ушёл, унося в клюве подписанный договор. Монтажники вяло перекусывали, прислушиваясь к девичьему жужжанию в бухгалтерии. Пластиковая перегородка отлично пропускала шорохи и смешки — неизменное аудиосопровождение бумажной работы.

— Не похож.

— А когда они похожи? Тихонькие, воды не замутят. И тоже — про любовь...

— Они же не про ту любовь, — вяло сказала Анна.

В животе давило. Как будто бабочки, нервозно порхавшие по пищеводу, наконец осели плотным белесым комом на дне желудка. «Я очень вас...»

Любовь. Ах, не говорите мне, не напоминайте. В туго набитом автобусе ползёт шершавое насекомое по ноге вчерашней школьницы. Если отодвинуться, толпа притиснет обратно. Ещё был парк, и человек, шедший впереди, внезапно обернулся и стал подходить, дрожа щекой. Белые паучьи пальцы теребили полы пальто. Скользкий слизистый взгляд, траурная каёмка на пальцах...

— Все одинаковы. И мы тоже. Поманят — побежишь как собачонка, а им только того и надо. Ты бы поосторожнее.

— А что я сделаю?

— Ну не знаю, — сказала Лина. — Можно, вон, мальчиков попросить. Правда, мальчики?

— Ясен пень, — отозвался Лёша, и несколько защитников повернули кегельные шары голов и синхронно кивнули, подтверждая:

— Без проблем.

«Пусть его сегодня не будет», — загадала она, но он был. Проклятый извращенец, мужчина, незнакомец, убийца, кто его знает, может, кто и похуже, растерянно улыбнулся. В его руке была роза. «Я очень вас...» Застонав от отчаяния, Анна ускорила шаг и впрыгнула в метро с колотящимся сердцем, чувствуя страх, ужас, облегчение. Вагон трясло как в родах. Что он сказал? Неважно, неважно, неважно...

— Что вы сказали?

— Выходите на следующей? — лыжная спортсменка, дыша чесноком, теснила Анну к дверям. — Ну?

— А... какая следующая?

Мрак и туман.

За пластиковым окном шевелились ветки и контуры, лампы дневного света издавали жужжание, как в трансформаторной будке. Мысли бродили по краю, кругами, постоянно возвращаясь к остановке, незримо присутствующей здесь же: Анна чувствовала её оголённой спиной. Точно огромный жук копошился там, где секунду назад было тепло и тихо, и жизнь выстуживало через образовавшуюся дыру, в которой тукало что-то ещё — любопытство или надежда.

— Опять? — понимающе спросила Лина. — Где?

— Всё там же.

— Вот сволочь.

— Этот? — пробасил Алексей, телепатически перехватив девичью передачу.

И сразу же в офисе стало тихо.

— Ну что, — сказал кто-то.

Анна не поняла кто, но, очевидно, это короткое слово что-то значило.

— На Космонавтов?

— Да. С цветами.

— Ладно, — сказал бритый парень в кирпичном свитере, за всё время работы Анна не перемолвилась с ним ни словом. — Не дрейфь.

Он поднялся, скрипнув стулом, и за ним поднялись остальные. Вышли.

— Куда они? — сердце билось так, что закладывало уши.

— На обед, — подруга рассматривала бумаги и отозвалась не сразу. — Перекурят и вернутся.

— Через час?

— Может быть, через два, — сказала Лина.

И не ошиблась.

Они вернулись ровно в три.

Вошли гуськом, один за другим, одинаковые сосредоточенным выражением лиц. Так ходят асфальтоукладчики и люди, так или иначе завершившие дело. Лёша, щёлкнув зажигалкой, закурил и тут же притушил о пепельницу: сигнализация. Почувствовав взгляд Анны, он поморщил губы в улыбке, но ничего не сказал. И оставшиеся два часа прошли безмолвно, с тщательным, микроскопическим изучением скрепок, огрызка яблока, бисерных букв, утверждающих форс-мажоры и график внесения платежей, — под басовое гудение ламп и радиатора.

Наконец, в пять кто-то сказал: «пора». Лина щёлкнула сумочкой, и в соседней комнате дружно зашуршали куртками,

Перед выходом из метро Анна спрятала голову в плечи. Дождавшись людского прибоя, она выплеснулась на берег вместе с потоком, судорожно захватывая воздух.

Оглянулась.

Асфальтовый пятачок рядом с киоском был пуст. Прохожие пересекали его, оскальзываясь на свежих наледях, и свет от вывески полосатил тротуар, превращая его в подобие пешеходного перехода.

Утиной походкой Анна подошла ближе.

Из мусорного ведра, переломанный пополам, торчал стебель с обтрепанной головкой. Один из лепестков пристыл к металлу, другой, погруженный в чёрную кляксу, напоминал креветку. Кровь уже свернулась. Прокатился трамвай, толкая впереди себя эхо. Шестой час. Пора возвращаться домой.

Анна вытащила стебель, но тот жалко обвис в пальцах. У светофора она заметила неоновую надпись «Цветы». Пожилой грузин обтирал стекло марлей и нехотя отвлёкся, когда она постучала в окошечко.

— Одну розу, пожалуйста.

— На, душа моя, — грузин ловко обернул стебель бумажной юбочкой, перевязал и сунул вперёд колышком среза. — Самый тебе красивый. Радуйся!

— Спасибо.

Бережно прижимая кулек к груди, она заспешила к остановке. И уже в трамвае, отогнув бумагу, позволила вырваться запертому внутри звуку — то ли смешку, то ли хныканью, и, освободившись от него, наконец успокоилась, улыбнулась так полно и счастливо, как могла бы улыбнуться шестнадцатилетняя девушка, робкая и почти невеста, на несуществующие в мире слова: «я вас люблю».

Последний шанс

Потянув на себя массивную дверь, Арт вошёл в комнату и остановился, увидев, что доктор Преториус занят важным разговором.

— Одну секунду! — порхнувшая вверх ладонь изобразила что-то вроде салюта-приветствия.

Арт кивнул и опустился в кресло.

Обстановка кабинета была знакома до мелочей. Бежевые, подсвеченные скрытыми лампами стены создавали ощущение официального уюта, массивная же мебель заземляла фантазию, не давая мыслям воспарить в эмпиреи.

Закончив, доктор Преториус щёлкнул селектором и, улыбаясь, воззрился на гостя:

— Ну-с. Как у нас делишки?

— А вы как думаете?

— Ну-ну, — отреагировал доктор, искоса подмигнув подписчикам, наблюдающим за сеансом через приложение «Психо-Эйфория-в-Дом». Красная лампочка на селекторе показывала, что съёмка идёт на запись. — Фи-фа-фо! Бурчим-журчим?

— Бога ради! Смените пластинку!

— Понимаю...

Преториус поправил галстук. Когда он вновь обратился к клиенту, в голосе зазвучали вежливые, но прохладные нотки:

— Как вы себя чувствуете, господин Артемид?

— Полным дерьмом, — откликнулся Арт.

Взгляд его беспокойно скользил по приемной. Развешанные по стенам дипломы и наградные листы сверкали новёхонькими печатями. Глянец стекла словно усиливал сияние, исходящее от золочёных букв, утверждающих, что хозяин кабинета является дипломированным специалистом в области транс-конфигуративной психодинамики.

— Как ваши успехи?

— Какие успехи вы имеете в виду? — кисло осведомился Арт. — Лепка? Стрит-данс? Вышивание крестиком?

— В последний раз мы подгрузили вам матрицу...

— ХТМ? «Художественное творчество в миниатюре»? Вся моя квартира теперь заставлена микровитринами с росписью яичных скорлупок. По оценке внешней антикварной службы «Эго-Студио» уровень моего мастерства где-то между Молинари и русским Левшой. Они даже согласились взять продукт на реализацию.

— Вуаля! — воскликнул Преториус, обращаясь к невидимым подписчикам, но тут же опомнился:

— Тогда в чём проблема, Арт? Вы художник.

— Ещё и художник.

— И музыкант.

— Именно так.

— Боюсь, я не совсем понимаю...

— Вижу, что не понимаете.

— Ну так объясните, — сказал Преториус, впервые проявляя признаки нетерпения.

— Легко.

Арт втянул воздух. Речь, подготовленная дома, внезапно показалась глупой, да и экран планшета со всеми его лайками, рожицами и грустными смайлами походил на одно большое кривляющееся лицо.

— За последние три недели я освоил три вида искусства.

— Верно.

— По-вашему, это нормально?

— Послушайте, господин Артемид, — в голосе доктора прибавилось холода. — Вы обратились ко мне с известной проблемой. Проблемой нехватки таланта. У вас даже не было хобби! Сейчас же...

— О, сейчас у меня много хобби. И таланта хоть отбавляй. Я пою, играю на цитре и вот теперь эти миниатюры...

— Ну?

— А где известность? — тихо спросил Арт, вкладывая в эти слова горечь души. — Где мой гонорар?

— Но вы ска...

— Я не имею в виду деньги.

— А что...

— Признание. Неужели это так сложно понять?

«Ради чего это всё?» — хотел выкрикнуть он, но и без того сказал слишком много. Зрители терапевтического канала будут в восторге. Ещё один неудачник. Скандальный лузер. С одним исключением — он действительно потратил баснословную сумму — все свои накопления, чтобы приобрести кучу никому не нужных талантов.

— Будьте контактны, — вяло сказал доктор. Время трансляции заканчивалось, и он начинал терять интерес. — Ведите стрим. Обнародуйте свои достижения.

— А я не пробовал?

«Я перепробовал всё! — мысленно дополнил Арт. — Блоги. Стримы. Видео-дневники и статьи на бирже контента. Я выкупил боковой баннер на главной странице главного портала страны. Я открыл сердце и душу в попытке обрести вес... Но всё зря. Их желудки всасывают, переваривают, разлагают на атомы. А потом выплёвывают — не сказав спасибо. Вообще ничего не сказав! Потребили и выбросили. Как будто нас таких легион».

— Легион, — пробормотал доктор.

— Что?

— Я говорю, вы сами знаете ответ. Людей стало слишком много. Слишком много талантов. Посудите сами. Легко стать звездой на фоне тугоухих и полуграмотных. Сейчас же...

— Ничего не изменилось. Просто тугоухие и полуграмотные получили время и технологии. Обработанный вокалоидом писк какой-нибудь сикильдявки звучит как пение ангела. И если бы дело было только в этом! Но творческие форумы — это какой-то базар. Караван-сарай, где кто кого переорёт, тот и прав.

— Проклятие сытого века, — Преториус послал финальную улыбку в экран и щелчком селектора вырубил запись. — Проклятие и благословение. Какой-нибудь полуграмотный нищий крестьянин полтора века назад имел одну тысячную шанса развить у себя способность к точным наукам. Вшивая маркитантка не могла и помыслить о том, чтобы стать оперной дивой. Вы же свободны от гнёта непредвиденных обстоятельств, Арт. У вас новый, отлично оборудованный дом. У вас есть Пособие...

— Ладно! — оборвал Арт. — Я понял. Не настолько уж неблагодарная я свинья. Но почему другие выбирают то же, что и я? Проклятая мода! До того, как я выбрал и оплатил вам ХТМ, мир фанател по бейсджампингу. Никто и слова-то такого не помнил — «миниатюризм»!

— Люди, — вздохнул доктор, постучав себя по лощёному дюралевому животу. — Вы такие стад... простите, стайные.

— Чушь!

— Плюньте-разотрите, мой пирожочек. Мы придумаем что-нибудь ещё. Как насчёт резьбы по шоколаду? Рисования спермой?

— Идите к чёрту!

— Куда же вы? — воззвал Преториус в исчезающую спину клиента. — Давайте совместно поищем идею.

— Не надо, — бросил Арт, с усилием грохая поролоновой дверью. — У меня уже есть одна. Обойдусь и без вас!

***

Он думал, что сыт по горло всеми этими консультациями, но уже спустя два часа ощутил острую необходимость в общении.

Необходимость обсудить с кем-нибудь свои горести.

— ...полным дерьмом!

— Ты драматизируешь, — благодушно заметил Юлий Лепид, вращая ручку древнего арифмометра.

Предприятие «Тантал» производило шпонки для бытовой техники, почти вышедшей из производства. Расчетный отдел, в котором числился Арт, уже три раза был на грани роспуска, но в последний момент учредитель принимал решение продолжить работу.

— Драматизирую? А ты просмотрел мой видеоролик, в котором я разрисовываю ореховую скорлупку пейзажами в стиле Джованни Карновалли?

— Ещё не успел, — признался Лепид.

— Ролик длится всего минуту!

— Да-да, я вчера так замотался. Сам знаешь, все эти форумы, эта раскрутка. Моя собственная вещь «Эра Титанов» не получила и дюжины лайков. Думаю вложиться в рекламу.

— Чудовищно, — пробормотал Арт.

Раздражение, обуявшее его с утра, сгустилось до катастрофической плотности. Он почти с ненавистью взглянул на соседа, меланхолично перемножающего никому не нужные числа. Обезьянья работа! Кто мог подумать, что кривая Аутора превратится в ниспадающую прямую? Перепроизводство таланта! Какая драма сравнится с этой? Перечитывая золотую коллекцию трагедий Софокла, Арт испытывал жгучую зависть к Эдипу и Филоктету — ко всем жертвам сурового рока, не говоря уже об авторе. Эти имена остались в веках.

А что останется после него?

«Я уникален», — твердил он себе, прокручивая страничку с выставленными работами. Уникален, но так одинок! Последние видео набрали ноль просмотров. Мировая Сеть захлёбывалась талантами. Галеристы уже не спрашивали имя художника, издатели черпали контент из бесконечного водоворота свежей буквенной мешанины. Кем нужно быть, чтобы тебя заметили?

Гением? Или же...

— Я думаю попробовать что-нибудь из свежих искусств, — сказал Лепид. — Может быть, векторная нейрографика? Или ольфакторный танец?

Арт сжал зубы.

Именно этим он собирался заняться завтра.

— Бесполезно.

— Почему?

— Проклятая мода! Ты не сможешь пробиться.

— Что ж поделать, — Лепид пожал тугими, как подушка, плечами. — Возможно, однажды кому-то из нас повезёт. А может, и нет. В последнее время я что-то не слышу громких имён. В детстве я мечтал стать знаменитым. Мне мнилось, что я особенный, поцелованный Зевсом. А потом оказалось, что нас таких — целый полис.

Он вздохнул и выключил арифмометр. Внимательный взгляд остановился на лице собеседника:

— Я вижу, ты огорчился, дружище. Тоже хотел попробовать себя в нейрографике?

— Ну нет, — мрачно сказал Арт. — У меня другая идея.

***

После работы он заехал в строительный гипермаркет, где приобрел необходимые мелочи. В пятницу центр города простаивал в пробках. Из окна маршрутного гравитрона доносилась «Паула» — какофоничная песенка, взлетевшая на вершину дневного чарта. Уже завтра о ней никто не вспомнит.

— Как и о многих других, — пробормотал Арт. — Но меня вы попомните!

Хозяин «Сундука Аполлона» встретил его радушно.

— Давно не заглядывал, брат. Что на этот раз? Могу предложить нейро-резец и сплит-пасту, завтра днём с огнём не разыщешь. Ай-вах! — он смачно поцеловал кончики пальцев. — А если надумаешь покреативить, скажу по большому секрету, обрати-ка внимание на запаховую палитру. Двадцать три тона для начинающих.

— Мне это не нужно.

— А что тебе нужно, звезда моя?

Арт объяснил.

— Зачем? — недоуменно спросил хозяин, когда он закончил. — Вай, брат, опасное, опасное хобби! Бризантология давно вышла из моды. Лучше возьми-ка стило от «Прометея»! Синхроническая подстройка, сорокаканальный режим регистрации. Десять паттернов альфа-ритма.

— Плачу наличными, — сказал Арт.

И это завершило дискуссию.

Добравшись до дома, он переоделся, загрузил сумки и сел к окну, ожидая заката. От поляризованного стекла пахло озоном. Мир внизу казался таким маленьким. Люди ползали как муравьи. Их муравьиный вклад вряд ли будет когда-то оценен.

Из подъезда напротив вышел мальчик с 4D-планшетом в руках. Будущий ваятель цифровых дорических форм. Новый Пракситель. Его имя тоже будет забыто.

— Но моё вы не забудете, — посулил Арт.

Он принял решение.

***

В сумерках гига-торговая галерея «Эфес» полыхала огнями как электрический факел. «Услада глаз моих», как выразился бы поэт. Десятое чудо света! Озарённые лучами интерактивных реклам, люди стекались сюда как мухи на мёд. Гроза беспроцентных кредитных карт, этот центр представлял собой Храм приятного и экономически важного потребления.

Опустив голову, Арт замешался в толпу, и та протащила его мимо высоких колонн в зал, где под бесконечно высокими сводами творилось театральное действо, называемое «Вселенский базар».

Перед закрытием людской водоворот крутился экстатически ярко. Арт прижался к стене пропуская вереницу уборщиков и устремился за ними, будто пастух, сопровождающий стадо усердно гудящих роботов.

Вот и подсобка.

Дверь подалась. Он скользнув внутрь, плюхнув на пол тяжеленную сумку. Из груди вырвался стон облегчения. Нитромагнитные шашки весили тонну. Дрожащими руками он вытащил одну и разместил её в шкафчике для салфеток.

Сверяясь с инструкцией, настроил таймер.

— Вы меня запомните!

Зеркальная поверхность отразила скорченную тень, безуспешно пытающуюся стать выше — сколиоз стал настоящим бичом современности. Однако фигура излучала решимость. Арт выдвинул подбородок. С робостью и восторгом он изучал на секунду проявившееся в зеркале тёмное, чужое лицо.

Герострат.

Люди стареют и умирают. Тело подвержено тлению. Талант и его овеществленный продукт — лишь след на песке. Но сам ветер — и нога, что наступит на муравейник — пробьёт след в мраморе стылого, беспредельного равнодушия. Кто помнит скульптора, сотворившего Красоту из камней и палок? Его имя утрачено. Имя же разрушителя, словно огненный посох Зевса, будет вечно сиять в веках!

Однако к делу...

В следующие два часа он прикрепил ещё восемь шашек. Этого должно хватить. Колосс на глиняных ногах — здание имело массу дыр и уязвимостей, как и подобает причуде капризного Гения. Взрыв будет заметен даже из космоса. Сам же Арт останется невредимым — он тщательно просчитал силы отдачи и снял на неделю капитальный взлётный гараж, способный укрыть песчинку от бушующих сил природы и рока.

Сохранить для триумфа.

Катастрофа в Век Благоденствия. Поистине светлая мысль! Сам Герострат позавидовал бы такой возможности.

— Ну вот и всё.

Хоронясь от прицела спрятанных камер, он прокрался к выходу и побежал через площадь.

Поднялся на обзорную башню.

***

Стояла ясная ночь. Луна скрылась, а потом вновь вышла из облаков. Бархат неба рассыпался звёздами.

Цокая зубами, Арт трясся от возбуждения. Панорамные окна предоставляли отличную возможность обзора.

— Давай же, — шепнул он, вгоняя ногти в мякоть вспотевшей ладони, — я жду.

Секунда. Две. Три.

А потом...

Оглушительный взрыв!

Недра разверзлись, сразу во многих местах, выбросив столб ярко-алого пламени. Земля ахнула и содрогнулась. Арт вскрикнул: огнеупорные стёкла лопнули и осыпали его электрическим крошевом. Турф-ф! Пол сотрясло чередой взрывов, и башня накренилась — накренилась, но пока устояла.

— Что же это?

Полуослепший, он вцепился в металлический зигзаг ограждения.

Вокруг бушевал пожар. Барабанные перепонки лопнули, когда в ухо вонзился салют многих ракетниц — многих бурь и разрывов. Афины, Нью-Йорк, Джакарта... Пятнадцать чудес света лопались одно за другим. Настал черёд величайших музеев, дворцов, университетов. Буф-ф! Пожар распространялся со скоростью воли, с неотвратимостью вирусного желания. Разогнанная ветром чума тронула Рим, уничтожила Бомбей и Калькутту, расплющила антенны и нефтяные вышки, обнулила информаториумы, библиотеки, культурные центры и деловые окраины...

Когда на востоке страны полыхнула энергостанция, из впалой груди Арта вырвался смех, превратившийся в гомерический хохот.

— Проклятая мода!

Он понял свою ошибку.

Как обычно, светлая мысль пришла в голову не только ему.