Вернуться на развилку

Неизбранная дорога (вместо пролога)

Скажи ему, что на небе 978 301 звезда, — и он поверит.

Но скажи ему, что эта скамейка только что выкрашена, — и он непременно потрогает ее пальцем.

Бернард Шоу

Дорожка тянется вдоль ажурной ограды, отделяющей парк Политехнического института от пустыря. Смотреть вдаль, поверх решетки, временами хотелось, чаще – отворачивал взгляд. Простор, зимой свежевыпавший снег и солнце сверкает – как будто русское поле. Но сегодня весна: грязь, хлам, торчат металлические обрезки, старые ящики из-под бутылок. Хоть бы субботник организовал кто-нибудь, что ли. Или уж бульдозером сравняли бы. Безнадежно. Но он не изменяет маршруту «вдоль ограды»: здесь мало народу. Особенно по утрам.

Еще сотня шагов и за поворотом увидит уединенную скамейку-спасительницу. Как по заказу поставили на самой середине пути. Можно отсидеться, восстановить силы. Ох, этот излишний вес. Когда успел набрать? При его невеликом росте – риск инфаркта. В зеркало смотреть не хочется: как шар, вылитый Карлсон, только вот на крышу уже не забраться. Сегодня сердце-моторчик подвело раньше времени – не тянет. Да и в пояснице прихватывает. Он останавливается, опирается на ограду, смотрит на пустырь. Вот и жизнь имеет четкую разделительную границу. До и после. Пока ты молод, нужен социуму – гуляешь по пейзажному парку, дышишь полной грудью, садовники подсыпают дорожки отсевом, скамейки красят по весне. Грязь за забором в поле зрения, но это тебя не касается – просто чья-то недоработка. А подкатила пенсия – берут под ручки, с почетом подводят к гламурной ограде и… пинком туда, к кочкам. И уже грязь не чья-то, а твоя: идешь с обидой, поскальзываешься на склизкой тропе, цепляешься за отрезки металлических тросов, торчащих из глины. И уже перипетии социума – не твой вопрос.

Но он сегодня еще здесь, с этой стороны границы — идет по парку. И это хорошо! Дышит апрельским воздухом, слушает синиц, вечером посмотрит телевизор. Дорожка еще не просохла – приходится обходить лужи. Он предусмотрительно обулся в боты. Долго с ними копошился – доставал из шкафа, чистил, подбирал новые стельки. Вот на эту возню ушло сил больше обычного, сейчас немного не дотянул до середины пути. Он прикрывает глаза, глубоко дышит.

Вроде дыхалка восстановилась – можно двигаться дальше. Ой! Кого это принесло в неурочный час?! На краешке вожделенной скамейки сидела грузная дама. Вполоборота. Книгу держит близко к глазам. Крупный торс, толстые голени, обвисшие щеки, длинный нос. Вылитая Фрекен Бок. Ресницы бросились в глаза — красивые, длинные. С характером тетушка, сразу видно — по жгучим глазам. Странно, что она села на краешек, а не развалилась, как царица.

— Разрешите? – спросил он.

Дама загадочно усмехнулась, и, не отрываясь от книги, кивнула. Читает комедию, что ли? Он сел на другой конец скамейки.

Тихо в парке – праздные прогуливающиеся еще не вышли. За аллеей тополей просматривался профессорский корпус. Из красного кирпича, четырехэтажный, основательный, дореволюционной постройки. Символ времен, когда «преподаватель высшей школы» звучало архипочетно. Нынешние жильцы – в лучшем случае потомки тех легендарных профессоров, а в большинстве – прибравшие квартиру к рукам нувориши. В песочнице на придомовой детской площадке вошкается дошколенок. Один. Странно. Ребенок бросил совок и ведерко, полез на горку, упал, завопил. В здании распахнулась дверь, мамаша ломанула через газон к горке, взяла плачущего на руки. Вот-вот. Глаз нельзя отводить, а не то, что бросить одного в песочнице!

На четвертом этаже на широкий балкон выкатили старушку в инвалидном кресле. Возможно, последняя из бывших. Молодая женщина, видимо, дочь, накинула на мать плед, на ухо прокричала ценное указание и ушла в комнату. Тоже оставили саму на себя. Старушка завороженно уставилась в одну точку, как будто там зажигали шоумены, задергала нижней челюстью – соображает ли она вообще? А когда-то преподавала студентам, порхала по кафедрам. Вот-вот.

Мимо скамейки вразвалку прошли две гражданки. Громко обсуждали, почему добавка к пенсии от города маленькая, а кому-то федералы дали большую. Несправедливость пенсионной реформы. Актуально.

Фрекен Бок вдруг запрокинула голову назад и закатилась громким смехом. Он, погруженный во внутреннее брюзжание, уже и забыл про соседку — передернулся всем телом.

— Небось думаешь: вот заботишься о детях, подтираешь попку много лет, а потом их ветром сдувает? – резко прекратив смеяться, пророкотала дама.

— В лучшем случае — на каталке выставят на балкон.

— Вы это мне?

— И в квартире слишком тихо. И прибрано – не придерешься. А ведь хочется иногда бедлама, как после Малыша с Карлсоном, – она вещала, не глядя на собеседника, как будто цитировала понравившуюся фразу из книги. — Брось! Пустое!

— Откуда такие выводы? – насторожился он.

Ему не понравилось амикошонское «тыкание», не понравился тон училки. Но в прозорливости дамочке не откажешь: быстро вычислила его боли. И про Карлсона… как мысли читает.

— Вот вырастают, получают образование и фьють… — продолжила дама, не обращая внимания на его контрвопрос, но сменила тональность, — разлетаются по просторам Земли. А мы остаемся одни. Пока они сами не пройдут тот же путь. Поднимать детей — адский марафон. Жалко же труд, ушедший в песок?

— Ни возразить, ни добавить.

Неожиданно вспыхнувшее было раздражение в нем не разогналось, а утихло. Сбил низкий грудной голос собеседницы. Один в один – Фаина Раневская. Не мерещится ли ему? И по комплекции похожа. Он по телевизору видел спектакль «Дальше тишина». Его восхитили и мимика, и глаза, но больше тембр Раневской. А сколько жизненной силы ее бас вложил в мультяшную озвучку Фрекен Бок. Удивительно, как у двойников и ужимки, и внешний вид, и голос совпадают.

— А старики нужны социуму. Нужны-ы! Общество просто не понимает. Вот ты понимаешь – я вижу. Как балласт у корабля. Лишний груз вроде, занимает объем трюма. А без него – хана! Корабль в качку не устоит — перевернется. Правда, метафора к месту? – дама закрыла книгу, состроила мечтательную гримасу.

Ох, уж эти элегические полуулыбки и закатывания глаз. Он почувствовал, что сам рефлекторно приспустил брови. Значит, опять злится.

— Ты хотел бы вернуться в прошлое, на одну из жизненных развилок? – двойник Раневской продолжил то ли допрос, то ли обсуждение с космосом.

– Как было бы чудненько: фьють, и сменил дорожку.

— Это ваше хобби — лезть людям в душу? – раздражение пошло в рост.

— Говорят, что нельзя войти в ту же воду дважды, – опять она проигнорировала его реплику. — Это банальная отговорка. Нельзя дважды потрогать одну и ту же воду.

Маятник его отношения к собеседнице качнулся в обратную сторону: гнев стал замещаться интересом. Что не фраза, то в десятку: как будто она пролистала дайджест его судьбы и дум. Что за наваждение? Неужели он бормотал мысли вслух во время прогулок по парку, а она слышала из кустов? Нет, чушь, не может быть – до маразма еще далеко.

Но фраза про вхождение в воду — слово в слово его личный пассаж. Кто она? Колдунья? Как ярким всполохом пронеслись воспоминания. Молодость, отпуск в Ялте, девушка с длинными красивыми ресницами, покупающая плюшки с корицей. И он внезапно для себя проявил смелость и познакомился. Кажется, ее звали Фаина. (Не слишком ли много совпадений?) Девушка ответила дружелюбно, согласилась прогуляться по набережной. Фаина (да, ее звали именно так) поразила умением подхватывать на лету разговор. Гуляли долго. А вечером расстались, договорившись встретиться назавтра у «Ротонды» на набережной. Даже пошутили, что как Айседора Дункан с Сергеем Есениным. Но на следующий день его прибил к постели солнечный удар: мутило, поднялась температура. Он решил отлежаться. Силы вернулись к следующему утру. Пришел к «Ротонде» с опозданием ровно в сутки. Фаины не было. Ни в этот день, ни через два, ни через три. А он продолжал приходить. В том же месте, но не в тот час, и все: Есенина из него не получилась.

Почему он не нашел в себе силы подняться с постели, доползти до «Ротонды», объяснить ситуацию? Слабак! Глупец! Считал почему-то, их пути обязательно еще пересекутся. Поверил байкам, что Крым – место, где счастливые случаи — норма жизни. Друг Миша убедил рассказом про свою фантастическую удачу. Его чудо-встреча произошла за два года до истории с Фаиной. Миша еще перед отъездом из Ленинграда договорился с приятелем встретиться на железнодорожном вокзале Симферополя. В определенный день и час, чтобы дальше двигаться на южное побережье вместе. Но в назначенное время приятель отсутствовал. Ну не приехал — и не приехал: известный человек-фуфло. Миша поехал в Судак один. А через пару дней идет он к пляжу через центр города, кто-то окликает по имени. Оборачивается и видит голову приятеля, высовывающуюся из окна отъезжающего автобуса. Голова кричит, что едет в Коктебель. Миша взял билет на следующий рейс, добрался до Коктебеля, на пляже нашел приятеля в окружении девушек. Одна из девушек приглянулась, завязался бурный роман, и через год девушка стала Мишиной женой.

Как можно было повестись на россказни про счастливые крымские встречи? И не встать с постели, не дойти до «Ротонды». Он потом жалел об упущенном шансе, вспоминал длинные ресницы, скучал, и.. сам себе удивлялся – надо же так бездарно проворонить счастье.

— Сознайся! Ты же ошибался по жизни, – Фрекен Бок вернула его из воспоминаний в текущий день. — Так? А потом хотел вернуться и исправить.

— Еще не придумали машину времени…

—Необязательно именно в то время и в то место. Встретиться с человеком сегодня, обсудить, начать все с начала.

— Хотел. И даже пытался, — он вздохнул.

— Ну и как? Успешные рандеву?

— Нет, не люблю возвращаться. Пру через бурелом в точку нового пересечения. Срезаю углы. Чего возвращаться? Пока туда-сюда ходишь – солнце закатится.

— О! Ты эксцентрик! И тоже любишь метафоры. Чудненько. Надо нам чаще встречаться в парке, – дама развернулась к нему всем телом. — И как бурелом? Ноги-руки целы?

Ему все больше импонировала соседка по скамейке. Не влюбился ли он на старости лет? С первого разговора. С длинных ресниц. Или старые скелеты из шкафа разыгрывают его? А если вспомнить сюжет мультфильма, он мог рассчитывать на взаимность – Фрекен Бок мечтала о Карлсоне.

— Только исцарапался.

— А все-таки не думал, что лучше назад вернуться. А? На развилку. Там же другая дорожка была. Широкая. Утоптанная. Утешительная.

— Нет уже той дороги! Заросла. Нечего пилить опилки. Я исправляю одним рывком.

— Ха-ха! Знаете, за счет чего тупость управляет миром? Еще классик сказал. Всегда быть правым, всегда идти напролом, ни в чем не сомневаясь.

Он поднялся, вдохнул глубоко. Прокуренные десяти­летиями легкие засвистели, как будто включился несмазанный моторчик. Встал к ней лицо в лицо. Злости в груди не почувствовал. А не так она и стара еще. Но я уже не молод – вот что важно. Опять вспомнилась Мишина история с счастливым концом.

— На прощание давай я тебе прочту одно стихотворение, – дама выдержала взгляд.

— Неужели «мечтам и годам нет возврата»?

— Нет, не Пушкина. Другое. Роберта Фроста. Недавно написано. Не более ста лет тому назад, – вокруг ее глаз собрались сентиментальные морщинки. — Замечательное! После него расслабишься. Окей? И будешь вовремя приходить на свидания.

Он не любил стихов, не любил, когда пытаются дать советы, не любил хамства, не любил английских словечек, но промолчал. Напоминание о собственной слабости (проворонил Фаину тогда в Ялте) затмило другие чувства. Он давно решил, что ветер жизни сдул ту ошибку, как сухие опилки. Но нет: оказывается, опилки намокли, сгустком упали на дно и ждали. И вот, спустя десятилетия, всплыли и загорелись. В груди полыхнул костер. Огонь раздражения на себя, на свой неверный выбор распалялся стремительно, спустился в живот. А ведь тогда, валясь с солнечным ударом, он не взвешивал за и против. Легко и топорно принял решение. Его стиль: в будущем поступал схоже — питал слабость к экстравагантному. И не то, чтобы часто попадал впросак. А ведь сейчас слукавил: он через бурелом пер, но не на точку пересечения с прошлым, а к новым развилкам. Не жалея об ошибках. Как вот сейчас эта толстушка умудрилась взбаламутить опилки со дна? Не укладывается в голове.

Дама, не дождавшись ответа, открыла книгу сразу на нужной странице и начала декламировать. К скамейке вернулись гражданки, обсуждавшие пенсию. Откуда-то подтянулись праздно гулявшие профессора. Подкатил на велосипеде дед с рюкзачком, спешился. От песочницы, оббегая лужи, неслась мамаша с ребенком на руках. Старуха с балкона что-то кричала, размахивая рукой. Собралась толпа. Что за массовка?! Утро на дворе – никто не должен в это время здесь шабриться! Картина — сюр.

А над парком неслось:

Опушка — и развилка двух дорог.

Я выбирал с великой неохотой,

Но выбрать сразу две никак не мог,

И просеку, которой пренебрег,

Глазами пробежал до поворота.

Вторая — та, которую избрал, —

Нетоптаной травою привлекала:

Примять ее — цель выше всех похвал,

Хоть тех, кто здесь когда-то путь пытал,

Она сама изрядно потоптала.

И обе выстилали шаг листвой —

И выбор, всю печаль его, смягчали.

Неизбранная, час пробьет и твой!

Но, помня, как извилист путь любой,

Я на развилку, знал, вернусь едва ли.

И если станет жить невмоготу,

Я вспомню давний выбор поневоле:

Развилка двух дорог — я выбрал ту,

Где путников обходишь за версту.

Всё остальное не играет роли.

Он глубоко задумался. А ведь он лукавил, что забывал ошибки. Нет, он просто загонял в глубины и старался забыть. Массовка галдела о печалях прошлого - каждый наперебой рассказал про свой черный день. Мужчины – про предательство и нанесенные обиды, женщины – хотели вернуться и прожить свою, а не чужую жизнь, все сокрушались собственной глупостью и бессмысленным упрямством. Ха-ха, как нас много-то, раскаявшихся! Огонь в груди потух, но неожиданно схватило поясницу. Зажмурился. Эта, м-м-м, Фрекен Бок обещала, что я расслаблюсь, а тут...

Боль в спине утихает. Он открывает глаза, оглядывается. Его руки опираются на ажурную решетку. До скамейки еще сотня шагов. Безмятежно шумит Политехнический парк. Лужи, ни живой души в песочнице у профессорского корпуса. На пустыре торчат те же обрубки металлических тросов. Он доходит до поворота – на скамейке пусто. Куда рассосалась массовка? А Фрекен Бок с ресницами? Кто читал стихи?

На другое утро привычный моцион он совершает штатным маршрутом вдоль ограды. Скамейка не занята. И на следующий день, и через два, и всю декаду. Вот она – обраточка!

Как там у Фроста: «Где путников обходишь за версту»? Так, меняем концепцию. Он проходит другим маршрутом -по центральной аллее парка. Где из одного учебного корпуса в другой бегут студенты, профессора ездят на своих «Волгах», присесть негде – все занято. Больше суеты, но без огня в груди и животе. Да и пустырь не видно – не на что, и не на кого брюзжать.

2023

Три знака

Рувимма получила еще один шанс. Все предыдущие тест-работы они с подругами провалили. Идеи вспыхивали в голове, как яркие импульсы, казались гениальными, а продюсер фотоагентства браковал. То позы моделей убогие, то мнение жюри о концепции — «не фонтан». Сам-то он что сделал? Как поразил человечество? Только и может бубнить «иди учиться». После седьмого фиаско продюсер попросил его не отвлекать, но напоследок все же прислал задание «Три грации в современном искусстве» — попробуйте, мол, эпатаж.

Хоть тресни, но в этот раз осечки допускать нельзя. «Что-то на стыке стилей, — подсказывала интуиция, — хватит импульсов, будем брать жюри интеллектом». Ретро-фэнтези, с элементом мистики? Изысканность против минимализма? Калмыцкие широкие скулы Рувиммы не очень подходили для винтажной фотографии. Она нахаживала километры по квартире. Думай, думай! Провалишься с «тремя грациями» — обеспечишь себе вечный почетный караул у кухонной плиты, диетические кнели — Жоржу, любимому мужу. А еще стоять смирно — перед свекровью. А как, топчась у доменной печи, прорваться в современное искусство? Да и творческих минут — кот начхал.

Мозг отказывался генерировать неординарное. У Рувиммы от жалости к себе выступили слезы. Неужели я пустышка?! Она забралась на легкое деревянное кресло в гостиной, странной формы с Z-образными ножками. Муж просил на него не садиться — не ровен час развалится. Думай, думай, на умственные способности компаньонок рассчитывать не приходится. Рувимма сгруппировалась, подтянула колени под подбородок и крепко обхватила руками. И вдруг концепция сложилась. «Рывок в будущее на фоне старого хлама». Вот прямо тут, фото с этой точки, только отодвинуть стеклянную горку с посудой. Кресло отозвалось «на старый хлам» скрипом соединительных нагелей.

«Мета-модерн пришел! Три грации ломали, ломают и будут разламывать эпохи! — резюмировала Рувимма подругам лейтмотив мизансцены. — Для эмоциональности посыла нужен реквизит. Давайте, ищите. Локацию покажу дома. Получится китч, но это может выстрелить». Высокая, губастая, в роговых очках Александра закивала, хотя идею поняла смутно. На точеном личике миниатюрной Лиды мелькнул скепсис, но возражать не стала.

Реквизит собирали по знакомым — шляпка с вуалью, мундштук, меховой воротник, старинный зонтик от солнца, лайковые белые перчатки. Броскую современную одежду позаимствовали из собственных гардеробов.

Загвоздка возникла с «разрешением на съемку»: Жорж категорически запретил фотографироваться на фоне портрета бабушки в детстве. Сомнения — надо ли гневить судьбу — закрались в душу Рувиммы, но образ доменной кухонной печи их разметал. Сделаем фотосессию тайком. Время шло, продюсер названивал, а удобные обстоятельства все не подворачивались. Наконец, за сутки до дедлайна, домашние разъехались по делам.

В августовский полдень 2021 года три грации собра­лись на месте. Старый фонд, петербургский дом-колодец. Потолки — четыре метра. Чтобы сдвинуть буфет-горку, пришлось вытащить всю посуду и складировать на овальном ампирном столике. Тарелки, чашечки — классно расписаны, настоящий авангард. И старинная тряпочная ку­кла Пьеро с истлевшим и порванным кружевным жабо. Семейные реликвии. В зале, на стене — старинная карти­на в золотой раме, портрет с тремя девочками. Большой портрет, два на два метра. Александра и Лида залюбовались полотном. Две сестрички-шатенки лет десяти, чем­то неуловимым похожие друг на друга, стоят около окна.

А в центре картины — яркая блондинка, помладше, полу­лежит на софе, излучая счастье в окружении сестер. Белые кружевные платьица. Волосы распущены. На заднем плане в окно видны сосны. На полу — богатый персидский ковер. Идиллия.

— Шикардо-ос! — восхитилась, растягивая букву «о», Александра. — Это модерн!

— Импрессионизм. От модерна только элементы. В концепции нашей фотосессии — это классика, — пояснила Рувимма. — Реквизит не забыли? Быстро переодеваемся так, как я говорила. Лида, настраивай аппаратуру. У нас — полтора-два часа, не больше. И вечером никуда не уходи — будем отбирать лучший кадр.

— А ты разбираешься в модерне? — съязвила Лида, вытаскивая из чехла треногу.

— Так разве наша концепция не об этом? — Александра сделала вид, что не заметила подколки. — Руви, это же плод твоей хваленой импульсивности! Так?

— Еще раз ликбез для тех, кто не понял! — Рувимма, медленно проговаривала каждое слово, как будто читала лекцию. — Главная идея — три девушки пророчат культурный перелом. Старые парадигмы сгнили — выскакивает мета-модерн. Этот портрет с сестричками символизирует то, что тянет вспять, «бог — во всем». Модерн и декаданс олицетворяет Шура со своей томностью. Черная вуаль, шляпка, мех, зонтик. На лице выражение: «старый бог умирает, экспериментируем с новым богом, я знаю истину». Поняла? Лида! Ты — постмодерн. В постоянном протесте. Лукавое личико. Тебе это просто. С иронией смотришь на Шуру — мол, старая закомплексованная дура. В рваной футболке, трубка в зубах. Шорты с бахромой. Заодно блеснешь своими ножками. Выражение лица — «бог умер окончательно». А я — в центре, мета-модерн. Заигрываю с каждой, колеблюсь. Платье-микс. «Бог — то есть, то нет».

— И как твои колебания увидят на фото? — на лице Александры возникло недоумение. — Это же миг.

— Во-первых, у Лиды «Никон», с широкоугольником мы будем снимать видео, а потом отберем лучший кадр. Во-вторых, я изображу на лице, что мне нравится Вертинский, Битлз и Бах одновременно. Поняла? И ты как-нибудь постарайся.

— Му-му какое-то, Руви! Нет? — неуверенно возразила Лида. — Не боишься, что ни хрена продюсер не поймет, кто выскакивает, куда выскакивает?

Рувимма не ответила на вопрос, но пристально вгляделась в подругу.

— Может, тебе постричь челку? Как у тебя было в детстве. В этом больше иронии.

— Откуда ты знаешь, что я носила челку? Я тебе свои детские фотки не показывала. В прошлый раз ты так же сказанула то, что не можешь знать. Откуда инфа?

Повисла пауза. Две гостьи двусмысленно переглянулись. Лида повторила вопрос. Без ответа.

— Да ладно, девчонки. Каждый изобразит, как сможет.Я с трубкой во рту как-нибудь умное лицо изображу, — решила разрядить напряженность Александра, не спеша стянула джинсы и завязала на ноге черный бант.

Рувимма с силой втянула воздух ноздрями — огрызаться на дур или промолчать? Ладно, сначала дело сделаем. В раздражении вытащила из чемодана пестрое платье, переоделась. Лида скривила губы и вернулась к настройке фотоаппарата.

— Быстрее, не мешкать! — Рувимма вдруг обратила внимание на бант. — Это что? Не было в задумке. Какая копуша! Час будешь завязывать?

— Да, со вчера после вакцинации торможу, — вяло ответила Александра.

— Что?! Привилась?! И не боишься, что в тебя вшили чип?

— Надоело шарахаться от любого встречного. Уже и целоваться нельзя. Лучше пусть хвост отрастет, чем бояться людей.

— С кем это ты целуешься? А вдруг вырастет павлиний хвост — так даже эффектнее станешь, — съязвила Лида.

— Как всех страх прижал за одно место! Смешно рассчитывать на вакцину! — вдруг расхохоталась Рувимма. — Хотя чего теперь. Поздно нервничать — коньки отбросишь. Фотосессию успеть бы.

— А ты антиваксер, что ли?

— Сама говорила — стакан лопнул в руках! Знак, что на тебе клеймо смерти! Ха-ха. Не хнычь, я будущее не могу предвидеть.

— Не шути! — рявкнула Лида. — Мне мать написала, что всей семьей переболели ковидом. С ивээлом. Она выкарабкалась, а отчим нет. Теперь мать — дважды вдова, ходит в черном.

— Извини, не знала… дурацкая получилась шутка, — Рувимма сменила раздраженный тон на примирительный.

— Сочувствую твоей маме, но хватит, девочки, о грустном! Так что мне делать с бантом? Снимать?

— Хватит — так хватит. Аппаратура готова, — отрапортовала Лида.

— А вон смотри, Руви, на портрете у той младшей, что в центре, тоже черные банты, — заметила Александ­ра. — Как галки сели на грудь. Может, снимемся на другом фоне?

— Чего сдрейфила? Давай мне бант, я нацеплю себе. Встаем в позы, начинаем работу. Лида, запись. Говорите что-нибудь, чтобы рот открывался.

Только они стали входить в роли, как костыль, державший портрет в кирпичной стене сто семь лет, выдержавший и бомбежки в блокаду, и многочисленные ремонты, вдруг заметно заерзал. Откуда-то из-под потолка посыпались, зашуршав по холсту, мелкие осколки кирпича и штукатурки. Рама накренилась. Лида и Александра обернулись и посмотрели вверх. Рувимма продолжала свои движения — стрекот старого кинопроектора заглушил для нее шуршание штукатурки.

* * *

Конец мая 1914-го года — сплошные дожди. Но это не останавливает Якова Лойцанского от решения вывезти семью на дачу раньше обычного. Чутье подсказывает: лучше спрятать жену и дочек в тихое место. Воздух столицы беспокойный. Териоки, небольшой курортный городок на территории княжества Финляндского, — тишь и лепота. Дачу арендуют уже не первый год у толстяка-хозяина по имени Микко, хорошо говорящего по-русски. Дом возвышается на краю обрыва, оголившемся несколько тысяч лет назад, когда отступало предбалтийское море. Вид с террасы на нынешний Финский залив чарует как домашних, так и гостей. Особенно восхищает панорама при низком солнце, когда рассеивается дождевая хмарь. Микко знает про достоинство своей террасы, поэтому берет за лето больше других. Но Яков соглашается переплачивать, поскольку любит жену и дочерей и желает их ублажать пусть даже на пределе возможностей. Дом хорош не только видом — удобное расположение комнат, светлая детская, электричество, тихая спальня, просторная гостиная, отдельная комната для бонны, респектабельные соседи.

Каждое утро Яков добирается на извозчике до Териокского вокзала к раннему поезду и отбывает в Петербург. Он окончил институт, стал гражданским инженером, дорос до управляющего в строительной конторе. Хозяин, Бент Ларсен, хорошо ему платит. Работа спорится, вот-вот закончится возведение доходного дома Ларсена на Петербургской стороне. После сдачи квартир Бент обещает Якову вхождение в состав компаньонов. Интересное поприще, обещающее хорошие перспективы.

Ежедневный выезд на службу и обратно — утомительное занятие, два часа только в одну сторону, но сохранить семейную идиллию важнее.

Последний вечерний поезд возвращает Якова в Териоки. Извозчик отпущен, на террасу выходит встречать любящая Далия. Почему он сегодня сутулится? Поцелуи, традиционный маленький подарок жене. Бонна здоровается и деликатно уходит к себе. Стол накрыт свежей скатертью. Небольшой, но изысканный сервиз мейсенского завода. Ужин для мужа разогрет. Из двух блюд, несмотря на позднее время. Уха по-фински, со сливками. Суп каждый день — признак семейного благополучия. На второе — фаршированная щука. Традиционное, национальное. Рыбу ночного улова продают рыбаки из артели соседнего поселка. А свежие молоко, творог, сметану привозит финн с хутора.

— Девочки спят? — задает Яков дежурный вопрос.

— Легли. Потом можешь зайти их поцеловать. Все хорошо. Как прошел рабочий день? — традиционно спрашивает Далия, накладывая из супницы уху.

— С трудом добрался до вокзала, еле успел на поезд. В Питере неспокойно. Особенно на северных заводах. Рабочие что-то опять требуют. Громят хлебные и мясные лавки, бьют окна в ювелирных магазинах. Проходил мимо немецкого посольства. Почему-то студенты кричали «долой жидовскую дипломатию». К чему?

— О, ужас! Могут быть погромы?

— В Питере не допустят. Не в черте оседлости все-таки. Мы здесь, прошлое там. Не беспокойся.

— А куда смотрит полиция?! У нас в парке тоже пассаж случился: духовой оркестр около казино заиграл французский гимн, а группа подростков громко запела «рабочую марсельезу». Кто-то выкрикнул «в борьбе обретем мы счастье свое». Хулиганье. И где жандармы? Не оказалось.

— Власть что-то упускает, лишнего суетится. Полиция, дворники бегают, пугают, а ничего не могут сделать. Читал в газете, что забастовок этой весной больше, чем в революцию, в пятом году. Не нравится мне все это.

— Не накаркай. Соседки говорят — это первое спокойное лето. В прошлые годы — то убийство Столыпина, то «Титаник», то дело Бейлиса. Каждый сезон что-то нехорошее. Ох, плохие знаки. А этим июнем, слава Б-гу, и поговорить не о чем — событий нет. А мне тревожно. Слышала, в Териоки приехала черная вдова…

— Ох, уж эти ваши дачные сплетницы: кто отравил собственного мужа — знают, зачем убили премьера — знают, кто пьет кровь христианских детей — тоже знают! Смешно и больно! Вы тут в дачном раю оторвались от жизни. Надо аккуратнее. Слухи могут сами собой исполняться, — Яков вытер салфеткой губы, подошел к зеркалу, провел рукой по лысеющей голове. — Но согласен — сигналы нехорошие. Моя бабушка говорила, что сначала появляется тень, а потом само несчастье.

— Какая тень?

— Знаки. Их должно быть три. Как тройка — семерка — туз. И если вместо туза пришла пиковая дама — беда.

— Не пугай, Яша. Я так переживаю за наших девочек. Рассказывают, что в большой даче, что за центральным парком, жила прекрасная семья. Помнишь? Там еще икона в окне стояла ликом на улицу.

— Ликом на улицу?! — судорога пробежала по телу Якова, он задел столовый прибор, тот со звоном упал на пол. — Так мама от погромов в Екатеринославе спасалась — православные иконы выставляла в окно.

— Прошлым летом их мальчик еще с нашими чудно играли, — продолжает Далия, не обращая внимания. — Помнишь, мальчик тогда промок под дождем, простудился? Под дождем! Летом. Не зимой в проруби! Ерунда, правда? А через месяц воспаление. И умер. Ужас какой. Все мы под Б-гом ходим. А если чахотка? А если заражение крови? Девочки могут поцарапаться ржавым гвоздем.

— Перестань себя накручивать. Что от нас зависит — все сделаем! Все и будет хорошо. У меня перспективы, хорошие дивиденды, вот-вот стану акционером. Захворают — вызовем докторов, поедем на юг. Никто не заболеет: это у тебя невроз.

— Да, невроз. Но что я могу сделать?

— Даша, подумай своим еврейским умом. Сейчас все-таки какая-никакая, но медицина-наука. А сто лет назад? Жили от мора до мора. Приходила чума, холера, оспа — сметало всю деревню. И не стали же повальными параноиками?

Ужин закончен. Яков, хотя знает, что еду готовила повариха, но благодарит жену. Выразить признательность за все — таков обычай в счастливых семьях. Какая она у меня красавица, как подходит ей имя Далия — «цветущая ветвь». Яков заглядывает в детскую — дочки спят. На подушке рядом с головкой Таи лежит тряпочный Пьеро. Грустный и нелепый он какой-то с этим белым кружевным жабо. Почему выбрала эту куклу, а не веселого Арлекина? Какая она у нас еще ребенок! Он умиляется и возвращается к зеркалу — первые седины уже видны, лысина на лбу ширится, но в целом еще вполне бодрый вид. Дано указание бонне присмотреть за детьми, и чета Лойцанских, взявшись под руки, спускается к заливу.

Волны мерно набегают на берег. Что может умиротворять душу лучше, чем прогулка по променаду вдоль кромки воды? Небо чистое, на горизонте — полоска облачков. Пахнет соснами. Красный закат — диск солнца медленно опускается. Закатится за кромку моря — будет ветрено, а в тучку — дождливо. Подкатывают три пляжные повозки с будками для переодевания. Купальные машины, как их с долей иронии называют местные жители. Лошади заходят в воду по колено, разворачивают повозки в сторону залива. Из машин выскакивают девушки и мужчины в купальниках, барахтаются в воде. Кто-то кого-то невзначай прихватывает за талию. Слышен визг и хохот.

— Художники, — комментирует Далия. — Говорят, что Мейерхольд и в этот сезон опять не приедет.

— Жаль. Его театр — что-то новое, свежее в искусстве, — отвечает Яков, — разбередил ваше сонное дачное царство.

— А я люблю классику. Все эти театры условностей, манифесты среди природы. «Нанижем колесо мироздания на ось судьбы» — не по мне. Яша, хочу тебе кое-что сказать по секрету. От девочек. Не проболтаешься?

— За кого ты меня принимаешь?!

— Скоро твое сорокалетие. Мы хотим подарить тебе портрет девочек. Большой, групповой. Я договорилась с одной художницей. Мария — чудо, сама скромность. Простая, без богемных закидонов, миловидная, из провинции. Ученица Репина, ездит в Пенаты — берет уроки живописи. Но работы нет. Надо помочь. Вот ей и дала заказ на портрет. Решили, что девочек изобразим в полный рост. В бальных белых платьицах, которые остались после новогоднего представления. Они ходят позировать каждый день. Это нелегко — стоять неподвижно два часа. Они стараются. Но это от тебя секрет. Понял? Ты не должен знать.

— Хорошо, Даша. Сделаю удивленные глаза. Два часа! Как они выдерживают?

— Ради тебя. Там в мастерской холодно, у Марии нет денег на дрова. Я дала аванс, но он весь ушел на какие-то ее прошлые долги, холст, подрамник. Ты бы не мог еще денег добавить? На полную оплату. Такая симпатичная девушка. Не обманет.

— Конечно, милая. О чем речь!

Все спокойно, в лесу выписывает рулады соловей, комары ушли в ночной сон и не беспокоят. Художники накупались и переодеваются. Солнце проскакивает мимо тучки и опускается в море. На улице светло — белые ночи. Лошади на фоне малинового неба. Слишком все пасторально.

— Богема! Зачем им купальные машины? Могут и голышом плюхаться в воду.

— В августе, как потемнеет, так и будут. Еще только начало лета — все развлечения впереди.

— Дожить еще надо до августа.

— Эх, какие закаты на Финском в конце лета!

Дачный сезон продолжается. Утром Яков опять уезжает на службу. На сегодня прогноз погоды благоприятный, после обеда запланирована «длинная» прогулка до озера. Собирается большая веселая компания соседей. После завтрака сестрички идут позировать.

Далия заходит в мастерскую художницы к полудню, сеанс закончен, девочки переодеваются. Можно прощаться, но Мария предлагает взглянуть на портрет.

— Ой, Мария! — у Далии расширяются зрачки. — Что это?! Что за красный закат в окне? Почему столько пестрого? Откуда эти наряды, эти смуглые лица, ядовитая ирония в глазах?! Еще два дня назад все было иначе!

— Портретное сходство же есть? Вы этого хотели? — оправдывается художница. — Это современное искусство. Модерн. А это — красная заря на подходе.

— Подождите, Мария, зачем мы тогда достали из кофра и надели белые платья, белые банты?! Это никак не похоже на серовскую «Девочку с персиками». Мы о чем договаривались? И какая красная заря? Двадцатый век — век гармонии и гуманизма, торжество науки, человеческого разума. Или вы тоже считаете, что затмение солнца в августе — предвестник апокалипсиса?

— Вот именно — науки! Грядет великое время. Сентиментализм — прошлогодний снег. Не гнаться же за ретроградным Серовым с его чувственным застоем? В театре появился Мейерхольд. Культура взрыва Кандинского. В поэзии — Маяковский, Бальмонт. В архитектуре — югендстиль, северный романтизм с ассиметричными окнами. И все это здесь, в Териоках, у вас на глазах. Нельзя же отстать, оступиться перед входом в храм будущего?! Этот портрет на века — пусть потомки оценят, что персонажи глядят вперед, а не под ноги. Мир на переломе, вы слышали?

— Я слышала, что при переломе накладывают гипс. А все эти ваши декадентские корчи рассматриваю как гнойники — их прижигают йодной настойкой.

— Зачем уж так, Далия Иосифовна, — корчи, йод? Вы еще услышите и перелом, и хруст хрящей с суставами.

Далия оглядела Марию с ног до головы, как будто увидела впервые. Как это она сразу не приметила типаж, задурманенный эмансипацией. Каким уверенным тоном доказывает свою правоту. Простушка при первом знакомстве, но если присмотреться — со вкусом одевается, владеет навыками спора, живой и, главное, твердый и даже высокомерный взгляд. Такие фанатички могут бросить бомбу в кого угодно ради революционных химер. Она уже пожалела, что выбрала эту художницу. Но все деньги выплачены — обратно не возьмешь.

— А вы, Мария, не так провинциальны, как могло показаться.

— Да, я из предместий. Я рвусь в искусство. Но там, откуда я, остались люди, они живут в жутких условиях. И не надо их обижать пренебрежением. У их детей нет игрушек из финифти, но…

— Нет-нет-нет, извините, если вас обидела. Мы тоже родились не в столице. И всё, чего достигли, включая финифть, заслуга мужа. Он выучился, стал успешным инженером. Но поймите мой интерес. Я хочу подарить ему на юбилей милых дочурок с милыми чувствами, а не персонажей, как вы сказали давеча, не абстрактную фантасмагорию и красный смех.

— Вы — заказчица. Я сделаю, как просите. Но нужен акцент на важной детали хотя бы. Как у Репина в «бурлаках» — на заднем плане дымящий пароход. Это ключ к картине, который говорит, что…

— Хорошо, согласна на вашу говорящую деталь. Но девочек верните в их платья. И фон — как был. Завтра же! Я приду проверить. Все эти ваши авангардистские танцы — спрячьте за кулисами. Никакой асимметрии! Понятно?

Текут будни, отличающиеся только наличием или отсутствием дождя. Хотя Далия долго не может успокоиться — права ли она, отстаивая классику? Хорошо, что в Териоки начался чемпионат по лаун-теннису. Весь местный бомонд две недели только его и обсуждает, и семья Лойцанских вместе со всеми. В парке специально обустроены три площадки, в клубном павильоне — мужские и дамские комнаты, веранды для судей, помещение для сторожа. Приехал сам чемпион теннисной России граф Михаил Сумароков-Эльстон. На богатые призы собирают средства местные меценаты. Проходит с успехом и женский турнир.

Далии обидна нерегулярность приездов Якова: он то на одну ночь, то на две остается в Петербурге. Пролетарские волнения не прекращаются. То забастовка на одном заводе поддерживает рабочих другого завода, то все вместе перекрывают проспекты Выборгской стороны. То молодежь забаррикадирует поезд на Финляндском вокзале. А вот вдруг прибывает с визитом французский президент Пуанкаре. В чем необходимость ему лично приезжать? Пресса визжит от восторга. На пляже говорят, что полиция заставляла горожан встречать его радостными возгласами. Зачем эта показуха? Опять у железнодорожного вокзала видели женщину в черной вуали: говорят, что ее черный автомобиль реквизировали на нужды армии. Ох, не к добру. В августе день рождения мужа. Кого звать на торжество?

Восемнадцатого июля Далия выходит к завтраку. Бонна уже усадила дочек за стол, несет кофейник. Приятный запах утреннего кофе щекочет ноздри. Наконец­то — солнечное утро. Как надоели дожди! Можно сходить в лес пособирать чернику. Повариха накладывает еду. Заходит хозяин дачи Микко. И долго с хохотом рассказывает, как он пошел с утра пораньше на рынок в центр Териок, и чем-то не угодил корове, которую привели на продажу. Корова сорвалась с веревки и понеслась на него. Он улепетывал несколько кварталов. Отхохотавшись, Микко бросает как бы невзначай:

— Кстати, война будет. Вы закупились водкой? Объявили сухой закон.

— Как?! С кем война?

— С немцами. Царь объявил всеобщую мобилизацию. Будете воевать за сербов. Вы, славяне, друг за друга готовы в пекло голову засунуть.

— Мы не совсем славяне, — Далия роняет чашечку на блюдце, кофе расплескивается на белую скатерть черными кляксами. — Мы евреи.

— Ну, это для меня одно, раз говорите по-русски, — отмахивается Микко и уходит по своим делам.

Вечером Яков не приезжает. Присылает телеграмму, что задерживается в Питере. И на следующую ночь остался в квартире на Спасской улице. Только двадцатого июля добрался до Териок. Обстановка в городе сложная. То тут, то там собираются на митинги в патриотическом угаре, кричат лозунги за панславянское братство, крушат немецкие лавки. Император объявил с балкона свое решение — площадь встала на колени. Те, кто еще месяц назад требовал его свержения, теперь кричат «ура». Какие-то группы рабочих продолжают качать права, но протесты сходят на нет. Зевак прибавилось на улицах: любопытство берет вверх — а что будет? Шествия уже не понятно за что или против чего — что требуют, что хотят? Соседи по Спасской в унынии — догадываются, что война — мясорубка. Но, главное, самое главное — Ларсен заморозил строительство, собирается продавать недоделанный дом. А ведь уже четвертый этаж закончили. Еще немного, и мебель можно завозить, постояльцев пускать.

— Кто-нибудь знает истину? — ужасается Далия.

— Какая может быть истина в такое время? Почитай правые газеты — патриотизм захлестывает, почитай левые — сплошные дезертиры. Голова идет кругом. Ваш кумир, прощелыга Сумароков-Эльстон, записался добровольцем на фронт. А умница Бент собрался закрыть дело и эмигрировать. Зачем? Он же датчанин, не немец, чего испугался? Считает, что война подтолкнет Россию к революции. Откуда он это взял?! А черносотенную прессу лучше вообще не брать в руки — замараешься.

— Может, и нам эмигрировать, Яша? Ларсен — не глупый человек…

— Что за чушь! Мы для чего перебрались в Питер? Чтобы сбежать? А Бента зажали в тиски слухи. Сплетни! Понимаешь, какая чушь? А ведь современный человек! Пока сидите здесь, в Териоках, — резюмирует Яков.

— Нет, ни в коем случае! — кричит Далия. — Ты не знаешь главного! Еще главнее твоего. Все говорят, что приплывут немецкие подводные лодки и будут обстреливать Териоки! Надо съезжать с дачи! Да и финны стали смотреть косо — они говорят, что скоро получат независимость. Могут в злобе отравить чем-нибудь. А если перекроют границу? Ты — там, а мы — здесь. Нет, нет и нет!

— Даша, опять паранойя! Какие подводные лодки в Финском заливе, который тебе по пояс?! Зачем им обстреливать курортный городок?! А финны живут с дачников — им-то зачем травить гусыню, несущую золотые яйца? Это опять досужие разговоры!

— Ты сам говорил, что слухи «самосбываются». Когда все говорят — это не шутки! Уже Добрянские съехали. Коломойцевы собирают вещи. Нам надо срочно паковать чемоданы. Ты наймешь подводы и вывезешь кофры. А мы — по чугунке. Девочки в опасности! Дина, Роза, Таечка. Подумай о них!

На следующий день завтрак накрывают на террасе. Далия следит, чтобы девочки доели до последней крошки — нехорошо оставлять еду в тарелке, когда другие голодают. Спускается Яков. Бонна выносит чашку с кофе, сливки в кувшинчике. Утреннее солнце отражается в волнах залива, как будто соблазняет остаться. Почему-то не пришел сказать традиционное приветствие Микко. Наверное, опять отправился на рынок. Выходит повариха: «что купить в колбасной?». А может, больше ничего не надо ни в колбасной, ни в магазине «мясо — рыба — зелень — дичь». Девочки резвятся на поляне перед дачей. Ветра нет, ясно, но в воздухе неспокойно. Вдруг на террасу с шумом залетает черная галка, садится на перила, громко каркает, как ворона. Далия вскрикивает, Яков шарахается и роняет кувшинчик, кувшинчик разбивается. Девочки заливаются плачем от неожиданного шума. Галка, взмахнув широкими крыльями, двусмысленно скосив глаз, демонстративно улетает. Или это только кажется? Яков и Далия обмениваются взглядами — они принимают решение без обсуждений: объявлен отъезд в город.

К вечеру все вещи собраны. На утро заказан извозчик. С телегами для вывоза кофров возникает сложность — все заняты на неделю вперед. Ладно, это решим позже. Начнем с важного — женщины должны уехать в город. Экипажи двигаются один за одним. Уже начиная с поворота к железнодорожному мосту — столпотворение. Паровоз заправляется водой из «гусака» — скоро подадут состав на посадку. Коляскам не хватает места на привокзальной площади. Истошный крик. Кто-то потерялся. Бегут, чемоданами и тюками задевая друг друга, сбивают с ног. В общей кассе давка. Слухи, что сегодня только один состав пустят в столицу, передается толпе. Яков с трудом покупает билеты в первый класс. Отводит Далию, бонну и девочек в зал ожидания. Буфет закрыт. Паровоз медленно тащит вагоны к платформе, как будто в чем-то сомневается. Первый звонок. Дачники бросаются занимать места. У дверей сутолока. Второй звонок. Начальник станции лично приглашает пройти из зала ожидания в вагон первого класса. Протиснувшись сквозь толпу, Далия заходит в синий вагон первой. За ней Дина, бонна. И тут раздается третий звонок. Толпа издает общий рев. Все, кому не хватает места в желтых и зеленых вагонах, устремляются в синий. Якова с Таей и Розой отшвыривают от дверей. Далия еле успевает занять сидячее место, как уже в вагоне нет ни единого свободного метра, проходы и сени забиты телами. Яков подхватывает Розу на руки и забрасывает в вагон через открытое окно. Паровоз свистит и пыхает из трубы черным облаком, с шумом прокручиваются колеса. Вагоны дергаются, и тягуче отправляются в сторону Питера.

«Всем — от края платформы! — начальник станции бежит вдоль состава. Кто-то орет благим матом «ногу сломали». Где Таечка?! Яков оглядывается вокруг себя. Исчезла.

Тая в ужасе отпрянула от состава, бросилась бежать вдоль платформы, прижалась к стене кубовой. Человек в черном костюме мочит носовой платок под струей кипятка и обтирает грязь с локтя.

— Вот, быдло, обрызгали новую одежду — только два дня как купил, — чертыхается он. — Тебе чего, девочка, водички хочешь набрать?

— Дядя, мне страшно! Я потерялась!

— Чья девочка?! — громко кричит человек в костюме, продолжая мочить платок под краном.

Яков бросается к Тае, подхватывает, бежит вперед по платформе, сбивая всех на своем пути. Но синий вагон уже далеко, другие мелькают перед глазами. Что-то истерично кричит Далия. По губам читается: «Береги Таечку! Мне страшно!». Яков машет рукой, опуская девочку на платформу. Хочется подбодрить, но кричать бессмысленно — все заглушает грохот состава. «Ждите нас в городе, доберемся к вечеру вместе с вещами, — говорит Яков про себя. — Не бойся, Даша, был только один знак!»

Дым от паровоза еще какое-то время виднеется вдали. На станции — люди с узлами, возмущаются, кричат на начальника станции: «Когда будет следующий состав? Почему так рано дали третий звонок?» — «Что за паника? Все по расписанию — через час. Куда вас всех несет? Вот Репин никуда не сбегает, остается на даче».

К Якову подходит человек в костюме, подает куклу Пьеро. «Вот, ваша дочь обронила. Жабо порвалось и испачкалось в грязи. Почему эти финны не чистят платформу? Безобразие!» Яков благодарит, берет плачущую Таю за руку и идет к стоянке извозчиков. Возвращаются на дачу. Надо где-то договориться о подводах. Но все финны с телегами уже зафрахтованы. Вечером приходит телеграмма от Далии: «Добрались квартиры благополучно ЗПТ Питере волна патриотических демонстраций ЗПТ дай Марии городской адрес отправить портрет юбилею ТЧК». Как женщины помнят о таких мелочах? Два дня Яков рыщет в поисках подвод. Безрезультатно. Микко предлагает остаться до конца лета, обещает скидку. Таечка возвращается из парка в слезах. Здание казино захватили дети местных жителей, устроили театральное представление, в конце спектакля душили кошку, как немецкого шпиона. Отец запрещает дочке выходить из дома. Заходит к Марии, сообщает адрес на Спасской улице, дает денег на доставку: «В августе, надеемся, станет спокойнее с транспортом».

Только через двое суток он договаривается о подводе, заплатив тройную цену. Коробки с посудой, саквояжи с игрушками, тяжелые кофры для платьев и обуви. Это же надо — сколько барахла! Когда тронулись в сторону Петербурга, Яков засыпает без сил. Зато Тая с интересом следит за дорогой. Первые двадцать километров проезжают быстро. Но уже после границы с Финляндией движение уплотнилось, массово добавились дачники-«беженцы» с Сестрорецкого курорта, начались «пробки» из подвод. А через пару километров и вовсе встали. Некстати накатила жара. Тая просится отойти пособирать чернику. Финн-возница молчит всю дорогу — только требует доплаты за «вторые сутки». Да, лучше остановиться на ночевку в Лисьем Носу. Хозяйка приносит простокваши, Тая пьет две кружки, играет с домиком из финифти и уходит спать. Яков всю ночь дежурит на улице, чтобы не растащили мелкие вещи. Рядом ночуют другие подводы.

Насколько русские разговоры отличаются от финских! Например, кучера обсуждают слухи:

— Войну затеяли, чтобы отобрать землю у малоземельных в пользу богачей, — говорит один.

— Не-ет! Вот оттяпаем землю у немцев — раздадут всем крестьянам, — возражает другой.

— Так как нам справиться с немцем, когда царица Мария — их шпион. Прижила от Столыпина ребенка. Вот и война.

— Так Мария Федоровна не из Германии, а из Дании, — не сдерживается Яков, — это Александра Федоровна — немецкого происхождения.

— Ничего ты не понимаешь, мужик, — огрызается кучер, — та тоже шпионка. Она жидомасонов пустила во врачей. Они русским ноги ампутируют. Слышал такое? А в синагоге нашли телеграф. Это они секреты немцам передавали. Вот ты, кстати, на еврея похож. Как твоя фамилия?

— Лойцанский, — Яков напрягся — еще не хватало попасть под руку антисемита здесь ночью, в Лисьем Носу, в двадцати километрах от дома.

— А-а. Лях. Тоже сучье племя, — кучер теряет к Якову интерес, возвращается к прерванной беседе, — надо только выловить шпионов. Вытащить и в шею гнать.

— Говорят, уже все немецкие лавки разграбили, — подхватывает разговор третий кучер. — Жаль, меня там не было.

— Ох, плохо это — баловство среди мужиков начнется, — подходит книгоноша, услышавшая конец разговора, — начнут помещиков грабить. А никуда не деться — на нашем Николашке злой рок. Вот купите книжечку — там нарисована его ладонь, линии ужасны.

— Некогда нам читать, иди куда шла, — рыкает на нее первый кучер.

— А вот еще книжечка про болезни, как излечить, — не унималась торговка, — врач написал. Немцы — звери. Вот попадете на фронт, будете знать, чем лечить раненую ногу.

— Э, есть болезни, когда твоя медицина бессильна, — возражает второй кучер, — лучше к знахаркам. Или колдунам. Вот война началась неспроста — скоро всем конец. Есть там у тебя книжка про апа… капа… как его?

— Апокалипсис?

Яков вжимает голову в плечи и закрывает руками уши — слушать темный бред нет мочи. Немцы и евреи воду отравили! Хорошо хоть чуму им не занесли. Как с такими в войне победить? Теперь понимаешь мудрость — внутренний враг страшнее внешнего.

В детстве ему передался от родителей страх еврейских погромов. Отец напутствовал — выучись, уезжай из Екатеринослава подальше. В Петербургский Политехнический не взяли — квоты на евреев были выбраны быстро, поступил в Рижский. Окончил. Получил право выехать из черты оседлости. Пятнадцать лет в Петербурге. И страх ушел. Совсем забылся. Или не забылся? Точит червяк, что оставил родителей в Екатеринославе беззащитными. Вот услышал разговор дремучих мужиков — вроде бы и несут чушь несусветную, а по спине мурашки сразу бегут.

Весь следующий день телега тащится через Лахту, Старую Деревню, Новодеревенскую набережную. После мостов через Неву становится свободнее. Только к вечеру они добираются домой на Спасскую улицу. Далия бросается обнимать дочку, но Тая отвечает на материнские ласки вяло, без сил валится на свою кроватку. Через день у нее поднимается температура, она мечется в жару. Врач ставит убийственный диагноз: «Брюшной тиф. Вы испорченное молоко не давали ребенку?».

Розу и Дину отправляют к родственникам, чтобы и они не подхватили заразу. Рассудок Далии не выдерживает: она мечется между дверьми, не может найти свою комнату. Апатия чередуется с истерикой — она бросается на кровать и дергается всем телом: «Яша, ты обещал, что найдешь докторов. Что мы поедем на юг и вылечим любую болезнь! Ты же говорил, что будет третий знак! Где он?». Любимица семьи угасает за неделю.

Преображенское еврейское кладбище находится далеко за городом. К дому омовения усопших добираются в середине дня. Тело заворачивают в саван. Яков хочет рыдать, но слезы никак не проступают. Глаза высохли. Один из родственников читает кадиш над могилой. Этим религиозный обряд и ограничивается. Могильщики опускают маленький гробик в яму, засыпают могилку, кладут деревянную табличку: «Таечка Лойцанская, 7 лет». Каждый из малочисленной траурной процессии выражает отцу усопшей сочувствие: «Пусть будет благословенна память ее» и уходит в сторону ворот. Там ожидают два нанятых извозчика. Якову не хочется возвращаться домой, он остается у могилы. Над тополями галдят галки.

Когда холод окончательно пробирает, Яков выходит с кладбища и пешком устремляется в сторону города. Трамваи уже не ходят. Темный августовский вечер. Где­то вдалеке слышатся выстрелы. Дома мечется полусумасшедшая Даша. Почему так судьба несправедливо переломилась? Ведь все он делал по уму, шаг за шагом: учился в гимназии хорошо, получил высшее образование, встал на ноги в профессии, только после этого женился. И не по расчету — по любви, на красавице. Добивался ее руки — и добился. Получилась прекрасная семья, чудные дочери! Сколько раз Далия передавала слова знакомых, что ей повезло с таким заботливым мужем. Интересная доходная работа, благосостояние, перспективы. Но страх все это потерять был всегда. Второй по силе после погромов.

Нет, еще один страх Якова мучал — боялся заразиться. Тоже было! Сколько родных заболело и не выздоровело. И от этих губернских коновалов тоже бежал в столицу. А что выясняется? Никакая современная медицина не может помочь, когда коснулось. Единственный неверный шаг — и все идет прахом! Почему первой подхватил на платформе Розу, а не Таечку. Роза постарше, не испугалась бы свистка паровоза, не шарахнулась, успел бы закинуть обеих в вагон. Но почему попалась под руку Роза?

Нет, не тут корень. Ложный шаг — повелся на суеверие, на какие-то знаки, на какую-то чертову галку, отринул здравый смысл. Вот в чем ошибка! Один раз позволил импульсу победить — и все. Или всплыли страхи из глубин памяти? Почему именно сейчас? Война, гнилые сплетни, нервная обстановка в миру. Смерть Таечки стирает в одночасье уверенность в правоте разумности.

Проезжает черная машина. Ему кажется, что в ней сидит женщина, лицо закрыто вуалью. Что за чертовщина? Говорят, что в городе орудует банда «черное авто». Яков прибавляет ходу, почти бежит. Вот и Обводный канал. Уф! Заводские окраины. И здесь неспокойно — могут местные напасть, рабочие с заточками. Никого нет, горожане попрятались по домам. На барже, пришвартованной к берегу, голосит одинокая солдатка: «Кормильца забрали, как жить?!». С другой баржи ей неразборчиво отвечает пьяный голос: «Откуда он достал водку? Наверное, нализался денатуратом». Яков выходит на Бульварный мост, останавливается, смотрит в воду.

Что ждет дома? Дашу надо лечить. Война — где найти хороших медиков? Может, броситься в канал? Наложить на себя руки. И больше никаких страхов, жизненных переломов. А не выход ли это? Или грех? Яков перекидывает ноги через ограду, садится на перила. Или лучше записаться на фронт добровольцем? Там и убьют. Вот так, совершенно не по-еврейски. Вдруг пьяный мужик с баржи орет совершенно отчетливо: «Антихрист идет!», хватает большую икону и расколачивает о металлические поручни баржи.

Но ведь есть еще две дочери — как он мог про них забыть?! Это же предательство! Надо поднять, вывести в люди. Нужно работать, нельзя опускать руки.

До Спасской улицы он добирается только к утру. У их дома стоит подвода. Грузчики вытаскивают нечто большое, завернутое в холстину. И тут он вспоминает, что сегодня ему исполнилось сорок лет, а это подарок на юбилей, о котором он якобы ничего не должен знать. Когда с картины срывают бумагу, Яков видит черные банты на белом Таечкином платье. Крупные, контрастные — доминанта в центре. Как две галки. Ах, вот, значит, что стало третьим знаком!

Где-то бряцала война, хрустели хрящи и суставы, потом наступил окончательный перелом в умах в семнадцатом. Свобода, разруха. Благо, нашли психиатров: сознание Далии по крупицам успокаивалось. В столице — голод. Бегство семьей в Екатеринослав к родне: ближе к продуктам и еврейским погромам. А потом — обратная дорога в Петроград, другая жизнь, и снова интересная работа: ГОЭЛРО, первые пятилетки, строительство стекольных заводов в чистом поле, мясокомбинатов-гигантов.

Человечество придумало пенициллин, интернационализм, всеобщее образование и атомную бомбу. Ушли в прошлое старые страхи, слухи и «черные вдовы». Их заместили новые. Семья Якова пережила лихолетье без потерь — жертва новым временам была принесена на опережение.

* * *

Немая сцена продолжалась секунду. Костыль выпал из стены, и картина, перекосившись, с грохотом полетела вниз. Угол золоченой рамы чиркнул по виску Рувиммы. Брызнула кровь. Александра открыла рот, но издала только хрип. Личико Лиды исказила гримаса ужаса. Багет и подрамник, ударившись об паркет, разлетелись на щепки, холст порвало в нескольких местах, он шлепнулся на пол и замер. На долгую минуту замолкли старые шифоньеры. Ни звука и со двора.

Последние, еле слышные вибрации издали рюмки в горке-буфете и медленно опускавшаяся пыль. Рувимма, утерев кровь с виска, присела и трясущейся рукой подняла с пола костыль, осмотрела. Перед глазами промелькнуло видение: разъяренная свекровь на фоне зарева доменной печи; Жорж, выводящий у нее на лбу красной гуашью «развод»; продюсер, гогочущий над ее фотоработой.

— Руви, у тебя кровь?

— Ничего страшного, чуть задело. Лида, можешь мне оставить запись?

— Ай, стало как-то не по себе, — попыталась придать голосу естественность Александра, вся в кирпичной крошке, судорожно стягивая вуаль с лица. — Девочки, мне что­то расхотелось сниматься.

— Не фига себе! Что это было? — очнулась от шока и Лида, стряхнув с личика песок и пыль, мелкими шажками, на полусогнутых, засеменила к фотоаппарату. — Как ты сказала? Мета-модерн выскакивает? Ну-ну. Вот так и не верь знакам! Ну-ну.

— Можешь мне оставить запись? — повторила Рувимма.

— Хочешь увидеть, как картина чуть нас не пришибла? Зачем тебе? Возьми, я это пересматривать точно не буду, — Лида вытащила из «Никона» карту памяти, положила на овальный столик. — Помочь убраться?

— Не надо. Сама. Вам лучше смотаться отсюда. Побыстрее!

— Все хотела спросить. А что у тебя за необычное имя — Р-у-в-и-м-м-а? Восточное какое-то, — внезапно поинтересовалась Александра.

— Не знаю. Родители так назвали. Это — не имя, это судьба. Разум Уважающий Высокое Искусство Мета-Модерна.

— Это — не судьба, это — диагноз, — тихо прошипела Лида, упаковывая технику.

Девушки поспешно попрощались. Рувимма закрыла за ними дверь, возвратилась в залу. Или Жорж, или свекровь вот-вот вернутся: надо срочно придумать легенду про костыль, вернуть мебель на место, подмести. Но что­то тормозило: она снова забралась в кресло с Z-образными ножками, прижала ватку к виску. Нервный озноб усилился. Рувимма взяла с овального столика верхнюю тарелку, расписанную «под Кандинского», стерла ладонью пыль. Красиво! Прижала к себе куклу с кружевным жабо: «почему у тебя такой грустный взгляд, Пьеро?» С лежащего на полу порванного холста смотрели сестрички из 1914 года. Они как будто повзрослели.

«Что вам не понравилось? Дура я, да? Завиральные мысли бродят, жизни не знаю, да? Что вы так смотрите? Я открыла какой-то ящик Пандоры. Вы обиделись за мои слова „импрессионизм тянет человечество вспять“?» Сестры молчали, отозвались скрипом только нагели в кресле.

Рувимма внимательнее стала рассматривать лица на портрете. Год назад свекровь рассказала за обедом то немногое, что знала про их судьбы, сокрушаясь, что не успела расспросить, пока были живы свидетели событий. Одна — Дина, ее мать, вобрала «все счастье семьи»: любила и была любима мужем, дети, внуки. Спокойный уверенный взгляд, широкие скулы, я со всем справлюсь. Вторая, кажется, умерла в детстве. Детская наивная улыбка, плавность в манерах, все меня любят. Третья всю себя посвятила искусству, закончила Академию Художеств, стала дизайнером-конструктивистом: вот эти фарфоровые сервизы, вот это кресло, на котором нельзя сидеть. Губки бантиком, я — прима, а вы восхищайтесь мною и лозунгом «Цель творчества — не идея, а реальная вещь».

Прошел еще час, никто из домашних не возвращал­я. Куда они делись? Со двора донесся шум подъехавшего грузовика, затем — крик осла. Что это? Метафора мета­модерна — осел, который никогда не догонит морковку. Намек? Дрожь унялась. Рувимма взяла карту памяти, пошла в свою комнату, переписала видео на компьютер, включила просмотр на медленной скорости. «Три грации» кривляются под портретом — ужас. Особенно она сама. А еще час назад казалось гениальной идеей! И вдруг, то ли наложением второго слоя на задний план, то ли двадцать пятым кадром, то ли туманным видением — проявилась кинохроника событий 1914 года.

Видение оборвалось. На мониторе — только падение картины: рама разворачивается и метит углом Рувимме в голову. Но она качнулась в обратную сторону, и портрет только чиркает по виску…

Их трое, и девочек на портрете трое. Каждая наследница судьбы кого-то с холста. Кто кого выбрал? Флегма Шура — очевидно, повторит судьбу рано умершей Таи. Язвительная Лида очень похожа на Розу. Неужели Рувимме достанется судьба домохозяйки Дины? Скулы похожи. Но нет, нет! Провидение сжалилось и уберегло от удара в висок. Значит, дало шанс. На что? Не на плавку же в доменной печи! Чтобы создать нечто гениальное, нужно пережить боль, потерю, страх. Но как совместить пляски над паровыми кнелями и большое искусство? «Любая сложная ситуация — до удивления проста». Где-то она это слышала? Ах, да — всплыл в памяти разговор с продюсером. Уйти от Жоржа? Нет. Без него — не жизнь. Пойти учиться! Хорошая зацепка! Объясню, что все будет иначе, другая жизнь. Вот первый шаг к мета-модерну, простой, черт возьми! Надо подобрать убедительные слова — Жорж поймет. А не поймет? Ударит по лицу? Нет, такого не может быть — он любит ее. Почему я вижу только прошлое, а будущее — как серый экран? Не за горами Большой слом эпох, который все спишет. Когда он будет?

Рувимма резко встала, подошла к балконной двери, открыла. Во дворе вовсю хлестал ливень. Ни грузовика, ни осла не наблюдалось. Ее калмыцкие скулы заострились, глаза сощурились. Как-будто сквозь плотную стену дождя проступила цель. Откуда появилась решительность? Кресло с Z-образными ножками напело? Посуда нашептала?

В двери заскрежетал ключ — ну, наконец, Жорж! Здравствуй, новая жизнь! Рувимма, не закрыв балкон, выпорхнула в прихожую. Но это не Жорж — в квартиру вошла свекровь в мокрых ботах. С зонта стекали крупные капли.

— Что случилось?! Почему мне звонят соседи и возмущаются грохотом? В тот самый момент, когда…

— Э-э. Картина упала. Я тут не при чем.

— Что?! — свекровь, швырнув зонт в невестку, рванула в комнату. — Ты что, сволочь здесь позволяешь? Кто сдвинул буфет?! Твой муж в больнице, а ты тут… Немедленно готовь обед и едем к нему!

— Я не буду больше дежурить у плиты дни напролет!

— Что-о?! Да ты! Да я тебя сейчас пинком из квартиры. Ты… — неоконченная тирада застряла на полдороге.

Рувимма выскочила на балкон, ловко перелезла через ограждение. Дождь моментально окатил волосы, лицо, одежду.

На мокром асфальте мелькает лицо уже немолодого еврея с залысинами, сидящего на перилах Бульварного моста. Неужели ты прыгнешь в Обводный канал? А как же твое будущее: ГОЭЛРО, строительство стекольных заводов в чистом поле, мясокомбинатов-гигантов, выросшие дочери? Яков усмехается в ответ: «А твое?»

2021

Вторая скрипка

Затихают аплодисменты, оркестр уходит, посетители встают и покидают филармонию. Мое место – крайнее в ряду. Люди просачиваются мимо моих коленей, я не встаю с кресла. Вслушиваюсь. Сцена пуста, а музыка звучит. Грустная. Не громкая. Откуда? Не из-за кулис, нет. Откуда-то сверху, сбоку, вокруг меня. Я прислушиваюсь. Что это? Схожу с ума, чтобы не бояться смерти? Какая красивая мелодия.

Администратор интересуется, не плохо ли мне? «Все в порядке, сейчас уйду». Она больше не возвращается. А я все сижу, и перед глазами под звуки музыки бегут кадры молодости.

Шестьдесят лет назад (о, боже, шестьдесят!) я сидела в этом же зале. Контрамарку приносила тетя Марочка. Она и вела меня в филармонию. Проводила в зал через служебный вход, договаривалась с уборщицей, чтобы мне выносили маленькую скамеечку.

— Поставь у второй колонны и жди начала, — велела тетя.

— Почему у второй? – любопытствовала я.

— Чем ближе – тем лучше видишь выражение наших лиц. А у первой – неприлично, — отвечала Марочка и уходила за кулисы готовиться к выступлению.

Первые зрители подтягивались еще не скоро. Но я не вставала со скамеечки с первой минуты и до конца концерта: боялась, что мое мягкое переносное кресло могут отнять. Постепенно зал заполнялся, по одному на сцену выходили оркестранты, настраивали инструменты, последним дирижёр. Я выискивала на сцене Марочку. Маленькая, пухленькая, склонившая голову к скрипке, она терялась в большом оркестре. Выражение ее лица отличалось от других музыкантов — улыбалась широко, по-доброму, но одновременно и печально. Может, выражение печали придавало не полностью открывающееся веко на левом глазу. Вторая скрипка, втора, как с легкой грустью называла свою роль Мара. Почему она выбрала меня из всех племянниц, чтобы привить любовь к филармонии? Наверное, потому что я ходила в музыкальную школу. Хотя мои успехи на пианино нельзя было назвать блестящими.

Иногда в свой выходной тетя Марочка заходила за мной и вела в ту же филармонию, только покупала два билета в партер. Я интересовалась — не надоедает ли ей ходить в одно и то же место и на работу, и отдыхать? Она вместо ответа гладила меня по голове и дарила улыбку. И ни слова про себя. Запомнился концерт Ван Клиберна. Потом ходили на скрипача Исаака Стерна.

— Ты слышишь? Это поразительно-поразительно-­поразительно! – шептала на ухо тетя.

— Что?

— Как он одновременно берет смычком сразу три звука.

Могу спутаться — случилось то после концерта Стерна, или какого-то другого, когда образ моей наставницы дрогнул. Я пришла домой вдохновленная музыкой, зараженная восторгом Марочки — дверь открыла тетя Фая. Из тех родственников, которых не жаждешь часто видеть, но и на дверь не укажешь. Всегда — с нотациями, никогда – с улыбкой. Емкий образ таких теть — жирная приставучая муха.

— Мару заслушала? И что «втора»?

— Мы слушали концерт из партера. Вместе.

— А-а. Значит сама не виртуозничала, наша вечно вторая.

— Почему вечно вторая? – мне не понравился злобный душок в словах Фаи.

— Пролопушила счастье. Своих детей нет. С племянницами вошкается.

— Прекрати! Не надо злословить при Томе, Фая! — в прихожую вышла мама.

— Был у нее жених до войны. По фамилии Рощин, – тетя не смогла сдержать желание посплетничать. — Обменялись кольцами. Ха-ха. Ушел на фронт, а вернулся женатым. Полевой роман, понимаешь ли. Извинился, вернул кольцо. Да что толку.

— И что?

— А все! Отшумела роща золотая! Так и осталась старой девой. Зато фигуряет. Высокое искусство, понимаешь ли.

— Так причем тут вторая или первая? – хотелось заступиться за тетю Марочку.

Мама оттеснила Фаю, велела мне быстрее переодеваться и увела на кухню. Но ядовитое жальце осталось — восторженный улыбчивый образ тети Марочки словно затянуло серой дымкой.

На следующий день за обедом мама сама вернулась к разговору.

— Вчера Файка тут сплетничала про Мару. Чушь всякую несла. Забудь, Тома! Хорошо?

— А что за странная история про жениха, который сбежал?

— Не сбежал он. Пришел с фронта, все объяснил и сказал, что как Мара решит – так и будет. Если она скажет – пойдут в ЗАГС.

— И что она ответила?

— Сказала, что не хочет ломать чужое счастье. Сама отказалась от жениха.

— Благородно решила. А чего тетя Фая иначе повернула?

— Они все завистливые. Все пустельга – как на подбор. И она, и ее брат Изя, и отец их – дядя Исаак. Только злословить и умеют. Завидуют, чего сами достичь не могут.

— А почему тетя Марочка не вышла замуж потом? Из­за косого глаза?

— Не попался достойный. А, может, своего Рощина не смогла забыть. Кто ее знает. Она не говорит, мы не спрашиваем.

Прошли школьные годы, я поступила в институт. Автоматически бросила музыкальную школу. Да и походы в филармонию растворились в молодости. Тетя Марочка все реже приходила и обогревала наш дом своей доброй улыбкой. Как-то мама сказала, что у тети Марочки обнаружили рак. Но я не навестила бывшую наставницу – не знала, что говорят в таких случаях: лучше объяснить себе и другим, что занята в институте. Хоронили тетю Марочку без меня

– шла зачетная неделя.

Есть такие люди: живут достойно, но бездетно. Их ценят на работе, они занимаются племянниками, никого не напрягают. А потом дети превращаются в подростков и все реже посещают своих теток. А потом и совсем не до них в каждодневной суете. И тети тихо уходят сначала из твоей жизни, потом из своей. Их могилу посещаешь редко, а внучатые племянники вообще не ведают — кто такая была эта тетя, где она захоронена?

В зале отключают основные светильники. Кто-то кладет руку на плечо. Уборщица. Странно – тетя Марочка говорила, что убирают филармонию по утрам: она сама иногда перед репетицией приходила пораньше — посмотреть с какой любовью работают эти женщины. «Протирают пыль, а звучит словно тремоло — такое быстрое чередование двух звуков». А я кивала головой, не понимая ни этой тонкости, ни высокого искусства Стерна.

— Вспоминаю тетю. Она играла в оркестре. Здесь, на этой сцене.

— Как фамилия?

— Кого? Тети? Мара Парижская.

— А-а, помню-помню. А ты сиди-сиди, — уборщица легонько гладит меня по плечу, улыбается, в ее лице мелькает что-то знакомое-знакомое. — Послушай твою Мару.

— Тети уже давно нет.

— Я знаю. Прекрасная скрипачка была. Ее выдвигали на первую скрипку оркестра. Она отказалась в пользу одного петуха заносчивого.

— Почему отказалась?

— Не хотела конфликтов. Ее и в оркестр Кировского театра звали – тоже отказалась.

— Так и осталась второй до пенсии?

— Так и осталась.

— Вот ведь говорят «посеешь характер – пожнешь судьбу».

— Не суди! Лучше слушай-слушай. Эхо! Стены помнят всех, кто здесь играл. Эхо тебя разбудило.

Уборщица убирает руку и идет к сцене. Что же такое задело в ее улыбке? Я непроизвольно вспоминаю запавшую желчную фразу тети Фаи про «нашу вечно вторую». И прислушиваюсь — снова пытаюсь уловить музыку-эхо. Но ни трех звуков сразу, ни двух, ни тремоло, ничего. Только шарканье швабры по полу. Музыка замолчала. Что ж это такое?! Ведь давеча еще явственно звучала. Тетя Марочка выключила звук, потому что я вспомнила Фаю? Или потому, что забыла все, чему она меня учила? Вот какая я, неблагодарная скотина! Захотелось заплакать.

Вибрирует мобильный телефон. Сын ждет в машине. Заехал за мной. Одеваюсь в гардеробе, выхожу, рассказываю про переживания, всхлипываю. А он утешает.

— Мам, не переживай. Держи платок. Давай заедем в кафе, ты выпьешь коктейля, расслабишься.

— Нет, поехали домой. Меня потрясывает.

— То, что ты слышала музыку – это нормально, – сын ведет машину и объясняет так спокойно, как будто про рядовые склоки рассказывает. — Квантовая механика все объясняет. Физики знают, что люди на девяносто девять процентов – это энергия, потенциал. И только на один процент – материя. Ты об этом слышала?

— Где-то когда-то.

— Вот и чудненько. Известно давно, что элементарные частицы тоже двуедины: то, как бильярдный шар, то, как морская волна. Они материализуются, когда на них обращает внимание наблюдатель. Как он отворачивается – частица опять переходит в энергию. Такое вот влияние сознания на материю. Слышала?

— Допустим, – киваю, сын говорит так убедительно, что на удивление я во все верю, хотя логику до конца не улавливаю.

— Что-то аналогичное и с близкими. Когда человек умирает, то не исчезает, а превращается в потенциал. Энергия – это вибрация. В какие-то мгновения вибрации наших ушедших вступают в резонанс с нашими. И тогда мы вспоминаем про них. Вот в филармонии так и произошло. И нечего грустить – элементарная квантовая механика!

— Звучит весомее версии про эхо. Хотя, не исключено — это одна и та же теория, но разными словами, – говорю я мысли вслух, но в голове уже рождается идея.

— Какая версия про эхо? – сын удивленно смотрит на меня.

— Не отвлекайся от дороги – веди машину. А квантовые физики могут подтвердить, что, если наблюдатель придумает и прокрутит в мозгу альтернативную историю близкого человека, то это и произойдет с его энергией? Потенциальной, как ты говоришь.

Сын опять кидает на меня испытующий взгляд, задумывается. А я представляю тетю Марочку на сцене Карнеги-холла, в ярком синем платье, молодую, без косого левого глаза, с букетом в руках. Ее бенефис. На сцену выходят Ван Клиберн и Стерн, вручают букеты роз, произносят речи, что «тетя Марочка – первая скрипка мировой сцены». Она кланяется. Весь зал аплодирует стоя. На сцену выбегает Рощин и выводок детей. Ведущий бенефиса объявляет в микрофон, что это ее большая семья.

— Мама! – слышу я настойчивый голос сына.

— Что?

— Ты о чем задумалась?

— О доброте. Что всем добрым во мне я обязана тете Марочке. И хочется ее отблагодарить. Я так виновата, что никогда раньше ей этого не говорила, ничего для нее не сделала.

— Ты спрашивала про альтернативную историю. Я подумал, что это возможно. Квантовые механики, правда, не все – некоторые, считают, что время придумали люди для удобства. Нет такого измерения. Все: и прошлое, и будущее, и настоящее – все проявление энергии в единый момент. Так что ты могла слушать эхо прошлого. Да и уборщица – это тетя Марочка к тебе пришла в другом образе.

Вот оно что! Теперь очевидно, почему улыбка уборщицы показалась знакомой и не выходит из головы. Пусть в альтернативной истории вторая будет первой. Она заслужила.

Но, главное, сын меня понял и утешил. Он – добрый, мой малыш!

2022

Черная куропатка

Как только самолет приземлился, Илья поспешил в туалет, проговаривая утешительную шутку: «Если у мужчины нет простатита — значит, он до него просто не дожил». Когда Илья вышел из здания аэропорта, на парковке почти не осталось такси: прилетевшие рейсом «Петербург — Мурманск» пассажиры разъехались. Одиноко переминалась с ноги на ногу девушка в меховом капюшоне.

— Добрый вечер! Вы меня встречаете? До Озерска?

— Илья Васильевич? Самолет давно приземлился, а вас все нет, — недовольно заметила встречающая.

— Это я. Извините, задержался, — Илья улыбнулся и посмотрел в упор. — Как вас зовут?

Еще с молодости его улыбка и обманчиво наивный взгляд подкупали женщин. Он всегда применял этот незатейливый прием. Девушка скинула капюшон и тряхнула рыжими волосами. Яркая реклама аэропорта отразилась в ее глазах.

— Ася. Вам помочь? Донести чемодан?

Илья знал, что выглядит моложаво, но семьдесят три не скрыть. Недалек тот день, когда улыбкой не отделаешься. «Водитель — девушка с огненными глазами и рыжими волосами. Неплохое начало!» — подумал Илья.

Они погрузились в автомобиль, выехали с парковки. Вот современный темп — этот двадцать первый век! Еще вчера утром сидел спокойно — смотрел в окно, пил чай. Через пять минут купил билет, через десять договорился о встрече в аэропорту. И на тебе — звякнуло что-то в черепе, рванул на край света с теплой кухни! И через полдня — уже в Мурманске. И уже встречают, и уже несут чемодан. Куда все мчится?!

Скоро фонарные столбы исчезли — машина катила по темному шоссе. Уютно урчал дизельный мотор. Илья смотрел вперед. Когда он сидел на переднем сиденье — всегда внимательно следил за дорогой. Приходилось жмуриться от слепящих фар встречных машин. Ася молчала. Илья заметил зеленые полосы на небе.

— Часто у вас сияние?

— Почти каждую ночь. Сегодня вот небо чистое. А всю ту неделю мело.

— Пустое шоссе. Не боитесь в такую темень?

— Миша сказал встретить.

— Миша?

— Брат. Вы с ним договаривались по телефону.

— По голосу мне показался мужчина в летах.

— На пять лет меня старше. Недавно закончил университет. Вернулся в Озерск. Теперь своя турфирма. Всей семье работу дает.

— Молодец. Долго до Озерска?

— В аэропорт ехала два часа. Обратно также. Если метель не поднимется.

Илья решил, что полярное сияние — хороший знак. Так зачем его несет в такую глушь? Встретить Тосю? Да. Но зачем? Вопрос сверлил мозг и не отпускал. Что хочет найти? В его возрасте. Кому рассказать — обсмеют, обзовут мечтателем. Не отправив запрос в адресное бюро, бегло поискал по интернету, ничего не нашел — и поскакал как запыхавшийся юнец. Смешно. Захотелось проверить старые чувства? А любил ли он ее тогда? Или просто похоть? Покаяться за прошлое? А виноват ли был? Нет, не виноват. Время было такое. Время было — не было. Наше время — не наше время. Наше — это XX век или XXI?

Или просто он обязательный человек? Каким был — таким и остался. Дали задание — надо выполнить. «Партия сказала надо — комсомол ответил есть». М-да. Где та партия? Где тот комсомол? Кто его помнит? Тося помнит.

Вдруг по небу полыхнуло ярко зелеными, а потом и красными полосами.

— О! Как ярко! Как алый галстук. Редко бывает, — сказала Ася.

— Вы носили пионерский галстук? — удивился Илья.

— Нет, не успела. Родилась в девяностые.

— Можно тормознуть?

Машина съехала на обочину. Илья вышел, поднял голову. В сполохах на небе показался профиль молодого человека. На кого-то похож. На кого же? Небесный знакомый ухмыльнулся. Над чем смеешься? Профиль растворился в зеленых полосах.

Поехали дальше. Встречные машины светили фарами все реже, дорогу перебежала лисица. Ася поймала «Ретро ФМ». Кикабидзе пел «Встретились два одиночества». Как специально включила!

Илье вдруг стало не по себе. Куда его несет? В ночь. В глушь. Увидеть мираж молодости? А дома нельзя? Нет, нельзя, дома — не с кем. Или хочется открутить жизнь назад: вернуться на ту развилку, где выбрал не ту тропу? Исправить ошибку — пойти в нужную сторону. Нет! И нет! Он просто едет… по делу.

Вдруг Илья понял, чей профиль он увидел на ночном небе. Молодой Ленин. Так же вождь ухмылялся с картины, которая висела в комитете комсомола. Как-то прибежал зам. секретаря парткома Печенкин и велел усилить наглядную агитацию. Илья попросил Вадика из литейного цеха нарисовать идейный плакат. Вадик, хоть и рабочий, и его недолюбливали за прямолинейность, но рисовал хорошо и быстро. Через неделю он принес полотно, написанное маслом, уже в раме, метр на метр — «Школа коммунизма в Лонжюмо». Вокруг молодого Ленина на фоне виноградной лозы стоят соратники. Ильич держит за руку миниатюрную Арманд и двусмысленно смотрит на нее. А толстая Крупская, с обиженным лицом, стоит в стороне. Это так Вадик тонко намекнул на треугольник: Илья — жена — Тося, а заодно и на частое распитие портвейна после заседаний. Мерзавец! Хам! Сам сох по Тосе, но понимал, что с Ильей ему не соревноваться. Гадил исподтишка. Печенкин не заметил идеологической диверсии и даже похвалил — картину оставили висеть. Но гримаса судьбы — Вадик же и рассказал, что Тося живет в Чевеньге. Когда же это он заходил? А-а, как раз завели на Илью уголовное дело. Ох, времечко тяжелое и подлое было. Хм, ведь Вадик поддержал его тогда — закинул в душу кристаллик надежды, что есть хоть один близкий человек в этом мире. Значит, в 1996. Больше двадцати лет назад. Как быстро года летят! А Тося близкий человек? Не факт. Но кристаллик не затерялся, лежит на дне души.

Илья опять попросил остановить машину. Вылез посмотреть сияние. Вышла и Ася. Профиля не было.

— Ася, вы знаете, кто такая Инесса Арманд?

— Нет. А кто?

— Любовница Ленина.

— Не знала.

— А кто такой Ленин слышали?

Ася укоризненно посмотрела на попутчика.

— Они вместе строили социализм, — Илья примирительно улыбнулся. — Но Ленин не бросил свою жену Надежду Константиновну. На похоронах Арманд он горько плакал.

— От чего она умерла?

— От холеры.

Ася сочувственно покачала головой, но больше ничего не спросила. Сели в машину, поехали дальше. Чего вдруг Ленин померещился? Первый раз в жизни.

Отставить треп — едет не по делу. Если бы только ради послания будущим поколениям — не подорвался и не рванул бы в тмутаракань на авось. Хочет ее увидеть, вернуться к той развилке. Вот — точный ответ. Может, получится войти в ту же воду второй раз? А ведь он вспоминал Тосю последние годы. А вот подкинули слу­чайный повод: щелк — зацепилось звено за звено, и цепь выстроилась. Заводские его нашли, напомнили про по­слание 1968 года, он подумал о Тосе, захотелось встретиться. Сердце вспомнило, и интуиция сказала, что она тоже ждет его.

Илья увидел дорожную стрелку налево на Озерск, но машина проехала прямо.

— А что мы не свернули?

— Там плохая дорога. Лучше в объезд через Оленегорск, — Ася выключила радио.

— А до Чевеньги дорога хорошая?

— А там вообще дороги нет.

— Как нет?! А как туда добраться?

— Вертолетом. Раньше самолеты летали. Или на снегоходе. Поговорите с Мишей — может, он отвезет.

Вот это неожиданность. Как можно жить в селе, куда не ведут дороги? И Тося там прожила всю жизнь? Эх, если бы знать заранее, где плохая дорога, где объезд. И на каждой развилке стоял бы камень с надписью: «Направо пойдешь — …». Вот объяснился бы с ней тогда — не пришлось бы сейчас давать крюк через Оленегорск. А если нет уже никакой Тоси? Пятьдесят лет прошло. Может, она переехала давно?

* * *

Сквозь метель светился плакат «Комсомольцы Ленинградского механического завода № 7, встретим 1968 год ударным трудом!». Тося шла, закутавшись в шубу. Это она договорилась в электроцехе, чтобы плакат подсветили лампами. Получила благодарность.

Большой воротник защищал от мокрых крупных снежинок, летящих в лицо. «Уже какой раз под новый год мокрый снег! Ох, уж эта ленинградская погода!» В другие будние дни Тося ходила в старом драповом пальто. Но по четвергам, когда собирался комитет комсомола, просила маму дать каракулевую шубу: в ней она выглядела солидней и не такой маленькой. Сегодня четверг. Тося кинула в регистратуре: «Я — в заводоуправление» и вышла из поликлиники. Год назад надо было отпрашиваться у главврача. Однажды он возмутился: «Антонина, я не отпускаю — общественная работа подождет, у нас рук не хватает, эпидемия гриппа». Тося позвонила в комитет лично Константину, секретарю комитета ВЛКСМ, пожаловалась, что не отпускают по комсомольским делам. Два телефонных звонка «Константин — партком» и «партком — главврач», и Тосю больше не задерживали. Она перестала даже сообщать главврачу, что уходит. Только отмечалась в регистратуре. Никто не возражал. Конечно, гриппозных жалко, но зато она встречала Илью.

Познакомились они через общественное задание. Прошлой зимой на собрании Константин им двоим поручил объехать многодетные семьи заводских рабочих и поздравить с новым годом. Завод предоставил автомобиль директора на два вечера, подарки. На складе взяли костюм деда мороза. С костюмом снегурочки вышла незадача — он протерся и был списан. Что придумать? Склеить шапочку из ватмана? Они заскочили в магазин «Детский мир». Там продавался костюм лисички. Илья, не раздумывая, купил его.

— А как ты деньги вернешь? Ты спросил в бухгалтерии, как проводить эту покупку? — забеспокоилась Тося.

— Какие ты умные термины знаешь! Часом не бухгалтером была в прошлой жизни? — улыбнулся Илья. — Пусть будет тебе подарок. От меня, а не от завода. Неоприходованная лисичка.

Дед Мороз и Лисичка. Чем не новогодний сюжет? Придумали текст для розыгрышей подарков. Дети были в восторге. В восторге были и Тося, и Илья. Они шутили и сами смеялись вместе с ребятишками. На следующий день Тося только и думала про грядущий вечер. Получилось еще веселее: Дед Мороз взял гитару и пел детям песни, Лисичка танцевала вокруг елки.

— У тебя какой-то странный вид. Ты где была? — спросили родители вечером.

— В новом царстве-государстве, — ответила Тося и ушла в свою комнату.

Она поняла, что название царства — «большие чувства». В Илью сложно было не влюбиться. Чарующая улыбка, живой взгляд, прямая спина, походка как у породистого коня. Он был на два года старше, с высшим образованием, должностью в заводоуправлении. Ну, бывает импульсивен. Это даже придает шарм. Ну, да, карьерист. Женился на дочери главного технолога завода. Но жена — говорят, толстая и некрасивая. А он шепчет на ушко, что любит миниатюрных девушек. Значит, скоро разведется.

В комитете комсомола все девушки восхищались им. И млели. Взаимностью Илья ответил только Тосе. Это льстило. В марте он показал ей выкраденные у тестя ключи.

— Это от дачи. Поехали сегодня на ночь. Я сказал дома, что в командировке.

Тося покраснела и замешкалась. Все шло к этому, но сегодня? Как-то неожиданно. Он не холост. А почему неожиданно — уже полгода они гуляют вместе. Где она слышала фразу, что жена — не стена, можно и подвинуть? Да и надо ли отвлекаться на такие раздумья? Родителям соврала, что дали путевку на турбазу. Треск дров в печке, вода из колодца, одни в пустом поселке: жизнь заискрилась в солнечных весенних лучах.

Директор выделил комсомольцам два кабинета в заводоуправлении. Один — личный кабинет секретаря ВЛКСМ, второй — большая комната для собраний. Тося после общего приветствия по обыкновению села рядом с Ильей. Он не улыбнулся. Странно. На часах четыре, время начала. Нет девчат из КБ. Они работают в соседнем здании, но постоянно опаздывают. Константин до их прихода делился последними сплетнями завода, а когда они появлялись, шутил: «Ох, девчонки, пропустите когда-нибудь самое интересное». Сегодня все иначе. Большой стол чист: ни бумажек, ни плакатов, ни красок. Константин в строгом костюме. Ровно в шестнадцать объявил начало заседания.

Вошел секретарь парткома Теренский и заместитель Печенкин. Они как будто сошли со страницы томика Чехова: толстый и тонкий. «Шкаф» и «Торшер» их называли за глаза. О-о-о! Болтовня оборвалась.

— Товарищи! Важное сообщение! — торжественно начал Теренский. — Вашего секретаря Константина Викторовича переводят с комсомольской работы на хозяйственную. Руководителем в инструментальный цех.

У Тоси екнуло в солнечном сплетении — грядут изменения. Теренский обвел взглядом молодежь. Радости в глазах не увидел. С Константином комсомольская жизнь кипела — слеты, фестивали, субботники в радость. Он умел защитить ребят от придирок парткома, не требовал показухи, лицемерия, приписок в отчетах.

— На должность секретаря комитета ВЛКСМ партийная организация завода рекомендует Илью Конева. За его кандидатуру вы, товарищи, должны сегодня проголосовать.

«Илья?!! Секретарь комитета! — Тося испугалась за друга. — Как согласился? И ничего не сказал. Или для него тоже неожиданность? Нет, так там дела не делают. Значит, мне не доверяет».

— Вопросы? — Теренский стукнул по столу ладонью.

Ввалились в кабинет девчонки из КБ и, увидев секретаря парткома, растерялись и не закрыли дверь. Теренский прижал их взглядом к стенке, молча вышел из кабинета, хлопнув дверью.

— Разгильдяйство, комсомольцы! — Печенкин проговорил назидательным тоном. — Не учили двери закрывать? Слабая дисциплина — находка для врага! Вы же работаете на военном предприятии!

Все сжались. Сейчас Торшер будет полчаса осыпать их головы лозунгами, задавать каждому риторические вопросы.

— Голосуем! — вставил в паузу Константин.

Все с шумом подняли руки. Печенкин сбился, посмотрел на частокол рук и вытащил из портфеля заготовленный протокол. Константин моментально поставил подпись. Печенкин аккуратно положил лист в папку, попрощался и ушел. Настала тишина.

— Ну, что замолчали? Все же хорошо! Давайте отметим! — Константин полез в шкаф и достал стаканы, нож и бутылку портвейна.

Загрохотали стулья, все повскакали с мест. «Что случилось? Костя, тебя заставили или сам захотел? Илья, как ты согласился?» Тося молчала. Она знала, что тесть толкает Илью по комсомольской линии. Но так быстро стать секретарем! И года не прошло, как его выбрали в комитет.

Вдруг Илья решительно попросил Константина освободить кресло председателя. Константин не ожидал такой прыти со стороны приятеля, но отступил, не отпуская из рук бутылку и нож. Илья встал во главе стола. За осанку комсомольцы его в шутку звали «маршал Конев». Сейчас стоял действительно — как принимающий парад. Без улыбки.

— Сядьте, товарищи, по местам. Еще один вопрос! — интонацией Илья подражал Теренскому. — Оргвопрос. Партком разрешил сделать должность заместителя секретаря ВЛКСМ по идеологии освобожденной. Я предлагаю кандидатуру Антонины Куропаткиной.

— Меня? Замом по идеологии? Освобожденным? — Тося опешила. — А поликлиника? Главврач не отпустит.

— Я считаю Антонину идеологически подкованным, достойным комсомольцем, — голос Ильи дрогнул, потеплел. — Ставлю вопрос на голосование.

Все ехидно захихикали. Вадик из литейного цеха, вечный оппонент по любой теме, хотел возразить, но не стал — единогласно утвердили Тосю.

— Партия скажет — освободят. И поликлиника перебьется, — покровительственным тоном сказал Илья.

«Как он быстро перенял командные нотки, — подумала Тося. — Ох, жизнь действительно куда-то поворачивает».

— А если я не справлюсь? — пискнула она.

— А Юра остается замом по оргработе? — перебил Вадик.

— Остаюсь, не бойся! — ответил Юра, победно похлопал по плечу Вадика и подошел к Тосе.

— У тебя дело пойдет. Я уверен. Не волнуйся. И я каждый день буду рядом. Помогу, подскажу, — тихо сказал он и нежно поцеловал в щечку.

Тося резко отшатнулась и огляделась — не увидел ли Илья? Никто не заметил. Юра сконфузился и отошел.

— Ребята, давайте отметим перемены, — Константин срезал ножом пластиковую пробку с бутылки.

Потянулись руки со стаканами.

Юра обиделся, что ли? Ничего — простит. А как теперь с Ильей? Он теперь ей начальник. В чем я буду ходить?! Мама шубу насовсем не отдаст. Неужели носить драповое пальто?!

* * *

Ближайший самолет до Чевеньги обещали через два дня. Михаил, директор турфирмы, мог довезти на снегоходе, но не хотел: через два дня приезжала группа туристов, надо было подготовиться. Илья тоже сомневался. Целый день на снегоходе. А если болячкам новый транспорт не понравится? М-да. Почему он убежден, что Тося живет до сих пор там? Информация двадцатилетней давности. Но если ее найти, то он уговорит переехать к нему в Питер. Из такой-то дыры.

Михаил вызывал доверие — не молод, но и не стар, коренастый, мускулистый, четкий: все рассказал про предстоящий маршрут. Илья упросил Михаила, и наутро они надели непродуваемые костюмы, опустили на лицо стеклянные забрала и двинулись в путь.

Дорога радовала. Красота. Замерзшие озера, снежные равнины чередовались кустарником, черными камнями и белыми сопками. Яркое мартовское солнце. Скорость. Редкие стаи белых куропаток, неожиданно взлетающих с кустов. Пробежал отбившийся от стада олень. Илья вспомнил песню Высоцкого, которую любил петь под гитару.

Как давно снятся нам только белые сны,

Все иные оттенки снега занесли,

Мы ослепли давно от такой белизны,

Но прозреем от черной полоски земли.

Как давно это было! Текст помню. А мелодию уже не наиграть — артрит. А песня называется «Белое безмолвие». Высоцкий, что ли, у Джека Лондона украл? Ой, ведь заканчивается:

Тем наградою за одиночество

Должен встретиться кто-нибудь!

Значит, встретимся. Не зря же вспомнил.

Через пару часов хода спина у Ильи начала мерзнуть, плечи затекать, появилось подкашливание. Михаил остановился. Выключил двигатель, закурил. Илья поднял забрало, хотел сойти со снегохода, подвигаться, разогреться. Но сразу провалился в рыхлый снег.

— Осторожно! — Михаил помог залезть на снегоход. — Вон видишь впереди? Две сопки.

— Вижу.

— Одинаковые. Как близнецы. И форма четкая. Как у пирамиды — четыре грани. Симметричные.

— Действительно. Любопытно.

— Не то слово. Загадочно! Читал мифы Древней Греции?

— В детстве.

— Помнишь, там такая страна Гиперборея?

— Как?

— Борей — это северный ветер. Гиперборея — за «северным ветром». Аполлон туда летал. Четыре тысячи лет назад. Ее много лет ищут. Ученые, псевдоученые, эзотерики всякие. Найти не могут. А я считаю, что здесь. Эти сопки один в один египетские пирамиды. В те же века построены. Тогда умели строить.

— Ну и что, что похожи на пирамиды?

— Ну подумай сам. Сопки — это гора песка, нанесенная ветром. Не может ветер две одинаковые горы сделать. Причем — рядом друг с другом. И еще ровные-ровные. Они должны быть кособокие какие-нибудь. И уж точно без острого верха. Вон, например, как те, — Михаил ткнул пальцем в дальние сопки.

— Ну, допустим. А откуда здесь строители? Четыре тысячи лет назад.

— Вот это и загадка. Самое непонятное — как венечный камень затащили. Египтологи тоже мучаются, не могут ответить. Какие-то сверхчеловеки здесь жили.

— Твоя личная гипотеза?

— Моя. А почему бы нет? У нас тут место силы. Всякого много. Духи везде, непонятные артефакты. Местные привыкли, а приезжим надо быть осторожнее. — Михаил закурил вторую сигарету. — С духами не шутят.

Илья промолчал.

— Тебе что надо-то в Чевеньге? — спросил Михаил.

— Дела давно минувших дней. Бывшую подругу ищу.

— Красивая? Молодая?

— Была когда-то.

— Как звать?

— Антонина.

— Не слышал. Адрес знаешь?

— Не уверен, что она там. Когда-то туда поехала работать.

— А-а! Наобум едешь! — Михаил докурил, завел движок, снегоход помчался дальше.

«А он не так прост, как поначалу показался, — подумал Илья про Михаила. — С виду деревня деревней, а рассуждает, подмечает. Явно что-то читал. Хм, Гиперборея, говоришь. В Озерске не стал расспрашивать — куда и зачем я еду. Не любопытный? Скорее, они такие деликатные, эти северяне. Посмотрим, посмотрим».

По дороге заскочили к оленеводам, подкрепились солониной. В Чевеньгу доехали затемно. Илья окончательно замерз. Из гостевого дома вышла хозяйка, поздоровалась.

— Принимай гостей, баб Зоя, — приветствовал Михаил. — Илья, — представился Илья, и сразу спросил: — Не знаете такую Антонину Куропаткину? — Не слышала, — подумав, ответила хозяйка. — Баньку-то топить?

Утром, не дожидаясь завтрака, Илья пошел в местную администрацию. Чевеньга его удивила. Вместо ожидаемых покосившихся домов он увидел крепкие избы, прямые улицы, снующие снегоходы. Вместо ветхих старух — молодые мамаши вели детей в пестрое здание детского сада. Современное здание школы. Легковые машины около изб. Зачем им автомобиль, если все равно нет дорог? Ездить в гости друг к другу? Аэропорт простенький — заснеженное футбольное поле, колышется красный «носок», показывающий силу ветра.

В администрации Илье показали список жителей. Никого похожего на Антонину Куропаткину среди тысячи жителей он не нашел. Не знали о ней ни на почте, ни в Сбербанке, ни в поликлинике. Неужели полный пролет?

Вернулся в гостиницу. Баба Зоя накрыла обед. К столу вышел Михаил. Он, оказывается, не поехал обратно в Озерск, ходил на рыбалку, вернулся с уловом.

— Нашел свою подругу?

— Нет, никто не знает.

— А кем она работает, твоя Антонина? — Михаил с аппетитом черпнул суп из миски.

— Пятьдесят лет назад работала медсестрой.

— Пятьдесят лет назад?! А сколько же сейчас ей лет?

— Семьдесят.

— Ах, семьдесят! Дык. Это уже не подруга. Подруга — это молодуха. Я уж не то представил…

— А может, это Тося из Далевки, — вставила баба Зоя, подслушав разговор. — Она же у нас медсестрой в медпункте работала. Лет пятнадцать назад.

— Да, Тося, — подхватил Илья. — Так ее звали в комсомольские годы. А где эта Далевка? — встрепенулся Илья.

— Вниз по Понью. Километров сорок. А ты уверен, что это она? — посмотрел Михаил на Илью исподлобья.

— Туда как добраться? Тоже на снегоходе?

— Только на снегоходе.

— Ты готов подкинуть?

— Ну-у. А как ты доберешься иначе?

— А ты? Не поедешь обратно к своим туристам?

— А мне стало интересно, найдешь ты свою бывшую или нет? Здесь места такие. Чудеса происходят.

— Деньги-то возьмешь?

— Только на солярку. Мы, северяне, не корыстные.

Илья доел обед. Он все дальше и дальше забирался в бездорожье Кольского полуострова, отрезая возможность отступления, игнорируя одышку, геморрой, хронический бронхит и другие записи в медицинской карточке. Чего так уперся? Ведь все хорошо: пенсия, квартира, магазин за углом. Неужели так хочется развязать старые узлы? Или начать новый путь?

* * *

Главврач сопротивлялся, но перешибить решение парткома не мог: Тосю перевели из поликлиники в комитет комсомола. Общественная работа увлекла. Много нового, много общения, вечерние посиделки с комсомольцами. Илья каждый день рядом. Льстили и Юрины скромные ухаживания. Тося старалась работать за двоих, чтобы помочь Илье — бегала по подшефным детдомам, проводила беседы с прогульщиками в цехах, затевала идеологические споры: она искренне верила, что интересы коллектива выше личных. Но разговоры о победе коммунизма быстро затухали. Всем хотелось посплетничать. Илья диспуты не поддерживал, а погрустневших комсомольцев развлекал игрой на гитаре. Тося расстраивалась, но не сдалась — придумала политические бои: набирала две команды, одна выступала с оппортунистическим тезисом, вторая — опровергала его с марксистско-ленинских позиций. Сама назначала себя капитаном второй. Первой руководил Юра. Илья всегда судил: молча выставлял оценки, а аргументировать свое решение не мог.

Тося утащила из родительской библиотеки несколько книг.

— На, почитай, — положила книги на стол перед Ильей. — Потом я еще принесу.

— Зачем это?

— Тебе надо эрудицию поднимать.

— А что? Не хватает?

— Тебе родители книги читали в детстве?

— Нет. Маме было не до книг, отчим мною не занимался.

Илья холодно сгреб книги в ящик стола и отошел к окну. Тося поняла, что он обиделся.

Однажды их политические баталии посетил Печенкин. «С огнем шутите», — резюмировал он. Комсомольцы ждали, что последует разнос, но пронесло.

Тося не хотела признавать, но к маю стало очевидно — Илья охладел. Большую часть дня он проводил в парткоме, сухо раздавал указания, вечером уезжал домой, провожал все реже, ночевки на даче сошли на нет. Появилась у него другая? Да нет, не похоже. Их разлад видели и другие.

Юра предложил организовать культпоход в Кировский театр на «Лебединое озеро». Бросили клич по цеховым ячейкам. Записалось, на удивление, много желающих. Тося помогла Юре купить дополнительные билеты. Илья отказался пойти со всеми в последний момент. После балета в гардеробе рядом с Тосей оказался Вадик. Он злорадно сыронизировал на ухо: «Кто тот черный лебедь, кто отбил Зигфрида от тебя?» Тося дала пощечину. Вадик ухмыльнулся и отвернулся. Подошел Юра, подал Тосе плащ и предложил проводить до дому. Она согласилась.

— Не обращай внимания и не расстраивайся, — попытался утешить Юра. — Я не слышал, что тебе сказал наш правдоруб, но он получает от гадостей удовольствие.

— Эх, если бы он просто ляпнул гадость…

До Тосиного дома они дошли молча.

В октябре все комитетчики готовили праздничный концерт к пятидесятилетию ВЛКСМ. Решили позвать на вечер известных бардов, Юра уехал договариваться, в кабинете осталась только Тося. Илья вошел, огляделся и подсел к ее столу.

— Тося, нужна помощь.

— Чья?

— Твоя. Слушай, — Илья посмотрел глаза в глаза и улыбнулся, как в былые времена. — Пришла разнарядка из обкома. Нужно написать письмо комсомольцам 2018 года.

— Кому?!

— В будущее. Послание заложат в капсулу, вмонтируют в стену заводоуправления, закроют металлической пластиной. Дыру и пластину сделают цеха, распечатку — типография, а нам надо написать текст.

— Чтобы прочли через пятьдесят лет?! Ничего себе! А ты сам?

— Да ты ж знаешь, у меня с литературщиной не очень. В райкоме читать будут. Не хочется краснеть. А ты… А тебе в таких делах — и карты в руки.

— А что писать-то?

— Не знаю. Кто из нас эрудит?

— А когда надо?

— Завтра.

— Как завтра?! Они дали один день?!

— Нет, не день. Но «Торшер» все профукал, на столе затерял письмо обкома. Просит его не подставлять. Задание партии. Если сорвем… Если дойдет до «Шкафа» — ну, сама понимаешь.

— Но за один день… А с кем согласовывать?

— Давай поедем сегодня на дачу. Затопим печь. Как обычно. И вместе придумаем.

Тося знала, что готова поехать с Ильей куда угодно, но почему все так? «Как обычно», ха-ха. Уже полгода не встречались. Почему он стал внезапно нежен, когда партия приперла к стене? Надо отказать. Она задумалась.

— Тося, давай. Поехали: — Илья взял ее за руку, — А на даче гитара. Я тебе спою нашу любимую и сделаю предложение.

— Какое?

— Руки и сердца.

— Ты же женат.

— Да уже практически нет.

Илья вскочил, обогнул стол, прижал Тосю к себе и крепко поцеловал. Она заплакала. «Неужели все счастливые события приурочены к большим датам? Вот сейчас — к юбилею комсомола».

* * *

На следующее утро Михаил и Илья взяли бутерброды, термос с чаем и отправились по льду замерзшей реки вниз, в сторону Белого моря. Река петляла. Михаил вырулил снегоход на берег и понесся по болоту. Небо затянуло, началась метель. Илья опять стал замерзать, отпустил руки и свалился на подъеме со снегохода. Снова выручил пухлый снег. Обошлось без травм. Михаил разложил на сиденье снегохода закуску, разлил чаю, поставил стопки. Пока он сервировал, Илья помахал руками: вроде ничего не сломал, даже не ушиб.

— В советское время на Понью собирались строить плотину и ГЭС, — Михаил достал из внутреннего кармана флягу с морошковой настойкой, разлил по стопкам. — Жителей деревень переселили из зоны затопления в Чевеньгу. А потом стройку отменили.

— Почему отменили?

— Хм-м, — Михаил ухмыльнулся. — Говорят, духам этого места идея не понравилась. Остался один дом Серафима. В нем сейчас живет Тося.

— А Серафим что?

— Ее муж. Умер.

Подкрепились и поехали дальше. Настойка сделала свое дело: потеплело в теле и на душе. Почему же социализм проиграл? Ведь хорошее в человеке воспитывали. Да — поддавливали пропагандой, да — иногда чересчур, но уже вот-вот перевоспитали бы массу. А ослабили хватку, и вырвалась на поверхность алчность. Права личности, понимаешь ли, важнее коллективизма. Долбаная перестройка. Ерничали над нашими «измами», а сами туда же: индивидуализм, капитализм, снобизм, сексизм, плюрализм. Неужели будет вечно своя рубашка ближе к телу? Ну и чего достигли?

Илья подумал о сыне: помог ему закрепиться в Лондоне — отдал сбережения. И что? Преуспевающий программист, хороший доход, соцпакет и… перестал звонить.

Через три часа ходу выскочили опять на лед Понью и прибыли на место. На высоком берегу еле виднелась из-под снега крыша сруба. Михаил подрулил к дверям. В доме залаяла собака. Дверь приперта шваброй.

— Куда-то баба Тося укатила, — Михаил слез со снегохода. — Посиди в доме — погрейся. Далеко не должна укатить. Поеду, поищу.

— А зачем шваброй приперта дверь?

— Так местные показывают, что дома никого нет.

Михаил слез со снегохода, вошел в дом, приласкал собаку. Илья неуверенно шагнул следом, сильно пригнув голову в проеме двери. В сенях темно. За второй дверью — комната. Ох, тепло. Но какой низкий потолок — едва можно встать в полный рост! Михаил принес дров, по-хозяйски забросил в печь, поставил чайник и укатил на поиски.

Илья сел на табуретку и огляделся. Вся жилплощадь — четыре на четыре метра. Печка и кровать — половина комнаты. Наливной рукомойник, обеденный стол, этажерка для посуды, тумбочка. И стеллаж с книгами. Свободного пространства почти нет. К потолку привязаны мешочки с хлебом. Все прибрано, посуда вымыта, постель застелена, на столе скатерть, как новая, но до чего убогая обстановка! С печи на Илью недобро посмотрел пушистый кот.

Неужели Тося скатилась до этой клетушки с туалетом на улице? Из ленинградской родительской квартиры!? Это прям какая-то шизофрения! Не может она так жить! Тогда здесь не она. Тогда чего он тут делает? Повелся на свою интуицию! Сколько раз он себе говорил, что надо сдерживать импульсы. Бред какой-то. Вернуться бы домой, не подхватив какую-нибудь пневмонию, не сломав чего-нибудь. Будем считать, что скатался в последнее в жизни путешествие, посмотрел красивый край.

Из-под подушки торчала толстая книга. Илья вытащил. «Черный лебедь». Бабуся читает Нассима Талеба!? Непростая бабуся.

Донесся гул. Два мотора — Михаил возвращался не один. Илья встал с кровати, сердце застучало. Входная дверь заскрипела. Залаяла радостно собака. Не нагибая голову в проеме, в комнату бодро вошла бабулька. Тося. С провалившимися щеками, в морщинах, в ватнике, с завязанным крест-накрест пуховым платком, но такая же миниатюрная, как полвека назад. «Неужели все не зря?!»

* * *

Все действительно было похоже на «как обычно»: влажный воздух, морось, чавкающая под ногами тропинка от электрички, пустынный дачный поселок, осенняя листва. Тосе показалось, что и не было злополучного полугодия, когда их отношения расклеились. Зашли в сельпо, купили коробку конфет, яиц и банку кабачковой икры. Илья принес дрова из сарая, воду с колонки, растопил голландскую печку. Пожарили яичницу, поужинали. На обоях появились мокрые пятна — стены стали оттаивать. Тося взяла кружку с чаем, конфеты, села в кресло-качалку, задумалась.

Что же написать? 2018 год. Сколько же мне будет лет? Семьдесят! Ужас! Какие будут машины? Люди будут жить на Луне? Победит уже мировая революция?

«Комсомольцы 2018 года, обращаются к вам комсомольцы 1968 года. Надеемся, что вы живете при коммунизме».

Илья подбросил еще пару поленьев. Тося потрогала рукой голландку. Сама печка была теплая, а дверца нагрелась сильно, но через продувные дырки огня не было видно — заслонили новые дрова.

— Зябко. Когда станет тепло?

Илья резко взял листы бумаги из рук Тоси, переложил на стол.

— Как громко трещат!

— Сырые положил, — Илья выключил свет, подхватил Тосю на руки и отнес на кушетку. — Как я соскучился!

Треск дров то приглушался, то нарастал. А потом хлопок, хлопок и… полено рассыпалось на угольки. Печка загудела и заморгала яркими глазами дырок в дверце. На потолке забегали красные полосы.

Проснулись от холода — дом остыл, слишком мало натопили. Уже рассвело. А письмо комсомольцам будущего так и не начинали. Илья вскочил с кушетки, посмотрел на часы и сдернул с Тоси одеяло.

— Встаем! До электрички полчаса. Потом — длинный перерыв.

У Тоси не было сил даже потянуть обратно одеяло. Хотелось лежать и смотреть в окно. И совсем не хотелось бежать на платформу.

— Может, попьем чай на веранде? Или посидим в качалке? А ты мне расскажешь про руку и сердце, — пошутила Тося.

Илья посмотрел на потягивающуюся девушку, и они… остались на даче. Послание в следующий век отложилось до вечера.

В электричке Тося подперла книгу коленкой, положила лист бумаги и продолжила:

«Вам повезло: каждый из вас свободен в выборе занятий, может творить, можете свободно пользоваться плодами научно-технического прогресса. Вы — полноценные хозяева Земли и уверенно шагаете в космосе. Машины и роботы делают всю работу. Не забывайте нас — мы строили фундамент вашего счастья. И у нас были радости в жизни. Наш завод выполнил план по выпуску…»

Илья обнял Тосю, взял из ее рук лист, стал читать. Потом перечитал заново.

— Перепиши «надеемся, что живете при коммунизме» на «живете при коммунизме». И слова «спутник» и «пушка для ВМФ» замени на «изделия».

— Через пятьдесят лет это все еще будет государственной тайной?

— Первый отдел будет читать не через пятьдесят лет. Тося переписала.

— Теперь надо подсунуть Торшеру сегодня в папку. Я заеду на завод. Ты сама доберешься до дому?

— Может, дописать что-нибудь про любовь?

— Нет, не до любви сейчас. Нужно, чтобы партком понял, что мы успели вовремя.

Илья сложил лист бумаги вчетверо, положил в карман, прижался лицом к стеклу — как будто высматривая что-то в темноте. Электричка прибыла на Витебский вокзал.

— И еще, — Илья обернулся к Тосе. — Ты не обидишься, если я скажу в парткоме, что это я лично?

— Что?

— Сам написал это письмо.

Они молча вышли из вагона. Илья быстро убежал. «Неужели эти обещания жениться ради письма? Нет, он не мог использовать меня, обмануть! Ради холуйства перед Печенкиным?! Нет, он просто хочет выполнить задание! Он обязательный».

* * *

Увидев Илью, она расправила плечи. Ее глаза говорили, что зла не держит.

— Ба-а. Вот, оказывается, кто меня ищет. Маршал. А ты, Мишка, говорил, жених, — засмеялась Тося. — А это мой враг. Хуже. Предатель. Ха-ха-ха. Ну, привет, Илья. Самое смешное, что я тебя ждала. Сегодня.

— О! Маршал! — растерялся Михаил, встав по стойке смирно. — А я не знал.

— Ну, зачем ты так, Тося?! — Илья поднялся с табуретки, распрямил спину и посмотрел ей в глаза. — Я приехал обсудить важное дело. И заодно примириться. Михаил, вольно, это шутка.

— Заодно? Ха-ха, — Тося рассмеялась. — Важное дело? Заинтриговал. Со дня на день помрем, а у него все дела. Что может быть важнее, чем приготовить щуку? Вот поймала.

Тося вытащила из мешка рыбину, положила на стол, сняла ватник, подошла к рукомойнику. Наконец смог войти в комнату Михаил, ждавший в сенях.

— Все язвишь, — Илья подвинулся на табуретке вплотную к окну. — Как ты могла меня ждать?

— Приснилась черная куропатка.

— Я схожу за водой, — Михаил взял ведро и вышел в сени.

— А причем здесь черная куропатка? Какая связь?

— О-о-о! Тут места такие. Странности происходят. Духи шабрят. Совпадения всякие.

— Меня Михаил предупредил.

— И ты все понял. Ха-ха. Ох, не верю! Спина маршальская, а в мозгах всегда пустышка.

— Обидеть хочешь, — Илья повернулся к окну. — А напрасно! Я книгочеем заделался после вашего побега из Ленинграда.

— Побега?! Ну-ну. У нас здесь, на северах, куропаток больше, чем гнуса. Белые. Говорят, что есть черные. Вот я ее и жду. Вдруг какая напасть с ней прилетит? Да и ты в аккурат — куропатка. Вид благородный, а внутри трус.

— Странная логика. Простила ты меня или нет, а я все равно рад, что тебя нашел. Вот гостинец. Не разлюбила сладкое?

Илья потянулся к рюкзаку, вынул набор грильяжа. Тося достала нож, открыла коробку, разрезала конфету на части, маленький кусок положила в рот.

— А что там, в мешочках? — показал Илья на потолок.

— Еда на сегодня. От мышей. Привязываю к поручням. Недельный запас на морозе храню.

— А кот на что? Мышей не ловит?

— Он старый, ленивый, — Тося начала потрошить щуку. — Надо бы молодого завести, да этого жалко. Вот вспомнила, как мы ходили на «Лебединое озеро». Ты там меня тоже грильяжем угощал. Почему ты после балета ко мне охладел? Раскрой секрет.

— Мне тесть сказал, чтобы я прекратил с тобой. Он, помнишь, большой шишкой на заводе был. Меня продвигал по общественной линии. Ему нужен был примерный зять.

— Ну, чего я из тебя по капле вытягиваю. Рассказывай.

— Что?

— Как прожил эти годы?

Зашел Михаил, принес ведро с водой и укатил на реку проверять лунки. Тося набрала чайник, поставила на печку. Илья медлил.

— С какого момента?

— А вот с того, как я тебе пощечину влепила.

Илья опять отвернулся от Тоси и до самого конца своего рассказа глядел в окно.

* * *

Тося приходила на работу первой. Перед службой забегала в заводской дом быта, где ей иногда по блату продавали банку сгущенного кофе. И в это утро, за две недели до нового года, опять ждала, что Илья тоже придет рано и объяснится с ней. Прошло два месяца после поездки на дачу, а он молчал. Как будто ничего не произошло, ничего не обещал.

Пришел Юра, весело поприветствовал. Хороший парень. Смотрит влюбленным взглядом, но она не позволяет себе даже кокетства. Остались друзьями. Появился Илья. Тося достала из шкафчика три стакана, положила три ложки кофе Илье, две ложки Юре, четыре ложки себе и разлила кипяток. Утренняя кофейная церемония, она же утренняя планерка, обычно проходила весело: Илья подшучивал над Юрой, тот обижался, потом писали планы на день. В это утро Илья пил кофе молча. Тося вспомнила прошлый раз, когда его сосредоточенность стала предвестником поворота в ее жизни.

— Какая сегодня повестка дня? — разрядил молчание Юра. Он держал стакан в ладошках, грел руки после улицы.

— Личное дело, — сухо ответил Илья. — На комитете? Чье дело? — удивился Юра. — Я не готовил.

Илья отхлебнул из стакана, помолчал, глубоко вздохнул.

— Тосино. Я готовил.

— Мое? — Тося от неожиданности подалась вперед. Юра уронил стакан. Кофе разлилось по полу.

— У нас мало самокритики в комсомоле. Кто-то должен взять удар на себя. Надеюсь, ты поймешь, — Илья встал и подошел к окну.

Юра посмотрел на Тосю.

— Схожу за тряпкой, — Тося поставила стакан на столик и вышла.

— Зачем тебе это надо?! — Юра подошел к Илье и неожиданно резко развернул его за плечо к себе лицом.

— Сам знаешь, откуда ветры дуют. У нас есть проколы в работе, а критики нет. Я — в райком. Вернусь вечером. К комитету.

— Я понимаю, тебе нужна рекомендация в партию. Надо выслужиться перед Шкафом. Но зачем выбрал для этих целей Тосю? Это подло!

— Что ты несешь?! — Илья поставил недопитый стакан на подоконник и вплотную приблизился к Юрию. — Чистенький наш! Поставь вопрос о своем личном деле. Давай! На комитете. А?! Чего замолчал?! Сдрейфил? Иди работай, защитничек. Новогодний концерт на носу.

Илья нервно надел пальто и вышел, хлопнув дверью. Вернулась заплаканная Тося. Бросила на пол тряпку, присела на корточки. Юрий поднял ее за плечи, поцеловал в щеку.

— Все будет хорошо. Съезди сегодня в подшефный детдом, поговори — что им надо к празднику. А, может, вообще все это к лучшему, — на лице Юрия промелькнула ехидная улыбка, как в детстве, когда он задумывал шутку над взрослыми.

Тося не заметила ни Юриной улыбки, ни то, как он уехал. Она просидела весь день в растерянности, невпопад отвечая на телефонные звонки. Несколько раз пыталась написать что-то на листе бумаги, но потом рвала.

Илья появился в кабинете в шестнадцать пятьдесят девять, за одну минуту до начала заседания. Девушки из КБ опаздывали, остальные комитетчики расселись за большим столом.

— М-м-м. Сегодня в повестке дня один вопрос. Будем рассматривать личное дело комсомолки Антонины Куропаткиной, — громко объявил Илья. — Неправильно, если она сама будет вести протокол. Поэтому попрошу вести протокол Юрия.

Все напряглись, посмотрели на Тосю. Она опустила голову. Юрий взял лист бумаги, пересел поближе к Тосе.

— Так. Партийный комитет завода высказал комсомольцам недовольство. Так. Мы сорвали сроки важной акции, имеющей политическое значение, — Илья обвел всех суровым взглядом. — Так. Мы опоздали с текстом письма «Комсомольцам будущего».

— Как сорвали? Мы вовремя отдали! — вскочила с места Тося.

Все повернули головы в ее сторону. Илья стукнул кулаком по столу.

— Прений по вопросу еще не открывали. Вам будет дано слово, Куропаткина. Партийный комитет сказал, что мы опоздали, — значит, опоздали.

— А на сколько дней? — прогундосил Вадик: он почувствовал, что начинается что-то интересное.

— Это неважно. Мы не оправдали доверие партии. И нечего защищаться, задавать лишние вопросы, — Илья показал пальцем на Вадика. — Вношу два предложения. Первое — исключение комсомолки Куропаткиной из комитета ВЛКСМ со строгим выговором. Второе — исключение из комсомола.

Наступила тишина. Тося подошла к Илье и влепила пощечину. Илья опешил. Комитетчики потупили взгляд. Вдруг вскочил Юра, скомкал лист протокола и бросил в лицо секретарю.

— А ты сволочь! Ты не только парткомовский подпевала. Ради рекомендации в партию и мать продашь. Ты еще и врун. Я принес копию отчета райкома. Вот! — Юрий достал лист из портфеля и потряс им в воздухе. — Вот читай! Ленинградский механический завод вовремя выполнил задание. Исполнитель — Илья Конев. Если уж кто и сорвал срок, так это ты. Твое кредо — подхалимаж! Так и скажи. Нужен козел отпущения? Я готов им быть. Исключи меня из комсомола, а Тосю не тронь. Это самый преданный делу человек! А я готов написать заявление. Я не хочу работать с таким секретарем!

— Ты совсем!.. Ты ответишь! — побагровел Илья.

— Чего-то темнишь, секретарь. Нет, так не пойдет. Комсомольцы хотят знать правду, — подал реплику Вадик. — Товарищи, от нас что-то скрывают. Не доверяют членам комитета. Здесь пахнет личной местью. Прижали хвост за аморальное поведение? За шуры-муры при живой жене. Секретарь, колись!

— Мы не дадим Антонину в обиду! — кто-то пискнул из дальнего конца стола.

— Всем молча-ать! — Илья дал петуха.

— Что?! Смотрите, он поднял голос на рабочий класс! — Вадик отшвырнул стул и встал во весь рост.

Илья запустил в Вадика пепельницей. Окурки рассыпались по столу. Вадик увернулся, наскочил на Илью. Началась драка. Девочки завизжали. Тося вырвала у Юрия ручку, написала заявление о выходе из комсомола, скомкала его и бросила в дерущегося на полу Илью.

— Подонок!

— Куда, Куропаткина?! Комитет не закрыт! — прохрипел Илья, пытаясь оторвать от горла давившую руку Вадика.

Тося надела шубу и выскочила из кабинета. Через мгновение вслед за ней побежал Юра, наткнулся на входящих девушек из КБ. Они встали в проеме как вкопанные, глядя на сутолоку.

— Пропустите меня!

— А что здесь происходит? Юра с трудом протолкнулся и выскочил в коридор. Тося уже убежала.

В кабинете — крики, завывания. Мальчики разнимали Вадика и Илью. В распахнутую дверь вошел Теренский. Единственные, к кому он мог обратиться, были стоящие в оторопи кабэшницы.

— Что за крик? Что происходит?

— Мы не знаем, мы все пропустили, — расстроенно ответили они.

Тося выскочила с завода через заднюю проходную, села в первый подошедший трамвай, который увез ее по своему маршруту. Она слезла на кольце. Возвращаться домой не хотелось. Вокруг стояли башенные краны. Куда ее занесло? В какие новостройки? Она подошла к металлической лестнице крана, посмотрела вверх, взялась за перекладину. «И это все? Конец?» Тося подтянулась на одну ступень. Раздался лай собаки, и отборный мат. Тося спрыгнула и побежала обратно к трам­вайному кольцу.

* * *

— Истерику, которую вы с Юрой и Вадиком закатили на том собрании… — начал Илья.

— Ты тоже в ней участвовал, — перебила Тося.

— Пусть так. Ту неприятную сцену, тот инцидент я смог замять. В комитете, конечно, не оставили. Теренский сжалился и организовал перевод на замначальника цеха. И потекла карьера номенклатурщика по челночной схеме «скачок туда — скачок сюда»: из цеха — второй секретарь райкома ВЛКСМ — обратно уже начальником цеха — потом инструктор райкома партии — начальник производства — второй секретарь райкома партии — директор завода. А потом страна пошла прахом. В девяностые никому наши пушки и спутники оказались не нужны. Деньги задерживали, люди побежали. Зато появились желающие приватизировать военный завод. Я сопротивлялся. Угрожали.

— Ты сопротивлялся? Такие типажи, как ты, сами прихватывали все, что можно.

— Зачем ты так? Считаешь меня предателем наших идеалов? Я уперся как коммунист за интересы коллектива. За что и поплатился.

— Какие идеалы?! У тебя-то? Не смеши. Своя рубашка — вот твои идеалы.

Илью передернуло — давеча сам вспоминал эту пословицу. Он развернулся лицом к Тосе.

— Зря так говоришь. Ты ничего не знаешь! Жену мою убили. Меня подставили — уголовное дело. Пришлось уходить. На этом все и закончилось.

— Извини, не знала. Ужасно это. Сожалею, — Тося помолчала. — Но коллектив тут ни при чем. Не поделился с кем-то. Или вдруг нахамил кому?

— Импульсивен бывал. Не отрицаю. Но многое переосмыслил. Благодаря книгам. Ты же меня подтолкнула к чтению. Помнишь?

— Помню.

— До пенсии еще поработал инженером. А сейчас — дома. Один. Сын работает в Англии.

— Больше не женился?

— Нет.

— В чем-то справедливо! Всю молодость пыжился ради карьеры, и оказался один.

— Да ты тоже не далеко оторвалась: рвала глотку за идею, а живешь с котом и собакой. — Илья развернулся на табуретке и нервно стал тарабанить по столу пальцами. — Давай о деле. Представляешь, вдруг позвонили с Механического завода? В октябре будут вскрывать плиту в стене заводоуправления, где капсула с нашим с тобой письмом. Будет телевидение. Надо написать новое послание. Молодежи 2068 года. Вот так.

Тося посмотрела внимательно ему в глаза.

— Наше с тобой. Хорошо хоть вспомнил. Пусть молодежь пишет.

— Они хотят, чтобы мы.

— Что? Без старых комсомольцев не могут? — Тося сменила тон на примирительный.

Илья покачал головой. Чайник кипел. Щука лежала на столе. Тося обмыла рыбину и бросила в кастрюлю, залила кипяток, поставила вариться. Вышла. В сенях что-то грохнуло, заскрипели ступени. Через пару минут Тося вернулась, высыпала на стол картофелины и луковицы.

— В погреб лазила. Бери нож, чисти картошку. Помнишь тот день, когда то письмо писали?

— Помню. Эх, вернуться бы в тот день, — Илья разложил газетку для очисток.

— Ты мне должен был сделать предложение.

— А я искренне хотел. Тогда. На даче. В тот же вечер сказал жене. И не испугался. Хотя знал, что у разведенного биография подмочена. Она истерику закатила, а потом телегу накатала в райком. Меня Теренский вызвал и поставил ультиматум: или я остаюсь в семье, а тебя вывожу из комитета, или меня вышвыривают со скандалом. А потом… сама знаешь. Но я жалел. Очень жалел. Ты, Тося, можешь мне не верить, но я бы много дал, чтобы открутить жизнь назад и оказаться на той развилке.

Тося порезала лук, отерла слезы и вышла во двор. Илья обмыл картошку в тазике. «Неужели я приехал в эту глушь только чтобы написать послание?»

— Ну, теперь твоя очередь рассказывать, — сказал Илья, когда Тося вернулась в избу.

Она поставила кастрюлю на плиту, подкинула полено и села на табуретку. И начала рассказ с того же рокового заседания комитета комсомола.

Предательство Ильи разорвало душу: в заводскую поликлинику она не вернулась — боялась случайно встретиться с Ильей. Ее нашел Юра, предложил завербоваться в экспедицию на север. Она согласилась. Сразу и поженились. Жили размеренно, родили и подняли троих детей. После экспедиции попали на стройку в Чевеньгу. Работала медсестрой в медпункте. Но стряслась беда — по весне Юра провалился в полынью, его затянуло под лед. Пришлось тянуть детей одной. Начались девяностые, северные надбавки не помогали, люди поехали из Чевеньги на большую землю. Врачами присылали пьянь. А в их учреждении — бесконтрольный спирт. Пить начинали с утра. Докторов меняли, не менялся образ жизни медсестры. Дети выросли и разъехались. Тося почти спилась. Однажды она не вышла на работу — уволили. Односельчанин Серафим предложил переехать к нему в заброшенное село. Каждый день работа по дому, на участке, ловля рыбы, сборы ягод, грибов. Натуральное хозяйство, одним словом. И нету спирта, а есть шанс избавиться от алкоголизма. Тося посоветовалась с детьми и переехала. И эта замужняя жизнь закончилась через несколько лет. Серафим слег с инсультом. Тося вызвала санборт (только-только появилась мобильная связь), пошла лыжами вытаптывать площадку в снегу для вертолета. Санборт прилетел быстро, успешно приземлился, вот только Серафим успел отойти. Пришлось вести хозяйство одной.

— Так и осталась здесь. Кукую. Но не плачу, — подытожила Тося, с грустной улыбкой посмотрев на Илью. — Вот тебя мне только не хватало под старость.

— Ну, я — не Юра. Он был бесцветным хомячком, а со мной все какие-то истории с географиями, всем неспокойно, — Илья ответил с вызовом. — А дети где?

— Дочери в Мурманске. Сын — в Ленинграде. В квартире родителей.

— Навещают?

— Навещают.

— Прекрасно. Переезжать не хочешь? Одиночество — лучше?

— К себе, что ли, зовешь? На дачу? Руку и сердце? — Тося рассмеялась. — Припозднился, Илюша.

— Не простила, что ли?

— Разве можно подлость простить?

— Ох, Тося, мне тогда тоже несладко было. И с тобой плохо поступил, и семейная жизнь не сложилась. Я же хотел с тобой объясниться, но ты сбежала. Чего не пришла поговорить?

— Как ты себе представлял?! — Тося вздохнула. — Смешно. А ведь получается, что твоя жена меня спасла: если бы ты тогда развелся — убили бы меня, а не ее. Кто-то отвел от меня. Вот теперь знаю кто. Духи охраняют. Вот случай. Этим летом. Пошла за малиной. Собираю, собираю и бац: столкнулась спиной к спине с медведем. Он тоже в малиннике кормился.

— Без собаки, что ли, ходишь?

— С собакой. Так она, видно, почуяла зверя и удрала. Но ничего. Я бочком-бочком и ушла. Медведь малиной больше заинтересовался, чем мной.

— Так что? Ты мне предлагаешь у тебя здесь остаться?

— А ты нахрапист. Как и в молодости. Вот давеча купила снегоход — теперь, если надо, могу смотаться в Чевеньгу. Да и хватит мне уже приключений в жизни. И не зови меня. Не провоцируй. Здесь люди чище. Знаешь, когда еще в Ленинграде жила — там уже мещанство в полный рост расцвело, а здесь еще долго город-сад строили. И верили, что построят. Для всех.

— На какие барыши снегоход?

— Так пенсия остается. Траты мои какие? Хлеб, спички да соль. Полторы сотни за год накопила. Вот дети добавили и подобрали мне приличный.

Илья вдруг четко почувствовал, что Тося никуда переезжать не намерена. Почему ему показалось, что будет легко ее уговорить? Но простила, просто не хочет признаваться. Не получается ли, что Тося прожила жизнь счастливее его? Грудь сдавило. Илья глубоко задышал. Да что сейчас шашкой махать. Хотя бы попробовал. А может, ломается?

— Получился парадокс. Вокруг тебя вились мужики, я не был обделен женским вниманием, а друг друга упустили. И что? Оба живем сиротски.

Тося достала тарелки, разлила половником уху.

— Давай постановим окончательно, Илюша, — ничего у нас не получится. Зря ты приехал. Только душу растеребил. Не прожили мы вместе жизнь — и баста! Давай обедать.

Вошел Михаил, принес еще рыбы. В комнате стало тесно. Достали прихваченную из Чевеньги бутылку. Застучали ложки. Илья почувствовал ломоту в теле.

— Ученые давно уехали? — спросил Михаил у Тоси.

— Давно.

— Какие ученые? — полюбопытствовал Илья.

— А там за домом камни с петроглифами лежат. Их вот изучают. А бывает, и эзотерики навещают. На горе сейд стоит.

— Что стоит?

— Сейд. Священный камень, — Михаил разлил по стаканам настойку. — Тонн десять весом. Кто-то его поднял и на три подставочки поставил. Вот говорят, что это исполины сделали. До нашей эры. Территорию свою так пометили. Сейдами. У кого больше сейд — тот и круче.

— Что за исполины такие?

— Исполины — это дети от сосланных падших ангелов и местных женщин, — пояснила Тося.

— То у нее духи охраняют, то исполины мерещатся. Это ты, зам по идеологии, в такое веришь? — Илья неискренне засмеялся.

— Не надо смеяться над духами. Вот вернешься к себе в Ленинград, там смейся. А здесь опасно, можешь прогневить. А лучше сходи — подкорми сейд. Духи тебе и помогут в твоем одиночестве, — Тося погрозила пальцем.

— Как подкормить?

— Чем хочешь, можешь хлебом.

— Это кто тебя научил такому?

— Мой Серафим. Он изучал эзотерику. Да тут все об этом знают. Илья нахмурил лоб, подошел к печке, прижался руками.

— Чего хмуришься? — Тося вытащила щуку из кастрюли и разделила по тарелкам. — Сам разбудил нашего с тобой духа. Зачем ты это сделал? Он так уже измазан черной краской.

Илья вернулся к столу. Поели молча. Свою порцию получили кот и собака.

— Когда в обратный путь? — разрядил атмосферу Михаил.

— Подожди немного, — Илья обратился к Тосе. — Так! Давай подумаем, что напишем будущим поколениям. Дело-то надо сделать.

— И в эту же воду хочешь зайти второй раз? Я ж говорю — настырный! А не боишься? Мы тогда с тобой коммуны предрекли. И что? Все пошло вкривь и вкось. А?! Мы мечтали пожениться. Туда же. Шиш! Может, ну его, это письмо. Ох, не будем будить лиха. Поболтали, повспоминали, ну и ладночки. А?

Илья подумал: «Видно, что она не деградировала в этих болотах — говорит связно. Но на духах помешалась. Неужели вот так и расстанемся?»

* * *

Михаил вышел во двор покурить. Он с интересом наблюдал за стариками — вот так встретиться через полстолетия, чтобы снова разойтись.

Илья расчистил стол, достал несколько листов бумаги, ручку, положил перед Тосей.

— К черту лень!

Тося надела очки, взяла ручку: «Юноши и девушки 2068 года, мы обращаемся к вам из 2018 года…»

— Нет, не так, — Илья задумался. — Мы обращаемся к молодежи. Но нам-то уже сколько лет? Получится, что старики учат молодых. Плохо!

— Тогда представим, что мы пишем в 1968-м. На сто лет вперед.

— А сможем?

Когда Михаил вернулся в дом — остолбенел от картины: взъерошенные волосы бабы Тоси, мечущийся, как молодой тигр в тесной клетке, Илья. И философски наблюдающий за этим кот.

Спор длился долго. Михаил прилег на кровать. Откуда у них столько идей? Говорят, что их поколение много знает. Больше удивила баба Тося. Прикидывалась бабуськой-хохотуськой в ватнике. Он ее уважал — мало кто на его памяти смог победить огненного змия. И за то, что тянет дом одна, как мужик. За неглупые шутки. Но какая головастая оказалась! Михаилу казалось, что идет какой-то бой. Побеждает то одна сторона, то другая. Обе вошли в раж. По комнате летали мудреные фразы. Михаила цепанула одна: «Человечество входит в горловину». Потом в печку летел очередной скомканный лист бумаги. Он попытался представить их молодыми хохочущими любовниками. И не смог.

Обратно в Чевеньгу возвращаться ночью опасно — Михаил слазил в подпол, достал тюфяки, оставшиеся после ночевки ученых, распихал по углам, прилег. «Не спать, не спать! Надо проследить за ними — не дай Бог что-то начудят в творческом экстазе».

Когда легли остальные, он не заметил — сон победил.

Среди ночи Илья пошел в туалет и задел рукой задвижку печки.

Михаил проснулся от визга кота, носившегося по всей комнате. Опа! Дымом пахнет! Угораем! Михаил выскочил на улицу, отдышался, забежал в дом и стал вытаскивать стариков. В темноте, при свете сияния их кожа казалась черной. Михаил вызвал санборт.

Медики прибыли быстро, сделали уколы. Когда вертолет улетел в Мурманск, Михаил зашел в избу. На столе лежал лист бумаги: «Юноши и девушки 2068 года, обращаются к вам ваши сверстники, комсомольцы из 1968 года. Мы рады за вас. Вы живете в прекрасное время — вы вернулись туда, где мы свернули неправильным путем. Вы слышите друг друга. Для вас интересы коллектива выше личных. Вас не тяготят достижения технического прогресса. Вы кормитесь от земли-матушки, производите продукцию своими руками, получаете удовольствие от труда. Не забывайте нас, тех, кто заложил фундамент вашему счастью, доведя планету до ручки…»

— Хрень какая-то… — Михаил не дочитал, сложил лист вчетверо и спрятал в карман.

Да, дела. Должны выжить, до больницы меньше часа летом. Михаил взял из коробки конфету, поднялся на сопку, подошел к сейду, положил конфету под камень. «Помогите, духи». Ответа не последовало. Солнце поднялось выше, осветило долину. С кустов взлетела стая куропаток. Михаилу против света показалось, что две из них черные. Сейд продолжал молчать. «Кто теперь напишет текст для капсулы?» — тоскливо подумал Михаил, вернулся к дому, подпер дверь шваброй и укатил в Чевеньгу.

* * *

Поезд прибыл в Петербург утром двадцать девятого октября. Прямо с вокзала Михаил поехал на Механический завод № 7. Он знал, что в полдень будут доставать капсулу с посланием, заложенную пятьдесят лет назад. Что его так тянуло в это место в это время? Так поразила история Тоси и Ильи? И это тоже. Чувство вины, что он не уберег их? Вот это ближе. Ему хотелось вернуться и спасти их. Но как?

Тогда, в том марте, Михаил поехал в Озерскую районную больницу навестить Илью и Тосю и… не нашел никаких следов. Даже записи не было, что такие двое поступали. И тем более что выписались. Он проверил, на всякий случай, в Мурманской областной больнице. Никаких сведений. В аэропредприятии сказали, что нет записей, что в тот день санборт вылетал в Чевеньгу. Адресное бюро не помогло — не хватало данных для розыска. Куда делись? Что он сделал не так, что они исчезли?

Михаил не единожды приезжал в Далевку. Дом постепенно разваливался, хозяйство зарастало травой. Сейд не отвечал. Его молчание портило жизнь. Десятилетие за десятилетием.

Последний шанс вытащить занозу — двадцать девятого октября, в стопятидесятилетие комсомола. Вот поэтому он здесь.

Народу пришло много. На трибуне стояли директор завода и двое молодых людей. Миниатюрная девушка и парень-красавец с прямой спиной. Михаил достал из внутреннего кармана пиджака сложенный пожелтевший листок бумаги, надел очки. Зычно пропел заводской гудок. Сварщик срезал закисшие болты, рабочие в спецовках сняли плиту, вытащили капсулу, передали директору. Он прочел глазами, кивнул головой и передал девушке. Она звонким голосом зачитала: «Юноши и девушки 2068 года, обращаются к вам ваши сверстники, комсомольцы из 1968 года…»

Михаил сличал на слух со своим листком. Это их текст. Один в один. Ну, значит, выжили.

С крыши соседнего цеха с квохтанием слетели две черные птицы.

2020

Постой, паровоз!

Шел четвертый день круиза. Погода радовала. Корму верхней палубы, за рубкой, облюбовали картежники. За большим столиком разухабисто играли в покер: с гоготом, сальными шутками, швырянием денег. Порывы ветра разметали купюры по палубе.

— Может, перейдем в кают-компанию? — Игорь Валентинович надел тренировочный костюм и застегнул молнию до самого кадыка. Высокое жилистое тело, редкие здравые реплики — воплощение женской мечты о «крепком плече».

— Да ладно, Игорь. Оставь безобидных скоморохов. Не трогают — и уже чудненько. Пятьдесят рублей проиграл, пятьдесят выиграл — какая к черту разница. Они — апологеты стиля «бом-бом», — приятным баритоном Юлий Борисович задал миролюбивый настрой. — Позавидуй им. Гребут радость, пока жизнь дает возможность. А нам не подобает судить — мы выше. Можем, вот, попить боржома.

— Грести радость? Интересно! А нам — это кому? Высшей касте? Рыцарям зеленого сукна!? — не без сарказма заметил Семен Аркадьевич. Он не стремился стать душой компании, скорее, его коробили попытки Юлия Борисовича обозначить себя неформальным лидером.

Постоянное самохвальство? Плохо скрываемое высокомерие? Вздернутый подбородок? Что раздражает в этом толстячке? — Семен Аркадьевич не мог дать себе точный отчет. Опыт подсказывал, что такие типажи нередко жульничают. Но за три дня пути Юлий в шулерстве замечен не был. Скорее нервировал пусть и небольшой по суммам, но постоянный проигрыш в преферанс.

— О! «Рыцари зеленого сукна!» Звучит! Ты, Семен, считай, повесил нам на грудь по ордену почетного легиона, — Юлий Борисович сделал вид, что не заметил подколки. — Без азарта нет битвы. Нет победы. Вот у меня был случай в Одессе. Дело пустячное, но показательное. Вложил трояк, на выходе…

— Это будет притча? — перебил рассказчика Александр, самый молодой в компании. — Или длинная новелла? Будем прерывать игру?

Юлий Борисович сжал губы, дернул подбородком и придвинулся к столу. Игорь Валентинович шумно потянул воздух, укоризненно глянул на младшего партнера. Семен Аркадьевич, не скрывая улыбку, повернул голову — якобы что-то увидел интересное на реке.

Александр выбивался из четверки преферансистов не только тем, что годился остальным в сыновья. Вычурная патриархальная бородка «a-ля рус», стрижка полубокс и глаза навыкате. Мог ляпнуть откровенную глупость, вызывающую оторопь, а следом выдать глубокую мысль, которой могут позавидовать и «мудрецы». То по-детски расстроится, что карточный бог не сдал всю масть в его руки, то покажет глубокое понимание преферанса. Старшее поколение оказалось в двояком положении: то ли удивляться самим себе — как можно было пригласить такого бестактного юнца в компанию, то ли радоваться, что есть благодарный слушатель. Определенно, его взяли в игру за готовность жадно внимать нравоучениям «отцов». В глазах Александра считывалось, что любые байки, которыми делились «менторы», — как долгожданный паек голодному ребенку, которого судьба не балует вкусными событиями. И вот уже раздражение на лицах «отцов» над глупыми фразами сменяется снисходительной улыбкой, а потом и завистью к молодости.

Фарватер Волги повернул к северу, тень от рубки ушла в сторону, ярко блеснула на солнце лысина Юлия Борисовича. Он посмотрел на небо, вытащил платок из кармана и повязал на голове.

— Эх, панамка в каюте осталась. Фирмы Стетсон. Не хухры-мухры. Но идти лень. Сдавай, Сеня, — твоя очередь.

— Так что в Одессе? Получил такой барыш, что купил всем детям по квартире? Или ограничился панамкой Стетсон? — Семен Аркадьевич вернул разговор в старое русло, перетасовывая колоду.

Юлий Борисович не ответил и сильнее вжал живот в край стола.

По очереди один из участников сдавал по десять карт партнерам, а сам пропускал игру. Роль отдыхающего наблюдателя Семену Аркадьевичу нравилась: можно расслабиться. Он сложил крестиком две карты прикупа и отвалился на спинку кресла. Волжскими берегами можно любоваться и когда солнце в зените, и при закате: поля подсолнухов, камыш, луговое разнотравье.

По трансляции объявили, что по правому борту лайнер проходит Плес. Семена Аркадьевича передернуло. Он отпил боржома из стакана. Самое время подумать о своих печалях.

Три месяца на работе плотно сидел над отчетом: нельзя сорвать срок, а смежники задержали материалы. Собственно, ничего нового — кому, как не ему, выручать всех? Отчет будет вовремя — отдел получит грант на следующий год. Задача ясная — он справился — начальник похвалил. Если бы еще само исследование доставляло удовольствие. И не так уставать. И по ночам не хрустело бы в шее. Да все это накипь — можно очистить. Вот где глубоко проржавело, так это — отношения с Соней! Какая вожжа куда попала — почему вспылил? Она выказала равнодушие к его проблемам? Не поняла, что устал?

А с чего началось? С мелочи. Он предложил на ужин выпить шампанского, произнес тост «за нас», а она отставила фужер. Они долго молчали, пошли вопросы — что, да почему, а потом, уже не сдерживаясь, бросил обвинения. И получил обидное: «Сварили мы с тобой кашу, Сеня, из топора». Уже не помню, что я кричал. Тут, может, компромисс бы найти, но старое корыто электросваркой не залатаешь… А что бы дали поиски мировой? Жалкий компромисс? Вот и Игорь говорит, а он психолог, что компромисс — пораженчество, он никого не устроит, а только загонит обиду глубже! Надо искать корневую причину. Где ее искать? Да и стоит ли? Проржавело — так проржавело. Только опять не он принимает решение, а за него. Эх!

Вдруг наткнулся на рекламу «Речной круиз — лучший лекарь». Судьба дает подсказку. И сразу в интернете горящая путевка нашлась. По Волге. На неделю. Одноместная каюта. Собрал чемодан и уехал, не попрощавшись.

В первый же вечер в баре прицепился попутчик: втянул в разговор, пригласил расписать пульку. Игра на деньги портит настроение, но Юлий Борисович так обаятельно настаивал: «Главное, общение в компании равных — его не купишь, а мы тут все как родственники на этом теплоходе. Вот и Игорь Валентинович подтянулся — он психоаналитик». Семену Аркадьевичу новые знакомые на первый взгляд приглянулись: все — плюс-минус предпенсионный возраст, разговоры — с претензией на интеллектуальные дебаты. И Саша пришелся ко столу. Юлий Борисович, надо отдать должное, умело создал иллюзию уюта за игральным сукном — через пару часов все общались на «ты».

А что с Соней? Думать, о том, как он вернется, а она встретит его обиженная, сумрачная, было тошно. Приелись они друг другу — такое сплошь и рядом. Сама виновата — отрезаем и баста!

Пока Семен Аркадьевич углублялся в свои меланхолии, за столиком разгоралась интрига. Глаза Александра блестели: значит, достались хорошие карты. На контрасте «мудрецы» степенно расправляли между пальцами веера карт, со смаком компоновали по мастям. Игорь Валентинович якобы расстроился, демонстративно наморщив лоб. Юлий Борисович якобы удивился, вытянув губы уточкой.

— А я рискну. Мизер! — словно пропел он и лукаво улыбнулся.

— Ты уверен? — Игорь Валентинович жестко взглянул соседу в глаза. Он не любил и не ценил риск ради риска. Блеф — сродни анархии. А преферанс — порядок, свод правил. Он в жизни избегал случайных женщин, необязательных партнеров, карточную игру на щербатых грязных поверхностях. С собой на пульку приносил скатерть зеленого цвета, заменяющую традиционное сукно. Партнеры не возражали: почему бы не украсить стол? После игры Игорь Валентинович отчищал скатерть от мусора и гладил.

— Когда-то надо же сыграть по-крупному. Не согласны? Игорь, ты же психиатр. Ты должен меня понять. Флуктуации в душе. Брожение зеркальных нейронов. Или как там у вас? С чувственной точки зрения.

— Я пас. Только хочу заметить, что Гай Юлий Цезарь не раз лез на рожон и пять раз терпел поражение. И к тому же я не психиатр, и не психоаналитик! Я — психолог! Ученый! — Игорь Валентинович после защиты докторской позволял себе делать нравоучения и взрослым людям. Знал за собой менторский тон, иногда приводящий к ссорам, но не всегда мог удержаться. Тем более что Юлий Борисович наступил на больную мозоль. Врачебная практика у Игоря Валентиновича не задалась — клиенты оставались недовольны. Пришлось уйти в науку, а коллеги за глаза, он это знал, обзывали «схоластом».

— Жаль! Хорошая карта пришла! Но нет «десяти на руках». Вас не перебить, — глаза Александра медленно потухли, как софиты после концерта. — Пас! Играйте!

— Игра ва-банк у нашего новоявленного императора?! — Семен Аркадьевич поддержал шутку, хотя и удивился: до этого момента Игорь Валентинович не позволял себе иронии в разговоре. — Интрига перед пивной паузой! Держи, азартный ты наш! Если, господа, с таким подарком не пристегнете Цезарю паровоз, то надо признаться в творческом бессилии и сворачивать удочки.

Игроки наклонились над прикупом. Десять секунд общего молчания. Юлий Борисович вскинул одну бровь, смахнул рукой пот с переносицы, криво улыбнулся и присоединил прикуп к вееру. Все в упор посмотрели на его зрачки. Скрыть эмоции в картах — половина успеха.

— Как артист артисту могу сказать «браво!». При таком рояле в кустах можно и расплакаться. Но нет, демонстрируешь мимику победителя. Мотайте на ус, Саша, как прятать движения глаз. — Семен Аркадьевич опять отвалился на спинку кресла.

— Да, учусь. — Александр кивнул головой. — Вы, Юлий Борисович, как будто знали, что будете играть мизер — не пошли за панамкой.

Игорь Валентинович укоризненно покачал головой. Юлий Борисович вдруг привстал, якобы увидев что-то важное за бортом лайнера — все инстинктивно повернули голову в том направлении. В этот момент он рывком скинул две лишние карты — никто не заметил, с какой части веера.

— Блин, опять трюк! Ох, лиса! — Игорь Валентинович расстроился, что повелся на хитрость, но быстро собрался.

Теплоход сделал очередной поворот — тень вернулась на палубу. Юлий Борисович стащил с головы платок, обтер лицо и с беззаботным видом замурлыкал:

— «Постой паровоз, не стучите, вагоны…»

— Колеса. Не вагоны, — поправил Семен Аркадьевич.

— Что?

— Колеса стучат, а не вагоны.

— Да-да, колеса. «Есть время взглянуть судьбе в гла­за…»

Александр и Игорь Валентинович напряженно нависли над разложенными картами. По палубе прошла миниатюрная женщина. Семен Аркадьевич уже приметил ее раньше — как фигура похожа на Сонину. И книгу под мышкой держит так же. Побежали картинки — познакомиться, закрутить небольшой курортный роман, чтобы выбить клин клином. Или просто поговорить о наболевшем — говорят, женщины иногда могут дать мудрый совет в душевных делах. Только с чего начать разговор?

Эх, что за топор попал в их с Соней чан с кашей? Их сожительство выглядело благопристойно. И началось легко. Оба в разводе, у обоих выросшие сыновья, можно сказать, начали второй тайм при счете один — один. Полный паритет. И характеры, и взгляд на мир схожие. Да, он не предложил расписаться. Но причина в другом. Страсть ушла в прошлое, конечно, но ровное, сильное чувство осталось. Бессмысленно отрицать, что последние годы уже не те, первые, когда дорожили каждой минутой вместе. Почему она к нему охладела? Один раз спросил: Что-то случилось?» — она промолчала, как будто не расслышала, — он не переспросил. Значит, живет с ним ради жилплощади, удобств жизни, но не хочет признаться. Стоп! Игорь правильно предупредил — удержаться от обвинений! Тогда не найти причины и следствия, не найти ложную корневую посылку. Хорошо Игорю рассуждать — он ученый. А Семен знал за собой, что принимает решения или под давлением, или импульсивно. Часто угадывает правильный ход, но не всегда. Опять положиться на свою интуицию? Когда-то же надо научиться рассчитывать ходы! Вот в пульку умеет считать. С чего начинают ученые? Стартовая площадка — описание ситуации. Конфликт с Соней в скрытой форме уже давно, вот только сейчас прорвался наружу. Уже не все его устраивало: то забывала про его просьбы, то избегала совместных прогулок. И накопилось. Не проговорил с ней, когда заметил ржавчину. И она молчит.

Покеристы на соседнем столике что-то не поделили, кто-то взорвался бранью, шумно задвигались стулья.

— Ой, чуть карты не рассыпал. Кричат под руку, мешают думать, — недовольно вставил Александр.

— Не скатывайтесь к обвинениям! — Семен Аркадьевич пробубнил сентенцию скорее себе, чем молодому партнеру.

— Даже жалко, что они сворачивают удочки — бодрящий бриз долетал, — Юлий Борисович перестал мурлыкать.

— А у императора-то проблемы… — с явным удовольствием пропел Игорь Валентинович, расправив плечи. — Он мог скинуть короля и вальта бубей, а мог — того же короля и даму червей. Так. Кто ходит? Я хожу. Это хорошо. Предлагаю проверить бубны.

Александр промолчал, Игорь Валентинович сделал ход. Юлий Борисович положил валета.

— А-а-а! Понятно. Значит, он снес короля и даму. Давайте, Саша, прокатим его на девятке бубей. Не сразу, а опосля, — цокнул языком Игорь Валентинович. — Паровоз — так паровоз!

Выбрав все «свои» взятки, игроки положили восьмерку бубен и ждали, что любитель мизера возьмет девяткой восьмерку. А он положил на столик даму червей. Игорь Валентинович ощутил в гортани противный желчный вкус — жесткое наказание анархиста превратилось в триумф нарушителя законов.

— Борисыч, ты снес девятку и короля бубей?!

— Да, Игорек. Так что теперь все взятки — ваши. А у меня — чисто!

Юлий Борисович подпрыгнул на кресле и захохотал, отвалившись от стола на спинку кресла: все увидели широкую полосу пота на рубашке.

— Блестяще! Блефанул так блефанул! Но все-таки очко у нашего Цезаря играло — вон как потел. — Семен Аркадьевич зааплодировал. — Саша, учитесь, учитесь!

Солнце зашло за тучу, поднялся ветер. Александр успел прижать рукой листок с записью пульки. Закрапал дождь. Вдалеке грянул гром.

— Это знак! Пора сворачиваться, — подытожил Игорь Валентинович.

— А что ты, Игорь, какой-то вялый? Вчера — азартный Парамон, а сегодня… — Юлий Борисович, с трудом сдерживая довольный хохот, любовно поглаживал подбородок. — Только-только приходит кураж. Может, еще кружок?

— Я бы предпочел перенести на завтра.

— Кажется, вам, рыцарям зеленого сукна, надо отыграться. Сеня! Особенно тебе.

— Это у тебя кураж. Хочешь еще выиграть? Не заставляй нас думать о тебе плохо. — Что значит плохо? — оживился Александр. — Мы подозреваем Юлия Борисовича в жульничестве?

— Вот именно! Что ты имеешь в виду, Игорь? — Юлий Борисович перестал смеяться.

— Извини, я ничего такого не имел.

— Нет, ты что-то имел…

— О-о! Ладно, не будем нагнетать. Дождь сейчас зарядит не детский! И червячок требует, чтобы его заморили. Да и завершить пульку после триумфа Цезаря разумно. Игорь,думаю, что лучше тебя никто не посчитает, кто кому должен? Друзья, не возражаете против здравомыслия доктора наук? — Семен Аркадьевич попытался спустить назревавший конфликт на тормозах.

Не хватало еще скандала. Хотя с оговоркой Игоря, что Юлий Борисович дурит других, хотелось согласиться. Но опять — никаких внешних признаков шулерства.

Игорь Валентинович взял листик с записями, из нагрудного кармана вытащил очки. С соседнего столика ушли последние покеристы — выбежали откуда-то мальчишки и стали подбирать упавшие на палубу купюры.

— Как наши соседи сорят деньгами! Неудобно даже! — Юлий Борисович презрительно посмотрел на ползающих ребят.

За бортом сновали туда-сюда моторные лодки, поля сменились перелесками, по берегам виднелись полуразрушенные избы. Теплоход приближался к населенному пункту. Преферансисты встали и пошли вниз. Игорь Валентинович задержался, чтобы провести полный расчет. К нему подошел Александр.

— Вы так азартно играли вчера, а сегодня нет. Почему?

— Зачем тебе знать?

— Мне это важно.

— Не сбивай меня. Ошибусь — Цезарь мне не простит. — Игорь Валентинович обвел карандашом суммы выигрышей и проигрышей, сложил скатерть в пакет и только после этого поднял глаза на собеседника. — Зачем, Саша, тебе это знать?

— Почему одни все время выигрывают, жируют, а другие топчутся на месте?

— А-а-а, Саша, ищешь место, где спрятан выигрышный билет? Все просто. Расчет. Если «гора» растет — значит, голова хорошо варит сегодня, — жму на полную. А если карта не идет или партнеры гнилые — спускаю на вистах.

— Пошли уже — дождь набирает силу, — подошедший Семен Аркадьевич силой утащил собеседников с палубы.

В баре было людно, покеристы уже успели помириться и гомонили на весь бар. Юлий Борисович занял стол у окна, взял для всей компании по кружке пива, заказал легкие закуски. Александр принес недостающее четвертое кресло.

— А вдруг не везет, не везет, а потом хрясь — и пойдет масть? Чего садиться за столик, если не рассчитывать на фарт? — Семен Аркадьевич продолжил разговор. — Ведь можно переломить плохую тенденцию.

— Белая полоса, черная полоса. Сомнительно. Есть время собирать камни, а есть другие времена. — Игорь Валентинович расстегнул молнию костюма полностью. — Надо держаться своего — он не подведет.

— Кто не подведет? — переспросил Александр.

— Стиль. Метаться не надо. Это залог побед в марафоне. Вот ты, Саша, начни вести дневник. Педантично. И все поймешь.

— Долго вести?

— Лет десять.

— Десять лет!? — протянул Александр осевшим голосом. — Ох, сколько мне будет тогда? А деньги будут утекать в другой карман.

— Деньги — это сила! Не слушай этих лентяев. Рви у жизни свое смолоду. Жизнь — игра! Вот посмотри на коллег, — Юлий Борисович махнул в сторону покеристов. — У них куры не клюют!

— Игра? Стыдно учить такому молодежь! — Игорь Валентинович поставил с силой кружку на стол. — Жизнь — это серьезно! Это пахота!

— Игра — это прекрасно! Всегда можно расставить изначальную позицию. А то и взять ход назад. И в жизни так можно, — Юлий Борисович задумался. — Не всегда, конечно.

— Наш юный друг, Игорь прав: можешь просчитать наперед — конечно, считай, — миролюбиво подхватил Семен Аркадьевич. — Но удача — наш компас земной. Могу рассказать историю. Личную. Из детства.

Игорь Валентинович укоризненно посмотрел на приятеля. Давеча после разговора тет-а-тет ему по­казалось, что именно между ними двоими зарождается настоящая дружба. У обоих картина жизни покрылась темными полутонами. Это сблизило. Обменялись совета­ми, которые, как обычно, сложно претворить в практику. И вдруг Семен Аркадьевич публично поддерживает не­приятного оппонента, который может взять ход назад.

— Только сначала давайте подобьем итог, — Игорь Валентинович показал листок с обведенными в кружок цифрами. — Сегодня выиграл Юлий. Все ему должны. Вот смотрите.

— Недурственно, но и для вас не смертельно?! — Юлий Борисович оторвался от пива, широко ощерив зубы.

— Но и не так чтобы сущая мелочь.

Все достали кошельки, отсчитали суммы. Заказали еще по кружке пива, теперь каждый платил за себя. По похабным анекдотам, которые громко рассказывали покеристы, стало понятно, что они уже успели перейти к более крепким напиткам.

— Вот у коллег все предсказуемо и постоянно. Каждый вечер вискарь и пошлые байки. Так расскажи, Сеня, что за история детства? Что-то новенькое. Ты нас не баловал рассказами про себя, — Юлий Борисович разложил купюры по номиналу, любовно разгладил и спрятал в портмоне.

Сегодня у Цезаря самый крутой улов за три дня пути, — отметил про себя Семен Аркадьевич.

— Получится не так чтобы очень коротко. Готовы слушать?

— Таки да, Сеня. До ужина еще времени вагон.

Все подвинули стулья ближе к столику. Семен Аркадьевич обвел компанию взглядом. Внутренний голос спросил, почему именно здесь, именно этим не близким людям он собирается рассказать сокровенное, но не получил внятное объяснение. Даже Соня, единственная, кто разделяла его рефлексии, не знала этой истории.

«Тысяча девятьсот пятьдесят пятый год. Мой дед — главный конструктор в одном, как тогда говорили, почтовом ящике. Один из участников уранового советского проекта. Человек, по тем меркам, состоятельный. Мог позволить взять путевку на лайнер по Волге. И вся семья: мои будущие дед, бабушка и их дочь Тамара отправились в круиз. Как, собственно, и мы с вами. Моя бабушка, а ей тогда пошел, э-э-э, шестой десяток… Даже не представить! Ей было столько, сколько нам сейчас! А в памяти осталась древней старушкой. М-да. Так вот. „Тамара, хватит слоняться по палубе, пора заняться рисованием! — скомандовала она. (Семен Аркадьевич довольно натурально изобразил интонацию пожилой властной женщины.) — Мы проплываем Плес. Здесь творил Левитан. Посмотри, какие красивые холмы! Надо сделать зарисовку. Вон, видишь, там еще и церкви показались…“

Дочка принесла из каюты альбомчик, краски. Но как только бабушка ушла отдохнуть в каюту, Тамара закрыла альбомчик и ушла искать отца.

Дед был весельчаком, любил жить широко, баловать себя и домочадцев. Найти его на теплоходе было несложно: на корме верхней палубы „расписывал пульку“ в солидной компании. Как, собственно, и мы сегодня. Второе совпадение. Тамара примостилась за спиной. Когда-то дед обучил ее правилам преферанса, она не первый раз наблюдала за игрой.

Вдруг, а такое бывало не редко, бабушка проснулась и жестким, тихим голосом позвала деда в каюту. Он не мог ослушаться, но и „разбить“ пульку не комильфо. Дед нашел выход в своей манере: лучше пожертвовать деньгами, чем приличиями.

„Я отлучусь ненадолго. Дочка сядет за меня!“ — сказал он компаньонам с извиняющейся улыбкой. — „А она умеет?“ — „Моя ученица!“ — „И ты заплатишь, если проиграет?“ — „Она проиграет не больше моего!“

И случилось неожиданное: Тамара не только не опозорилась, но даже прилично выиграла. Новичкам везет — такое случается. Когда дед вернулся, он увидел, что экспромт с заменой игрока сработал на славу.

Солидные компаньоны завелись не на шутку, захотели отыграться у девчонки и попросили деда побродить по палубе. Но опять судьба-индейка: Тамаре шла карта. Намечался крупный проигрыш. Ситуация становилась неловкая. Сославшись на накрапывающий дождь, дед предложил перенести пульку на следующий день. Как, собственно, и у нас с вами. Но ни на следующий день, ни до конца круиза компания так и не собралась за зеленым сукном.

Стрелки на историческом циферблате отсчитывали года. Сначала Тамара вышла замуж, а потом и я должен был появиться на свет. Но возникла заминка. Мне надо было выбрать группу крови, резус-фактор, кровяные тельца и так далее. Получилось, что по наследству досталась отцовская кровь, не только редкая, но и конфликтующая с материнской».

Семен Аркадьевич отглотнул пива.

— Звучит как-то глупо. Вам, эмбриону, надо было выбирать отцовскую или материнскую кровь? — Александр недоуменно оглядел компаньонов, ища поддержки.

— Да нет, конечно, Саша, — улыбнулся рассказчик. — Это шутка, метафора. Продолжу?

— Давай, не останавливайся, слушаем внимательно, — подбодрил Игорь Валентинович.

— Так вот, — Семен Аркадьевич продолжил.

«Моя кровь бунтовала против материнской. В утробе. Поэтому я все девять месяцев усиленно разруливал борьбу антител. И, слава провидению, дотянул до дня рождения. Когда все-таки появился на свет, то выглядел нежильцом. Врачи в роддоме растерялись: какой ставить диагноз и что делать? В учебники советской медицины такой случай еще не попал. Взять на себя ответственность за радикальные методы никто не решался. Мама была в обморочном состоянии. Да и дома расклад был не в мою пользу: бабушка со сломанной ногой, папа — в отъезде. Все сложные семейные ситуации, как правило, разруливал дед. Но и он в тот момент сплоховал — лежал после очередного инфаркта. Но кто, если не он? Пришлось ему встать с кровати, брать такси и выдвигаться в роддом».

— Прямо с недолеченным инфарктом? — Александр прервал рассказ. — Как-то неправдоподобно…

«Но было именно так! Я же говорил: дед играл по жизни. Весело и с большими ставками. В прикупе лежала жизнь внука, а проиграть он мог свою. Такой человек! Когда он приехал в роддом, то сразу пробился к главврачу: „Вы будете что-то делать?“ „Нужно полное переливание крови. Но могут быть последствия. Это такая ответственность“, — мямлил главврач. „Я беру ответственность на себя!“ — рыкнул дед. „Вы? Вы — не медик. Я не могу вам передать право на решение“. — „Кто в городе для вас будет авторитет?“ — „Есть профессор Тур. Есть известный педиатр Комолов. Еще — Абесгауз“. „Где их можно сегодня найти?“ — „Не знаю. Попробуйте в Центральной детской клинике. Там, может, подскажут домашний адрес. Они еще в институтах читают лекции“.

Дед на такси рванул по адресам. Везде неудача. Оказалось, что Тур в отъезде, Комолов на операции, а где Абесгауз? Время неумолимо утекало. Настал вечер. Последний шанс — педиатрический институт. В холле никого. Где-то в конце коридора послышались звуки. Дед метнулся туда. Уборщице: „Здесь профессор Абесгауз?“ — „Вроде был. Не заметила: ушел али тута. Пальто — на вешалке… Вот он!“

Дед бросился к усталому старичку: „Перед вами стоит на коленях вся семья: помогите, спасите внука. Примите решение. Врачи боятся, не знают, что делать. Мы вас отвезем в роддом, посоветуйте что-нибудь!“ „Знаете, у меня уже нет сил, сегодня был трудный день, и у меня еще консультация вечером“, — начал профессор. „Мне кажется, мы с вами где-то встречались“, — деду показалось, что знакомое лицо — это спасительная соломинка. „И мне… А-а! Я, кажется, вспомнил. Мы с вами играли в преферанс в круизе по Волге. Ваша дочка еще у меня выиграла. Помню-помню“. — „Гримаса ситуации как раз в том, что именно она сейчас в роддоме“. — „Да! Поразительное совпадение! Я запомнил, что мы ей остались должны недоигранную партию. Придется поехать. Посмотрим, что там с вашим внуком“.

Абесгауз меня осмотрел и велел срочно делать полное переливание. На следующий день я по-прежнему не оживал. Тогда профессор велел сделать второе переливание. В общем, я выкарабкался. И побежали стрелки на моем историческом циферблате».

Семен Аркадьевич глотнул из кружки. Игорь Валентинович с интересом слушал, не отводя глаз от рассказчика. Юлий Борисович тяжело засопел носом. Лицо Александра выражало то восторг, то скепсис. Продолжить или лучше закруглить рассказ? Семен Аркадьевич не смог остановиться.

«Через пятьдесят лет после тех событий я с мамой решил повторить тот исторический маршрут по Волге. И вот идем мы мимо Плеса, мама рассказывает мне эту давнюю историю:

— Ты не забывай этот город, посети его как-нибудь. Считай, что здесь я для тебя выиграла в карты жизнь. Мы с твоим папой хотели завести сестренку, но опять случилась несовместимость крови: она, в отличие от тебя, не смогла выжить. И деда уже не было — никто не мог помочь».

Семен Аркадьевич сделал паузу, а потом добавил с грустной улыбкой:

— Вот так: мне повезло, а ей нет. Почему так происходит в жизни? Тогда я понял, почему родители меня отправили в шахматную секцию. Чтобы я научился, наконец, считать хотя бы на два хода вперед. И не рассчитывал на везение. В карты это уже я сам, без них. С тех пор, когда я встречаю светленькую девочку, в голову приходит мысль: вот моя сестра могла быть такой же симпатичной. Собственно, и вся история. И вот теперь мы с вами расписываем пульку, проплывая Плес. История циклична!

Семен Аркадьевич посмотрел на недопитое пиво. Его компаньоны уже давно сидели с пустыми кружками. Юлий Борисович не только сопел, но и нервно двигал нижней челюстью.

— Поразительная история! А ваш дед тогда долечил инфаркт? — на Александра рассказ Семена Аркадьевича явно произвел впечатление.

— Тогда для него все закончилось хорошо. Но через десять лет он умер от другого инфаркта.

— Да, вашему деду везло. Это удивительное свойство. Как мне хочется научиться выигрывать. Но надо изучать законы жизни и их применять.

— Да, так, Саша. Но история интересная. Очень сюжетная. Такая иллюстрация на тему «набор случайностей с хорошим исходом», — Игорь Валентинович окончательно расстегнул свой спортивный костюм.

— Но вот дед Семена Аркадьевича. Такое впечатление, что рассчитывал на выигрыш всегда, — Александр не мог уложить в голове мораль истории. — Кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает.

Юлий Борисович откашлялся, привстал, чтобы уйти, но, подумав секунду, опустился обратно в кресло.

— Не возражаете, если я кое-что дополню к докладу Семена. Боковую ветвь, так сказать.

Собеседники поймали себя на мысли, что Юлий Борисович неестественно долго отсутствовал в эпицентре компании. И вернулся в него злым шипением вместо мурлыкающего баритона. Брови сошлись над переносицей, как будто он опять взял неудачный прикуп.

Теплоход продолжал путь, вид за бортом не менялся — гаражи для лодок, рыбаки по пояс в воде, терпеливо ждущие, когда дернется поплавок. Заказать еще по кружке пива никто не дернулся — мрачная пауза предвещала взрыв.

— Так что ты, Борисыч, хотел добавить? Судя по выражению лица, нечто важное? — Семен Аркадьевич непроизвольно подорвал фитиль. — Не про случай ли в Одессе с комбинацией в три рубля?

— Хм-м. Не всегда, значит, у тебя, Семен, в семье был на улице праздник. Ай, печально! — Юлий Борисович перешел на голос, близкий к визгу.

Его лысина густо покрылась потом, ноздри расширились. Он придвинул кресло вплотную к Семену Аркадьевичу.

— Вот ты выжил, а твоя сестра нет. Хорошо-о! Дед по больничкам мотался и приказал долго жить. На очередном инфаркте. И это справедливо! Не все же счастье мира должно достаться одной семье? Так? Та-ак!

— Кто тебя укусил, Юлий? — Семен Аркадьевич понял, что сам выпустил джина, и гром будет знатный, но попытался выдержать примирительный тон, чуть откатив свое кресло.

— Что случилось с нашим императором? Юлий Борисович, вы же выиграли у нас много денег — должны быть довольны. Нет? — Александр испугался ссоры, и тоже захотел смягчить атмосферу. Он оглядел собеседников в поисках поддержки, но по лицам понял, что его порыв не услышан.

— Молчи, сморчок, вот когда купишь Мазератти, начнешь понимать в деньгах, — рявкнул Юлий Борисович, даже не глянул на младшего партнера, и снова обратился к Семену Аркадьевичу. — Профессор Абесгауз — известная в нашем городе личность. Он лечил детей и в нашей семье. У меня был брат. Любимый старший брат. Надежда родителей, светлый ребенок. Скончался от менингита. Ай, какое несчастье! Почему ты не плачешь по нему, Семен! Не рассказываешь слезливых басен? А?! Почему? Мне доподлинно известно, что Абесгауз поехал к другому пациенту и опоздал к нам. Как раз пятьдесят с лишним лет назад. Не был ли новорожденный Семен этим «другим» пациентом? На интуиции, говоришь, судьбу строишь? Ну-ну! А может, просто воруешь у других жизнь кусками?! Не задумывался об этом? Или нет, не воруешь — перекупаешь. Небось, твой дед заплатил Абесгаузу. Дал просто в лапу побольше, чем мой отец. А?! Не можешь себе представить такой расклад?

— Спятил, что ли?!

Семен Аркадьевич хотел огрызнуться похлеще, но смог только проговорить про себя: «Вот тебе и «речной круиз — лучший лекарь»! Вернул, называется, гармонию в душе! Получай по заслугам!» Ему сдавило грудь. Тяготило, что сам виноват, — не прислушался к внутреннему голосу, который, как не раз случалось, пытался уберечь от опасности.

— Тогда не было принято покупать докторов. Я сочувствую горю твоей семьи, Юлий, но почему ты так, без доказательств, связал оба случая? — вмешался Игорь Валентинович.

— А я уверен в этом. Такие, как он, всегда влезают в чужую душу. Ерничают, когда их не просят. Понимаешь ли, мой случай в Одессе ему показался мелочным, а сам я для него плебей, шулер. — Юлий Борисович округлился, стал похож на ежа, сглотнув слюну, продолжил на высоких тонах: — Нам тогда полагалась четырехкомнатная квартира от города. А после смерти брата дали только трешку. И жизнь пошла юзом. Отец стал попивать. Мать состарилась раньше времени. Все из-за твоего деда! Я уверен в этом!

— Про шулера я не говорил! Обиделся за одесский случай? — Семен Аркадьевич слегка сгруппировался после нокдауна, подключил сарказм, как щит. — Извини. Не учел твоей тонкой натуры. Ее не сразу разглядишь в толстом тельце. Как?!

— Что как?!

— После смерти брата смог накопить на еще одну комнату? Все-таки в карты тебе везет иногда.

— Тю-тю-тю. Умеют старички крутануть разговор, — вырвалось у Александра, хотя он не собирался озвучивать. — Попахивает шизофренией. Один хочет приобщиться к интеллектуалам и срывает старые обиды. Другой в ответ ковыряет больное место.

Юлий Борисович дернулся, побагровел, достал из кармана портмоне.

— Не исключено, что дед Семена виноват в смерти твоего брата. Но все-таки, Юлий, сбросим градус. Подумай логически. Никто этого не знает и никогда не узнает доподлинно. — Игорь Валентинович машинально застегнул молнию на костюме. — Так что, юный Саша, если послушать старших, получается, что все дело в отношении к риску. Кому-то везет. Возможно, за счет других невезунчиков. А потом наоборот. Вот наш Гай Юлий Цезарь рискнул и выиграл у нас в пульку, а в другой раз мы бы не совершили тактическую ошибку и устроили ему паровоз. Сегодня повезло ему.

Александр посмотрел на Игоря Валентиновича с надеждой: хоть кто-то остался вне скандала. Произошедшее потрясло его. Ореол мудрости старшего поколения рухнул. На что опереться?

Семен Аркадьевич отодвинул пивную кружку, сощурился, глядя в переносицу визави, забарабанил пальцами по столу. Юлий Борисович наконец отсчитал трясущимися пальцами сегодняшний выигрыш и швырнул деньги в лицо обидчику. Опрокинув кресло, он вскочил и выбежал из бара. Семен Аркадьевич медленно отсалютовал и тоже поднялся из-за стола.

— Но лично я против такого вывода! — продолжил философски Игорь Валентинович, как будто ничего не произошло. — Каждый сам строит свою судьбу. Если чего-то не достиг, так это из-за собственных просчетов или лени. От лени! Вот главный бич русского человека. Запомните, Саша.

— А я не ленился никогда. А разве в преферансе можно быть шулером — там же все ходы просчитываются? — Александр, не получив ответа, разочарованно выдохнул: — С этой минуты, как я понимаю, наши беседы рвутся. А я мечтал продолжить и после круиза…

В бар заглянули мальчишки, старые знакомые с палубы. Боязливо оглядываясь на посетителей, шустро собрали купюры, брошенные Юлием Борисовичем, с пола, пошли заказывать молочные коктейли. Никто им не сделал замечания.

— Маленькие шакалята. Всегда на стреме.

— Видишь ли, Саша, в психологии есть понятие туннеля, — Игорь Валентинович чуть повысил голос, чтобы услышал Семен Аркадьевич, заодно пытаясь оправдать старшее поколение наукообразными терминами. — Наш Цезарь слишком окунулся душой в преферанс. А выйти из эйфории от выигрыша не успел, Семен своим рассказом задел его болезненные воспоминания. И бедный Юлий, не перестроившись, как говорим мы, психологи, свалился в туннель. Он воспринял историю не разумом, а телом — случился фальстарт.

Семен Аркадьевич уже направлялся к двери. Хотелось глотнуть речного воздуха.

— А мне показалось, что Юлий Борисович как будто вспомнил про давнишний крупный проигрыш, огорчился и понес чушь, — свой вывод выдал Александр.

— Может быть, Саша, ты и прав. Юлий думал, что он сегодня нас облапошил, а ему напомнили, что все наоборот — шестьдесят лет назад его обыграли по-крупному, — Игорь Валентинович взглянул на младшего партнера. — Для обоих реальность не совпала с ожиданиями. Я с Семеном вчера разговаривал. У него дома ссора. Нужна поддержка. Рассказав нам историю рождения, рассчитывал на сочувствие, а получил… То, что мы наблюдали.

Дождь прекратился. Палуба подсохла. «Этот дурацкий скандал чему-то учит. Что вчера говорил Игорь? — Семен Аркадьевич прошелся вдоль поручней, продолжив самоанализ. — Люди принимают конфликт как данность, отрицают возможность «все в выигрыше» и ищут компромисс. А их прошлые психологические травмы блокируют разум, через реакцию тела загоняют в туннель. Не только Юлий, ублюдок, но и Соня могла туда свалиться».

Семен Аркадьевич по крутому трапу спустился на палубу ниже. В мозгу забрезжила путеводная идейка. Он вспомнил, как Соня рассказывала про жуткий случай из молодости, когда ее жених не пришел на свадьбу. Еще тогда он должен был понять, что после той драмы она защищает психику, держит всех на дистанции, не хочет оголять нервы. Только появляется в ее жизни малейший намек на прошлую травму — включается режим «в туннель». Теперь ему стало ясно, что именно тогда повеяло холодом в их отношениях. Она как-то намекнула, что хочет от него ребенка. Он тогда отмолчался, не ответил. Все встало на свои места: ее холод и есть защита от возможной новой травмы.

На шлюпочной палубе сидела светловолосая девочка с альбомчиком на коленях и смотрела на реку. Рядом лежала палитра с акварельными красками.

— Как тебя зовут? — спросил Семен Аркадьевич.

— Оля.

— Чего не рисуешь?

— Я уже закончила. Мама сказала нарисовать вагончики. Вот, — девочка показала картинку.

— Чего они такие маленькие? А кто их тащит? Где паровоз?

— Мама ничего не говорила про паровоз.

— А папа?

— А папа от нас ушел, — Оля погрустнела.

— Тогда давай я тебе дорисую.

Семен Аркадьевич взял лист из рук девочки и нарисовал паровоз, выпускающий густой черный дым из трубы.

— А сейчас разве паровозы ездят?

— Ездят. Их много. Ты им говоришь «постой, паровоз», а они не слушаются, — улыбнулся Семен Аркадьевич. — Ты их хочешь догнать, а они прячутся, потом сталкиваются. Представляешь?

— Нет, — девочка испуганно посмотрела на взрослого. — Почему нельзя остановить?

По палубе с гоготом прошла компания покеристов. Оля подняла краски с пола.

— Вот эти веселые дяди сколько раз мимо тебя прошли?

— Много.

— Вот видишь. Когда-то им стало весело, они ходят и ходят. По одному и тому же кругу. И все смеются. И не остановить их. Так и паровозы.

— А почему паровозы смеются? Им же больно. Они же столкнулись. Мама! Мама идет!

Семен Аркадьевич поднял глаза и увидел приближающуюся женщину, ту самую миниатюрную с книгой под мышкой.

— Вот дядя нарисовал мне паровоз.

— Прекрасно. Светлана! — представилась женщина, с улыбкой протягивая ладошку Семену Аркадьевичу.

— Семен.

— Спасибо, что играете с дочкой. Вы, я видела, все время заняты картами…

Семен Аркадьевич подумал, что как просто получается знакомство. Он пару часов назад думал, как с его стеснительностью начать курортный роман, и вот уже с тобой знакомится разведенная симпатичная женщина. Но опять не он инициатор, а кто-то принял решение за него. То дед, то этот толстяк, то начальство, то Соня… Теплоход издал громкий свист и сбавил ход. Радостный импульс пробежал по телу. Семен Аркадьевич быстро пририсовал рядом с паровозом вокзал и отдал листок Оле.

— Жаль, что я потратил время на бездарный преферанс и раньше не познакомился. Светлана, я бы еще с удовольствием поиграл с вашей дочкой, но, так получается, мой круиз завершен.

Теплоход пришвартовывался к пристани. Семен Аркадьевич быстро собрал чемодан, сошел на берег. Он отправил эсэмэску Соне: «Прости, выезжаю ближайшим, как глупо все получилось: давай представим, что нам по двадцать пять» и направился на железнодорожную станцию.

2021

Сфинкс

Эльбрусовы жили «как все». Даже неплохо, если по советским меркам. После нехитрого обмена съехались в «хрущевке», трешке-распашонке. Кухня — меньше шести квадратных метров, и потолки — два пятьдесят, но зато вид на тихий зеленый двор. Последний этаж и совмещенный санузел, а до универсама — всего две минуты хода. Малую спальню отдали бабушке, Людмиле Аркадьевне. У Гелия с Ксаной — большая спальня. Центровая комната распалась на зоны: овальный дубовый стол олицетворял гостиную, тропа протертого паркета — проход из спален на кухню, парта и подростковая кроватка — жизненный ареал Толика. Отец с сыном любили гулять в близлежащем парке: плитка главной аллеи, остановка у кормушек, рассказ Эльбрусова-старшего про птиц, тропинка через березовую рощу, конюшня ДОСААФ, наездники в седлах, очередная притча про лошадей для Эльбрусова-младшего.

До обмена отношения свекрови и невестки не омрачались дрязгами — никто не предполагал трений и при совместном житии. Поначалу расчет оправдывался. Однажды в субботу Людмила Аркадьевна поставила на дубовый стол старинную фарфоровую супницу. Большую, тяжелую, с ручками в форме кошачьих лап. Крышку на супнице художник выполнил в виде льва с лицом женщины.

— С детства ворожил меня этот сфинкс. Супница стояла в серванте на старой квартире. По выходным всегда в ней подавали куриный суп, — поделилась воспоминаниями Людмила Аркадьевна, протирая пыль с фарфора.

— А я что-то не помню, откуда она? — поинтересовался Эльбрусов-старший.

— Реликвия рода. Ее то доставали, то годами прятали в коробке в чулане. Почему? Не знаю. Помню, моя мама, твоя бабушка, незадолго перед смертью настойчиво попросила убрать подальше.

— Семейная тайна? Лицо этой женщины-льва мне кого-то напоминает. Ну что ж — вернем реликвию в центр и проверим, — Гелию показалось, что сфинкс скосил на него глаза и лукаво скривился фарфоровыми губами.

По воскресеньям Эльбрусовы собирались на ужин в столовой. Жареная отбивная, соления, «дунайский» салат, маринованные помидорчики. Ксана готовила, Людмила Аркадьевна сервировала, мужчины надевали праздничные рубашки. На широком блюде — ломтики карбонада, который Гелий покупал в магазине с заднего крыльца. В центре стола — изящный графин с клюквенным морсом. Сообща решили, что в супницу просится вареная картошка, присыпанная щепоткой розмарина. Специи присылали родственники из Крыма.

Семья в сборе, все за одним столом, все любят друг друга — Эльбрусов-старший поднял крышку, и вкуснейший аромат подтвердил ему, что рай может быть и на земле.

Через неделю после возвращения сфинкса Гелий отметил, что мать стала держаться особняком, задерживаться на работе. В следующий воскресный вечер отчитала Ксану за подгоревшее мясо. Ужин прошел в напряжении: жена ела нехотя, прятала глаза с набухшими веками. Толик наблюдал за взрослыми исподлобья. Зато Людмила Аркадьевна сияла, улыбалась и говорила-говорила обо всем, кроме традиционных семейных тем. Всю следующую неделю свекровь придиралась к невестке по пустякам. Еще через неделю высказалась, что та, мол, мало зарабатывает. Ксана трудилась лаборантом, действительно получала гроши. Но Эльбрусовы по общему молчаливому согласию эту тему давно сделали закрытой, Гелий придерживался точки зрения — пусть жена лучше заботится о домашнем уюте. И вдруг Людмила Аркадьевна нарушила табу: сначала — претензия как бы вскользь, потом поддала жару. И откровенно наслаждалась смятением жертвы, как пчела нектаром. Воскресный ужин отменился — женщины не договорились, кто будет готовить еду. Толик, узнав новость первым, присвистнул: взрослые — смешные люди. С ехидной улыбкой сообщил отцу. Гелий зашел в спальню. Ксана сидела на диване, на лице — вопрос-страдание «за что?!». Плющить жену — не поднялась рука. Так, тогда выскажу возмущение в другом углу ринга. Гелий рывком двинулся на кухню, захлопнул дверь.

— Я так старался! Удачный обмен. Нам хорошо жилось! Что изменилось? Какая вожжа… — набросился он на мать, и осекся.

— Слушаю, — Людмила Аркадьевна повернула к сыну.

— …попала тебе под хвост? — закончил фразу, ужаснувшись какого белого, фарфорово-глянцевого цвета были губы у матери.

— Знаешь, почему мы назвали тебя Гелием? Я и твой отец бредили квантовой механикой. Хотели, наивные, чтобы и сын пошел по стопам. Но нашим божеством-солнцем ты не стал. Учился средненько. Высшее образование получать отказался.

— А вы как родители были идеалом? — Эльбрусов­старший перегруппировался после первоначального шока и перешел в атаку. — Меня интересовали животные, а вы лепили из ребенка физика. Что-то и отец твоим божеством не стал. За что ты выставила его из дома? С одним чемоданом.

— О-о! Какие фундаментальные вопросы стал задавать мой сын! — Людмила Аркадьевна сложила губы в ледяную улыбку, признак перехода к решительному разговору. — Твоего отца ничего не интересовало, кроме науки. И я, и ты ему были безразличны. Хватит на эту тему! Ты, как я понимаю, хотел поговорить о другом.

— Вот сейчас подумал. Отец даже не стал тогда с тобой объясняться — забрал вещи и ушел. Почему? Не потому ли, что для него аксиома жизни — семья едина. Вы и мне это привили.

— Гордыня — порок. Я сказала — хватит на эту тему!

— Хорошо, давай о нас. Мы перестали собираться за ужином.

— Ерунда, мелочи жизни. Какие ко мне претензии? Займись вот лучше сыном. Не повторяй ошибок своего отца. Хотя нет, лучше я помогу Толику. На детях природа отдыхает. Из внука будет толк.

Людмила Аркадьевна отвернулась, давая понять, что тема исчерпана, но вдруг осела на табуретку.

— Мам, помнишь, как мы с тобой ходили в театр? — Гелию вдруг стало жалко мать. — На «Историю лошади» по Льву Толстому. Как там играл Лебедев! Как играл! Вот кем мы любовались. Я плакал во время спектакля. Жалко было лошадку, Холстомера. За что его холостили? За что казнили? Не справедливо как-то. Ведь он хотел малого — жить счастливо.

— О-о, вспомнила девка. За что-о?! Не справедли­во-о!.. Ты пытаешься примирить всех и вся. А на самом деле хочешь, чтобы тебя все полюбили и хвалили. Эгоистическое чувство — не так ли? Лучше принеси мне валидол.

Гелий побежал за таблетками, неприятный разговор больше не возобновлял — как все-таки мать умеет выкрутить так, что остается всегда правой.

Накатили «девяностые» — на заводе Эльбрусову стали задерживать зарплату, Институт физики, где работала Людмила Аркадьевна, сократил всех пенсионеров, в том числе и ее. Зато у Ксаны началась новая жизнь — бывшие однокурсники по психфаку пригласили в частную социологическую фирму. И денег работа давала больше, чем лаборанту, но, главное, глаза жены ожили, появился кураж. Голодать не голодали, но Эльбрусовым пришлось затянуть ремни. Гелий по вечерам подрабатывал продажей газет, по выходным вместо прогулок по парку до конюшни — возделывал участок под картошку, соглашался на халтуру по сварке, которую подбрасывал мастер цеха. Толик хорошо учился, с бабушкиной подачи стал ходить на физический кружок в университет. Правда, стал дерзить, с такой мерзкой провоцирующей улыбочкой. Переходный возраст — что делать.

Однажды рабочие внесли антикварное зеркало-трюмо и поставили к стене в зале. Высокое, впритык к потолку, в золоченой рельефной раме с консольным столиком на уровне пояса.

— Старое зеркало — чужие слезы!– заметила Ксана. — Зачем нам они?

— Такое было в доме моих родителей. Позволю себе маленькую шалость — портал в прошлое, — шутливо пояснила Людмила Аркадьевна

— Почему людей на старости тянет в детство? — произнес вслух Гелий. — Откуда деньги на обновку, мама?

— Деньги приходят и уходят, а хочется, чтобы тебя пожалели, всегда.

— Тебе хочется замкнуть круг — впасть в детство, чтобы тебя пожалели? Ха. Не кажется, мама, что в нашей семье актуален другой круг — роли поменялись? То один жертва, то другой преследователь.

— Следи за сыном, а не за кругами. Растет гений.

Людмила Аркадьевна произнесла последнюю фразу примирительным тоном — Гелий отметил это про себя с удовольствием, ушел на кухню. Когда вернулся, в зале никого не было. Почему-то супницу повернули по диагонали — сфинкс смотрел не в окно, а на зеркало. Недобрыми глазами. Гелий развернул в исходное положение. Через пару дней заметил, что опять супница стоит по диагонали. Странно!

На ежегодном медосмотре у Эльбрусова-старшего выявили шумы в сердце. Врач заводской поликлиники рекомендовал исключить сварочные работы. Начальник цеха подкидывал халтуру только универсалам: отказаться от сварки опасно — выпустишь синицу из рук. Вот недавно отметили его как многостаночника — в заводской многотиражке напечатали фото — «передовик на рабочем месте». Приятно, но какой он, оказывается, сутулый!

Вскоре добавились одышка и храп. Ксана предложила мужу ночевать раздельно — «сопишь, не даешь заснуть». Да и покрикивать стала, намекать на низкие доходы. На фоне ее успехов ответить было нечем — Ксана вместе с фирмой процветала, появилась частная практика. А еще через пару недель новый удар поддых — Толик сообщил, что переезжает в комнату Людмилы Аркадьевны, — ему, мол, тоже мешает отцовский храп. Съехал днем — даже не попросил помочь перенести мебель. После этой рокировки Гелий в зале остался один. Из зеркала на него смотрела кислая физиономия с вопросом в глазах «за что?».

По субботам шла любимая передача «В мире животных». Однажды показали жизнь обезьянок-тамаринов. Главенствует в стае старая самка, другие самки и детеныши — ниже в иерархии, а в самом низу — самцы, их повседневная доля — добывать еду и переносить детенышей. Свары сородичей — психологическая катастрофа для самцов. Иногда в стае появляется возмутитель спокойствия: он провоцирует остальных, и меняются роли — то молодые самки вытесняют старых, то на авансцену выходят молодые самцы. Что является причиной таких метаморфоз в поведении тамаринов — ученые не выяснили. Передача подорвала Гелию настроение окончательно.

Зато набирал ход тандем бабушка — внук. Маленькая комната превратилась в лабораторию: паяльный прибор, разложенные полупроводники, лампы. Однажды Людмила Аркадьевна предложила возобновить воскресные застолья, и вместе с Толиком приготовила ужин: картофель с розмарином в супнице, морс в графине. Прозвучал тост о семейном единстве. Как будто не прошли годы разобщения.

— Расскажите, чем вы там с бабушкой занимаетесь по вечерам? — обрадованно поддержал дружеский тон Гелий.

— Изучаем теорию относительности. Но не думаю, что тебе это интересно, — бросил Толик.

Гелия резанул тон. В словах сына явственно чувствовалось превосходство.

— Имеет какое-то практическое значение эта ваша теория относительности? — язвительно спросила Ксана. — Разве физика не вышла из моды?

— Все относительно в этом мире, все переменчиво, — примирительно ответила Людмила Аркадьевна. — Были времена — и психология никому была не нужна. А сейчас — как пошла в гору!

— М-да, все переменчиво, — грустно пробубнил Гелий. — Вот что-то и здоровье стало подводить.

Но никто на его жалостливый тон внимания не обратил. После ужина Ксана ушла к себе.

— Хватит хандрить, — обратилась Людмила Аркадьевна к сыну. — Завтра я тебя познакомлю с бывшим коллегой. Он занялся бизнесом. Ему нужен сварщик. Иди, будешь зарабатывать. И не позволишь себя понукать.

— Уволиться с завода? В такую эпоху? Бандиты везде. Предлагаешь, мама, журавля в небе?

— А твоя синица в руках — как? Не слишком ощипали? — Людмила Аркадьевна обтерла тряпочкой крышку супницы. Гелию показалось, что фарфоровый сфинкс злорадствует, вот-вот захохочет. Но нет — почудилось, просто блеснула глянцевая поверхность.

События покатились стремительно. Эльбрусов-старший написал заявление по собственному желанию, его уволили с завода в один день, а на следующий он уже в неотапливаемом гараже сваривал решетки из арматуры. Скучно, непрестижно, но каждую пятницу Гелий клал на обеденный стол пухлую пачку купюр.

Домочадцы прибарахлились, на стол вернулись деликатесы, возобновились походы в театр и парк. Толику купили компьютер, он закончил школу с медалью, поступил в университет. Эльбрусов-старший прошел курс массажа спины — полегчало, да и в груди кололо реже. Ксана разрешила вернуться мужу в супружескую спальню.

Несчастье подкралось незаметно — Людмила Аркадьевна прилегла отдохнуть и больше не встала. Гелий тяжело переживал смерть матери. Его удивило, что Толик отнесся к потере близкого человека безучастно. Неужели освободившаяся комната так его обрадовала?

Время лечит — постепенно боль утихла, жизнь продолжалась. Толик делал успехи, его отметили профессора, но с родителями ограничил общение на уровне «привет — пока». Бизнес в гараже, где трудился Эльбрусов-старший, благополучно схлопнулся. Пришлось вернуться на завод. В цеху его приняли хорошо, да и зарплаты там выросли. Вечер буднего дня повторялся по заведенному алгоритму: дверь открывает Ксана, поцелуй — в лобик, пальто — на вешалку, тапки, мытье рук, осторожно погладить сына по голове.

Приближался Новый год. Выполняя вечерний ритуал, Гелий увидел в тетрадке Толика интегралы и дифференциальные уравнения.

— Математика? — спросил отец, вспоминая школьные годы.

— Квантовая физика. Тебе, папаня, это не нужно, — фыркнул Толик.

— Так объясни, раз такой умный, — в другой раз он бы и не отреагировал — привык уже, но сегодня хамская реплика сына задела Гелия.

— А ты поймешь?

— Пф-ф! Попробую.

— Между двумя элементарными частицами есть связь, которая сохраняется всегда, независимо от времени и пространства. Согласен?

— Предположим.

— Люди состоят из частиц. Поэтому между людьми есть связь за пределами времени и пространства. Логично?

— Пусть так.

— Ты говорил,что бабушка «ушла» отнас. А мы можем послать ей сигнал в квантовом поле. И она его воспримет. Никуда она не ушла — она вокруг нас. Все потенциальные возможности существуют здесь и сейчас. А категорию «время» люди придумали для удобства в быту.

— Да, мудрено. Твоя квантовая физика сродни магии, что ли? — нахмурился Эльбрусов-старший.

— Я ж говорил — тебе это неинтересно, — Толик усмехнулся даже не пренебрежительно — презрительно, и уткнулся в учебник.

Гелию захотелось влепить сыну затрещину, но он сдержался и ушел в залу, включил телевизор. По каналу «Культура» показывали «Историю лошади». Современная интерпретация. Холстомер стал обаятельным подлецом, другие персонажи — потерпевшими. Высказать бы «фе» на эти режиссерские бредни. Да кому? Министру культуры? «Опять поменялись роли в семье, — подумал он. — Теперь кто жертва, кто спасатель, кто провокатор? Неужели мирная жизнь — просто баланс интересов, не более?» Аксиома жизни превратилась в теорему — надо доказывать свою правоту. Кому доказывать?! Ох, сплошные риторические вопросы.

В комнате что-то коротнуло, телевизор потух. На дубовом столе сфинкс раскрыл фарфоровую пасть. Сколько лет он сдерживался и вот — зареготал. Гелий дернулся и от ужаса вжался в диван. Боль распорола сердце. Что такое? А-а-а! Кто включил вентилятор? Мощная струя воздуха подняла и прижала мужчину к потолку. Кто я? Где я? Бетонная плита через мокрую от пота футболку холодила лопатки. Предметы в зале с высоты два пятьдесят неестественно уменьшились. Гелий ощутил себя Холстомером, которого коновал забивает в овраге: «На мясо его! На мясо! Больше ни на что не годен!» Как же так? Несправедливо! Я пахал как проклятый!..

Гелий крикнул из последних сил, но никто не слышал. Лев-женщина встал на задние лапы, передние когтистые злорадно тянул к его горлу. Это конец! Вдруг флакончики с духами и одеколоном на консольном столике брякнули. Большое зеркало двинулось, образовалась щель. В проеме между трюмо и стеной показалось старушечье лицо. Решительные движения, ледяные бесстрастные глаза, знакомая фарфоровая улыбка.

— Мама?!. Ты?! Откуда?

— Из портала. Свети, солнышко, тучку отгоним.

— Но ведь я всю жизнь…

— Извини, моя ошибка. Сейчас исправим.

Боль заполнила голову. Гелий подумал, что с секунды на секунду отключится. Спина чувствует холод потолка — значит, это не галлюцинации. Тогда откуда взялась мать? Как могла голосить фарфоровая посуда? Гелий летал по комнате как воздушный шарик, из которого выпустили гелий. Натыкался на предметы, бился о стены. Он вдруг понял, на кого похож сфинкс. И на фотографию юной матери и на фотографию молодой бабушки. Весь их род по женской линии был на одно лицо. Последнее, что почувствовал, — удар об пол.

Очнулся Гелий в машине скорой помощи. Инфаркт.

Через несколько недель его выписали из больницы. Семья собралась вокруг дивана. Толик принес клюквенный морс. Ксана поправила подушку, ласково погладила по лбу. Столько слов любви и сочувствия по отношению к себе Гелий давно не слышал.

— Папа, помнишь тот день, когда тебе стало плохо? — спросил сын. — Скажи, как ты смог так упасть, что все разлетелось в разные углы?

— Да, Гелий, странно как-то, — поддакнула Ксана. — И торшер переломился, даже дубовый стол — в щепках. Откуда ты свалился?

— Мне кажется, что упал с потолка, — почесал Гелий затылок.

— Скажи лучше, с дуба рухнул. А куда делась супница? Среди кучи обломков не нашлось ни одного фарфорового черепка.

— Ее забрала мама.

— Кто?! Чья мама? — Ксана озабоченно перевела взгляд с мужа на сына.

Толик посмотрел на отца с интересом. Гелий приподнялся на подушке, оглядел комнату — сфинкса не было, щели между трюмо и стеной тоже. Теперь в зале улыбался только сам Гелий. Торжествующе улыбался.

Эльбрусовы стали жить «как все»: возобновились прогулки до конюшни и воскресные ужины. Без супницы. Картошку клали из кастрюли прямо в тарелки, а сверху присыпали розмарином.

2021

Сезонные звуки

Ничто так не ранит человека,

как осколки собственного счастья.

М. Жванецкий

Декабрь. Сезон в типографии. Шум отовсюду. Нон­стоп. За стенкой отбивают цикл печатные машины. Окно дребезжит от ветра. Менеджер стучит по клавиатуре — набирает технологическую карту для очередного заказа.

В правом виске кожа пульсирует, как мембрана: «Надо не забыть! Сегодня с мамой идем в театр. Надо не забыть! Забуду — получу двойку. Как тогда».

На столе шуршат макеты и цветопробы. От двери с угрожающей одышкой надвигается технолог. Ох, что-то не так я заполнила в прошлой техкарте. Сейчас отругает. Неужели опять перебор процентов краски в одной точке?

В левом виске тюкает: «Надо не забыть позвонить маме за два часа до выхода. Не раньше. Не позже. Чтобы успела спокойно одеться. Как она хотела меня видеть на сцене! „Это будет блестящее соло! Это важно, дочка! Твой бенефис — моя мечта!“ Эх, если бы я сдала тот экзамен! Дело жизни? Не факт. И точно — не судьба. Надо не забыть позвонить — сейчас это главное! Сколько этих „не“!»

Технолог пошаркал мимо. Не ко мне, слава богу. В дальнем конце офиса заржал Женя: «Опять прислали макет в ворде, ублюдки!». Зачем мыслить вслух? С ним случается. В сезон. Сейчас его отметелит начальство. Так и есть — скрип отодвигающегося кресла, перестук каблуков по полу. Попал, Женька. А и не фиг своим противным тембром ржать на весь офис.

За соседним столом высморкался клиент. Почему Шура с ним возится так долго? А-а, тот противный старикан. А где, кстати, сама Шура? Ушла в цех и оставила его здесь дожидаться. Мне на радость. Спасибо тебе, Шура.

Он, как всегда, к нам надолго. А теперь он еще и откашлялся. Как так можно? Так громко харкать. Ведь вирус разлетелся по кубическим метрам.

Технолог крикнул на всю комнату: «Коллеги, не забываем в базе закрыть отгруженные заказы!»

Стучит в обоих висках: «Надо не забыть закрыть заказы! А если мне некогда? Надо закрыть гештальт. Так говорит мама. А если у меня не получается? Надо сказать маме, что актерство — это не мое. Я счастлива работать в типографии. Не поверит же. Она так мечтала. А я… Эх! Надо не забыть!»

Звонит телефон. Раз. Два. Третий звонок. Менеджер берет трубку. «Кстати, а почему я тогда завалила экзамен? Уже не помню».

На линии — старый заказчик.

Заказчик: А можно повторить прошлый заказ? Цена не изменилась?

Менеджер: Можно. Какой тираж?

Заказчик: Три тысячи.

Менеджер: В файлах изменений нет?

Заказчик: Нет.

Менеджер: Бумага та же? Глянцевая, меловка, сто тридцать грамм?

Заказчик: Да. Э-э-э, а скажите, если поменять меловку на офсетку — это дешевле?

Менеджер: Да, дешевле. Но будет не так ярко, не так сочно. Краска в офсетную бумагу проваливается.

Заказчик: А что значит «не так сочно»?

Менеджер: Вы помните, как играла Фаина Раневская? Вот это сочно!

Заказчик: М-м-м. Раневская… Да-да, припоминаю. А насколько это «не так ярко»?

(Сморкается старик за соседним столом. Из дальнего конца офиса доносится ровное тиканье каблуков. Менеджер прикрывает глаза и пальцами сдавливает виски).

Менеджер: Примерно, м-м-м, на двадцать пять децибел.

Заказчик: А-а! Понял. Тогда бумагу не меняем.

Занавес. Падает с грохотом.

Почему так болит голова? Я забыла закрыть гештальт? Или что-то перепутала? Что? Текст! На бенефисе? Нет, на экзамене в институт. А-а-а-а-а…

2020