Весь Постнов

Глава 1

Впервые со Славой Постновым мы столкнулись на почве искусства в студенческие годы. Пять лет мы провели бок о бок на смежных факультетах, разделенные лишь облупившимися перегородками аудиторий. По наитию я, отбывая повинность на лекциях и невообразимо скучая, отковыривал краску, продираясь к своему читателю. Слава был прекрасно молчалив и скромен. Нарочито скромен, я бы сказал, и принципиально молчалив. В его взгляде было что-то неочевидное, интригующее, но вызывающее доверие. Многие были о Славе иного мнения, особенно женщины. Для меня же все было ясно.

Я не удивился, не ощутив жгучего читательского любопытства после первого рассказа, подброшенного Славе в потертый рыжий портфель. Случись все иначе, я тут же бы разочаровался и, кто знает? Не вернулся бы к Постнову. Но я был юн, хотя и считал себя слишком взрослым для университета. Так и было, так и было – я рано осознал себя и жизнь, но, как и все, был вынужден вливаться в социум.

Невозможно было не заметить, как я каждую свободную минуту выписывал размашисто – иначе не позволяла моя эмоциональная натура – свою прозу. Но, повторюсь – Слава был не из любопытных. Первые пару лет его манера казалась возмутительной. Выдержать паузу – да, разумно, но систематическое пренебрежение читательской обязанностью распаляло не лучшие мои стороны. В гневе я распускал слухи о том, что господин Постнов поверхностен и недалек, и весь вид его – монетный двор. Метафору, впрочем, не распознали, и ответом мне было лишь молчаливое недоумение. По счастью, я был слишком занят, чтобы долго заниматься дискредитацией Постнова, и вскоре из Постнова он вновь стал Славой.

Дело было на первом курсе. Я подсел к нему за обедом в столовой. По легенде, меня беспокоил предстоящий зачет у доцента, чьего имени я сейчас не вспомню. Славин портфель был призывно разверзнут. Я трясся, что можно было принять за ужас перед единственным упоминанием ныне забытого имени злокозненного доцента.

- Разве ты здесь учишься? – холодно бросил Постнов, не проявив участия.

- Абсолютно уверен, что здесь, - засмеялся я.

- Нет, разве ты учишься на филологическом? Доцент такой-то (гул забытого имени прерывает воспоминания) преподает только на филологическом, - Слава небрежно взмахнул рукой и карандаш, которым он помечал что-то в тетради, полетел по длинной дуге на пол, увлекая за собой взгляд моего читателя. Мой час пробил тогда.

- Да. То есть нет, нет, я на математическом, - сознался я, когда Слава вернулся со вновь обретенным карандашом. Листы были вброшены, я мог с позором внешним, но триумфом душевным, удалиться.

Слава смерил меня острым взглядом: мы поняли друг друга. Эта первая искра, безусловно – предвестник того пламени, который может гореть долгие годы только между автором и его читателем.

Я подбросил ему повесть об одном римском легионере, и о тяготах пеших переходов, и о днях гедонизма после великих побед. Я сознательно избегал исторической достоверности, вырисовывая новую романтику альтернативной истории. Кровь, золото, прекрасные девы. Реки вина, дороги из тел. Разврат и высокое искусство. Рим, который мы потеряли. И его я великодушно предал на суд Постнову.

Шли недели, минула сессия, каникулы – Постнов не реагировал. Возможно, он не ассоциировал меня, невысокого, полноватого юношу с воистину невинным лицом, с такой сочной, откровенной прозой. Что ж, предсказуемо. Мало быть художником, нужно выглядеть, как художник. Я намерен был сломать это правило. Славе же нужно было время, нужен был материал, и я с готовностью ему его предоставлял.

Итак, в первый раз Постнов встретил мой дар молчанием. Наши траектории не единожды пересекались впоследствии, но Слава ни словом не обмолвился о рассказе, да что там, он даже ни разу не посмел поднять на меня глаза.

И тогда я понял! И был польщен. Слово всей своей тяжестью обрушилось на Постнова, прекрасное и первозданное. Неизведанное часто отзывается тяжестью и тревогой в наших сердцах, и Слава не стал исключением. Мои методы общения с читателем становились все более изощренными и смелыми, и каждый раз завершались успехом. Слава оставался молчалив и мрачен. Признание вскружило мне голову - сегодня об этом я могу говорить открыто. Я был ослеплен так, что не заметил, как учеба моя подошла к концу. И моя, и Славы. Я чуть не потерял его из вида, хотя страшиться этого было с моей стороны наивно: я и мой читатель всегда нашли бы друг другу, а остальное оставьте фантастам. Сейчас я могу говорить так, потому что все именно так и сложилось. Я знал, что так будет, и все же немного страшился – жизнь бывает несправедлива. Я хорошо помню, как видел его в последний раз в стенах университета. Он посмотрел на меня с тревогой, словно говоря: неужели все кончено? Я отрицательно помотал головой, Слава на мгновение замер, а затем спешно удалился, прижимая к груди свой рыжий портфель.

Меня отписали в бухгалтерию местного парашютного завода. Я и представить не мог, что предприятие это, судя по обилию проходящих через мои руки бумаг и непрестанным вздохам сослуживцев, - организм более, чем живой. Коллеги мои, один седоусый господин и дамы "три на четыре", как их называл упомянутый господин, имея ввиду отношение ширины и высоты, в равной мере не могли представить, что за организм перед ними, что никак не способствовало общему делу.

В те дни я пребывал в унынии из-за внезапной потери связи с Постновым. Мне было известно, что его отправили в другой город, и что тот другой город не был крайней точкой маршрута. В отчаянии творческого голода, малодушничая, я решил прощупать почву там, где был, подложив в папку с отчетами романтического, но прогрессивного содержания повесть. Дамам она должна была прийтись по душе, однако оказалась воспринята весьма буквально. Спустя несколько дней дамы начали перешептываться, краснеть, хихикать и строить вульгарные предположения в адрес господина с усами.

Никто не признал во мне автора, впрочем, к лучшему - мне боле не хотелось иметь дела с такими читателями. Я ощущал себя предателем и надеялся лишь, что эта история никогда не достигнет ушей Постнова.

Я курсировал между домом и работой, не находя ничего для себя занятного. У меня было рассказов без счета, четыре повести, три романа и несколько пьес, или несколько действий одной - я тасовал их, не в состоянии решиться, как будет лучше для материала. Я отчаянно нуждался в читателе, но местные нравы лишь уничтожали во мне всякую веру в свое дело.

В детстве я видел, как не читают книг. Пожалуй, одно это меня и волновало. Я видел, как, читая книги, не читают их. Это ерунда, скука, тоска, сопли, что угодно - только не книга. Я удивлялся. Но и я почти не читал книг, не собирал их по букинистическим лавкам, не охотился за самиздатом, не трясся над вожделенными корочками и не жмурился от удовольствия, когда в моих руках с хрустом раскрывался недавно отпечатанный том. Я, скорее, собирал истории о книгах, о важности книг, об их силе. А еще я ничего не смыслил в мире и знал много умных слов.

Я знал, что есть достойнейшие авторы, и томился мыслью - нашли ли они своего читателя, нашел ли он их, соединились ли пункты А и Б? История замалчивала главное, прикрываясь выражениями вроде "чрезвычайно популярен", "тираж десять тысяч экземпляров" и "в библиотеке очередь на два месяца вперед".

Я отдавал себе отчет в том, что не мог быть образцовым читателем для кого-либо. Не было во мне той усидчивости и чувствительности, не было свободного места, чтобы вмещать чужие помыслы. Скорее, я был переполнен, и от того неустанно занимался сочинительством. Я словно откачивал из себя излишки.

На работе я прослыл загадочным интеллектуалом. Все, кроме седовласого товарища, который, помимо упомянутых усов, комично украшал себя сорочками в мелкий орнамент, бабочками и неприлично импозантными шляпами, относились ко мне с подобострастием и некоторой осторожностью. Мне льстило такое отношение, но, увы, никто из них не сгодился бы мне в читатели. Приходилось тщательно следить, чтобы мои записи, которые я делал, помимо прочего, каждый обеденный перерыв, не попали не в те руки.

Работа отнимала много времени и сил, и, надо сказать, мне категорически не хватало времени на письмо. Тогда я увлекся физкультурой и вскоре понял, как хорошо физические усилия очищают разум и освобождают сердце. Я стал подтянут и, кажется, даже прибавил в росте. Я боксировал, одолевая слабости. Со стороны могло казаться, что я их лишен вовсе, но кого не одолевают временами похотливые мысли, или жестокие мысли, непотребные, кто временами не принижает себя, или не восхваляет себя, или не бьется в отчаянии? В этом я отличался мало, но со временем писательство, работа и усиленные тренировки вытеснили дурные устремления.

Это важно, потому что к моменту, когда коллега решила свести меня со своей племянницей, удовольствия, связанные с женским полом, перестали меня волновать. Само собой разумеется, как человек приличный, я не смог отказаться от встречи. Как водится, мы вели разговоры о детских и юношеских годах. Чем больше я узнавал, тем больше задыхался от радостного предчувствия. Она, она, с огромной, самой округлой буквы «О», она была сокурсницей Славы Постнова. Мир обрел краски. Я с пылом, обыкновенно мне не присущим, рассказал ей о нашей удивительной связи, и уже в понедельник через ее тетушку получил почтовый адрес Славы Постнова.

Слава был далеко. Но что есть трудности, как не источник нашей силы? Я сел было за письмо, потом спохватился: не слишком ли старомодно? Хотел отправить телеграмму, но это показалось мне слишком прямолинейным. Тонко чувствуя сам, я хорошо мог представить чужие чувства. Чего мне точно не хотелось, так это ставить Славу в неловкое положение. Все-таки письмо. Я потратил на него, наверное, месяц, тщательно подбирая слова и произведения, которые собирался направить Постнову. Хотел даже написать что-то специально, по случаю, так сказать, но не стал смущать Славу.

Я ждал ответ, но его все не было. Я не мог спать, есть, работать. Седоусый посматривал на меня со все большим недоверием. Не придумав ничего лучше, я отправил второе письмо с настоятельной рекомендацией дать о себе знать. Третье. Четвертое. Слава молчал. Я, теперь уже сам, напросился на встречу с сокурсницей Постнова, на работе все тут же поставили мне диагноз – «сердечные муки», и перестали смотреть с подозрением.

Ее звали как-то прозаично, утрированно просто. Легкий шарм ей придавало лишь близкое знакомство с Постновым. Шарм ли, или то была просто тень Постнова? Мне было неловко расспрашивать о нем, а затем пропадать на несколько месяцев, и я закрутил с ней выверенный, формализованный роман. Стало меньше подозрений, и меньше времени. Я вел себя осторожно, правильно, приобретая опыт двойной жизни. Роман не доставлял мне радости, изредка вызывал досаду, как любая другая работа. Она ждала предложения, я ждал весточки от Славы, но кто же в наше время так просто получает желаемое? Оказалось, я.

Пять лет минули, настало время встречи выпускников. Я умасливал свою подругу, как мог, только бы оказаться на этой встрече. Она была настроена не брать меня с собой. Что же, тут все понятно. Подруги ее были сплошь замужем, ее же положение казалось шатким и незавидным. Приди она через пять лет на встречу с кем-то другим, как бы это отразилось на ее репутации? Хотя, по мне, чтить здравый смысл и свою выгоду куда лучше, чем одну лишь репутацию, но мои прогрессивные идеи она, как и ее тетушка когда-то, не приняла.

Были два условия. Первое: мы сообщаем всем, что помолвлены. Второе: съезжаемся. Репутация или выгода? Убеждения мои просели. Сожительство и брак были мне не к лицу. Что скажет Постнов? Скажет ли, или презрительно отмолчится? Я писал ему о своем романе, оправдываясь, конечно. Эксперимент ради искусства, ради опыта, ради него, в конце концов. В тот миг, когда Слава должен был получить письмо с признанием, воздух загудел гневом. Да, я предавал судьбу художника ради него, Постнова, а он, должно быть, считал это малодушием. Так или иначе, у меня появился шанс быть прощенным. А после встречи выпускников я просто порву со своей спутницей по причине… по любой причине, лишь бы скорее.

В тот вечер она представила меня Постнову. Я чуть сдерживал смех: как это нелепо – представлять меня Постнову. Меня – Славе Постнову. Словно он мог не знать, кто перед ним. Впрочем, он хорошо притворялся, видя, как я пока связан своей пассией.

Слава переменился. Вытянулся, запечатал себя в плотный костюм. Кустистые брови и шапку непослушных волос уравновешивала теперь аккуратная рыжевато-каштановая бородка. Взгляд остался тот же: цепкий, острый. Я набирался смелости, чтобы вызвать его на откровенное обсуждение всех тех бесчисленных строк, что отправлял ему все эти годы.

Слава опередил меня. Взял под локоть, вывел на улицу, произнес «Можно? На минутку» так мягко, словно собирался зарезать меня за ближайшим же углом.

- Это Вы?

- Я?

- Я знаю. Это Вы. Вы присылаете мне свое…

Слава нервно сглотнул.

- Свое творчество. Вероятно, свое, хотя я до конца буду надеяться, что человек, с которым мне приходится общаться лицом к лицу, не способен писать такие гнусные вещи.

- Я не…

- Я Вас узнал. Я принял это за какую-то шутку, и полагал, что с окончанием университета все прекратится. Однако… По понятным причинам я не вступаю с Вами в переписку.

- По понятным…

- Да, по понятным. Я приехал специально, чтобы сказать это Вам в лицо, ибо это единственный способ.

- Да?

- Оставьте меня, не пишите больше. Это нелепо. Вы взрослый, разумный человек. Сложно судить об этом по Вашим письмам, однако Вы в хороших руках. Оставьте это. Что скажете?

- Я понимаю.

- Хорошо.

- Это невыносимо.

- В какой-то степени уже становится.

- Вы не можете больше читать меня, это слишком.

- Совершенно верно.

- Вы не верите в литературу.

- Я ей занимаюсь. Как ученый, как профессионал. Но Ваше…

- Я в Вас ошибся.

- Пусть так.

Я чувствовал гнев, небывалый, жгучий.

- Вы меня разочаровали.

- Я?

- Да. Я считал Вас способным понять, единственным, способным. Вы же…

- Послушайте, все, что Вы думали обо мне – лишь Ваша фантазия. Мне не рекомендовали этого говорить, и тем не менее: это лишь Ваша фантазия.

- Вы еще узнаете, кто Вы.

- Я уверен в том, кто я. В отличие от Вас. Просто оставьте меня. Если желаете признания – обращайтесь в журналы, участвуйте в чтениях – масса возможностей. С моей стороны самое большее – Вам не препятствовать, и, поверьте, это уже не мало.

Я рассмеялся. Постнов не показывал вида.

- Вы не осознаете своего предназначения.

- Какого же, позвольте спросить?

Слава закурил. Я относился к курильщикам с презрением, и это отчетливо отразилось на моем лице.

- Вы не против? – не особенно беспокоясь насчет ответа, спросил Слава. Его самоуверенность граничила с непроходимой тупостью.

- Ваша миссия – быть моим читателем. Я не писал Вам этого открыто.

- Правда?

- Да. Да, это может шокировать поначалу, но Вы, как никто, можете справиться с этим.

- Знаете, мое терпение держится только на этой сигарете.

Слава резким, точным жестом сунул мне под нос алеющий кончик сигареты. В сумерках он казался предвестником несчастья. Или я его таким сделал.

- Я Вам ничего не должен. Не должен быть Вашим читателем, что бы это ни значило. И даже объяснять не должен, почему я Вам ничего не должен, но старые друзья и алкоголь делают меня благодушнее. Это скоро закончится, как и, надеюсь, Ваше помешательство.

- Вы еще узнаете силу искусства.

- Сейчас я докурю сигарету, удалюсь и больше никогда Вас не увижу. И в благодарность за конструктивную беседу до тех пор, пока мы с Вами не пересекаемся, я не буду рассматривать Вашу последнюю фразу как угрозу. Прощайте.

Слава, держа меня на расстоянии одним взглядом, затянулся в последний раз, потушил сигарету о край урны и скрылся в ресторане.

Я задыхался, чувствовал себя младенцем, оставленным на пороге приюта нерадивой матерью. Без записки, без сожаления, без имени.

Я бросил парашютный завод. Младенчество позади. Бросил сокурсницу Постнова – она мне теперь была без надобности. Переехал в отдаленную часть города – подальше от знакомых глаз, устроился на химзавод и начал писать роман. Слава Постнов хотел, чтобы я окунулся в реальность. Будет ему реальность. Тогда я был зол и продуктивен. Мне даже нравилось это состояние, ощущение безграничной власти над собой, над жизнью.

Я писал детектив, умело и щепетильно вплетая в его канву каждую свою эмоцию, каждое наблюдение, любую мелочь. Думаю, он мог бы иметь успех, но меня заботило лишь, чтобы Слава Постном осознал свою ошибку. Как он мог подумать, что я живу в мире грез, когда я столько лет поддерживал с ним связь? Когда поддерживал ощущение совершенно реальной, обычной жизни, сворачивая горы своим сердцем, отравленным его, Постнова, предательством, о котором она даже не удосужился меня уведомить?! Ну уж нет, все это более, чем реально, и заслуживает внимания. Я реален. Я должен был ему доказать.

Я завершил роман за семь лет. Он вышел объемным, и выглядел совсем не так, как мои предыдущие произведения. О, да, он мог бы иметь успех. История обычная: редкий, ценный экземпляр, издание трагедий Шекспира. Я неявно намекал на себя. Попадает в руки ничего не подозревающего букиниста. Увлеченный профессор филологии, лингвист, знаток староанглийского языка, хочет выкупить ее, но у букиниста иные планы: он хочет продать ее с торгов и выручить приличную сумму. Профессор крадет книгу, но букинист раскрывает его и обещает отозвать свое заявление из милиции, если тот вернет книгу. Профессор опозорен, но не побежден. Используя свои связи с сотрудницей химической лаборатории, профессор добывает легко проникающий через кожу яд, пропитывает им страницы книги и возвращает букинисту...

- Так вы и убили Вячеслава Сергеевича Постнова?

Человек мелко заморгал из-под стекол очков в тонкой золотистой оправе. Облизал пересохшие губы, глотнул воды. На его щеках выступил неровный румянец. Человек наклонился к следователю и понизил голос.

- Я лишь узнал, прочел ли Слава мой роман.

Человек горячо и влажно дышал следователю в лицо и рассеянно улыбался.

- Мы продолжим завтра.

Человек развел руками.

- Я не спешу.

Следователь выключил магнитофон, спешно собрал оборудование.

- Дома у Постнова мы нашли пять коробок макулатуры, думаю, все ваше, - сказал он и быстро вышел.