Верить нельзя никому

1. Знакомьтесь: Я и снова Я

Он не был изгоем. Скорее, он был просто никем.

Для Лёшки всегда оставалось загадкой, как другие люди заводят друзей и вливаются в компании. Знакомиться он умел, как и участвовать в разговорах. Правда, по большей части слушал и наблюдал, но всегда мог внятно и по делу высказаться, если его спросят. От него не шарахались, его не чурались, но… Его не приглашали на вечеринки, забывали на общих сборах, не искали и не ждали, если он не успевал вовремя приехать.

Когда он набирался храбрости и спрашивал: «почему так?», в ответ получал удивленное «я думал(а) тебе такое не интересно», «А нам сказали, что тебя кто-то уже позвал».

С одной стороны, жаловаться было грех. В школе Лёшка был скорее благодарен этой своей способности оставаться для всех невидимкой – он счастливо избежал всех «прелестей» повышенного внимания к одиночке: никаких подкарауливаний после уроков, обидных кличек или утопленных в туалете портфелей. То, что у него не было друзей, с лихвой компенсировалось отсутствием врагов.

Может, проблема была просто в том, что он отчего-то ждал перемен с поступлением в университет – а их не случилось. Лёшка знал всех однокурсников, все они знали Лёшку, но… Разномастная толпа вчерашних школьников быстро разбилась на группы по интересам, вновь оставив Лёшку за бортом. Его ни откуда не гнали – он мог прибиться к ботаникам, геймерам, волейболистам, анимешникам… пообедать с ними, напроситься в гости – но так и не смог нигде стать «своим».

Иногда ему казалось, что если он исчезнет, то даже преподаватели заметят это только на сессии.

Порой и вовсе доходило до абсурда: как-то раз ему по недосмотру поставили неявку в журнал. Несколько сокурсников согласились помочь и поручиться, что он был на той паре, но лично ему признались, что не помнят, чтобы он там был – даже те, кто сидели рядом.

Человек-невидимка. Деталь интерьера. Как сказали бы геймеры: NPC – неигровой персонаж. Кто-то, кем заполняют фон.

Когда зазвонил будильник, Лёшка не знал, что именно с этого дня всё изменится.

Он позавтракал обычным бутербродом с колбасой. Привычно обнял маму перед выходом. Знакомой дорогой добрался от метро, забился на любимое место на задней парте, достал из потрёпанного рюкзака единственную ручку и блочную тетрадь с енотом на обложке.

– Шесть! Шесть часов! Я думал, комп разобью на хрен. Долбанная валькирия. У-у, как же я радовался, когда её добил, чуть всю квартиру не перебудил.

Лёшка повернулся в сторону говорящих:

– Я правильно понял, что ты шесть часов пытался завалить одного босса?

Неверно истолковав его удивление, Даня возмутился:

– А ты сам попробуй сложность на максимум открутить, и посмотрим, сколько у тебя времени на неё уйдёт. Это тебе God of war, а не хрен собачий. Там люди годноту сделали, это тебе не в какую-нибудь Hogwarts Legacy бродить. А ты сам-то прошёл уже?

– Кого, Legacy? – спросил Лёшка, – не знал, что ты девчачьих игрушек ценитель.

Остальные парни засмеялись. Данька буркнул «да ну тебя», и отвернулся, продолжив рассказ о нелегкой доле Кратоса на пути борьбы с обломками Асгарда и зачисткой могил берсерков.

А Лёшка задумался. Он вообще-то не собирался подвергать сомнению Данькин игровой авторитет, и удивило его не то, что он долго возился, а такой остервенелый интерес к чему-то.

Всю ночь раз за разом пытаться сделать что-то, что не получается, хотя можно просто понизить уровень сложности в настройках.

Лёшка никогда никому не признавался, но сам он в игры почти не играл. «Железо» позволяло. Но обыкновенно ему наскучивало часами просиживать перед монитором, и он смотрел экспресс-обзоры от геймеров, чтобы быть в курсе основных новинок и поддержать разговор, если придётся.

Но сегодня после занятий он засел за прохождение «God of war» сам.

– Да пошёл ты, Даня, в жопу, вместе со своими берсерками и Гной вместе взятыми!

Оценив Лёшкин помятый вид и красные глаза, Даня не обиделся и засмеялся:

– Что, прочухал? А ты думал, оно легко? А ты за одни выходные что ли сюжетку прошёл? Так ну тогда понятно, что у тебя ничего не вышло, там надо нормально так прокачаться, чтоб не отгрести… Ты лучше вот что попробуй:…

За следующий месяц Лёшка заново открыл для себя мир хитовых игр последней десятилетки. Рубил разномастных чудовищ в «Ведьмаке», останавливал конец света в ‘’Dragon Age. Inquisition”, и даже, не щадя глаза от устаревшей графики, бороздил бескрайние просторы Скайрима. А когда он добрался до бездны онлайн игр, то окончательно завоевал своё место в компании геймеров, хотя мама и не оценила вопли «Шорт! Шорт! Шорт!», «Парни, живите!» и «Красный на миде!» из его комнаты по ночам.

На что Лёшка довольно безуспешно пытался ей объяснить, что он теперь не нуб, и вообще это весело.

Но сегодня весело не было.

Данька заболел, Игорь и Витёк проспали, а остальные парни в их отсутствие всё больше втыкали в телефоны, чем стремились пообщаться.

На несколько минут Лёшку охватила привычная тоска и чувство неприкаянности – словно люди проходят сквозь него. Но потом он уловил обрывок и разговора, который поманил его, как ночник мотылька.

– А я тебе говорю, что не такой он уж и до фига умный. Преступники всегда были, есть и будут – с момента, когда был придуман первый же закон. Неужели можно хоть на секунду поверить, что простым, да ещё штучным уничтожением, можно как-то повлиять на многовековую систему?

– А ты что сделал бы? Выкинул бы такой артефакт? Типа, раз ничего сделать нельзя, то ничего и делать не надо? Давай тогда ещё медицину отменим – глобально же люди все равно будут умирать, так что их лечить. И образование – всё равно тупые есть и будут.

– Ну чего ты передёргиваешь-то, а? Я ж не предлагаю тебе всё правосудие уничтожить. Я просто говорю, что нельзя такой вот локальный самосуд переоценивать…

Влезать в разговор Лёшка не стал, а вместо этого тихо спросил у Лины, стоявшей рядом со спорщиками:

– Это о чём они, а?

Лина с досадой махнула рукой.

– Опять про «Тетрадь смерти» закусились. Достали уже. Я, конечно, понимаю – классика и всё такое, но блин, ей двадцать лет уже! Неужели нельзя о чём-то поговорить, что вышло после того, как мы под себя ходить перестали, а? – последнюю фразу она произнесла нарочито громко, наконец прервав затянувшуюся дискуссию.

– Новее не значит лучше, – назидательно сказал Андрей, – Лёха, а ты что думаешь? Прав был Кира, или нет?

– Это аниме же запретили, разве нет? За пропаганду суицида, насилия и всякое такое, – неуверенно ответил Лёшка. Обыкновенно его стратегия изучать всё по верхам давала ему возможность участвовать в разговоре, но сейчас он почувствовал, что ляпнул что-то явно не то, ещё до того, как вылетели последние слова. Все трое анимешников синхронно закатили глаза.

– Вот сразу видно, что ты сериал вообще не видел, как и господа из комиссии. Нет там никакого суицида, тем более его пропаганды.

– И насилия меньше, чем в любом выпуске новостей! – недавние спорщики на удивление быстро объединились – против него. И даже Лина быстро перестала дуться на друзей и поставила язвительную точку:

– Ты как с этими задротами связался, так с тобой и поговорить не о чем стало. И вообще, пара скоро начнётся. Пора в аудиторию идти.

Признаться честно, аниме Лёшку интересовало ещё меньше, чем совсем недавно – видеоигры. Он вообще не понимал этой внезапной моды рисовать людей с огромными глазами, но почти без носов и ртов и с неестественными пропорциями тела. А пытался наладить контакты с анимешниками, потому что среди них было немало симпатичных девчонок. Взять ту же Лину – тонкая талия, соблазнительные формы, и при этом никакого лишнего жеманства…

Внезапно даже для себя, Лёшка достал телефон с наушниками, вставил одно ухо и запустил первую серию «Тетради смерти».

***

Подружиться с анимешниками оказалось ещё проще, чем с геймерами. Просмотр сериалов не требовал навыков, к тому же Лёшка вдруг обнаружил, что совершенно спокойно может смотреть кино и делать практически что угодно параллельно с этим. И всё равно запоминает основных героев и сюжет, и его больше не клонит в сон после первых двух серий, как раньше.

После «Тетради смерти», «Наруто», «ДжоДжо» и «Клинка ведьм» Лёшка погрузился в бездну не особо популярных и не слишком понятных для российского менталитета произведений. Иногда он забывался и пытался объяснить Дане и остальным парням чем отличаются сёдзе-ай и юри, но ответного энтузиазма не встретил, даже несмотря на всю щекотливость обсуждаемого вопроса.

Помимо того, что он теперь гарантированно не оставался без компании, приятным бонусом шло лёгкое запоминание десятков японских слов. Досадно было только одно: Лёшка так и не смог объяснить своей кошке, что она неправильно мяукает.

***

– Да ну вас, придурки, – буркнула Лина и демонстративно отсела подальше.

– Чего это она? – спросил Лёшка, пропустивший начало разговора.

– Да опять уговаривает к этим клоунам ряженым поехать. Как будто нет способа поинтереснее выходные провести, – фыркнул Андрей.

Лёшка с трудом скрыл улыбку. Иронии в своих словах Андрей не видел. А Лёшка, хоть и тянул уже на звание «отаку» по местным меркам, всё же не торопился отпустить длинную челку и наряжаться в принты с любимыми сериалами, чего нельзя было сказать об Андрее и остальных. На вкус обывателя они выглядели диковато, но сообщать об этом Лёшка счёл излишним. Вместо этого пересел к Лине.

– Привет! Куда эти не-джентльмены отказались составить тебе компанию?

– Да пошли они. Тоже мне, друзья называется. Ирка все выходные по свиданкам бегать будет, Маринка на сходку поедет, а парни даже отказать нормально не удосужились, ещё и поиздевались. Нет, ну правда, если я аниме смотрю, то у меня других интересов быть не может?

– А далеко ехать-то надо?...

***

Ехать было и правда далеко. После метро, электрички и автобуса Лёшка сбился на третьей по счёту попутке. Но отчего-то ему было весело. Мысли о том, что он мог бы сейчас залипнуть в очередном сериале или сгонять несколько ка́ток с пацанами, не беспокоили. А вот Лина его дзен не разделяла, и постоянно извинялась.

– Слушай, я знала, что это не близко, но не представляла, что настолько… Есть фестивали поприличнее, но они все летом – а там либо сессия, либо меня уже опять к отцовским родичам в тьмутаракань сошлют… А я уже не первый год хоть одним глазком посмотреть хочу на что-то подобное! Ристалище, бои щитников, соревнования лучников, поединки на мечах… говорят, костюмы люди себе вручную делают, даже кольчуги плетут сами, представляешь? Здесь почти всё это будет, правда это слёт «для своих», поэтому так далеко, и туристов, как мы, мало будет… Я сама-то совершенно случайно об этой встрече узнала, потому что на кучу профильных групп подписана…

Лёшка улыбнулся. До того, как отвалился интернет, он успел немного почитать о том, куда они направляются. И, в отличие от Лины, не замер у края поляны, когда они наконец добрались до цели. Он схватил её за руку и потащил прямо через палаточный городок. Лина шла, но неохотно, и полушепотом протестовала:

– Лёшка… Мы с тобой тут одни без костюма! Тут не просто туристов мало, а вообще «левых» больше нет… Нас точно выгонят. Мы же никого не знаем!

Игнорируя направленные на них любопытные взгляды, Лёшка шёл прямо к центральному костру.

– Ясен пень, нет. Кто бы ещё в такую даль просто так стал забираться, кроме фанатов. Не знаем – узнаем. Не назад же разворачиваться… Здорово, мужики! Охренеть у вас кольчуги, закачаешься! А долго такая делается?

***

– И едва он договорил, как камень под ним отвалился, и он с этой стены полетел, прямо на землю! Мы ахнуть не успели, не то чтоб схватить этого дурака. Только слышим «бряк» снизу, а сам он молчит, даже не пикнул. Мы к нему, а он лежит, не двигается. Санька сразу в «скорую» давай звонить, но чего там та «скорая», нам до ближайшей деревни километров пять через буераки… С доспехом хрен знает, что делать – то ли выковыривать его оттуда, то ли так оставить… И тут смотрим – мимо поп идёт. Натуральный, с бородой и в рясе. Оказалось, он с одной деревни до другой через лес на крестины ходил… И вот он подходит, что, говорит, стряслось у вас? Мы ему – так и так святой отец, друг вот со стены упал, без сознания, как помочь – неясно. А поп и говорит: «Бог поможет, пока доктора едут, я молитву почитаю, да святой водой окроплю». И только он руку занёс, как Вовка глаза открывает, видит, что на него сейчас вода польётся, вскакивает и кричит: «У-у, с-сука, не вздумай даже!».

Компания у костра разразилась понимающим хохотом, а рассказчик продолжил:

– Перед попом мы, конечно, извинились потом. Да он и не в обиде был: шутка ли, тысяча часов на кольчугу ушла! Ржавеют они в момент, пусть вода и святая. А чистить ещё муторнее, чем плести…

Лёшка бросил подгорелую шкурку от печёной картошки обратно в костёр и на мгновение прикрыл глаза. И почему он раньше не бывал на подобных мероприятиях?

Ролевики оказались просто мировыми людьми. Чтобы Лёшка с Линой не выделялись из толпы, им выделили льняные рубахи, а Лине ещё заплели косу и надели на голову венок. Как только присутствующие убедились, что намерения у них самые добрые, пара пришлых студентов словно получила негласный пропуск почти в любое место, включая палатки участников слёта. С ними без проблем знакомились и охотно рассказывали обо всём: чем отличаются ролевики и реконструкторы, какие бывают квесты, по каким правилам проходят игры…

Время пролетело незаметно. Лёшка первый понял, что они не смогут уже сегодня добраться обратно домой – вряд ли им повезёт на ночь глядя успеть на попутках до того, как с вокзала уйдёт последняя электричка. Эта важная, в общем-то, мысль, мелькнула на краю сознания, и погасла, как вечерняя зарница.

Когда Лина наконец глянула на часы и прикинула в уме время, на её лице отразились все тревоги бытия: от ночёвки под открытым небом до нагоняя от мамы. Лёшка же только сказал «погоди минутку» и исчез за пределами костра.

После недолгих переговоров и нескольких рокировок, им выделили крохотную, изрядно поношенную, но отдельную палатку.

Ещё был вариант лечь в больших – мужской и женской соответственно. Но об этой опции Лёшка Лине не сообщил, хоть и решил для себя, что вести себя будет по-джентельменски.

Лёжа на спине и чувствуя рядом тёплое, гибкое женское тело, он вслушивался в звуки нестихающего веселья и сонно щурил глаза. Последняя мысль перед сном была:

«На самом деле, я могу почти всё, что захочу».

***

– А я не хочу туда ехать, не хочу!

Обыкновенно уравновешенная, Лина была непривычно взволнована. На щеках выступили неровные красные пятна, голос приобрёл истерические нотки.

– Она говорит: он твой отец, ты должна с ним общаться! А мне не о чем с ним общаться… Он и дома-то старается не появляться, пока я там. Зато бабка рада: бесплатная рабочая сила. Я первые несколько лет из кожи вон лезла, всё понравиться им хотела… А теперь понимаю: плевали они на меня. А мама меня туда отправляет не потому, что её так волнуют мои отношения с отцом, а потому, что хочет спокойно на свиданки бегать и мужиков домой водить, а я мешаю…

В комнате повисла тишина. Признаться, когда все собирались посмотреть историю Амэ и Юки, никто не думал, что всё кончится вот так. Марина погладила Лину по плечу, но та сбросила руку и ушла на кухню. Андрей преувеличенно-бодро сказал: «ну что, посмотрим ещё что-нибудь?» и начал перебирать варианты.

Лёшка молча встал и пошёл за Линой. Она стояла у окна и тихо плакала.

Лёшка не знал, каково это – быть лишним в собственном доме. У него были ровные отношения с отцом, и довольно тёплые – с мамой. Ему не повезло родиться в образцово-показательной семье, где по выходным ходят в зоопарки и на аттракционы, а на праздники собираются шумные компании родственников, скорее, они жили по принципу «одет-обут-нет двоек – и ладно», но всё же обделённым он себя не считал.

Зато Лёшка знал каково это – быть ненужным. Воспоминание было смутным, словно из другой жизни, но тягуче-тоскливым. Он обнял Лину за плечи и тихо спросил:

– Ты же можешь не ехать?

– Нет, – буркнула Лина, – мать сказала, что это её дом, и моё там только г**но в унитазе. Что у меня нет права решать.

– На самом деле, есть. Нам ведь уже больше восемнадцати. Никто не может тебя заставить уехать.

– Заставить – нет, а выставить из дома – запросто. Ну и куда я денусь на два месяца до сентября?

Глядя в заплаканные, но всё ещё красивые глаза, Лёшка почувствовал прилив той странной уверенности, как на слёте ролевиков, и предложил:

– Мы снимем квартиру. Ты и я. Хочешь?

От удивления Лина перестала плакать, а Лёшка продолжил:

– Я пойду работать. Ты тоже можешь, если захочешь.

Лина всхлипнула и проворчала:

– Ну да, конечно, два студента заработают на квартиру. Во-первых, за съём платят вперёд, то есть работать надо уже сейчас. А мы ещё не все экзамены сдали. А во-вторых, где это столько заплатят, чтобы хватило?

Лёшка улыбнулся – широко, спокойно. Он ждал совсем других возражений.

– Если это единственное, что тебя останавливает, то можешь не беспокоиться. Тебе будет, куда съехать.

А когда он остался один, Лёшка набрал номер из своей стремительно увеличивающейся в последнее время записной книжки:

– Здраве буде, Святослав батькович… Как сам? Да, приду, конечно, как обычно. Слушай, ты там говорил, у тебя брату помощник толковый срочно нужен?..

***

Она ему не поверила.

За бесконечным количеством дел Лёшка упустил главное – Лина не приняла всерьёз их разговор. А он метался между сдачей экзаменов, тренировками по фехтованию, на которые подсел после слёта, новой работой и компьютером.

В итоге успел всё, кроме одного. И теперь Лина смотрела на протянутые ей ключи круглыми глазами и молчала.

– Если ты передумала…

– Нет, что ты… Я просто… просто я не думала, что ты успеешь. Это же нереально… Тем более ты так хорошо сдал все экзамены…

Лёшка фыркнул:

– А что, завалить сессию было обязательным условием?

– Нет, но…

Договаривать Лина не стала. Она слышала от многих, что подработки неизбежно скажутся на учёбе, и невозможно совмещать труд и хорошие оценки. Однако же, у Лёшки как-то получилось.

– Помочь тебе перевезти вещи?

Лина поморщилась.

– Нет, лучше не надо. У меня поезд завтра, я уже почти собрала чемодан. Перееду с ним. А маме по телефону скажу. Я не представляю, какой она скандал закатит, если правду узнает… Лучше пусть пока думает, что всё так, как она хотела.

***

Встретить Лину в их новом доме у Лёшки не получилось – сегодня он работал допоздна. Но зато накануне ему совсем не спалось, и за ночь он навёл порядок и забил холодильник продуктами из ближайшего круглосуточного супермаркета.

В квартире пахло едой. Лина переложила некоторые вещи по своему вкусу, в ванной появились загадочные флакончики и косметика. Направляясь на кухню, Лёшка улыбался.

Лина сидела на табуретке, спрятав ладони между коленками, и явно нервничала.

– Привет! А я не знала, во сколько ты вернёшься. Но нашла продукты. Ужин, наверное, ещё не совсем холодный… Хочешь, разогрею?

Лёшка подошёл к ней и протянул руку. Она вложила свою ладонь в его, и он накрыл её сверху второй рукой, чувствуя, как на её запястье часто-часто пульсирует жилка. Его сердце билось ровно и спокойно.

– Мы с тобой не обсудили, на каких условиях мы будем… соседствовать.

Поймав растерянный взгляд, Лёшка потянул Лину вверх. Когда он обнял её, она не сопротивлялась.

Перед самым поцелуем сверкнула сладкая мысль:

«Ты недооценил себя. Ты можешь вообще всё, что хочешь».

***

Домой Лина не вернулась. Её мать поворчала для вида, но быстро оставила новоиспеченную пару в покое.

После начала учебы Лёшке пришлось сменить работу, чтобы не переводиться на вечерку. Но жизнь и обширный круг знакомств подкидывали ему другие возможности: он подрабатывал курьером, научился разбираться в сантехнике, мог помочь со сборкой мебели… Однажды Лина спросила его:

– Как у тебя это получается?

– Что? – рассеяно сказал Лёшка, сосредоточенно гладя её кожу, проходясь от шеи до ягодиц. В последнее время он хотел её всё чаще, независимо от того, во сколько добирался до дома.

– Да всё. Ты работаешь, учишься, играешь, смотришь аниме, фехтуешь… Как у тебя хватает сил?

Лёшка не ответил, вместо этого начал массировать точки на пояснице, от которых Лина начинала потягиваться.

Он и сам не знал, как. Только в дополнение к тому, что она сказала, в тайне от неё, он запоем читал книги – от философских трактатов до фэнтези, переписывался в чат-рулетке, учил через приложение английский и испанский. Уже не первую неделю ему почти не спалось, хотя чувствовал он себя отлично. Лина, когда заставала его с телефоном среди ночи, всегда ругалась и говорила, что он себя загонит.

Просто она не знает, на что он на самом деле способен.

***

–Лёш, ну так нельзя! Погоди, постой… Ну хватит!

Ощутимый шлепок по голове заставил его оторваться от её груди. Тяжело вздохнув, Лёшка откинулся на спину, и не подумав прикрыть свидетельство своего возбуждения.

– Ты сегодня и не появился на парах. И вчера. И на той неделе пропустил половину! У нас проблемы, да? Ты же обещал сказать, если мне тоже нужно будет найти работу!

– Денег у нас хватает.

– Ну а что тогда?

На этот вопрос ответить было сложно. Просто как-то вдруг Лёшка понял, что сидеть на парах… скучно. Лекции тянулись бесконечно, на семинарах разбиралась какая-то ерунда. Одногруппники невероятно тупили, приводя в состояние перманентного раздражения.

Хотя раздражать его в последнее время стали не только одногруппники.

– Я правильно понимаю, что мне сегодня ничего не светит?

Лина вдруг покраснела.

– Слушай, я… Я не знала, что так бывает, но мы, кажется, в последнее время немного переборщили с этим делом и… натёрли мне. Там. Можем мы потерпеть несколько дней?

Новый вздох Лёшка сдержал, пусть и с трудом. Господи, какие девушки всё-таки нежные. То она устала, то «эти дни», то болит голова, то «натёрли»… Как будто это она совмещает работу, учебу и кучу хобби, а не сидит по вечерам дома перед компом, залипая в очередное аниме.

– Пойдём тогда куда-нибудь сходим, что ли? У Стаса, вроде, сегодня день Рождения…

– Да неудобно, я его и не знаю почти…

– Ну как хочешь, – пожал плечами Лёшка, – а я схожу, развеюсь.

Он не заметил, как смотрела ему вслед Лина.

Зато прекрасно заметил, как разглядывала его одна из девчонок на вечеринке, пока он танцевал.

Почувствовав новый прилив возбуждения, Лёшка отвернулся. Лина, конечно, зря выносит ему мозг, но всё же это не повод.

***

– Ну не знаю… если честно, это выглядит как-то… сомнительно. А ты пробовал посоветоваться ещё с кем-то?

Лёшка фыркнул от возмущения. Сомнительно! Да что она вообще понимает…

– Слушай, если б это была такая очевидная тема, про неё бы уже все знали. А это только для своих, понимаешь? Верняк. И я уже всё решил. Видишь?

Лешка подошёл к куртке и достал оттуда пачку пятитысячных, не отказав себе в удовольствии посмотреть на Линино изумление.

– Откуда это? Не может же это быть… твоя зарплата?

Лёшка засмеялся.

– Это кредит. Рассчитаюсь, когда прибыль получу. И тогда ты вообще забудешь слово «зарплата». Жить на зарплату – не для нас. У нас будет совсем другая жизнь. Не в этой квартире, не на гроши. Ты мне веришь?

Лина кивнула. Но Лёшка всё видел – её испуганные глаза. Как долго она медлила.

Не верит.

Она не верила в него ни в самом начале, ни теперь. Это же ясно как день: она его не поддерживает. Тянет назад. А не бросает потому, что он ей удобен.

Лёшка подошёл ближе и укусил её в шею. Лина отпрянула.

– Что, опять нет настроения? – насмешливо спросил он. Такое у них случалось всё чаще.

– Лёш, мы можем… поговорить? Просто поговорить, без ссоры и криков? Мне кажется, с тобой что-то происходит…

Лёшка хмыкнул. Ну конечно. Это с ним что-то происходит, не с ней.

– Не переживай, криков не будет. И не жди меня сегодня.

Хлопнув дверью, он на несколько секунд прислонился к холодной стене. А может, Лина права?.. Он много работал, тренировался, читал, смотрел… информация переполняла его настолько, что сосредоточиться на чём-то одном становилось мучительно сложно. А ещё он спал всего по два часа уже… не помнит сколько.

Лёшка сердито встряхнул головой.

Какая чушь. Его переполняла не только информация, но и сила. Энергия пульсировала с каждым биением сердца, не давала сидеть на месте. Лёшка достал телефон и пролистал сообщения. Теперь он состоял в доброй сотне чатов в «телеге», и его почти каждый день куда-то звали.

Придя на место, он понял, что не ошибся с выбором. Теперь он знал, как её зовут, и точно знал, что она его хочет – донесли общие знакомые. Хотя всё было понятно и без слов.

Алёна.

Дерзкий блонд, ярко-красный рот, острые ногти. Она снова смотрела на него – призывно, открыто. Но на этот раз отворачиваться он не стал.

***

– Лёш, вставай, а?

– И что будет?

Лёшка с трудом открыл глаза. И сразу закрыл их, увидев лицо Лины – встревоженное. Доброе. Интересно, знала ли она всё?

– Ну… я приготовила завтрак.

Лёшка повернулся на бок. От мыслей о еде его затошнило.

– Мне пора. Вечером не жди, у меня смена. Только… не лежи весь день, ладно? Пожалуйста…

Её поцелуй был холодным и липким. Хотя Лёшка и себя ощущал холодным и липким – как разлагающийся труп.

По сути, он уже и был почти трупом. А если нет, то скоро им станет.

Ту ночь Лёшка помнил с трудом, как и несколько последующих. С Алёной он переспал, совершенно точно. И не один раз. Кажется, они зависали у кого-то на квартире пару ночей… Потом он поехал на какую-то вписку. И ещё одну. Потом на сходку анимешников, дегустацию медовухи, чей-то день рождения…

Следующее чёткое воспоминание – звонок Стаса, одного из «инвесторов», такого же идиота, как и сам Лёшка. Бесплодные попытки дозвониться до козлов, которые кинули их на деньги, ещё алкоголь…

Очнулся Лёшка уже в их с Линой квартире. Он не знал, как она его нашла, не помнил, как его привезла. Помнил только, как сильно не хотел жить, когда проснулся. Он был так отвратителен себе, что сразу рассказал о потере кредитных денег. Хотел рассказать и об Алёне, и об остальном, но не успел – Лина закрыла ему рот рукой.

И никуда не ушла.

Поняв, что работать он больше не собирается, она где-то достала денег на квартиру, и пошла работать сама. Не попрекнула его ни словом, ни взглядом, хотя теперь почти не появлялась дома.

А Лёшка почти не вставал с постели.

Не понимая, как ему вообще могло показаться, что он чего-то стоит и кому-то нужен.

Первое время телефон и правда тихо жужжал, напоминая о себе. Но поток сообщений и звонков иссяк довольно быстро, окончательно развеяв иллюзию востребованности.

Кажется, его скрипт окончен. Он сыграл роль в чьем-то квесте, и может возвращаться в небытие.

Ещё одним испытанием было рассказать всё родителям. На помощь Лёшка не рассчитывал, но нужно было предупредить – кредиторы по-любому будут искать его по месту прописки.

После того разговора силы покинули его окончательно.

Он мог проспать двадцать часов и всё равно проснуться разбитым. А самое большее, на что хватало сил – помыться раз в несколько дней.

Иногда Лёшка удивлялся, когда Лина раз за разом возвращалась домой и пыталась с ним заговорить. Но чаще просто смотрел в стену или потолок и ждал, когда его сердце наконец остановится.

В том, что это должно произойти очень скоро, он не сомневался.

***

– Лёш, это депрессия. Это бывает. И лечится. Попьешь таблеток, и всё снова станет хорошо… Но мы не можем подобрать их сами. Нужна помощь специалиста.

– Папа ждёт внизу. Мы уже нашли хорошего врача, его все рекомендуют. Нужно только одеться и спуститься вниз…

Глядя на заплаканное мамино лицо, Лёшка почувствовал, как отвращение к себе возрастает, хотя казалось бы – куда уж больше?

Интересно, а когда Лина и мама успели познакомиться? Он-то ведь так и не удосужился это сделать. А ещё мама ни полслова не сказала о кредите, но собирается потратить денег на врача-шарлатана…

– Я прошу тебя. Пожалуйста. Если не ради себя, то хотя бы ради нас.

Смотреть в их глаза было невыносимо. Лёшка отчаянно пожалел, что ему не хватило смелости всё прекратить до этого разговора, хотя план у него был. Оказалось, что за месяцы совместной жизни Лина успела накопить немаленькую аптечку. Там не было опасных препаратов, но что будет, если принять их все сразу?..

А ведь психиатр выпишет ему целую кучу таблеток. А ещё можно попробовать сказать, что у него бессонница, и получить рецепт на снотворное.

Вдохновлённый этой мыслью, Лёшка приподнялся на кровати.

– Ради вас. Да, я поеду.

***

– А что было до?..

– До чего? – помытый, побритый, накормленный и чисто одетый Лёшка немного воспрял и стал соображать чуть лучше – но всё-таки недостаточно, чтобы понять доктора.

– До приступа апатии.

– Я же сказал: я взял кредит и вложил деньги. Неудачно. Или вам нужны подробности? – раздражённо буркнул Лёшка.

– Нет, – спокойно ответил врач, – давайте отмотаем ещё немного назад. До кредита, до той вечеринки. Было ли что-то странное или примечательное?

– Было, – взорвался Лёшка, – всё было прекрасно, и поэтому странно!

– А вот здесь я попросил бы подробности…

***

На мамином лице читалась тревога. На Линином – облегчение, словно диагноз автоматически означал выздоровление.

Сам Лёшка чувствовал себя полностью раздавленным.

Биполярное расстройство.

В глубине души он знал, что Лина права. Что даже потеря денег и длительный загул не могли настолько его вымотать, что это всё не обычная лень и плохое настроение. Он был готов к диагнозу «депрессия», к назначению таблеток.

Но к тому, что вся его яркая жизнь до падения – тоже болезнь, готов не был.

Гипомания.

Уверенность в себе, суперпамять, интерес к новому – всего лишь проделки нездорового мозга. А он настоящий – этот тот самый никому не интересный тип. Почти такой же, как сейчас, всего лишь чуточку более энергичный.

«Теперь всё будет хорошо, обязательно», – шептала ему Лина в машине, сжимая его руку.

Видимо она просто не понимала, что их отношения – это тоже плод его болезни. Таблетки от которой ему теперь предстоит принимать до конца жизни.

***

Лина не ушла.

Поначалу он не мог осмыслить этот факт, потому что было не до того.

Мучительный подбор препаратов, побочки, откаты обратно в депрессию, мысли о тщетности всех усилий. Лёшка существовал, как хомячок в аквариуме – он видел, что происходит вокруг, но это его никак не касалось.

После того, как всем знакомым так или иначе стало известно о его диагнозе, как ни странно, изгоем он не стал. Действительно, большинство «друзей» рассеялись, как туман поутру. Но нашлись и те, кто поддерживали его, и даже несколько приятелей с теми или иными расстройствами психики, кто поделился своим опытом лечения.

Понемногу он выбирался из ямы. Восстановился в университете на вечернем, нашёл работу.

И только когда ему действительно стало легче, он по-настоящему заметил Лину. Она была всё так же рядом, как и до болезни. Словно ничего не случалось.

Это удивляло.

Она не упрекала его совершёнными промахами, не пыталась опекать, как ребёнка, и даже, кажется, не боялась, что он снова сорвётся.

Она просто была.

Делила с ним уборку, предлагала посмотреть кино, готовила завтраки и просила помогать с ужинами. Обижалась, если он забывал купить что-то в магазине, и радовалась, если он приносил её любимые сладости.

За удивлением пришёл страх.

Страх, что всё кончится. Что она наконец поймёт, что он безнадёжен – и здоровый, и больной. Разглядит, что он на самом деле никто.

Пару раз в пылу каких-то бессмысленных бытовых ссор он кричал ей, чтобы она уходила. Спрашивал, чего она ждёт, зачем оттягивает этот момент.

Лина прекращала спор, смотрела на него. Странно и печально, словно она знает что-то, до чего он никак не может додуматься. Говорила «ничего ты не понимаешь», закутывалась в одеяло и отворачивалась к стене.

А потом он стал просто ждать. Ждать, что вернётся в пустую квартиру. Он был уверен: когда придёт время, она не станет тратить время на объяснения – ведь они оба понимали, что к чему.

***

Сегодня Лёшка проснулся до будильника, чувствуя себя на удивление отдохнувшим.

Впрочем, после выпуска, когда отпала необходимость сочетать работу и учёбу, ему вообще стало куда легче жить.

Радуясь внезапным лишним двум часам, он направился на кухню.

Обыкновенно завтраки готовила Лина, которая намного проще переносила ранние подъемы. Но сейчас она спала, а Лёшке вдруг захотелось чем-то её удивить.

– У нас что, какой-то праздник? – спросила она, сонно щуря глаза. Лёшка подошёл ближе. Босые ноги, взъерошенная шевелюра, такой родной запах. Почувствовав нарастающие нежность и желание, он чмокнул её макушку и отодвинулся – пусть сначала поест.

***

– Да чёрт с ней, с этой машинкой! Честное слово, если всё-таки сломается, я клянусь: я разберусь, как её починить самому. А если не разберусь, буду стирать руками, пока не накоплю на новую. Ну же, соглашайся! Мы с тобой триста лет никуда не ездили!

Лина колебалась. Ей действительно хотелось поехать в отпуск, но… Можно было куда-то поближе, подешевле. Но Лёшка так загорелся, что спорить с ним было трудно. К тому же её радовало, что ему так сильно чего-то хочется – такое бывало очень редко. Чаще он просто соглашался с тем, что предлагала она.

– Ладно.

Не выдержав, Лёшка вскочил и закружил её по комнате. Лина засмеялась.

– Обещаю, эту поездку ты никогда не забудешь!

***

Отдохнули они и правда замечательно.

Познакомились с местными ролевиками, приняли участие в нескольких квестах. Забирались в горы, спускались в пещеры. Пили вино, ели вкусную еду и даже – к большому смущению Лины – занимались сексом ночью на пляже.

Но теперь, разбирая вещи, она хмурилась.

Она презирала в отношениях игры в опекающую мамочку, поэтому сейчас не могла сказать точно – показалось ей или нет. Но всё-таки целых упаковок с Лёшиными таблетками осталось явно больше, чем должно было быть.

Но как спросить, чтобы не обидеть?

Пока она зависала над горсткой блистеров, Лёшка вернулся с работы. Зашёл шумно, нетерпеливо сбрасывая уличную обувь и одежду, резко открыл дверь в комнату и без предисловий заявил, размахивая сжатыми в руке кусочками цветного картона:

– В выходные мы едем на фестиваль!

Сердце пропустило удар. Лина всё-таки спросила – хотя уже знала ответ.

– Да, конечно… Лёш, а что-то как-то много осталось у нас таблеток?

Его глаза на миг стали чужими – злыми и холодными. Всего лишь на миг. А потом он преувеличенно-бодро ответил:

– Я брал с запасом.

***

– Ты не понимаешь! Ты просто не понимаешь! С ними я – никто. Мне ничего не интересно, ничего не цепляет. А сейчас… Мне не нужно спать, почти не надо есть. Я соображаю в три раза лучше обычного, могу договориться с кем угодно и о чём угодно. Что бы ни было потом – сейчас оно того стоит!

Три недели – ровно настолько хватило Лины. Делать вид, что ничего странного не происходит. Что она ему верит. Но Лёшка становился нетерпеливее, тревожнее, злее. Глядя в его лихорадочно блестящие глаза, она спросила:

– А я? Чего стою я?

Он не выдержал и отвернулся. Сказал уже тише:

– А ты стоишь столько, сколько у меня нет и никогда не будет. Только у такого как сейчас, у меня ещё есть шансы.

– А потом? Ты же знаешь, что будет потом. Мания закончится. И ты либо потеряешь связь с реальностью, либо сразу упадёшь в депрессию

– Ну и что? – Лёшка с вызовом вздернул голову, – тогда и уйдешь. Ты и так была со мной слишком долго, дольше, чем я заслуживаю. И ты уже давно не та, кого мама выгоняла из дома.

– Теперь меня выгоняют из другого, – Лина встала и подошла к окну. Этот разговор она представляла совсем по-другому. – А ты никогда не думал, что я не хочу уходить? Что я люблю тебя?

Слова, никогда не звучавшие между ними, словно застыли в воздухе. Лина набралась храбрости и обернулась – Лёшка смотрел на неё, упрямо сжав губы.

– Ты не задумывался, почему я просто не ушла тогда, а вместо этого искала тебя по всем друзьям и кабакам? Когда узнала про деньги и… остальное. Когда ты лежал и сутками смотрел в потолок? Нет, не из жалости. Из жалости я бы могла позволить тебе сдохнуть, как ты тогда хотел. Но я тогда уже знала, что это не ты. И сейчас – это не ты. Ты думаешь, мне нужен этот не спящий, не жрущий, озабоченный робот? А ты не думал спросить меня, чего хочу я?

Лёшка скрестил руки на груди и наклонил голову. Но всё-таки спросил:

– И чего же ты хочешь?

– Чтобы ты носил мне из магазина вкусняшки. Хвалил то, что я готовлю. Смотрел со мной кино по вечерам, слушал, как прошёл мой день и рассказывал про свой. Обнимал меня перед уходом на работу… Я хочу семью с тобой. Понимаешь? Я люблю тебя за это, а не за внезапные авантюры и дебильные сюрпризы.

Повторное признание сработало не лучше предыдущего. Он не понимал. Не слышал – или не хотел услышать.

– Однако же до того, как я начал ввязываться в эти «дебильные авантюры» ты в мою сторону и не смотрела.

– Да потому что мы были студентами! – сорвалась на крик Лина, – я носила чёлку в пол-лица и по сорок часов в неделю смотрела аниме! Сколько лет назад это было? Ты сказал, что я много для тебя стою. А стою ли я того, чтобы ты снова начал пить таблетки?

Упрямо-надменное выражение сползло с Лёшкиного лица. Он всё ещё хмурился, но теперь выглядел скорее растерянным.

– Я… не хочу снова становиться обычным. Понимаешь? Сейчас мне хорошо. Сколько бы оно ни продлилось, но мне – хорошо. И я сделаю так, чтобы тебе было тоже. В таком состоянии я что угодно для тебя сделаю, потому что и могу что угодно…

Она не хотела это говорить. Сейчас, вот так. И попадать в такую ситуацию – не хотела. Но всё уже случилось, и пути назад не было. Он так и не признался в ответ, но ждать больше нельзя. Глубоко вдохнув, Лина сказала:

– Я беременна. Я… не знаю, как так вышло, но на аборт я не пойду. У нас будет ребенок. У тебя будет сын или дочь.

Реальность треснула и развалилась на куски, забрав с собой весь воздух.

Миллион мыслей, роящихся в Лёшкиной голове в последние недели, вдруг исчез.

Ребёнок. У него. С трудом совладав со вмиг севшим голосом, Лёшка прохрипел:

– Это… может передаться...

Лина встретила его взгляд на удивление спокойно. Ей не нужно было пояснять, какое «это» он имеет в виду.

– А может и не передаться. У твоего дедушки был диабет, у моей мамы – гипертония, у дяди – рак, покопаемся ещё в анамнезах? Если бы размножались только идеально здоровые люди, мы бы вымерли за сотню лет. Мне больше нечего тебе сказать. А что скажешь ты?

Лёшка сомкнул веки и прикрыл глаза рукой.

Непопулярность в школе, студенческие вечеринки, на которые его не звали, силы на игры по ночам. Всё, что тревожило его столько времени, показалось невероятно глупым. Он так и не подобрал нужных слов для Лины. Вместо этого взял телефон и набрал знакомый номер:

– Игорь Петрович? Простите за поздний звонок… Я напутал с таблетками, и мне очень нужна ваша помощь.

2. Не твой человек

Жаркий воздух плотным облаком окутывает тело, заставляет покрываться липким потом. Ветви кустарников сплелись так туго, что в них можно застрять как в паутине, но, когда заросли немного расступаются, легче не становится – на их месте тут же возникает стена высокой, почти в его рост, крапивы.

Пётр Иванович вздыхает, утирает мокрый лоб, невольно лишая жизни парочку комаров, и ныряет в жгучее море. Его предупреждали, что тропа давно заросла, но цель слишком заманчива, чтобы отказаться от неё на полпути.

Крапива заканчивается вместе с низинкой. Окружающий пейзаж стремительно меняется: сосны разрослись вольготно, на почтительном расстоянии друг от друга. Под ногами вместо сорняков – упругий мох, идти теперь приятно. Прозрачный бор светлеет всё сильнее, и вдруг резко обрывается, цепляется напоследок редкими молодыми сосенками за крутые склоны. А впереди раскинулась пойма реки с бесконечными лугами, во всём её поздне-весеннем буйном разнотравье. Высота такая, что Петр Иванович чувствует себя птицей, парящей над этими просторами. Ветерок холодит горячую кожу, со всех сторон обволакивает запах хвои и заповедного леса. Пётр Иванович вдыхает полной грудью, улыбается спинкам ласточек, суетящихся там, внизу, и протягивает вперёд обе ладони. Вот оно, счастье! Сожми руку – и поймаешь…

Но он не успевает. Телефон, немой и бесполезный в чаще, внезапно ловит сеть и тут же разрывается громким требовательным звонком. Ласточки бросаются врассыпную, счастье ускользает.

«Ну кому там ещё…» – бормочет вполголоса Пётр Иванович, спешно нашаривая мобильный аппарат. Осторожность играет с ним злую шутку: спрятанный поглубже от возможной потери, завёрнутый в пакетик от нечаянных дождей телефон не удаётся достать вовремя. Сигнал прерывается, а на экране немым укором горит упущенный звонок.

«Лидочка»

Пётр Иванович вздыхает: его супруга терпеть не может, когда не получается до него дозвониться. Он набирает номер, ожидая раздражения и упрёка в голосе жены, и не ошибается. Отвечает виновато, плечи ссутуливаются с каждым ответом.

«Часа три… Нет, не могу раньше, я далеко… Но он же… Да, я понимаю, что ты не можешь сделать с ним скворечник! Но если бы он сказал порань… Да, ребёнок. Да, я тоже иногда забываю… В меня, конечно… Понял, постараюсь побыстрее».

Лидочка отключается до того, как он договорил. Пётр Иванович вздыхает. Как же так получается: он закончил школу много лет назад, а домашние задания ему всё равно делать надо. И он, конечно, очень обрадовался Ванечке – шутка ли, после трёх попыток наконец получился сын, а не дочь! Но растить ребёнка, когда тебе сильно за сорок уже не так просто, как раньше. Особенно потому, что так остро начинаешь чувствовать: время твоё уходит, а столько всего ещё не успел…

Запах сосен почему-то пропал. Загнусили вокруг отставшие было комары, солнце заслонила подозрительная тучка. Пётр Иванович вздохнул и заторопился обратно, не кинув прощального взгляда на луга – домой он попадёт затемно, а Ванечке к завтрашнему утру всенепременно надо сделать скворечник: четверть кончается, и за задание обязательно нужна пятёрка…

***

Под ногами хрустнула ветка, и Пётр Иванович замер, затаив дыхание. Только бы не спугнуть, только не спугнуть!

Большая птица настороженно замерла, прислушиваясь. Всё ещё слишком далеко, чтобы с уверенностью сказать, кто именно, и, если она улетит, догадка так и останется неподтверждённой.

Чувствуя, как потеют ладони, Пётр Иванович крепче сжал фотоаппарат и закрыл глаза. Секунда, две, три… Тишина. Ни шелеста огромных крыльев, рассерженно рассекающих воздух, ни облегченного стона ветвей, освобождённых от тяжёлого тела.

Повезло.

Урок усвоен. Каждый следующий шаг выверен, рассчитан. Лесной дух и тот не прошёл бы тише. Наградой становится небольшой просвет среди ветвей и удобный угол для наблюдения. Теперь сомнений быть не может: это он!

Пётр Иванович делает снимок, и ещё один. Наконец вдыхает: кажется, он забывал это делать уже несколько минут. Голова немного кружится, но по лицу расползлась счастливая улыбка.

Чёрный аист!

Редкий, красивый, величественный. Словно одетый в тёмный плащ, но не мрачный, а нарядный, с зеленоватым отливом. Возле глаз красные пятна, как маскарадная маска.

Много ли людей могут похвастать, что видели подобное? Но… что это?

Пётр Иванович прищуривает глаза, приседает, наклоняется левее, правее, пытается разглядеть. С его места видно плохо, но, кажется, аист сидит не просто на ветвях. Гнездо! Быстрый подсчет дней приводит к однозначному выводу: птенцы уже должны встать на ноги. А значит, есть шанс увидеть и сфотографировать их тоже.

Не веря своей удаче, Пётр Иванович окидывает ищущим, требовательным взглядом возможные места для съёмки. Гонит прочь хвастливые мысли: кому нужно сообщить о находке, куда направить фотографии… Сначала нужно их сделать.

Всё прерывает телефонный звонок. Пётр Иванович растерянно замирает: он же выключал звук?.. И тут же подхватывается с места, стремглав кидаясь вглубь чащи, отказывая себе в удовольствии понаблюдать за взлётом необыкновенной птицы. Чёрный аист ненавидит беспокойство, и запросто может оставить гнездо, если сочтёт, что его рассекретили. И если даже не бросит птенцов, то уж точно не поселится здесь в следующем году, а то и вовсе – в этих местах…

И только удалившись на приличное расстояние, исцарапанный, разочарованный и рассерженный Пётр Иванович лезет за телефоном. Связь постоянно прерывается, и диалог выходит скомканный, напряжённый.

«Не сбежал, просто не хотел тебя будить так рано… Нет, я же предупреждал вчера, что собираюсь… Говорил, точно говорил… Когда? Мы же обещали в следующие выходные? Как – к врачу? Перенесли? Нет, не забыл, ты не сказала! Да, и туда тоже заедем… Да, помню… Да… выезжаю».

Ворох повседневных дел липкой сетью опутывает сознание. Помочь тёще в огороде, свозить Танечку к врачу, а Дашу – за новой обувью… У тестя скоро юбилей и надо подумать о подарке, как мужчина – мужчине. В ванной опять течёт кран, в коридоре – перегорела лампочка, а он где-то ходит по лесам…

Пётр Иванович вздохнул. Про кран он слышал впервые, а вот лампочка и правда не зажглась, когда он сегодня утром тихонечко натягивал походные ботинки.

***

– Представляешь – она включила… Я специально с вечера проверил, чтобы утром не забыть. А она взяла мой телефон, пока я был в ванной, и включила звук! Видите ли, не любит, когда я трубку не беру… И утверждает, что я её не предупреждал, что собираюсь уехать, и у нас были другие планы! Я уже целый месяц ни разу никуда вырваться не мог, а лето-то не резиновое, ждать не будет…

Триумфальный рассказ о встрече с чёрным аистом внезапно кончился банальным нытьём. Пётр Иванович был недоволен собой, но остановиться не получалось: его развезло от жара и пива, а товарищи заметно оживились и активно поддакивали. Видимо, в семейных неурядицах они разбирались лучше, чем в редких птицах…

Краснолицый, распаренный Сергей Тимофеевич крякнул, шумно отхлебнул из большой кружки с чаем – ничего крепче ему теперь было нельзя – и ответил:

– Эх, Иваныч… Так-то вся жизнь мимо и пройдёт. Если б не докторица та – меня-то бы и вовсе уже черви доедали, а мы с тобой ровесники… Ну и сколько можно так себе во всём отказывать! Четверых ты поднял. Пахал не разгибаясь, неужто не заслужил маленько свободы…

Ещё не зная, куда клонит товарищ, Пётр Иванович обиженно кивнул: да, заслужил, конечно! А Сергей Тимофеевич продолжил:

– То-то и оно… Ты это понимаешь. Я это понимаю. Они – кивнул он на двоих разомлевших мужчин, – понимают. А Лидочка твоя… Не привык я не в своё дело лезть, но тут уж скажу: не твой это человек. Не твой.

Пётр Иванович кивнул по инерции два раза, а потом замер и растерянно промямлил:

– Как это – не мой?

– А вот так. – Сергей Тимофеевич бахнул кружкой по столу. – Тебя хлебом не корми – дай только на волю выбраться. Лес, рыбалка, грибы, фотографии… А Лида что? Вот ей ты про аиста своего чёрного рассказал?

Пётр Иванович смущенно промолчал. Да не до того как-то было… Сначала к тёще, потом в поликлинику, по магазинам… А там и подзабылось…

– Вооот, – внушительно повёл бровями Сергей Тимофеевич. – А поговорить-то тебе есть с ней о чём? Кроме семьи?

Пётр Иванович пожал плечами. Когда у тебя четверо детей, а работаешь ты допоздна, на праздные разговоры времени остаётся не так уж и много. Едва успеваешь с делами разобраться, какие уж тут светские беседы…

– Ну, так я и думал. Всё, брат. Финита ля комедия. Ты этого не понял пока, но браку вашему – хана. Разлетятся твои дети из гнезда и поймёшь, что оно тебе уже опостылело давно…

– Да чего ты несёшь, – не выдержал Пётр Иванович, – перегрелся, что ли… Ванечка в школу не так давно пошёл, куда он там разлетится. Да и вообще…

– А ты от Сергейтимофеича не отмахивайся, – вступил в беседу придремавший было Яков, – он мужик умный и фигни не скажет. Ванечка-то может и малой ещё, да только потому, что поздний. Дарье-то твоей уже двадцать – на выданье девчонка. И остальные на пятки наступают, того и гляди дедом станешь.

– Типун тебе на язык! – испугался Пётр Иванович.

– Типун не типун, – встрял Сергей Тимофеевич, – а Лидочке первую дочку ты как раз в двадцать-то и заделал.

Пётр Иванович притих.

– Разбегутся твои девчонки кто куда, и как звать забудут – дело молодое. А ты что? Так и останешься под каблуком, тёщин огород копать да все хотелки обихаживать. Сейчас-то ты ещё мужик видный. А как Ивана в армию провожать будем – так уж ни одна нормальная баба на тебя, облезлого, и не глянет. Так что хватал бы ты сына в охапку и адьё, на волю… Брак, Иваныч, это не только магазин по пятницам да секс по воскресеньям… Самое время подумать, как ты старость встречать хочешь – по лесам или у такой жены под юбкой…

Пётр Иванович вскипел: дружба-дружбой, но тут уж бывший сослуживец палку перегнул. Но не успел он возразить, как телефон завибрировал: Лидочка. На часах было без четверти девять, а отпрашивался он до полуночи…

Покраснев от понимающих взглядов, Пётр Иванович не стал отвечать при всех и вышел на крыльцо. Перед тем как принять вызов, он вдруг подумал о том, что уже очень давно не радовался звонкам жены – они всегда невовремя и постоянно тянули за собой длинный шлейф проблем и неурядиц. А чтобы просто поговорить или спросить как у него дела, она не звонила…

***

– Я ему: Ваня заболел, приезжай домой! А он мне – а я-то чем помочь могу?

Обида зазвенела в голосе слезами. Алла и Ленка понимающе вздохнули.

– Если плохо, вызывай, говорит, скорую, я после полуночи приеду. И вообще – машина у тебя, я выпил уже. Сама отвезёшь. А куда я отвезу, если я за руль триста лет не садилась? Много он мне ту машину оставлял? Вечно шляется где-то, а я с детьми одна…

Подруги покивали и молча подлили вина в бокал.

– Почему я одна обо всём должна помнить? Когда у кого собрание, кто в каком классе учится, кому надо обувь новую, а кому лук в еду не добавлять… А я ведь, между прочим, тоже работаю! Он мне как-то заявил – уходи, мол, с твоей работы убытка больше, чем прибыли… А какая тут прибыль, если я в декрете четыре раза сидела? А больничные эти бесконечные… Все повышения мимо прошли, все возможности… Диплом красный, с таким трудом выстраданный, хоть в туалете вешай… А что взамен? Ни капли благодарности…

Сочувствующие взгляды сильнее раззадорил Лиду:

– И вечно недовольное лицо – пилю я его, видите ли! Как будто мне это нравится. Вот всю жизнь мечтала быть мамкой для взрослого мужика. Мало мне детей! И вроде и выросли почти все, а просвета-то и нет, легче не становится… А он…

Лида не выдержала и всё-таки заплакала. Горько, как маленькая. Вино размягчило, и все накопленные обиды, тревоги и несбывшиеся мечты сдавливали горло, мешали нормально вдохнуть и успокоиться. Алла погладила её по спине.

– Да, подруга, вон оно как бывает… А со стороны казалось – идеальная у вас семья, как из учебника.

Лида только всхлипнула. Ленка вдруг спросила:

– Вы хоть любите друг друга ещё?

Лида так удивилась, что перестала плакать. И ничего не ответила. Тогда Ленка продолжила:

– Молчишь, да… А ты бы подумала. Посуди сама: ты Петра моложе, тебе едва за сорок. Есть ещё шансы что-то изменить, а то и найти кого-то… Самое время пораскинуть: хочешь ли ты вот так до самого конца.

Лида икнула, сделала большой глоток вина и криво усмехнулась:

– Скажешь тоже, изменить… У меня детей целый выводок. Да кому я с ними нужна, кроме мужа?

– А это ты зря, – возмутилась Алла, – дети у тебя уже большие, чем они помешают-то. Дашка того гляди съедет, Таня с Каринкой тоже взрослые совсем… Ванечка только ещё маленький, да и то – не младенец же, школьник! А вот алиментов тебе положено за троих будет, почитай не меньше, чем сейчас тебе от зарплаты отдают. И квартира уж точно за тобой останется… Так что Ленка дело говорит: если и впрямь не можешь больше, так у тебя последний шанс на перемены. Ты бы подумала лучше: ты устала просто, или правда поняла, что не твой это человек?

Слёзы высохли. Вопрос звучал страшно, горло опять свело.

Никогда она не рассуждала, её или не её. Так получилось, что Дашей забеременела она совсем рано… С ней же на руках закончила университет, а там Таня родилась, потом Карина, жизнь закрутилась так, что и вдохнуть-то лишний раз некогда было. Думать некогда, и некогда – жалеть…

Лида сердито встряхнула головой. Что за ерунда. Двадцать лет вместе прожили, четверых детей в мир привели. Что значит – не её? Вот позвонит она мужу, попросит забрать её от Аллы пораньше, вот прямо сейчас! Будут знать тогда, как на Петра наговаривать!

Тоскливые гудки сменились сигналом автоответчика. Под сочувственными взглядами Лида молча пододвинула Ленке пустой бокал – наливай ещё…

***

Седина в висках стала заметнее. Не два-три случайных волоска, которые можно списать на стресс от работы или житейские неурядицы – нет, полноценные следы скорого старения. И никакого «благородного» оттенка Пётр Иванович в этой картине не находил, как ни старайся.

Да, а ведь теперь он и правда – Иванович. Двадцать лет назад ему казалось забавным, что они с близкими друзьями обращались друг к другу по отчеству. Этакий ритуал для посвященных… А нынче такое обращение к себе он слышал частенько, ото всех подряд.

Так вот он какой – средний возраст. Ещё не «облезлый», как изволил выразиться Тимофеевич, но уже близко к тому. Как раз осталось времени Ванечку дорастить, и то – впритык…

Пётр Иванович тяжело вздохнул, отошёл от зеркала, глянул на часы. Кажется, пора ехать за Лидочкой. Телефон внезапно выдал десяток пропущенных вызовов – чёрт побери, а звук-то он включить и забыл. Может, у Лидочки что-то случилось?

Обмирая, Пётр Иванович спешно набрал номер супруги. Выслушал тираду на том конце провода, раздражённо выдохнул в трубку: «еду».

Всю дорогу напряженно думал, сжимая руль до белых костяшек. И когда Лида села в машину, сказал:

– Нам надо серьёзно поговорить.

Лида встретила взгляд не дрогнув.

– Да. Надо.

***

Берега реки высились над водой обрывами, нависая крутыми песчаными склонами, увенчанными частоколом деревьев. Но на излучине лес расступился, а между двумя холмами приютилась ложбинка с крохотным пляжем, окруженным кустами черемухи.

Чтобы сюда попасть, нужно было ехать через лес, через заброшенное поле, а потом и вовсе свернуть с еле заметной грунтовки на полузаросшую дорожку. Мало кто знал про это место, и Пётр Иванович совсем не удивился, что даже в выходной здесь было пусто.

Никто не тронул мангал с накрытыми фанеркой углями, прижатая камнями скатерть осталась лежать там же, где он оставил её в последний раз. Разве что тщательно выкошенные места под машину и палатку успели зарасти новой травой, но с этим он справился без особого труда.

Вечер наступил быстро, подкрался незаметно за нехитрыми хлопотами по обустройству походного быта. Но всё-таки до того, как последний луч солнца позолотил воду, палатка стояла на месте, а на костре дожаривался шашлык. С наслаждением втянув запах мяса, Пётр Иванович откинулся на спинку раскладного кресла и прищурил глаза. Ни на секунду не смолкали сверчки и цикады, с реки то и дело доносились всплески беспокойных рыб. И всё же усталый ум воспринимал все эти звуки однозначно: благословенная тишина.

А ещё здесь совершенно не ловила мобильная связь.

Даже Лидочка бросила попытки поймать недосягаемый сигнал и приткнула бесполезную трубку в дальний угол палатки. Она по привычке переживала за детей, но Пётр Иванович был спокоен.

Как обычно, никто из родни не согласился взять к себе всех четверых, хоть они уже и повзрослели. Как обычно нельзя было оставить детей дома одних надолго: но если раньше приходилось беспокоиться, что они не смогут позаботиться о себе или набедокурят, то теперь следовало опасаться подростковых развлечений и тяги к авантюрам. Но на этот раз Пётр Иванович был настойчив и непоколебим: Таня и Карина отправились к свекрови, Дашу удалось пристроить к отцу, а маленького Ваню неожиданно согласилась приютить на выходные тётка. И впервые за десятилетия Пётр Иванович и Лида оказались бездетными на целых два дня.

Проводив глазами пару шумно пролетевших мимо уток, Лида вздохнула. Хотела было спросить «как думаешь, как там дети», но вовремя прикусила язык. Она много думала после того тяжелого разговора, и сегодня дала себе твёрдое обещание хотя бы сутки не поднимать темы семьи и домашних дел.

Не найдя выхода, беспокойные мысли постепенно затихали, наконец давая услышать цикад и увидеть, как в небе загораются первые звёзды. Внезапно тишину нарушил Пётр:

– Как дела у твоих девчонок?

Лида улыбнулась. Было что-то очень милое в том, что Петя до сих пор называет и её, и сорокалетних подруг «девчонками».

– Представляешь, Алла разводится… Подала на алименты, выгнала Витю из дома… А казалось – такая была пара! Он мне недавно звонил, жаловался. Говорил, что после выплаты алиментов на троих и съема квартиры, жить не на что, просил, чтобы я на Аллу как-то повлияла… А я что могу сделать? Да и вообще – чужая семья – дело тонкое…

Пётр Иванович понимающе кивнул.

– Ещё какое. Меня так же недавно втянуть пытались – Тимофеич учудил, от жены ушёл… Да к кому! Девчонка ребенок совсем, чуть-чуть нашей Даши постарше… Вот не зря говорят: седина в бороду, бес в ребро. И чего у них только общего может быть…

Немного помолчали, думая каждый о своём. Лида с удивлением отметила, что ей не хочется язвить по поводу Сергея Тимофеевича, и допытывать Петю, а не собирается ли он так же, к молодой…

На границе света и тени, возле сумок с продуктами зафырчал ёжик. Высоко над головой пронеслись суетливые летучие мыши. Лида вдохнула вкусный свежий воздух и прикрыла глаза, чувствуя, как спокойно и ровно бьётся в груди сердце.

3. Грибной сезон

– Не должны люди в двадцать первом веке друг друга убивать. Это дикость! Варварство! Тебя мама вы́носила, в муках родила. Читала сказки на ночь, коленки твои разбитые зелёнкой мазала. Ночей не спала, во всем себе отказывала, чтоб ты здоровым и счастливым рос. И зачем? Чтобы ты пошёл и начал убивать таких же мальчишек?

Павел скривился.

– Очнись, дурная. Нет там никаких мальчишек и быть не может. Только мужчины. И уж извини, сами решаем, что со своей жизнью делать, а не мамки наши. И наш долг – вас защищать!

– От кого? От кого ты нас защищать собрался, нормально же всё было, пока сами не полезли!

– Да какое нормально! – взвился Павел, – годами нашу страну изнутри разваливали. Психологиями гнилыми, ценностями ложными. Толерастию прививали… Ты видела, что с современными детьми творится, на кого они похожи? Кто их герои, кем они стать хотят? Да ещё б лет десять, и от страны бы ничего не осталось! Была бы одна сплошная пендосская колония!

С каждым пропитанным гневом словом, с каждой ядовитой интонацией Нина Васильевна словно становилась меньше в размерах. Иссохшая с годами фигура окончательно ссутулилась, а в груди свился тугой, болезненный узел. Он пульсировал горечью и не давал не то что расправить плечи – вдохнуть.

Новая реальность не помещалась в голову. Нина Васильевна слушала все выпуски новостей по телевизору – и не понимала их. Слова были знакомы, но собранные воедино они лишались смысла. Можно было, конечно, совсем не включать проклятый ящик, но это всё равно не спасало. Знакомые и родственники, те, что получше Нины Васильевны освоили новое технологии, слали какие-то статьи, ссылки… И видео. Ужасные видео. В них были дым, горе и кровь. Нина Васильевна знала, как одним словом назвать то, что там показывали. Но издали новый закон, и это слово почему-то использовать стало нельзя.

Подростком Сашенька запоем читала книжки про Гарри Поттера. Там, кажется, тоже было имя, которое нельзя произносить вслух. А теперь вся жизнь – как фантастическая книжка. Только очень, очень страшная…

Лампочка мигнула. Проводка с трудом выдерживала все включенные в неё обогреватели. Старый домик покряхтывал от непривычных ощущений: холода снаружи и тепла внутри. Многие годы Нина Васильевна с семьёй приезжала сюда поздней весной, к разгару дачного сезона. Но в этот раз прибыла раньше, и детей упросила её навестить.

Ей казалось что здесь, в этих стенах, где она пережила столько счастливых дней, ей станет легче. Поначалу так и было. Нина Васильевна наотрез отказалась от предложения Тани её подвезти. Поехала на автобусе, рано утром, пока дети работали. Чтобы к общему сбору домик оттаял, выпустил из себя нежилые запахи, взамен наполнившись теплом и ароматами жареных блинов, щей и запеченной картошки с мясом.

Хлопоты успокаивали. Действия, отточенные до автоматизма, но так редко выполняемые в последние месяцы, вводили почти что в гипноз, сужая фокус внимания до одной комнаты и нескольких ближайших минут.

Паша любит порумянее, и ест с несладкими начинками – рыбой, сметаной. Треть теста порционно отправляется на сковородки почти без сахара, а стопка зажаристых блинов занимает отдельную тарелку. Сашенька и Таня – сластёны. И даже со сгущенкой и вареньем хотят блинчиков сладких, десертных… Несколько столовых ложек сахара, венчик… Попробовать тесто. В самый раз!

Щи получились густые, наваристые – такие любят все. Над противнем с картошкой и мясом Нина Васильевна колебалась: добавлять ли лук, как нравится Паше, или нет, ведь его терпеть не может Сашенька?..

Паша приехал первым – ему было ближе всего. Поцеловал в щеку, сел за стол. Вот теперь всё было правильно, по-настоящему.

Зачем они с Таней вообще начали говорить на эту тему? Ещё и новости включили…

Прибытие младшей дочки, Сашеньки, ненадолго разрядило обстановку. Но меньше чем через полчаса ссора вышла на новый виток.

Нина Васильевна растерянно слушала, как ругаются её дети. И совсем не знала, что делать.

Они всегда жили на редкость дружно. Не ссорились из-за игрушек или сладостей. Да и она старалась для этого как могла! Чтобы не из-за чего было им спорить. Чтобы всем доставало поровну и вещей, и внимания. Чтобы выросли они в любви друг к другу, понимали, что родней у них никого нет и не будет…

– Дура! Всю жизнь тебя знал, но никак не думал, что ты такая дура. Поменьше бы шлялась по своим заграницам, может и Родину бы любить научилась! Сашка, но ты-то хоть меня понимаешь?

На Сашу уставились три пары глаз. Две – донельзя сердитые, и одна – печальная. В отличие от старших, Саша про маму не забыла. Поэтому ответила осторожно:

– Поживём – увидим кто прав. Сейчас столько информации разной, непонятно кому верить. Одни одно говорят, другие – противоположное… А разведка-то нам с вами не докладывает… Даже по официальным источникам новости выходят, а через несколько часов опровергаются. Так что я бы с выводами не торопилась…

– А на хрена ты вообще иностранные новости смотришь?

– Да что тут ждать, когда и так всё понятно… Ты вообще видела, какой ад там творится?!

Вконец рассорившиеся Таня и Павел на удивление единодушно набросились на Сашу с её нейтральным мнением. А Нина Васильевна впервые почувствовала себя никому не нужной и чужой в собственном доме. Когда она начала убирать со стола, никто даже не заметил, и не предложил ей помочь.

***

– Ма… я, наверное, сегодня домой поеду. Не обидишься?

Нина Васильевна неловко дернула рукой, и горячий оладушек упал на стол вместо блюда.

– Восьмое марта завтра. Таня у мужа отпросилась, чтобы мы все вместе время провели…

При упоминании старшей сестры Павел нахмурился.

– До завтра мы с ней друг друга удавим. И как она не понимает…

Дальнейший монолог для Нины Васильевны зазвучал белым шумом. Она не могла впустить в сознание то, что говорил её сын. Не хотела.

Он уже такой взрослый!

В висках наметились первые белые волоски. Миша тоже начал седеть очень рано, ещё до их знакомства… Видел бы он, какой у него сын!

Безжалостное время стирало детали, и Нина Васильевна не помнила точно, какого роста был её муж. Но ей казалось, что Паша его обогнал. И уж точно стал шире в плечах. Но глаза у него синие, Мишины. И так же горят, когда он отстаивает свою точку зрения…

Поняв, что мать его не слушает, Павел осекся на полуслове. Неизвестно, что именно он увидел на её лице, но вздохнул протяжно и сказал:

– Конечно, я останусь до завтра. Не могу же я тебя не поздравить.

И оттеснил Нину Васильевну от плиты.

***

До обеда никто ни с кем не спорил. Телевизор не включали. Но отсутствие новостей давило не меньше, чем самые плохие. Тревога подпитывалась пустотой, разрасталась, заполняла пространство, делая всех нервными, раздражёнными. Разговоры о повседневных делах не клеились, то и дело повисали неловкие паузы.

Все словно разучились говорить друг с другом на любые темы, кроме одной – которую поднимать было небезопасно.

Первой не выдержала Таня. Она уткнулась в телефон, анализируя сводки с разных сайтов, сравнивая информацию и изумляясь, как один и тот же факт может быть подан с абсолютно противоположными интерпретациями. Не удержавшись, она переслала одну из новостей Саше и Нине Васильевне, Павел возмутился что его игнорируют…

Нина Васильевна не открыла полученную ссылку. За последние сутки всё происходящее там вдруг отошло для неё на задний план: что ей за дело до разваливающегося мира, если трещит по швам её собственная семья?

Она мучительно размышляла, как ей примирить детей, но ничего не приходило в голову. Конечно, можно попросить их не ругаться при ней, но разве эта полумера что-то изменит?

Никто из них не спросил, что она думает по поводу последних событий. Никто ни в чем не пытался её убедить, склонить на свою сторону. Так вот каково оно, когда твои взрослые дети считают тебя старой…

Сердце заныло. Они получились у неё такими разными… Похожие внешне, в остальном они становились друг от друга всё дальше. Начиная с безобидных отличий в кулинарных предпочтениях, заканчивая непонятными друг для друга профессиями и планами на жизнь.

Ещё лет пятнадцать назад Нина Васильевна поймала себя на том, что всё сложнее подобрать игру или занятие, что одинаково бы увлекло всех её детей одновременно. Таня перестала верить в Деда Мороза. Паша разлюбил играть в карты. Сашенька так и не освоила «монополию»…

Пока они жили все вместе, все равно находилось что-то, что их объединяло. Уж по крайней мере они дружно утаивали от Нины Васильевны проступки друг друга…

А сегодня она ясно увидела, насколько они на самом деле отдалились. Если разобраться, то и вместе они собирались только здесь, на даче, и то – по её просьбе. А что же будет когда она умрёт?

Хлопок двери вывел из тяжёлых раздумий. Паша вышел на крыльцо, видимо, побежал курить. Скверно. В её присутствии он курил редко, только в моменты крайнего волнения.

Таня и Саша сидели с сердитыми лицами и старались не встречаться взглядами. Что они наговорили, пока она не слушала?..

Вечером Нина Васильевна включила кино, которое все они смотрели каждый новый год – «Чародеи». Но до конца фильма досидела она одна.

***

– Ну и пусть валят на хрен! Давно пора гнать их всех взашей. Что у нас, своих производителей и магазинов нет?

Таня посмотрела на Павла с жалостью, как на скорбного умом.

– Если б я тебя не знала, сказала бы что диплом твой купленный. Я, конечно, понимаю, что ты не экономист, но как человек с высшим образованием может настолько не осознавать, что происходит? Сейчас этих «ушедших» станет много. Побегут инвесторы. Начнется отток капитала. Санкции какие-нибудь вломят, валюта станет неуправляемой… Да и что это за «свои» производители? Мы живём в эпоху глобализации. Заводы в одной стране, продукт придумывают в другой, компоненты закупают вообще в третьей… Все цепочки нарушатся. Экономика и так еле жива из-за ковида… Что теперь с ней будет?

– А что с людьми будет? Которые восемь лет не знали, прилетит завтра в огород, или все-таки в их дом? Которые могли выйти за хлебом и не вернуться, потому что рвануло не там, куда целились? На них тебе по фигу? Лишь бы магазины и кафешки привычные на месте были?! А о будущем, видимо, ты вообще думать не хочешь. Не хочешь видеть, как нас со всех сторон окружают…

– Никто не говорит, что людей не надо защищать. Но на те деньги, что мы сейчас на войну потратим, можно было бы всех переселить к нам, каждому отстроить дом с золотыми унитазами и пожизненно штук десять МРОТов выплачивать в месяц! – всё-таки встряла Саша.

– Не на войну. Спецоперацию, – мрачно ответил Павел, – и закончится она быстро. Но вы и за это время родину предать успеете…

Нина Васильевна молчала. После ответа на скупые поздравления она не проронила ни слова. Тянуло поплакать, но слёзы не приходили. Её вдруг окончательно покинули все силы. Но что ещё хуже – захотелось, чтобы стало тихо. Даже если для этого нужно, чтобы все уехали прямо сейчас.

Испугавшись этой мысли, Нина Васильевна уткнулась в телефон. Словно взглядом или выражением лица могла выдать, что устала от собственных детей. Словно они способны были это заметить.

«Это может быть вам интересно».

Оживший смартфон первым делом выдал ей рекламу. Нина Васильевна не знала, что такого она нажала, но телефон уже несколько недель показывал ей всякие глупости. Но не хотелось, чтобы её снова отругали, поэтому за помощью она обращаться не стала.

Обычно мудрёный гаджет предлагал ей какую-то ерунду, совершенно не угадывая того, что ей на самом деле могло бы быть интересно. Но сегодня показал фотографию необычных ярко-красных грибов.

Вспоминая свои вчерашние горькие мысли, Нина Васильевна вздохнула. Всё-таки было одно занятие, которое увлекало всю их семью – тихая охота. Ради неё Таня не ленилась лишний раз проехать триста километров в одну сторону до дачи; Сашенька вылезала из недавно купленной берлоги-квартиры, а Паша готов был часами стоять у мойки, обрабатывая находки.

Лес примирял. Уравнивал неугомонную Таню, разведенного Пашу и молчаливую Сашеньку. Ненадолго возвращал их в далекое уже детство.

Но если всё пойдёт так, как сейчас, нового грибного сезона может и не быть. Нина Васильевна с тоской окинула взглядом сердитые лица, не пытаясь вникнуть в нарастающую ссору. Уговорит ли она их всех снова собраться здесь вместе? И можно ли ещё будет собраться под мирным небом?

Чувствуя, как узел внутри сжимается сильнее, Нина Васильевна нажала на рекламу.

«Дневник грибника».

… Саркосцифа алая… в разных источниках сведения о съедобности гриба отличаются, от «съедобного» до «не установлена»… не представляет интереса для массового сбора ввиду слишком плотной мякоти и трудностей… правильно приготовленная, ценится любителями «хрустящих» грибов, употребляется в салатах, жульенах…

Рассеянно скользящий по тексту взгляд остановился. Нина Васильевна три раза перечитала абзац, убеждаясь, что ей не показалось:

«Период плодоношения – апрель-май. В случае оттепелей может встречаться с марта месяца, на первых проталинах, на прогреваемых склонах оврагов, рек и ручьёв».

Три дня назад как раз была сильная оттепель. Признаться, Нина Васильевна никогда раньше не ходила в лес в такое время года, но, кажется, пора попробовать.

– А пойдёмте за грибами?..

Вопрос удачно вписался в паузу, пока спорщики набирали воздуха для нового витка ссоры. Да так и повис в наступившей вдруг тишине.

– Мама… – необычайно мягко сказала Сашенька, – а давай мы тебе давление померяем?

Нина Васильевна тихо засмеялась. Ей отчего-то стало легче. Тугой узел ослаб, и она смогла глубоко вдохнуть.

– Не бойтесь, я в своём уме. А вы знали, что есть такой гриб – саркосцифа?

Разговор о грибах отвлёк её детей ненадолго. Желающих наведаться в заснеженный лес не нашлось, а спор о политике быстро набрал новые обороты. Но Нине Васильевне было уже всё равно. Солнце было ещё высоко. Она оделась и молча вышла из дома. Глубоко вдохнула холодный, но всё-таки совсем весенний воздух, и направилась в сторону чернеющих спящих деревьев.

***

– Это ты виноват! – мрачно сказала Таня, переминаясь с ноги на ногу на лесном перекрёстке. В какую сторону пошла мама? По следам этого было не понять. Кто бы мог подумать, что в марте месяце тут кто-то ходит. Однако же не только ходили, но и ездили. На лыжах, снегоходах и даже лошадях. Или это были не лошади?..

– Это почему? – возмутился Павел. Но довольно вяло: он тоже пытался угадать направление. Но в последние дни оттепели чередовались с заморозками, и прочитать что-то без соответствующего опыта не получалось. Павел оглянулся и устало потёр переносицу. Наст был таким прочным, что он и по своим следам бы не вернулся обратно, а они ведь шли втроем!

– Потому что я уже почти пошла с ней, но ты меня отвлёк!

Саша закатила глаза и неожиданно громко и жёстко рявкнула:

– Заткнитесь оба. Стемнеет скоро, и похолодает тоже. Вы хоть понимаете что будет, если мы маму до ночи не найдём?

Слова отрезвляли даже быстрее, чем порывы сырого холодного ветра. Как там любила говорить мама? «Пришёл марток, надевай двое порток»? И почему её потянуло в этот чёртов лес!

Впрочем, все трое прекрасно понимали, почему. Но как так вышло, что они только сейчас осознали, что мама тоже тяжело переносила все эти события? И позвала их, чтобы её поддержали…

– Надо разделиться, – хмуро предложил Павел. – Она точно шла по тропинкам, потому что если с них сойти, наст всё-таки иногда проваливается, и остались бы свежие глубокие следы. А их нет. Значит, она здесь проходила, но мы не знаем, где она повернула. Будем проверять вместе – до темноты не успеем. Разделимся, кто первый найдёт – пробует дозвониться или докричаться остальным.

***

Плакать оказалось холодно.

Таня высморкалась в истерзанный, невесть как оказавшийся в кармане бумажный платочек. Сейчас бы ей не помешала целая пачка – слёзы никак не кончались, а мороз усиливал насморк, и жалкая бумажка совсем расползалась в замерзших пальцах. Таня не плакала двадцать четвёртого, когда информации было мало, а та, что была, не вызывали ничего кроме ужаса. Не плакала, когда друзья присылали видео из разрушенного города, по которому Таня не раз гуляла. Не плакала, когда начала получать от совершенно незнакомых людей сообщения, полные ненависти, просто за то, что она – русская.

Иногда поплакать хотелось.

«Пойду-ка я в душ» – спокойно говорила она мужу. Включала воду, музыку на телефоне. Прислушивалась – чем занят супруг, не услышит ли?.. Поджимала коленки в груди и сидела по часу и больше… Но слёзы не приходили, не давая и шанса на хотя бы минутное облегчение.

С момента, когда мир раскололся, прошло ещё так мало времени. Но уже начались проблемы на работе, а у мужа – с бизнесом. Пришлось отменить долгожданный отпуск. А ведь они впервые собрались снова за границу с начала ковида…

Едва накатывали сожаления, Таня содрогалась от отвращения к себе. Как она может думать о потерянных деньгах на билеты, когда меньше чем в тысяче километров от неё творятся такие ужасные вещи?!

А теперь сил сдерживаться не осталось. Было жаль всего: хрупкого, но всё-таки мира, жаль попавших в беду людей. Жаль чёртовых билетов, зарубежных поездок, планов на будущее, знакомых, которые отвернулись или с которыми стало невозможно общаться из-за их взглядов на происходящее…

Вся прежняя жизнь треснула, как ледяная скульптура. И таяла, покидая Танино тело слезами, оставляя после себя холод и пустоту.

Снег под ногами вдруг провалился. Таня ушла в сугроб выше колена, упала и долго барахталась, пытаясь выбраться. Присмотрелась: накатанная-нахоженная дорожка оборвалась. Было видно место, где разворачивались снегоходы, а дальше начиналась зыбкая снежная пустыня. Мама не смогла бы пройти здесь, не оставив следов.

А ещё вокруг стремительно сгущались сумерки. Наползающая со всех сторон тьма и угрожающий скрип деревьев вызвали у Тани давно забытое воспоминание. Она поколебалась совсем немного, а потом спешно развернулась и заторопилась назад, спотыкаясь о колею, теряя равновесие, но не снижая скорости.

***

«Чёрт бы их всех побрал» – бормотал Павел сквозь сжатые зубы. Кого «их всех» – он так до конца и не определился. Но одно он знал точно: в трудные времена особенно нужна сила. И верность. А ни одного, ни другого уже почти не осталось. Ни в стране, ни в людях. Особенно в людях.

Раздражённый выдох заклубился паром. Павел спрятал покрасневшие руки в карман. Рита всегда ругала его за то, что он не носит шарф и перчатки. Беспокоилась о нём.

Что, впрочем, никак не помешало ей изменять ему прямо на супружеской постели.

Это он хоть и с трудом, но всё же мог понять. Молодая, красивая женщина. И он – в постоянных командировках.

Но Митька?.. Что, других баб было мало, обязательно надо было трахать именно его жену?

А сильнее всего удивляло даже не это. А то, что наговорила ему Ритка, собирая вещи. Это она была предателем, женщиной с низкими моральными принципами… Но послушать её – так всё выходило наоборот. И виноват был он, Павел. Тем, что до сих пор ездит на отечественном автомобиле и не заработал на иномарку. Тем, что не стремится проводить отпуска на заграничных курортах. Что не хочет смотреть сериалы на нетфлекс, а любит наше кино… Из её уст всё это звучало, словно он – человек второго сорта. И не заслуживает такую женщину, как она.

Павел мрачно усмехнулся. Будут теперь Ритке и курорты, и нетфликс. И всем остальным – тоже. Хочешь – не хочешь, а наконец придётся им всем в собственной стране жизнь налаживать, а не заграницы нахваливать. Сразу видно стало, какие они, эти заграницы. И двух недель не прошло, как от них все отвернулись…

Что бы там ни думала Таня, а Павел не был рад, что всё вот так повернулось. Давно понимал, что тучи сгущаются, что всё не может оставаться по-прежнему… Но не ожидал, что будет настолько лихо. И вместе с тем он чувствовал странное, чёрное удовлетворение – наконец то, что он ощущал внутри после развода, и то, что происходило вокруг, пришло в равновесие.

Переменам быть. Дай-то бог сил их выдержать…

В очередной раз оглядевшись, Павел нахмурился. Тропинка уходила дальше в лес, но всматриваться становилось всё тяжелее. Сизые сумерки размывали контуры, напоминая о том, что он так и не дошёл до окулиста. Днём ещё было ничего, и даже ночью, но минуты до и после заката сливались в серую муть.

Как далеко могла забраться мама?

Она всегда любила гулять. Но обыкновенно делала это так, что никому не приходилось волноваться. Говорила, куда идёт, брала с собой телефон… и что только на неё нашло? Да ещё это странное предложение про грибы…

Подавленная волевым усилием тревога вырвалась наружу, опутывая мысли. А может, это первый звоночек? Не могла ли эта внезапная прогулка быть симптомом чего-то страшного?

Где-то за спиной раздался странный звук. Словно кто-то очень большой недоволен тем, что его потревожили. Павел вздрогнул и вспомнил следы, которые они опознали как лошадиные. Признаться, следопыт он никакой, да и не уверен, что где-то поблизости была конюшня. Зато вот лоси в этом лесу водятся точно. И кабаны – тоже.

Звук раздался громче. Пытаясь унять колотящееся сердце, Павел нервно обернулся и прислушался. Кажется, это всего лишь ветер. Он заметно усилился, раскачивая верхушки старых деревьев, и скованные холодами стволы недовольно кряхтели, наполняя лес пугающими стонами.

Интересно, насколько глубоко он забрёл? С момента маминого ухода прошло не так много времени, и вряд ли она могла уйти совсем уж в чащу.

Навигатор не открыл карту. И связи не было тоже. А после яркого экрана лес вокруг показался ещё темнее.

Где-то левее что-то громко хрустнуло. Но разглядеть, что именно, уже не получалось. За считанные минуты тьма стала плотной, почти осязаемой. В былые годы ему бы наверное хватило отраженного от снега света, но глаза, о которых он так и не удосужился позаботиться, сейчас подводили его в ответ.

Поняв, что продолжать поиски он не в силах, Павел развернулся, отчаянно надеясь, что мама всё же не заходила так далеко. А может, она вообще уже дома?

Приободрённый этой мыслью, он пошёл быстрее. Разглядеть тропинку стало совсем сложно, и он то и дело оступался, проваливаясь в снег. Но скоро остановился, растерянно глядя под ноги.

Тропинок было две. Они расходились не резко, и каждая по его ощущениям могла привести к дому. А по какой именно он шёл, он не помнил.

Усмиренное быстрым шагом беспокойство вспыхнуло, разливаясь по телу неприятной дрожью.

Не мог же он сам заблудиться?

Телефон по-прежнему был бесполезен, только усиливая ощущение темноты вокруг. Выбрав направление, Павел двинулся по тропе, силясь разглядеть собственные следы. Но, словно насмехаясь над ним, пошёл снег.

Теперь тревожиться стоило не о том, правильную ли дорожку он выбрал. Большой вопрос, сможет ли он её не потерять…

Деревья слились в сплошные стены и угрожающе надвинулись со всех сторон.

Павел думал, что тот случай давно забыт, пережит. Но его тело рассудило по-другому.

Сначала появилась тошнота. Она накатило так резко, что Павел согнулся пополам, пытаясь вдохнуть ртом холодный воздух. Сердце билось часто и мелко, легкие отказывались работать, в глазах потемнело. Он упал на колени, думая об одном – если он потеряет сознание, его занесёт снегом и он останется здесь навсегда.

В унисон в голове зазвучал и другой голос – испуганный, детский.

«Паша, а куда мы идём? Я хочу домой! Где наш дом? Паша! Па-ша!»

Почему он пошёл в лес, хотя мама запретила? Зачем он взял её с собой?! Они оба умрут. А виноват будет только он.

«Паша! Па-ша!»

Боль обожгла правую сторону лица. А голос, выкрикивавший его имя, перестал быть детским.

Павел с трудом поднял голову. Но не успел он ничего сказать, как ему прилетела ещё одна пощечина. Удар был сильный, но помог сфокусировать взгляд. Выражение Таниного лица никак не вязалось с оплеухами – не злое, а тревожное.

– Ты как?

Павел наконец смог дышать. И вдруг разразился сухим, горьким смехом.

– Права была Ритка. Не мужик я. Так, бестолочь. Без тебя бы окочурился, просто потому что стемнело и снежок пошёл… Второй раз!

Таня помогла ему подняться, пошатнувшись под его весом.

– Не забывай, что я старше. Так что всё нормально… И сам знаешь, не в снежке дело, и не в темноте. Дура она, Ритка эта. А ты… ничего ты не бестолочь. Упрямый только. Сколько раз говорила, сходи к психологу…

– А ты ведь меня так и не сдала. И Саньку как-то подговорила… И даже когда мы выросли, всё равно ничего маме не рассказала.

Таня пожала плечами.

– Ну а как ещё?

Последние клочья паники растворились. Павел устало прикрыл глаза и замер ненадолго, позволив себе опереться на плечо сестры. Что бы он ни натворил – Таня всегда его прикрывала. Первые сигареты, пьянки, подружки… Это можно было понять. Но тогда он едва не угробил Сашу…

– Эх, Пашка… – вздохнула Таня, – всех-то тебе защищать надо. Во всём быть правым. А как себе помочь… Санька тебя уже давно простила, она и не помнит ничего толком. А ты всё мучаешься, чуть в могилу себя не свёл… И всегда ты так.

– Ты поэтому за мной пошла?

Таня еле заметно улыбнулась. Разногласия последних часов стали невесомыми, как кружащие снежинки. И так же легко исчезали, сливаясь с бесконечной белизной под ногами.

Но вскоре хрупкое равновесие разрушил всего один вопрос:

– Мама нашлась?

Взгляд Тани посерьёзнел, но она постаралась сделать голос как можно более беспечным, а шаг – таким же ровным.

– С моей стороны её не было, у тебя тоже. Значит, она с Сашей.

Павел ничего не ответил, вместо этого остановился и схватил сестру за руку.

– Что это? Слышишь?

На звук голоса они пошли напрямую, не пытаясь разглядеть исчезающую под метелью тропинку и не обращая внимания на набивающийся в обувь снег. Саша стояла на том перекрёстке, где они разделились – и при виде брата с сестрой не обрадовалась.

– И вы маму не нашли?

До дома бежали. Никто не хотел говорить вслух то, чего все боялись – что и там мамы не окажется. Она должна была быть там.

Окна не светились. Машины уже прилично занесло. Задыхающаяся, не привычная к таким нагрузкам Саша выдавила:

– Кухня… Окна выходят на другую сторону. Там точно есть свет. Мы просто его не видим.

Таня и Павел ничего не ответили. Оба считали, что это последнее место, где могла сейчас оказаться мама. Но вопреки логике хотелось верить, что Саша права.

Дом встретил теплом, ароматом тушеной в сливках курицы и… чего-то нового, но в то же время неуловимо знакомого.

– А я уже беспокоиться начала. Думала сначала - уехали, но машины-то стоят… Давайте за стол, скоро всё остынет!

На кружевной скатерти стояло блюдо. В нем среди обжаренных кусочков куриной грудки в сливочной массе мелькали яркие, не потерявшие при готовке ни формы, ни цвета, незнакомые алые грибы.

4. Пленник

Голова болела, а во рту пересохло.

Впрочем, это можно потерпеть, не проблема. А вот то, что он всё ещё здесь – это проблема.

Хотя где находится это «здесь», он не понимал. И не знал, как сюда попал. Как только он пытался что-то об этом вспомнить, мысли становились мутными и вязкими, а боль разрасталась так быстро и сильно, что накатывала тошнота. Поэтому он давно уже бросил попытки понять.

Но никогда не перестанет пытаться отсюда выбраться. До последнего вздоха.

Мужчина встал, пошатнувшись от головокружения. В очередной раз обошёл свою камеру по периметру, не пропуская ни одного сантиметра. Особенно долго стоял у зарешеченного окна, разглядывая серый, безрадостный пейзаж.

Так ли ему надо туда? Он прикоснулся к стеклу, и тут же отвлекся на свою руку – странно сморщенную и трясущуюся от слабости.

«Довели, сволочи. Что бы не ожидало меня снаружи, хуже, чем здесь, уже не будет».

В камере не было ни одного предмета с отражающей поверхностью, но он подозревал, что если бы и было – он не обрадовался бы своему отражению. Судя по состоянию рук, он на пределе своих возможностей.

Внезапно открылась дверь.

Пленник метнулся к противоположной стене, кляня себя за трусость.

Можно же напасть на своих тюремщиков, выгрызая себе путь на свободу!

Но у него совсем не осталось сил. А ещё он помнил наказания за попытки к бегству. Помнил, как лежал связанный так долго, что был вынужден ходить под себя. Помнил иглы под своей кожей, и отчаяние, накатывающее вместе с сонливостью. И страх. Проснётся ли он снова? Или на этот раз инъекция состоит не только из снотворного?

На пороге появилась всего лишь женщина. Она принесла ему еду.

Он пытался взывать к её чувствам, молил помочь ему – но она его не понимала. Впрочем, как и он её.

Господи, он же не какой-то шпион, как он вообще попал туда, где не знают его родной язык? Нет, нельзя пытаться вспомнить…

Сглотнув подкативший к горлу ком, он принялся за еду. Каждый раз, приходя в сознание, он был дико голоден.

Но даже в этом состоянии питаться той бурдой, которую ему приносили, было почти невозможно. Омерзительная баланда с безвкусными ошметками.

Но надо поесть, иначе он совсем ослабнет.

Иногда он в ярости швырял эту дрянь об стену, виня её в своем жалком физическом состоянии. Но не сегодня. Сегодня страх остаться вовсе без сил взял верх над брезгливостью.

Он съест. Всё, до конца. Потом поспит. Сам, без подозрительных уколов. И кто знает, может завтра он найдёт выход.

***

– И ведь как только такое может быть вообще, – всхлипнула пожилая женщина, – у людей руки-ноги отнимаются, а у него…. Он же до этого ходил еле-еле, с палочкой. Болело везде, таблетки горстями, без них и во двор не выползет… А сейчас что? Скачет как молодой, да вот не соображает ничего. Уж лучше б я судна за ним выносила, в самом деле!

– Мама! – в усталом голосе был укор, но на самом деле, в глубине души, было трудно возразить матери. После инсульта у отца будто бы пропали все болячки, вот только вместе с разумом и речью. – Хочешь, Дарья Петровна будет чаще к тебе приходить?

– Люд, ты думаешь я не знаю, сколько она денег с вас дерёт?

Люда отвела глаза, пытаясь слабо спорить, но быстро замолчала. Сказать по правде, и эти деньги из семейного бюджета вырывались с мясом и кровью: они всё еще не расплатились по ипотеке, Сашке постоянно нужны были репетиторы, а Маня росла как на дрожжах, одежда на ней буквально «горела»… И хоть и муж, и она сама вкалывали с утра до вечера, денег всегда было в обрез. Про пенсию родителей и вопросов не стояло, она теперь почти полностью уходила на лекарства. Ну не могли они себе позволить постоянную сиделку…

– Позавчера опять тарелку с супом в стену швырнул. Спасибо хоть я теперь умнее, больше не даю ему бьющиеся. Три дня назад Вовка заходил, проведать хотел… Так Ваня его не признал, кричать начал, с кулаками кинулся. Вовка его еле удержал… Скорую пришлось вызывать, успокоительное колоть. А в четверг…

Люда слушала рассказ матери и сдерживала слёзы. Ей было отчаянно жаль отца, который больше никого не узнавал, был постоянно беспокоен и несчастен. Ужасно жаль маму, которой не хватало сил с ним справиться, но хватало решимости наотрез отказаться сдать мужа в особое учреждение. А еще, совсем чуть-чуть – было жаль себя.

Почему из всех жертв, которые требует у людей старость, она выбрала у отца самое дорогое – разум?

– …но хуже всего, когда он в сознание приходит. Вспоминает всё, что творил, и руки на себя наложить пытается. Я уже из комнаты все вынесла, всё! Даже вилки больше не даю, после того как он себе тогда руку расцарапал…

Люда всё это знала. Помнила каждую попытку. И как папа сбежал из дома и пытался повеситься в сарае. Как трижды резал вены – ножом, когда его еще не запирали в комнате, разбитой вазой – когда комната была еще похожа на спальню, а не на карцер, и вилкой – когда ему давали есть не только суп в металлической миске.

Но она покорно слушала все эти истории снова, в сотый и тысячный раз, до крови прикусывая губы. Понимая, что это самое малое, что она может сделать для мамы, которая остается с этими проблемами один на один. Просто выслушать. Просто немного внимания…

***

А вот Иван не стал слушать до конца.

Как он и загадывал, ему удалось проснуться в гораздо лучшем состоянии, чем накануне. И сегодня попытки вспомнить как он попал в эту комнату не вызывали головной боли.

Зато рвали душу так, что хотелось выть.

Но он помнил, что выть нельзя. Этим он только сильнее расстраивал Леночку и Люду. Помнил, что даже будучи в твёрдом уме, не может внятно разговаривать и рассказать, как ему плохо. Как ему жаль, и как сильно он их любит. Ещё помнил, что непослушными пальцами он не может написать ни строчки прощального письма.

Но это и не важно. Он уверен, что девочки поймут его правильно.

Если только он всё-таки сможет найти выход…

Памяти Ивана З.

5. Неродная дочь

– Ты лучшая! Слышишь, лучшая!

– Стой, погоди! Пусти! – смеялась Таня. Она тоже была рада, но токсикоз всё же давал о себе знать, и голова закружилась слишком быстро. Коля аккуратно поставил её на пол, почти отпустил, но, не сдержавшись, крепко обнял. Таня пискнула, как игрушка, и принялась барахтаться в слишком тесных объятьях.

– Ты кому-нибудь рассказала?

Таня улыбнулась. Она уже знала, что такими новостями муж предпочитает делиться сам – проходили. И хоть было немножко ревниво – всё-таки, это же она беременна, а не он! – на этот раз она сдержалась.

– Нет. Никто не знает.

– Тогда чего мы ждём?!

Едва поспевая за мужем по лестнице, Таня хвалила себя за предусмотрительность. Она догадывалась, что Коля немедленно побежит трубить о своей радости на весь мир, не беспокоясь, что Анечка может воспринять новость по-другому. Но сейчас она гуляет с крёстной, и с ней Таня поговорит сама, потом, когда всё уляжется.

– Мама! Мама, ты где? А где папа?..

Свёкры обрадовались – но в этом Таня и не сомневалась. Стиснутая в новых сердечных объятиях, она слушала сумбурные поздравления, внезапно растрогавшись от сбивчивого «доченька».

Потом было много звонков по громкой связи, приятных пожеланий и «а где будущая мама? Коля, ну дай ты её хоть на пару слов!».

Иногда Таню накрывали воспоминания. Когда она была беременна Анечкой, Коля радовался так же сильно, сама она – радовалась и немножко боялась. В той череде звонков был один особенно важный для неё: звонок родителям. Теперь сообщать ей было некому: мамы с папой не стало, а остальная родня и старые друзья не прошли испытание километрами, и отдалились настолько, что всё общение свелось к поздравлениям с основными праздниками. Таня быстро прикинула в уме – ну да, к Новому году она уже и пол будущего ребенка будет знать, тогда заодно и расскажет.

Вечером, после чтения сказки, Таня рассказала новость дочке, изо всех сил стараясь объяснить пятилетнему ребёнку, что это значит. Серьёзная не по годам Анечка задавала много вопросов. Какие-то заставили Таню смущаться, а какие-то и вовсе ставили в тупик.

Особенно долго пришлось доказывать, что любовь – это такая штука, которую можно поделить между двумя детьми, но меньше её всё равно не станет. Анечка долго сомневалась, но в конце концов сдалась под напором маминых обещаний и тяжестью подступающего сна.

Таня не отказала себе в удовольствии полюбоваться на спящую дочку. Из детской выходила осторожно, тихо, не подсветив путь телефоном и по памяти обходя скрипящую половицу.

Дом спал. Не пробивалась полоска света из-под двери в спальню свёкров, тихо было и в комнате Тани с мужем – не иначе Коля переутомился от впечатлений и уснул, не дожидаясь её.

Шесть лет назад Таня входила в этот дом уверенная в том, что это временно. Она никогда не хотела жить с родителями – ни со своими, ни, тем более, с роднёй мужа. Но Аня получилась быстрее, чем закончился ремонт в их новой квартире, и, скрепя сердце, Таня приняла приглашение свёкров погостить у них.

А потом жизнь ускорилась и закрутилась таким водоворотом, что не продохнуть. Таня несколько раз лежала на сохранении, роды тоже дались нелегко. Бессонные ночи, колики, требовательный плач дочки, затянувшийся ремонт, проблемы мужа на работе…

И вот уже Коля и свёкры убеждают Таню, которой пора выходить из декрета, что сейчас съезжать им совсем не с руки. Анечка пойдёт в садик и примется болеть – все дети болеют после садика. Кто станет держать Таню на работе, если сидеть с дочкой будет она одна?..

Положа руку на сердце, тогда Таня и не сопротивлялась. Она привыкла готовить вместе со свекровью, полюбила играть со свёкром в шахматы, и смотреть фильмы вчетвером. Оказалось, что жизнь большой семьёй может быть не стереотипно-ужасной из анекдотов и страшных историй знакомых и коллег, а вполне… уютной. Уютной настолько, что когда родители мужа попросили называть их «мамой» и «папой», Таня согласилась. И не перестала это делать, даже когда её собственные родители умерли, хоть первое время эти слова вязли на губах, отдавая предательством.

Таня вдруг поняла, что так ни разу и не съездила в «их» с Колей квартиру после ремонта. Они сдавали её в аренду, но всем занимался муж. А родительский дом она продавала без сожаления, скорее с удивлением – как же она отвыкла. Как низко висит раковина в ванной, какая некрасивая плитка в туалете, как неудобно расставлена посуда в кухне… Словно не здесь она прожила двадцать лет своей жизни, и пять – с мужем, а ровно наоборот!

И сегодня ни у кого не возникло и вопроса, где будет прописан их с Колей новый ребёнок. Все только спорили, что лучше – переделать под вторую детскую гостевую спальню на первом этаже, или кабинет на втором?

Таня повернула дверную ручку, точно зная, что дверь откроется бесшумно. Не нужно было зажигать свет, чтобы добраться до кровати – каждая вещь была ровно там, где должна. Привычно устроившись на своей половине кровати, Таня окончательно поняла – в отличии от первого раза, сейчас ей совсем не страшно. Она погладила плоский ещё живот и улыбнулась.

***

– А это вообще нормально, что…

Остаток вопроса Таня не услышала, скрючившись от очередного спазма. Всё, что она с таким трудом впихнула в себя за день, извергалось горьким потоком обратно. Из глаз непроизвольно брызнули слёзы, лоб и спина стали липкими от пота.

Но она и так знала, что Коля хотел спросить у мамы. Нормально ли, что Таня уже вовсю носит одежду для беременных, а токсикоз так и не кончился. Нормально ли, что не помогают таблетки, что она бледная, как привидение.

Мнения расходились. Сама Таня считала, что это ненормально, и что так она до родов не доживёт. Но доктор, который вёл её беременность, пожимал плечами и говорил «бывает». Он всегда очень сосредоточенно изучал результаты анализов, а на саму Таню лишний раз не смотрел, что откровенно раздражало.

Но репутация у него была отменная, и Таня терпела и молчала, радуясь, что на этот раз она, хотя бы, мучается дома, а не в больнице. И вот ведь какая подлость: с Анечкой Таня чувствовала себя отлично, но её пугали врачи и говорили, что всё плохо. Сейчас же она едва стояла на ногах, но все уверяли её, что всё хорошо.

Таня ощущала безмерную благодарность к свекрови, которая мало того что в одиночку готовила на всех домочадцев, так ещё и бегала с едой за Таней, подгадывая моменты, когда тошнота слегка ослабевала.

Было очень жалко. Приготовленной еды, смытой в туалет раньше срока, переживающую Анечку, Колю с его растерянным видом… И себя. Себя, если честно, тоже было изрядно жаль.

В изнеможении отвернувшись от унитаза, Таня опёрлась спиной об холодную кафельную стену и вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

Ничего. Она справится.

Погладив круглый плотный живот, Таня прошептала: «Прорвёмся. Надо только немножко потерпеть…»

***

Таня старательно делала вид, что она спит беспробудным сном. Было совестно: близости у них не случалось и правда очень, очень давно. Проклятый токсикоз и усталость…

Рука мужа осторожно погладила её шею, спину, спустилась ниже. Он делал так не в первый раз. В былые времена, даже если Таня спала, она могла проснуться от таких ласк уже на взводе, и не понимая толком, как так получилось…

Но сейчас хотелось сжаться в маленький несчастный комочек, руку – сбросить, на мужа – накричать. Но Таня не сделала ничего из этого, ровно и глубоко дыша, трусливо избегая конфликта и обид.

Коля наконец перевернулся на спину, разочарованно выдохнув. Впрочем, заснул он быстро. А вот Тане теперь не спалось: её будущий сын проснулся и вовсю веселился, пиная её куда только дотягивался.

И кто сказал, что беременность – прекрасное время?!

Немножко поразмыслив, Таня не удержалась и хмыкнула. Чем дальше, тем больше она припоминала неприятных моментов, которые пережила, пока вынашивала Анечку. Но странное дело – после родов она об этом толком и не думала. Хотя почему странное… Если бы все женщины чётко помнили беременность и роды, человечество бы быстро вымерло.

Успокоив себя этими неутешительными, в общем-то мыслями, Таня, чертыхаясь про себя, побрела в туалет, стараясь не разбудить супруга.

Она справится. Больше половины срока уже прошло, терпеть осталось не так долго.

***

– … опять нет. И на прошлой неделе, и в выходные, сказал, что…

Увидев Таню, свекровь осеклась на полуслове, а свёкор почему-то отвёл глаза.

– Мама, вам чем-нибудь помочь? Мне сегодня лучше, – заявила Таня, улыбаясь.

– Нет-нет, всё нормально. Скоро ужинать будем. Ты на этот раз с нами?

– Да, думаю, что смогу.

– Вот и славно. – Свекровь чуть помедлила и добавила – Коли не будет.

– Да, – согласилась Таня, – и мне он написал, что задерживается. Но мне тоже поработать надо, я в последние недели с этим токсикозом немало задач завалила. Я завтра в офис поеду, и на следующей неделе – начальник вовсю пилит, и по делу, и нет. Пусть хоть видит, что я стараюсь на самом деле…

Родители переглянулись как-то странно.

– Ну раз надо, – вздохнул свёкор. – В какие дни Анечку из садика буду я забирать?

***

Спину отчаянно тянуло. Таня ещё немного побарахталась в полусне, цепляясь за желанные остатки грёз, но мочевой пузырь предательски лишил последней надежды на полноценный отдых.

Чёрт, а она-то наивно надеялась, что уйдёт в декрет и отоспится, ведь после родов это ей точно не светит. Но попробуй поспать, когда ты чувствуешь себя дирижаблем, тебя постоянно пинают изнутри, а писать хочется каждые два часа.

Место рядом пустовало. Командировка или диван?..

В последнее время Коля много работал, часто бывал в разъездах, но и дома иногда уходил спать в другую комнату – говорил, что не высыпается из-за Таниных походов в туалет. Поначалу она не обращала на это внимания: перед самым декретом стало немножко легче физически, но навалилась такая гора дел, словно Таня – последний человек в компании, который умеет работать. Остатки сил уходили на Анечку: она становилась всё требовательнее, пропорционально росту маминого живота.

Признаться честно, иногда от Колиного отсутствия становилось даже легче. Но сейчас, когда появилось свободное время, частота мужниных отлучек вызывала смутную тревогу.

Может, в прошлую беременность было так же, просто это она тоже забыла?..

Не найдя Колю на диване, Таня пролистала переписку с ним. Из командировки он уже должен был вернуться… Но не на работе же он в два часа ночи!

Липкое, холодное чувство возникло где-то под сердцем. Таня глянула на дверь спальни свёкров: у них горел свет. Они о чём-то спорили, но очень тихо, и страха в их голосах слышно не было. Было как-то глупо ломиться к ним среди ночи и спрашивать, знают ли они, где её муж.

Интересно, как так вышло, что не знает она?..

Покопавшись в памяти, Таня пришла к выводу, что всё-таки в прошлый раз было не так. В последние недели Коля массировал ей ноющую спину, отёкшие ноги. Много шутил на «беременные» темы, а ещё они часто спорили о том, как назвать дочь, успевая всё это в те периоды, когда Таня была дома, а не в больнице.

А в этот раз они даже имя не обсудили.

Таня продолжила листать чат с мужем. Последние недели там мелькали какие-то очень скучные и заурядные вещи – списки покупок, график посещения врачей, бесконечные «папа тебя отвезёт» и «я сегодня буду позже». Смайликов и то почти не было.

Отчего-то стало горько. Но Таня тут же одёрнула себя: какое-то «сама придумала – сама обиделась» получается. Не иначе проделки беременного мозга…

Но нужно будет выяснить, где сегодня был Коля, и почему не предупредил её. И обязательно начать обсуждать имя ребёнка.

***

В больницу она всё-таки загремела. На целых две недели. В какой-то момент Таня успела испугаться, что пролежит там до самых родов, но обошлось – отпустили домой.

В больнице было грустно. Поначалу Таня опрометчиво заявила, что навещать её не надо – ведь домочадцам и так хватает забот, от Анечки до работы и остального, не хватало ещё и на неё тратить силы.

Но когда её и вправду не стали навещать, навалилась тоска. Первые дни отвлекали сильные боли в спине и вернувшийся токсикоз, а потом, когда подействовали лекарства, время потянулось медленно-медленно.

Таня часто болтала с сёстрами по несчастью, активно делясь опытом с теми, кому предстояло рожать в первый раз. Слушала горести и радости многодетных, и постоянно теребила в руках телефон, разрываясь между желанием «держать лицо» и напомнить всем о себе и потребовать внимания.

«Таня разумная» победила «Таню капризную». Но когда забирать из больницы её приехал свёкор, а не муж, с накатившей обидой справиться не получилось.

– А где Коля? – спросила Таня, собрав всю небрежность, какую только смогла наскрести. И всё же в последний момент голос предательски дрогнул.

– Он… ждёт дома.

Тон был таким странным, что Таня испугалась.

– Что-то случилось?

Свёкор сглотнул и сильно сжал руль, до белых костяшек.

– Танечка, ты не нервничай, он… здоров. Дома всё обсудим.

Если и есть на свете худший способ успокоить человека, чем фраза «не нервничай», то Таня такого не знала. В машине повисла гнетущая тишина, разбавленная нелепой болтовнёй диджеев и тихой музыкой из магнитолы.

Благо, ехать было недалеко.

Распахнув дверь, Таня напряглась ещё сильнее.

– А где Анечка?

– У крёстной. Ты не переживай, с ней всё хорошо. Просто… надо поговорить.

Чувствуя, как слабеют колени, Таня заставила себя зайти в зал. Там сидела свекровь – бледная и потерянная, кажется, бледнее самой Тани. Увидев её одну, удивился даже свёкор, задав тот же вопрос, что и Таня совсем недавно:

– А где Коля?

– Уехал, – бесцветным голосом ответила свекровь. – Танечка, ты… присядь. Присядь, пожалуйста.

Долго уговаривать не пришлось. Таня рухнула на ближайший диван, и из последних сил попыталась обратить всё в шутку:

– Слушайте, я не знаю, что тут происходит, но если никто не умер – вам лучше сразу мне об этом сказать. Иначе я сама сейчас богу душу отдам, честное слово!

Опомнившись, свекровь вскочила и подсела к Тане. С другой стороны расположился свёкор, протянул руку, чтобы коснуться Тани, и тут же её отдернул. Прокашлялся, покраснел.

– Ну, видимо, мне объясняться придётся… Таня, Коля… Коля, он…

– Он ушёл к другой, – выпалила свекровь. – С работы… у них, оказывается, уже несколько недель… Тебе плохо было, не до того, а мы с Пашей сразу неладное заподозрили… А как тебя в больницу положили, он и вовсе скрываться перестал. Коля с тобой сегодня поговорить хотел, но она позвонила, и он тут же уехал…

Она говорила что-то ещё, но Таня не слышала. Она словно покинула своё тело, и смотрела на всё со стороны. Звучали какие-то слова – но они точно не могли быть про неё, Таню. У неё всё в порядке, всё совсем по-другому. У неё дочка, муж, и скоро родится сын…

– … ты не думай, мы поможем, ты только не переживай слишком сильно…

Таня тряхнула головой, будто отмахиваясь от этих странных, неправильных слов. Встала, взяла телефон и вышла из комнаты, набирая знакомый номер.

– Тебе уже сказали? – спросил Коля вместо приветствия. Таня нервно хихикнула.

– Коль, ну они же не всерьёз, правда? Что за глупый розыгрыш?

Коля молчал. Таня чувствовала, как ускоряется сердце, перехватывает дыхание, на глаза наворачиваются слёзы. Тело всё поняло, и готовилось переживать горе. Но разум ещё отказывался осознавать.

– Это не розыгрыш. Таня, я… Прости. Прости, я не хотел, честно. Но я даже не думал, что такое может быть. Я просто жить без неё не могу, ни секунды. Тань, я вас не брошу. Я помогу – и тебе, и детям. Ты меня прости…

Он говорил что-то ещё, но Таня нажала «отбой».

Она бы упала, но внезапно её подхватили сильные руки.

– Дочка, пойдём… Пойдём, милая… мама тебе чай заварила…

Так Таня не плакала никогда.

Даже на похоронах родителей она старалась держаться. И та горечь не шла ни в какое сравнение с тем, что разрывало её на части. Теперь было плевать на приличия, на мнение других людей. Таня выла в голос, не в силах удержать эту боль в себе.

А потом стало тихо и темно.

***

– Ой, ну вы, мамочка, даёте – только выписали, а вы снова к нам, – бодро попеняла Тане медсестра.

Её смена началась недавно. Ей ещё не сказали. Впрочем, к ней тут же подлетела одна из пациенток и что-то горячо зашептала. Медсестра ойкнула и кинула на Таню сочувствующий взгляд.

Но ей было всё равно.

Таня не знала, откуда пошла новость. Может, кого-то предупредили свёкры, а может, девчонки додумали что-то сами – много ли надо женскому коллективу. Сама Таня ни с кем, кроме врачей, не разговаривала.

Она бы не разговаривала и с ними, но к её удивлению, выкидыша не случилось. Сын жил, рос и пинался, словно ничего не произошло. Словно кто-то всё ещё его ждал.

Ощутив бледную тень вины, Таня положила руку на живот. Нет, она не хотела скинуть ребёнка из-за того, что от неё ушёл муж.

Она просто не хотела больше жить.

Об Анечке позаботятся. А вот сын… без неё он не справится. А его мама не справилась и сама с собой.

Как можно было быть такой дурой?

Даже свёкры всё поняли. А она – нет.

Она же видела, как поздно Коля возвращается с работы – или не приходит вовсе. Могла сравнить его поведение с прошлой беременностью. Видела, во что превратилось их общение…

Но почему-то предпочла ничего не замечать. И ничего не делать.

Она всех подвела.

Недолго ждать, когда её попросят съехать. Допустим, она найдёт денег на съемную квартиру и на жизнь в декрете – с продажи родительского дома осталось немало. Допустим, Коля какое-то время станет платить алименты.

Но что будет с Анечкой? Вместо целой семьи и огромного дома она будет жить в тесной квартире с матерью, ухаживающей за младенцем. Как же все обещания про то, что ничего не изменится? И как объяснить ребёнку-дошкольнику, что виноват не её новорождённый брат, а какая-то неизвестная тётя?..

А если Таня умрёт, то Анечка останется у бабушки с дедушкой. Тогда они её точно не бросят.

Но нерождённого сына было всё-таки тоже жаль.

***

– Доченька… Дочка…

Мамин голос успокаивал, убаюкивал. Таня подалась вперёд, раскинула руки для объятий…

И проснулась.

– Дочка…

Перед ней стояла свекровь. Её соседки по палате куда-то деликатно испарились, словно Тане было дело до того, кто ещё станет свидетелем её падения.

– Здравствуйте, Любовь Петровна.

Свекровь отпрянула и растерянно оглянулась на дверной проём. В палату вошёл свёкор, смущённо озираясь.

Таня откинулась на подушку и уставилась в потолок. Кажется, новую квартиру придётся искать быстрее, чем она планировала – но у свёкров хотя бы хватило духу сообщить ей об этом лично. Но помогать им она всё равно не станет.

– Таня… – откашлялся свёкор, – У Анечки всё хорошо. Она очень ждёт твоего возвращения. И… и мы очень ждём. Но доктор сказал, что до родов тебя отпускать уже нет смысла. Может, тебе привезти какие-нибудь вещи?

Таня уставилась на свёкра в полном недоумении. Это был вопрос из какой-то другой, нормальной жизни. Разве это сейчас нужно обсуждать?.. Собравшись с духом, Таня ответила:

– Павел Васильевич… я понимаю, что вы хотите поддержать. Но если вы думаете, что я буду жить в одном доме с бывшим мужем и его любовницей, вы ошибаетесь. Даже с ребёнком на руках.

Свёкор покраснел и нахмурился.

– Коля с нами больше не живёт. С нами живёшь ты и наши внуки. Если, конечно, ты не против. Но я очень тебя прошу не съезжать.

– Мы просим, – вмешалась свекровь. – Таня, я понимаю, мы виноваты… Мы совсем не так воспитывали сына. Но пожалуйста, не уезжай. Анечке будет трудно… И с малышом нужна помощь. Мы же семья…

Любовь Петровна не сдержалась и заплакала. Таня смотрела на это, и не чувствовала ни жалости, ни благодарности. Только безмерное удивление, которое немного её взбодрило и вывело из отупляющего оцепенения последних дней.

– Вы вообще понимаете, о чём просите? Да, сейчас вы злитесь на Колю. Но вы действительно считаете, что когда он придёт к вам мириться, вы сможете выгнать родного сына ради меня? Лучше уж я съеду сразу, чем сидеть на бочке с порохом и ждать, что она рванёт в любой момент.

– Мы всё решили, – уверенно заявил Павел Васильевич, – Николай с нами жить не будет, даже если ты не вернёшься. Да даже если вдруг вы когда-нибудь помиритесь – просто съедете на свою квартиру. Есть вещи, через которые переступать нельзя. Я понимаю, в жизни бывает всякое – хотя мы с Любой и пронесли наш брак сквозь годы, не у всех это получается. Но ты на сносях. А это уже вопрос порядочности… Тебе с таким трудом досталась Анечка. И с сыном ты лежала в больнице, а он в это время…

Павел Васильевич замолчал, стиснул зубы и покраснел ещё сильнее.

– Я клянусь тебе всем, что мне в жизни дорого – мы ждём тебя дома. И Анечка ждёт.

***

Таня смотрела на шевелящийся кулёчек в её руках и не верила своим глазам.

Она не умерла. Он не умер. И они скоро поедут домой…

Мир не треснул и не разрушен. Откололся всего один кусочек – но теперь есть, чем его заменить. Таня потрогала пальцем мягкую бархатистую щёчку и улыбнулась.

– Ну, готовы ехать? А кто тут у нас такой богатырь?

Павел Васильевич подхватил Танины вещи одной рукой, а второй приобнял её за спину.

– Карета подана. Знала бы ты, как мне от Любы за цветы попало!

Свекровь закатила глаза.

– Таня тебе говорила, что не надо. Я сто раз объясняла, почему. А ты всё равно припёр этот веник!

– Ну у нас же есть куча комнат, куда его можно поставить! – возразил Пётр Васильевич.

– Ну так и ставил бы! Так ты же его в машину притащил! Я тебе клянусь – если Лёшенька хоть раз чихнёт, поедешь один, а нам я такси вызову!

Таня не обращала внимания на перебранку. Она знала, что это всё не всерьёз. И была благодарна – болтовня отвлекала от мыслей, что она впервые вернётся в дом, где нет Коли.

– Мамочка!

Анечка кинулась обниматься, хотя они виделись всего пару дней назад. Павел Васильевич осторожно перехватил внука, и Таня смогла крепко обнять дочь.

Неизвестно, что именно рассказали дочери свёкры, но в больнице Аня ни разу не спросила про папу. Таня надеялась, что и дома эта тема не всплывёт – ну, по крайней мере, не сразу.

Под детскую всё-таки переделали кабинет. Таня замерла на пороге, удивившись тому, как много здесь поменялось.

Это явно нельзя было сделать за те дни после их разговора. Значит, свёкры принялись за ремонт ещё ДО того, как Таня согласилась вернуться.

Словно прочитав её мысли, Любовь Петровна тихонько сказала:

– Мы очень тебя ждали. Ты не обижаешься, что мы не спросили, как нужно сделать? Если что-то не нравится, мы поправим. А Лёша поспит с тобой, или в гостевой спальне внизу.

Впервые после родов Тане захотелось заплакать.

– Нет, всё чудесно. Я сама бы лучше не придумала.

После ужина Таня, прихватив радио няню, долго лежала на кровати с Анечкой, читая ей сказки. Казалось бы, после такого насыщенного дня Таня должна была уснуть быстрее дочери, но сон не шёл.

Убедившись, что дети спят, Таня оделась, тихо вышла из дома и села в беседке, вдыхая чистый свежий воздух, наполняясь ночным покоем.

За забором зажёгся свет, хлопнула входная дверь у соседей. Прозвучали традиционные слова благодарности, прощания и «надо собираться почаще». Таня встала – ей, наверное, тоже пора домой. Но замерла, не сделав и трёх шагов, уловив новый виток чужого разговора.

– А что соседи… Ну был он тут недавно. Представляешь, и на порог не пустили. Пашка орал так, что окна дрожали! Ей-богу, думала его на месте инфаркт хватит.

– Да как ещё раньше-то не хватил! Это же надо, стыдоба какая. Родной сын!

– Вот ведь именно, что родной. Это Пашка сейчас хорохорится, в порядочного играет. Оно и понятно – внучка с ними живёт, внук на подходе. А там какая-то мымра чужая, непонятная. Только народит эта мымра им новых внуков – тоже родную кровь, не открестишься. А Татьяна ещё молодая, не сегодня-завтра другого мужика захочет. И что тогда? Она к новому хахалю уйдёт, а сын озлобится, и со второй женой к родителям уже и сам не приедет. Им что, Танькиного хахаля как сына принимать, при живом-то родном? Да и если и так – на хрена они ему сдались-то. Помяни моё слово, останутся они одни на старости, и без детей, и без внуков…

Злые слёзы обожгли глаза. Поняв, что она почти не дышала всё это время, Таня с силой сжала кулаки.

Грязь. Господи, какая же грязь!

Она понимала, что их ситуацию будут обсуждать. Но не ожидала, что это настолько её заденет.

Быть может, всё дело в цинизме и пренебрежении, с которым её семье перемывали кости.

А может в том, что в словах соседки была изрядная доля правды.

***

– Мало тебе, что ты нагородил? Хочешь, чтобы у неё молоко пропало?

Яростный шёпот прорвался в Танино сознание, вырвав из тяжёлого сна. Сегодня Лёша спал мало, и не спасло то, что они со свекровью вставали к ребёнку по очереди. Но поняв, с кем именно разговаривает свёкор, Таня моментально открыла глаза и выбралась из кровати, подбежав к приоткрытому окну.

– Пап, зачем ты так. Мы же с тобой не чужие люди. И она мне не чужая, а сын – вообще мой. Я имею право его увидеть.

– Не папкай! – Павла Васильевича было видно лишь со спины, но он покраснел так сильно, что багровой краской залилась даже шея, – зря я тебя в детстве не порол, видимо. Права они не из воздуха берутся, а вместе с обязанностями! Таня сына твоего рожала, пока ты на новой бабе пыхтел! Ну и катитесь вместе к чёрту, глядишь, новых наклепаешь, это у тебя лучше всего получается. Но знай: ты этот порог только через мой труп переступишь, и баба твоя вместе с выводком!

– Вот ты значит, как, – вскипел Коля, – ты погляди, какой праведный. Тебе нимб-то там ничего не натирает?...

Ссора набирала обороты и громкость. Быстро убедившись, что Анечка не проснулась, Таня выскочила из дома как была, едва накинув сверху халат. При виде её спорщики моментально замолчали, как по команде. Павел Васильевич смерил сына долгим, тяжёлым взглядом и сказал:

– Я отойду. Дочка, я недалеко буду, зови меня, если надо будет.

Коля стоял, тяжело дыша, ещё кипя от гнева.

– Дочка? Хорошенькое дело. Я ему не сын, зато ты – дочка.

– Они давно меня так называют, если ты не заметил. Но всего несколько месяцев назад тебя это вообще не смущало, – на удивление спокойно ответила Таня, – может, и Анечке меня мамой перестать называть? Чтобы уж всё разом. Тебе не жена, родителям – не дочь, детям – не мать.

Коля сник.

– Зачем ты так?

– А ты зачем?

Повисла неловкая тишина. Таня поняла, что ей холодно. Ветер остужал голые ноги, заставлял ёжиться. Внутри тоже было холодно и пусто – там, где были прежние чувства, не осталось ничего. А что она должна испытывать теперь, Таня не понимала.

– Ты чего пришёл-то?

– Сына увидеть.

– Он тебе не зверушка, чтоб его разглядывать. С Аней видеться запрещать не стану – она тебя любит. С сыном – если он сам захочет. Но сейчас он ничего не понимает, и видеть ему тебя не надо. А что надо тебе – твои проблемы. Ты и так ни в чём себе не отказываешь.

От боли на Колином лице Таня почувствовала смутное удовлетворение – и сама себе удивилась.

Она так много лет заботилась о том, что для него дорого. Насколько же быстро всё для неё изменилось!

Когда коже стало холодно так же, как и на сердце, Таня молча закрыла дверь.

***

– Мама, а папа приедет?

– Приедет, раз обещал, – ответила Таня, проглотив слово «наверное». Ей-то он тоже много чего обещал! Но Аню он пока не подводил – по крайней мере, хоть в каком-то смысле.

Дочка засопела, устраиваясь поудобнее. Тане удобно не было – спина совсем затекла. Но с одной стороны к ней привалился спящий Лёша, а второй бок ревниво оккупировала Аня. Ей не нравилось, что братик такой бестолковый и с ним нельзя ещё играть, и что он слишком часто у мамы на руках.

– А почему он с нами не останется?

Сердце пропустило удар и забилось сильнее.

Наивно было полагать, что она избежит этого разговора. Таня постаралась, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

– Потому что он теперь живёт в другом месте, с новой тётей.

– Если ему так нравится эта тётя, пусть она тоже живёт с нами, – предложила Аня, – в доме есть ещё комната, внизу!

– С ней не дружу я, и бабушка с дедушкой, – ответила Таня, и чуть не подавилась этими словами. С такой точки зрения выходило, что папа не живёт с ними из-за того, что у Тани слишком скверный характер. Но по счастью, этого обвинения от дочери она пока не получила. Зато получила новую идею:

– Тогда пусть он к тёте ездит в гости, а живёт с нами, а не наоборот!

Искушение отправить дочь к отцу за этими ответами было велико. Но по прошлой жизни Таня прекрасно знала, что Коля не мастер щадить чужие чувства и объяснять непростые вещи. Точнее, он в этом ещё более плох, чем она.

На Танино счастье, стало слышно, как к дому подъехала машина. Сдержав радостный возглас – ведь братика будить нельзя! – Аня выпрыгнула из кровати и зашлёпала босыми ногами по лестнице.

Неторопливо уложив Лёшу в колыбель и убедившись, что он не проснулся, Таня подошла к окну. Что-то было не так. Колина машина до сих пор стояла у ворот, они с Аней не уехали. Глянув вниз, Таня окаменела. Но, стряхнув оцепенение, кинулась вниз.

Свёкры стояли у входной двери, буквально грудью защищая проход. Растерянная Аня замерла за ними. От её недавней радости ни осталось и следа.

А на крыльце мялись Коля и какая-то женщина, держащая его за локоть.

Наверное, если бы Танин развод проходил, как у всех, она бы уже давно поинтересовалась, кто же эта разлучница. Но депрессия, роды и заботы о младенце сделали этот вопрос несущественным, а саму личность – мифической.

Просто из её жизни вдруг пропал муж. Осталась семья, дом, а его не стало. Почти все вопросы они решали через родителей, даже подачу документов о расторжении брака. Так же договорились о том, что Коля может видеться с Анечкой, но только на нейтральной территории. И с новой пассией её знакомить не станет – по крайней мере, до официального развода. Который, учитывая рождение сына, был делом не быстрым.

Однако же теперь разлучница стояла за порогом – красивая, эффектная, стильно одетая, ухоженная.

Без тёмных мешков под глазами, растрёпанной причёски, без следов детской отрыжки на футболке.

– Пап, ну мы же цивилизованные люди. Давай мы пройдём и поговорим спокойно. Не устраивай сцену при ребёнке, – шипел Коля.

– Сцену? – вскрикнул Павел Васильевич. Любовь Петровна дёрнула его за рукав, он осёкся и понизил голос. – По-моему, только ты тут закатываешь сцену. Я достаточно ясно дал понять, что вам тут не рады. Вам обоим, – добавил с нажимом.

– Мам, ну хоть ты ему скажи.

Любовь Петровна дрогнула. И Таня её понимала. Пусть она была ещё молодой матерью, но с большим трудом представляла, что такого должны были натворить её дети, чтобы она не пустила их к себе на порог.

Наверное, кого-нибудь убить. Не меньше.

– Зачем? Кажется, не понимать слов – это у нас в семье наследственное.

Таня не поверила своим ушам. Несмотря на горечь, голос свекрови был твёрд.

– Коля, ты ставишь всех в неловкое положение. Боюсь, Анечка не сможет сегодня поехать с тобой – и ты знаешь, почему.

– А ты её не думала спросить? – огрызнулся Коля, – или вы будете издеваться над ребёнком, чтобы меня сильнее наказать?

Как по команде, все посмотрели на Аню. Растерявшись от такого внимания сильнее, она сделала два шага назад.

– Ну же, доченька, – ласково сказал Коля, – поедем в торговый центр, как я обещал. А потом пойдем в магазин игрушек, и мороженого купим ещё. Это – тётя Лиля, и она поедет с нами. Вы подружитесь, вот увидишь.

Ровной белозубой улыбке позавидовали бы и голливудские звёзды. Но Анечка попятилась и спряталась за маму.

– Я не хочу дружить с этой тётей. Уходи!

Колино лицо исказилось – не от гнева, а от боли.

– Что, настроили ребёнка против меня? Лиля, пойдём. Здесь не с кем разговаривать…

***

Оторвав взгляд от тёмной фигуры за окном, Таня задёрнула шторы плотнее.

Лилю Коля больше не привозил. И, после нескольких новых бесплодных попыток примирения, войти в дом тоже не пытался.

Забирал Анечку, гулял с ней, возвращал к назначенному часу.

И стоял на улице до тех пор, пока в доме не погаснет свет.

Поначалу было жутко. Как относились к этому свёкры, Таня не знала – вслух никто этот вопрос не обсуждал. Но по негласному договору они со свекровью стали плотно зашторивать окна, и никто из семьи не выходил на участок – тем более, что погода уже давно к тому не располагала.

Иногда становилось жалко – чисто по-человечески. Коля не раскрывал зонт в дождь, не надевал шапку, когда холодало.

А иногда Таня просто злилась. На то, что Коля занимает места в её жизни и мыслях больше, чем заслуживает. На то, что даёт богатую пищу для пересудов соседям.

На то, что он снова делает так, как хочется ему, не думая о том, как это скажется на других людях.

Сегодня градус гнева достиг такой отметки, что Таня оделась и вышла на улицу.

– Что ты тут торчишь? Пойти что ли некуда?

Коля повернул к ней лицо. Таня отпрянула – она давно не видела мужа вблизи, и помнила его совсем не таким.

Коля похудел и осунулся. На подурневшем лице нездоровым огнём блестели глаза под отяжелевшими веками.

– Ты веришь в привороты?

От абсурдности ситуации Таня растерялась и промолчала.

– Я долго думал, как такое вообще могло произойти. Я же знал Лилю и раньше. Знал, но даже внимания не обращал. Делал нам второго ребёнка, жил спокойно, любил тебя и семью. И вдруг – р-раз – и я уже с ней. Ты так и не спросила, как же так получилось, что я ушёл. А я и сам не знаю. Ещё вчера я переживал, что ты от токсикоза страдаешь, а на другой день мне было уже всё равно. Вообще на всё – как ты, как будущий ребёнок, что скажут родители, коллеги, соседи, друзья. Я хотел её до дрожи, до обморока. Сердце замирало, стоило лишь коснуться. Сначала я думал, что это любовь. Что до этого просто никогда не любил по-настоящему, и узнал, что это такое. И что это оправдает меня. Хотя мне и не нужны были оправдания. Только быть с ней. Я даже врать бы не стал, если бы ты спросила. Но первыми заметили родители…

Как плакала мама! А мне было всё равно, веришь? Я чувствовал невероятное облегчение, и уехал в тот же день. Она еле уговорила меня приехать на твою выписку, чтобы рассказать лично. Но Лиля написала, что ей тревожно от того, как пройдет разговор. Что она боится, что я уйду. И я тут же уехал к ней…

Таня облизнула пересохшие губы.

– И зачем ты мне это говоришь? Жалеешь, что не успел мне сделать побольнее напоследок? Думаешь, мне нравится слушать, как ты хотел другую?

Коля схватился руками за голову.

– Ты не понимаешь… Я был как в бреду, в безумии… Я и сейчас там. Но я стал замечать… странное. Дома не переводятся церковные свечи – а Лиля атеистка. У меня иногда пропадают какие-нибудь вещи – часы, галстуки, а потом неожиданно находятся. У неё есть мои фотографии – распечатанные на бумаге. А однажды вообще было странно – она уехала домой раньше, я задержался. Когда собирался домой, со мной напросился коллега. А в пути ему стало плохо, прихватило живот. Я предложил подняться и сходить у нас в туалет. Как только Лиля увидела, что он туда идёт, кинулась вперёд и забрала полотенце для рук. Сказала, что оно грязное. Но я проверил потом, оно было чистое!

Таня покачала головой.

– Поздравляю. Твоя новая подружка с приветом. Не знакомь её с Анечкой, пожалуйста, даже после развода.

Коля вдруг схватил её за руку и зашептал, словно кто-то мог их подслушать:

– Я не хочу развода! Я уже несколько раз пытался поехать в ЗАГС и забрать заявление! Но каждый раз что-то случается – то машина сломается, то на работе аврал, то у самой Лили. Таня, ты знаешь меня много лет, я не сумасшедший! Но со мной и правда что-то происходит!

Глядя в запавшие, измученные глаза, Тане стало жутко. На секунду она подалась ближе, захотелось обнять и утешить.

Но это быстро прошло.

– И что ты мне предлагаешь? Бросить двоих детей и начать бегать с тобой по гадалкам? Или, может, менструальной крови тебе в бутылочку налить, по утрам в кофе добавлять? Так ты прости, у меня цикл ещё не восстановился…

С усилием вырвав руку, Таня ушла в дом. И долго-долго стояла в душе, будто горячая вода могла смыть чужое отчаяние, инеем покрывшее её кожу.

***

– Надо что-то делать…

– И что я, по-твоему, могу?

Таня ясно представила, как Павел Васильевич ходит по комнате туда-сюда. На секунду стало неловко за то, что она подслушивает – но кто же знал, что в Лёшиной детской такая слышимость. Обычно свёкры не шумели по ночам, а если и разговаривали, то тихо. Но сейчас оба были на взводе.

– Не знаю… Но это же какой-то кошмар…

В этом Таня была солидарна.

Молоко у неё всё-таки пропало.

Коля стал приходить под окна каждый вечер, часто пытался прорваться внутрь и ругался с отцом. Анечка иногда просыпалась и плакала. Таня тоже стала плохо спать – помимо обычных забот с младенцем, ей почти каждую ночь стала сниться Лиля. К счастью, хотя бы Лёша пережил переход на смесь относительно спокойно.

– Он же наш сын! Ты видел, на кого он стал похож?

С этим трудно было поспорить. Коля постарел лет на десять, а вид имел такой, словно это он каждую ночь укачивает ребёнка по полночи, причём безо всякой помощи, а потом работает грузчиком, и вдобавок плотно сидит на наркотиках. Может, ещё и поэтому Анечка теперь наотрез отказывалась проводить с ним время.

– А как же наши внуки? А Таня? Тебе она не дочь?

Возникшая пауза больно резанула по сердцу. Ответ свекрови был еле слышен.

– Она ни разу не назвала нас родителями с того дня. Разве ты не заметил?..

Таня отпрянула от стены. Даже бы если ей сказали это в лицо, она не нашлась бы что ответить. Она действительно теперь обращалась к свёкрам исключительно по имени-отчеству, и ничего не могла с собой поделать. И постоянный вид Коли за окном, родного сына, которого выгнали из-за неё, делу никак не помогал.

Из-за стены донёсся выкрик:

– Но он так и не бросил её!

Иногда Тане становилось любопытно – а что говорит Коля Лиле о том, почему каждый день приходит поздно ночью? Ей-то невозможно соврать о том, что он задерживается на работе…

Но Таня не могла обманывать себя и делать вид, что не думает о том, что было бы, если бы Коля ушёл от любовницы.

С той памятной встречи он постоянно твердит, что любит её и детей, а всё остальное – просто наваждение.

– Так продолжаться больше не может, – плакала свекровь.

И Таня была с ней совершенно согласна.

***

Переезд – это всегда сложности.

А переезд с двумя дошкольниками, с разменом недвижимости и препирательствами с опекой – это почти невыполнимая задача.

Таня провела ладонью по стыку на обоях.

Без пристального контроля ремонтники накосячили немало. Ну и пусть. Как бы то ни было, Тане нравился получившийся результат, хоть он и не был идеальным.

В жизни вообще редко что получается идеально.

Дольше всего руки не доходили повесить шторы. Таня хмыкнула – в предыдущем доме в последнее время это был самый нужный предмет.

Но здесь она могла не бояться непрошенного внимания. До соседей далеко, а её новый адрес Коле никто не расскажет, как и не даст новый номер телефона.

Только съехав сюда, Таня поняла, насколько на самом деле ей тогда было тяжело. Первые месяцы её ещё преследовали призраки прошлой жизни, мучая тревожными снами, приступами тошноты и колотящимся по утрам сердцем.

А потом всё прошло.

Вкус новой жизни нарастал медленно. Но отдав Анечку в школу, а Лёшу – в садик, Таня поняла, что она справилась.

И тогда стало совсем просто.

Дверной звонок залился затейливой трелью. Даже спустя столько времени Таню радовали такие мелочи – мелодии звонка, выбранные ею. Мебель по её вкусу. Кровать, которую не нужно ни с кем согласовывать, и посуда, которую она ни за кем не «донашивает».

Мужчину, стоявшего в дверном проёме с букетом, она тоже выбрала сама, проявив инициативу первая. Таня посторонилась, пропуская его мимо, и наблюдая, как он, смущаясь, отдаёт букет – не ей.

Почему-то этот момент представлялся куда более неловким, но на душе было легко, как никогда. Таня улыбнулась – широко, от всего сердца. И сказала:

– Олег, познакомься. Папу зовут Павел Васильевич, а маму – Любовь Петровна.

6. Один сеанс в неделю

– Вот же стерва! Клянусь, если она ещё раз выкинет что-то подобное, я уволюсь в тот же день. Или прибью её к чёртовой матери, тут уж как получится.

Нина замерла на полпути, положив ладонь на прохладную дверную ручку, но так и не нажав на неё. Она прекрасно знала, кого обсуждают раздражённые голоса за дверью, и не отказала себе в удовольствии послушать, что они ещё скажут о ней.

– Думает, что она одна тут умеет работать. Ага, конечно, – присоединился кто-то. Кажется, Кирилл?.. – с такой умной рожей ходит, куда деваться. А сама по-любому с Андреичем спит, иначе я хрен знаю, зачем он её держит. Хотя будь у неё там всё из золота, я бы к ней и пальцем не притронулся! Пусть даже если и сосёт, как пылесос!

Стоять в коридоре и дальше стало неприлично. Не то чтобы Нину так сильно волновало, что о ней подумают, но приобрести славу человека, подслушивающего у кабинетов, не хотелось. В принципе, она и так узнала достаточно.

При виде неё разговоры смолкли моментально. Присутствующие были так ошарашены её появлением, что не успели сымитировать бурную деятельность – так и замерли в тех же позах, как восковые фигуры, гадая, слышала ли Нина что-то из их беседы.

Она улыбнулась свой фирменной милой улыбкой, от которой у раздолбаев стыла в жилах кровь. И сразу перешла к делу:

– Стас, я посмотрела твои макеты. Когда я в прошлый раз составляла список замечаний, я не просто так сделала их нумерованным списком. Но если бы я знала, что ты умеешь считать только до десяти, разбила бы правки на два письма. Четыре пункта всё ещё ждут доработки, и будь так любезен – не думай, что я о них забуду. Хочешь – можешь рискнуть отправить клиенту и так, но когда тебя нагнут – я прикрывать не стану, и каждое замечание, совпадающее с моими, отразится на твоей премии, обещаю. Задержка сроков, кстати, тоже. В принципе, я могла всё это и написать, но теперь не уверена – ты только считать не умеешь, или читать тоже. Вот, зашла лично проверить, что мы друг друга поняли.

Стас, всего пару минут назад обещавший коллегам высказать Нине «всё, что эта сука заслужила», пошёл пунцовыми пятнами. Остальные спешно отводили глаза и расползались по местам, но Нина ещё не закончила.

– Паша, по поводу текста для «Старицы». Неплохо, смысловых правок будет не много. Но Бога, ради, пощади мои глаза. У тебя, видимо, какой-то особый ворд стоит, без проверки на орфографию. Сознайся честно, ты специально в свой словарь слова с ошибками заносишь? Или просто не знаешь, что подчёркивание красным и синим – это не комплимент особо удачным местам? Вычитывай внимательнее, иначе я клянусь – принесу стикер с миксером и тебе его на лоб наклею.

Тишина в кабинете стала густой. Нина стёрла с лица подобие улыбки и посмотрела на одного из коллег в упор.

– Кирилл… зайди ко мне завтра в девять. Таких бесполезных прокладок между стулом и столом ещё поискать надо, здесь разговором на пять минут не отделаешься.

Насладившись произведённым эффектом, Нина тихо прикрыла за собой дверь.

По правде говоря, замечаний к Кириллу у неё не было. Но он с таким пылом смаковал Нинины вероятные сексуальные таланты, что она решила потратить лишние пару часов, чтобы пристальнее проверить его проекты.

К завтрашнему утру там точно найдётся, что обсудить. Можно было бы успеть и сегодня, но зачем портить человеку вечер размышлений и ожидания?..

***

– …невозможно! А у вас получилось! Не зря мне так вас рекомендовали, я у Нелли в неоплатном долгу. И у вас, разумеется! Теперь мы сразу к вам обращаться будем, к чёрту эту экономию, за которую потом в три раза больше платить приходится.

Нина улыбнулась, и сделала голос совсем бархатным.

– Рада, что вам понравилось. Даю слово, что с нормальными сроками мы ещё приятнее вас удивим. Спасибо, что нашли время позвонить и поделиться. Если отправите пару слов моему руководству – будем квиты.

Дослушав восторженную тираду и дождавшись гудков, Нина нажала «отбой» и открыла верхний ящик стола.

Диета-диетой, но сегодня она заслужила шоколад. Сладко-горький вкус растёкся по языку, усиливая удовольствие от хвалебных слов клиента.

У Нины был особый талант – вытаскивать людей из задницы, в которую они сами себя загнали. И пусть дизайнеры воют о нереальности сроков, а типография кроет матом – оно того стоит. Спасённые клиенты становятся самыми лояльными, и что немаловажно – щедрыми. Есть, конечно, категория «всёпропальщиков», которые хронически попадают в передряги из-за собственной тупости, но ещё надеются на скидки, но таких Нина умело сливала без шума и пыли. Она не просто хорошо делала свою работу – она умела её дорого продать, и осознание этого с лихвой перекрывало многие неудобства.

«Зайди ко мне на минутку».

Отправив «ок» начальнику, Нина с сожалением завернула остатки шоколадки в фольгу. Надо же, как быстро Анна Петровна дошла со своими благодарностями! А многие вообще забывают, несмотря на прямые просьбы. Ожидая приятного разговора, Нина зашла в кабинет Вадима Андреевича расслабленная. Но тут же поняла: что-то не так.

Лицо начальника было странно-напряжённым, а присутствие в кабинете кадровички и вовсе удивляло.

– Нина, присаживайтесь, – кивнула на кресло Альбина.

Интересно, а давно ли это она тут распоряжается? Но Андреевич никак не отреагировал, продолжая сидеть с каменной рожей.

«Даже не поздоровался» – отметила про себя Нина, теряя приподнятое настроение. Жаль. Не так уж часто доводится его испытывать на работе.

– Мы долго откладывали это беседу, так как… мм… Не сходились во мнениях с Вадимом Андреевичем. Но сейчас ситуация слишком накалилась. Пожалуйста, посмотрите.

Пробежавшись глазами по протянутым ей листам бумаги, Нина едва сдержала усмешку. Всё-таки эти кретины решились на какие-то действия. Но, как и ожидалось – на кретинские. Докладные записки, ну надо же! Впрочем, надо отдать должное – тексты они составили грамотно. И тщательно замаскировали эпитеты, которыми так щедро награждали её в кулуарах. Почитав эти сочинения, можно и правда было бы подумать, что всё дело в том, что у Нины скверный характер, а не в том, что просто кто-то не умеет нормально работать.

– Хотите ли как-то прокомментировать ситуацию? – спросила Альбина. Нина могла бы посмотреть на неё так, чтобы та отвела взгляд, но сдержалась – не место демонстрировать силу характера. Вместо этого Нина спокойно ответила:

– Да. Думаю, дело в том, что в последнее время в работе было параллельно несколько ответственных, сложных и очень горящих проектов. Люди немного устали, и нужно было куда-то выплеснуть напряжение. Логично, что адресатом стала я – это же я их подгоняю и не даю сорвать сроки.

Альбина вздохнула.

– А они жалуются ровно на обратное: что своими действиями вы как раз-таки мешаете им работать. Особенный акцент они делают на ваше стремление деморализовать команду. Нина, у нас трудятся много творческих людей, и их настроение напрямую влияет на их продуктивность.

– А я всегда считала, что на продуктивность влияет профессионализм, – не выдержала и съязвила Нина.

– И он тоже, – легко согласилась Альбина, – и персонально ваш профессионализм сомнению не подлежит. Ни в коем случае. Но вы работаете в команде…

– И команда выдаёт отличный результат. Я не очень понимаю, что именно мы сейчас обсуждаем, и что вы от меня хотите. Вадим, ну ты хоть мне объясни!

Лицо Андреевича стало совсем скорбным. Нина очень редко называла его по имени, и её мольба не осталась без реакции.

– Нина… Я очень ценю всё, что ты делаешь для компании. Правда. Но ребята дошли с жалобами до головного офиса… а там несколько иначе смотрят на такие вещи. Я не смогу тебя прикрыть, если ничего не изменится. Я переговорил со всеми, кто написал записку, а заодно и с типографией и ещё кое с кем… Помимо докладных, у меня в столе есть несколько заявлений на увольнение, которым пока удалось не давать хода. Был бы конфликт с одним или даже тремя спецами – оно бы того стоило. Но против тебя слишком многие.

Нина так удивилась, что потеряла контроль над собой. И следующий вопрос прозвучал по-девчачьи визгливо – так, что она сама потом поморщилась.

– Ты издеваешься? Я только что закрыла сделку на три миллиона, за которую никто не брался. Закрыла так, что клиент готов нам ноги целовать. И что ты мне сейчас хочешь сказать? Что уволишь меня вместо этих бездарей?

Альбина поджала губы. Андреевич отвёл глаза.

– Нина, сколько бы ты денег ни приносила, но искать, нанимать и адаптировать десяток «бездарей» будет дороже. Тем более что это не уборщики. Они же не сортиры моют, это люди с образованием, со специфическими навыками. Половина из них работали здесь и до тебя, и были вполне себе полезны.

Нина похолодела. На предыдущем месте её история закончилась примерно так же. И до этого – тоже. Пока старые работодатели не портили ей репутацию, и причины увольнения получалось маскировать под благовидными предлогами. Но рынок по-настоящему хороших компаний её профиля узкий, и долго ли получится скрывать такое?

И тогда она уцепилась за последнюю соломинку.

– Это чистый сексизм. Вы же видите – все жалобы только от мужчин, от тех, кто выполняет мои распоряжения. Они никак не могут смириться, что ими командует женщина, вот и пытаются меня отсюда выжить. И вы просто дадите им это сделать?

Вадим Андреевич вздохнул. Альбина энергично замотала головой.

– Нина, мы как раз видим, что все заявления от мужчин. И да, согласны, что это сексизм – с вашей стороны… У вас явные трудности в общении с коллегами-мужчинами, осознаёте ли вы это или нет.

Нина перевела взгляд на Вадима Андреевича.

– Скажи хоть что-нибудь. Ты же сам мужчина.

– Ты и правда… бываешь немного резковата.

– И ты меня за это уволишь?!

– Об увольнении речи не идёт, – снова вмешалась Альбина, – мы просим вас поработать с психотерапевтом. Я подобрала очень хорошего. Компания возьмёт на себя все расходы, и мы уверены, что все трудности в общении получится решить. А заодно вам это может пригодиться и в жизни… ну, в личной… – неловко закончила она и покраснела.

– То, что я не замужем, тоже поставите мне в вину? – вспылила Нина.

Разговор прервал звонок на стационарный телефон. Увидев знакомый номер, Нина поднялась и направилась к выходу, бросив через плечо:

– Это Анна Петровна из «Эдиты». Когда будешь принимать её благодарности, не забудь рассказать, что в качестве премии отправил меня к мозгоправу.

***

Нина вышла из офиса ровно в 18.00. Такое случалось крайне редко, но сегодня причин было две, и обе весомые.

Во-первых, наблюдать за ехидными усмешками жалобщиков не было никаких сил. Нина с большим трудом сдерживалась, чтобы не устроить им грандиозный разнос – тем более что поводов, как всегда, хоть отбавляй.

Весть о том, что она побывала в кабинете Андреевича не за «спасибо», волшебным образом облетела офис. Чувствуя свою временную неуязвимость, Стас прислал на согласование так и не доделанный до конца макет, Паша опять пропустил несколько опечаток, а Кирилл не поставил её в копию в важной беседе. Выносить это молча Нина просто не могла и плюнула – если что-то пойдёт не так, пусть Андреевич разбирается с ними сам, лично.

А во-вторых, сегодня Нина отчаянно нуждалась в том, чтобы выйти в люди, но не подготовилась заранее. Но, если поторопиться, можно было успеть и домой, и в клуб.

Макияж она нанесла ярче, чем обычно. А ещё она обыкновенно выбирала, сделать акцент на лице или теле, но сегодня в ход пошёл и призывный мэйк-ап, и откровенная одежда. Поморщившись от чересчур распутного эффекта, Нина всё же выскочила за дверь как была, ничего не исправляя.

В целом, так сработало даже лучше.

Видимо, излишняя фривольность ей только показалась, потому что новый знакомый, чьё имя она не до конца расслышала, не спрашивал, сколько она берёт за ночь, а клеился по всем канонам.

Коктейли и внимание кружили голову. В какой-то момент Нина забыла, что ещё не пятница, и завтра опять на работу, и выпила больше, чем позволяла себе в таких ситуациях.

Танцы становились горячее, губы у её уха – ближе, обнимающие руки – смелее.

Нина не противилась. А устав ждать следующего шага, поцеловала сама.

Её визави потратил времени на подготовку явно меньше, чем она, неприятно уколов отросшей за день щетиной. Не став делать вид, что всё в порядке, Нина отстранилась, потёрла подбородок и спросила:

– Если я попрошу тебя, ты побреешься?

Миша (или Гриша?) кивнул, и Нина потянула его к выходу.

К неудовольствию таксиста, в машине Нина не стала вести себя прилично, сменив колючие поцелуи на откровенные обжимания. В её квартиру они ввалились разгорячённые, в полурасстёгнутой одежде.

Мягко остановив жадные руки, Нина подтолкнула мужчину в сторону ванны.

– Ты обещал. Одноразовый станок на раковине. И прими заодно душ.

Ожидая, Нина сняла потрёпанную блузку и свёрнутую набок юбку – стыдливость уже явно ни к чему. Налила себе бокал вина и села на диван с ногами.

Миша-или-Гриша был в ванной довольно долго – не иначе, к её просьбе отнёсся добросовестно. Вышел обнажённый и в полной боевой готовности.

Нина наклонила голову, окинула мужчину оценивающим взглядом. Махом допила вино и тихо сказала:

– Пошёл вон.

– Что?

– Пошёл вон, я сказала. Куда ты попёрся с таким обрубком вместо члена? Что мне с ним делать? Сфотографировать, чтоб смеяться потом? Ты вообще в своём уме, приставать к живым женщинам с ТАКИМ? На что рассчитывал? На жалость? Так это не ко мне. Тебе не по клубам ходить, а на специальные форумы для фетишисток, там, может, и найдутся любители. Только время зря на тебя потратила. Ну, что стоишь? Забыл, где выход?

С каждым её словом эрекция ослабевала, делая дискуссию о размерах сомнительной перспективой. Миша-или-Гриша побледнел, покраснел и пулей выскочил из квартиры, застёгиваясь на ходу, не одарив её напоследок прощальными словами.

Жаль.

Иногда несостоявшиеся любовники выдавали у порога забавные перлы, которые Нина смаковала неделями.

Зайдя в ванную, она брезгливо, двумя пальцами, подхватила использованное полотенце, запустила стирку и, напевая, пошла в душ.

***

Часы на стене мерно тикали, навевая сон. День был тяжёлый, и даже незнакомая обстановка не взбодрила Нину.

И уж тем более не замотивировала её на беседу.

– Обычно я не берусь за работу в таком формате. Важно, чтобы клиент сам захотел изменений и пошёл в терапию добровольно. Я не заинтересован в том, чтобы тратить время впустую – ни ваше, ни своё.

– Даже за десять тысяч в час? – иронично подняла бровь Нина. И тут же мысленно поставила галочку – один-ноль в его пользу. Она вообще не собиралась говорить что-либо.

– Даже за десять тысяч в час, – кивнул психотерапевт.

Раз с молчанием не выгорело, Нина решила позабавиться по-другому. Она неторопливо прошла по кабинету, водя пальцем по рамкам дипломов, периодически показательно отряхивая руку от пыли. Не дождавшись реакции, сказала:

– Никита Константинович… Вам же не так много лет. А дипломов на всю стену… Скажите честно, сколько из них купленных? Если вы получали это всё сами, то практики у вас явно маловато. Время-то – не резиновое. Либо вы так много учились, либо работали. Так что?..

– Просто я очень мало спал.

Реакция была такой быстрой и неожиданной, что Нина засмеялась, но тут же зажала рот рукой. Никита Константинович остался спокоен.

– Нина, я должен сказать одну вещь. Вне зависимости от того, как пройдут наши сеансы, свой гонорар я уже получил, и возвращать его не обязан, даже если вы кого-нибудь убьёте. Кроме того, клиентов у меня достаточно – было и будет. И по большому счёту, всё равно, что я напишу в заключении для вашего работодателя – изменения или их отсутствие он и так увидит сам.

– Ну и в чём же тогда смысл? – пожала плечами Нина.

– Ни в чём, – невозмутимо ответил Никита Константинович. – Вы будете ходить сюда один раз в неделю, потому что должны. Я буду сидеть с вами один час в неделю, потому что должен. Можем попытаться провести это время с пользой – как я уже сказал, дипломы у меня не купленные. А могу просто включать вам телевизор – я от этого ничего не потеряю, в отличие от вас. Вы любите сериалы? Или лучше о природе?

Нина нервно постучала пальцами по столу. Весь этот спич был чистой воды манипуляцией, причём довольно примитивной. Но – как ни странно – это всё её задело. Возможно ещё и потому, что Нину не устраивало смотреть сериалы.

– Мой работодатель считает, что у меня проблемы в общении с коллегами мужского пола.

Никита Константинович отложил в сторону пульт.

– А вы так считаете?

Нина фыркнула.

– Я считаю, что это у них проблемы. И не с общением, а с дисциплиной, трудолюбием и профессионализмом.

– Ну что же. Общаться с теми, кто не соответствует твоим критериям нормальности, действительно не просто.

– И вы научите меня этому?

– Нет. Взрослого человека вообще нельзя ничему научить. Он может чему-то научиться – сам. Но только тому, чему сам хочет. Чему вы хотите научиться, Нина?

Нина сглотнула и вжалась поглубже в кресло.

Если бы она могла – хотя бы для себя! – сформулировать ответ на этот вопрос, то вряд ли бы вообще здесь оказалась.

***

– Вчера Стас прислал мне макет с правками – опять не теми, о которых я его просила. Дважды.

– И что вы почувствовали?

– Ярость. Мне хотелось двинуть ему клавиатурой по башке и орать, чтобы прекратил тратить моё время.

– Тяжелый был день?

– Очень.

– И что вы сделали?

– Попробовала справиться с этим. Не стала отвечать сразу. Попила воды, съела шоколадку. Послушала три песни из специальной коллекции. После этого попросила его зайти ко мне через час, а сама написала то, что хотела сказать, а потом удалила оттуда всё лишнее и оскорбительное

– И как прошло?

– Он удивился. А потом он признал, что был неправ, объяснил, почему думал, что нужно по-другому и извинился.

– И как вы отреагировали?

– Удивилась ещё больше. Если он действительно сделает так, как мы сейчас договорились, я соглашусь с Альбиной, что не зря к вам хожу.

Никита Константинович улыбнулся в ответ, но скорее из вежливости, чем с гордостью. Его взгляд прожигал Нину насквозь.

– Есть ли что-то ещё, чем вы хотите со мной сегодня поделиться?

Нина вдохнула, как перед прыжком в воду.

– Да. После работы я поехала в клуб. Там я познакомилась с мужчиной. Мы танцевали и флиртовали, и после я пригласила его к себе.

Никита Константинович молчал. Нина глотнула воды из стакана, так как в горле внезапно пересохло.

– У меня дома... Когда он разделся, я… Я сказала, что у него маленький член.

– Он, вероятно, обиделся?

Нина вдруг засмеялась. Скорее истерически, чем весело, но ей стало немного легче.

– Можно и так сказать.

– И часто такое с вами случается?

– Мужчины с маленькими членами?

– Вы понимаете, о чём я.

– Понимаю, – вздохнула Нина, – достаточно часто. Настолько, что я готова поспорить на бутылку хорошего вина, что однажды кто-то меня за такое придушит. И знаете, что?

Никита Константинович приподнял бровь. От отсутствия удивления, отвращения или осуждения на его лице становилось проще дышать.

– На самом деле, далеко не все они были маленькими.

***

Нина поймала себя на мысли, что не слышит тиканья часов. Она настолько к ним привыкла, что нужно было прилагать усилия, чтобы расслышать – без этого мозг затирал этот звук, как фоновый неважный. Так же примелькались дипломы на стенах, нашлось безошибочно-удобное положение в кресле.

Но сейчас это не помогало успокоиться. Время шло – а она так и не сказала то, о чём собиралась.

– Вы же видите, что мне сложно начать разговор, – раздражённо бросила Нина.

– Вижу.

– И почему ничего не делаете?

– Потому что вы сами в состоянии решить, насколько далеко вы готовы зайти на этот раз.

Нина сердито дёрнула головой.

Вечно спокойное выражение лица Никиты Константиновича сегодня её злило. Он никогда не вёлся на манипуляции, не оправдывался в ответ на упрёки, не удивлялся самым диким её выходкам. Он заслуживал того, чтобы она ему рассказала – но она не могла.

Время шло. Её время.

Оплаченные фирмой сеансы давно закончились, и Нина продолжила терапию за свои кровные. Оба они делали вид, что так и было задумано изначально. Он с самого начала понимал, что её проблема выходит далеко за рамки склок с коллегами.

Она только ближе к концу оплаченных сеансов поняла, что у неё есть проблема.

– Я думала, что это сделало меня сильнее.

Тишина после фразы стала ещё невыносимее. Нина знала, что её не будут торопить, не станут давить. Она может замолчать прямо сейчас.

Но сколько это будет продолжаться?!

Злость придала сил.

– Я всегда презирала людей, выросших в тепличных условиях. Считала, что они недостаточно усердны и трудолюбивы, что они наивны. Что характер значит больше, чем талант, а по-настоящему закаляет характер то, сколько тебе довелось хлебнуть. Мне довелось немало. Но я уже давно смирилась, мне казалось, что в конечном счёте мне это помогло. И что я всё пережила и отпустила.

Если бы он промолчал, она бы не продолжила. Но он всё-таки спросил:

– И какие испытания выпали вам?

Нина открыла рот для ответа, и вдруг засмеялась. Смеялась долго, почти до слёз.

– Знаете, я была не права. Слово «испытание» звучит слишком пафосно.

Я уже говорила, что я родом из тьмутаракани? От города-миллионника нужно доехать до райцентра, а оттуда – до маленького села. Хотя по ощущениям перемещаешься не только в пространстве, но и во времени. Эдакая жизнь средневековой крестьянской деревни, даром что электричество было… С самых малых лет я помогала по хозяйству. Я умею доить коров, представляете?.. И чистить свинарники. Готовить в русской печке, квасить капусту… О, у меня много скрытых талантов…

Никита Константинович наклонил голову. Он ничего не сказал, но Нина и сама поняла, что уводит разговор в сторону.

– Не смотрите на меня так, это тоже важно. А может быть и нет. Мне кажется, в конечном счёте всё это бы и так случилось. Но, учитывая обстоятельства, прошло как по маслу. Никто ничего не заподозрил… Хотя это тоже бы ничего не изменило…

– Нина.

Нина вздохнула.

– Ладно. Вы правы. Просто… когда я рассказывала об этом последний раз, кончилось плохо.

– Меня трудно удивить.

Нина усмехнулась.

– Да, я заметила. Готова поспорить, что у меня не получится. История, в общем-то, довольно банальная. У нас был сосед – довольно уважаемая личность. Сейчас бы он назывался как-нибудь гордо, типа «председатель СНТ» или ещё как-то… Не помню, была ли у него какая-то официальная должность – тогда для меня это не имело значения. В мои девять лет, все взрослые были для меня одинаково Важными Людьми. Это современные родители трясутся над своими детьми, а меня воспитывали в духе «принеси-подай, иди на фиг, не мешай». И если кто-то из взрослых делал тебе на улице замечание, к гадалке не ходи – дома попадёт. Потому что есть Они, взрослые, и мы – всего лишь дети. Так что когда мама посылала меня помочь кому-то, мне и в голову не приходило качать права, что я не обязана. А у соседа как раз умерла жена, и помощь ему требовалась часто.

Нина замолчала, но Никита Константинович больше ничего не сказал. Пришлось продолжать самой.

– Впервые он изнасиловал меня, когда мне было всего десять. Застёгивая штаны, он пригрозил, что мне никто не поверит, и лучше мне держать язык за зубами.

– И что вы сделали?

– Ничего. Я так испугалась, что мне проще было промолчать и делать вид, что ничего не случилось – тем более, что тогда он домогался до меня редко. Иногда мне кажется, что он не был педофилом – скорее, просто решил проблему с отсутствием жены таким вот образом. Ему нужно – а рядом оказалась я… Но чем старше я становилась, тем было хуже. В двенадцать пришли первые месячные, и где-то примерно в то же время в школе начались самые полезные уроки по биологии… Конечно, не продвинутый секс-просвет, но всё же… Я была трусихой, бесхребетной, но не тупой. Я быстро сообразила, чем может закончиться моя «помощь соседу», набралась храбрости, и рассказала всё маме.

– Она вам не поверила.

Нина горько улыбнулась.

– Я так и знала, что удивить вас не выйдет. Да, именно так всё и случилось. Она оттаскала меня за волосы, назвала дрянью и малолетней шлюхой, раз я выдумываю такие гадости об уважаемом человеке. Ведь он так скорбит о своей жене, а я распускаю о нём грязные сплетни… Уже позже я узнала, что мои родители должны ему немало денег. Но, видимо, маме не хотелось думать, что они продают меня извращенцу. Куда приятнее считать, что я всё выдумала…

– Что было потом?

– Мне кажется, он узнал об этом разговоре. Или мне просто показалось так от отчаяния… Когда я поняла, что никто мне не поможет, каждый эпизод стал ещё больнее во всех смыслах. А потом я всё-таки забеременела.

– Что сказала ваша мать?

– Ничего, – усмехнулась Нина. – К тому времени я поумнела достаточно, чтобы понимать – мне не поверят. Мне не помогут. Рассчитывать можно только на себя… Уверена, что расскажи я – меня бы обвинили, что я нагуляла этого ребёнка. С кем угодно, но не с виновником. К счастью, мои подружки тогда уже вовсю пробовали прелести взрослой жизни, и я знала, что нужно делать. Если верить моему гинекологу, то это всё обошлось без особых последствий. А дальше рассказывать особо и нечего… Я уехала оттуда как смогла. И грызла землю, чтобы только никогда не возвращаться и не иметь ничего общего с тем местом и людьми. Жаль, что просто уехать было недостаточно…

Никита Константинович молчал какое-то время. Но эта тишина больше не давила. Нине стало легче дышать, словно она сбросила с груди тяжелый камень. Почему-то она думала, что расплачется в конце, потеряет самообладание. Но оказалось, что можно говорить об этом, вспоминать – и сохранять контроль. А значит, всё не так уж и страшно.

– Чему вы хотите научиться, Нина?

Нина спокойно встретила направленный на неё пристальный взгляд.

– Я хочу научиться жить так, словно этого всего не было.

***

– Вчера в клубе я познакомилась с мужчиной.

Нина нервно побарабанила пальцами по коленке. Ей казалось, что после всего, что она рассказывала в этих стенах, её уже ничего не должно смущать. Однако же, говорить было нелегко.

– Что мне нужно узнать об этом знакомстве?

Нина раздражённо выдохнула. Уж лучше бы на этот раз промолчал.

– Мы поехали ко мне домой. И… я не выгнала его.

– И как вы себя чувствуете?

Не выдержав напряжения, Нина вскочила на ноги и начала ходить по комнате. Почему-то она надеялась, что он скажет «это прогресс». Или «вы молодец, Нина».

И тогда бы она на него наорала.

– Плохо. Очень, очень плохо.

– Из-за секса?

– Из-за него тоже. Хотя… это, может, и не худшая часть. Но мне всё равно плохо. И от того, что секс был не ужасен, ещё хуже. Вы понимаете?

– Я не был в вашей ситуации, и вряд ли смогу понять вас до конца. Но главное, что вы себя слышите. Как вы считаете, чем вызваны ваши текущие чувства?

– Вы психолог, вы и скажите! – взорвалась Нина. – Я сделала всё правильно! Я вела себя, как положено, никого не обижала, и никто не обидел меня. Так почему мне так хреново?

Нина отвернулась, не ожидая ответа. Никита Константинович не вёлся на манипуляции, не подпитывал истерики. Она может орать сколько угодно, он не выйдет из себя.

Но он всё-таки ответил.

– Нина, нельзя сломать любимую игрушку, и удивляться, что она не работает как надо. Давайте вернёмся в самое начало. С какими мыслями вы пошли вчера в клуб?..

***

– Симпатичный.

От неожиданности Нина хмыкнула.

Если подумать, это первое оценочное высказывание, которое она здесь услышала за все эти годы. Она ждала привычного «нравится ли он вам?» или «а как бы вы его описали?». Ну или коронное «а что это для вас значит?». Простое человеческое «симпатичный» в ответ на фотографию действительно удивило.

– Нина, в последнее время мы с вами встречаемся редко. Почему вы попросились на приём? Вряд ли для того, чтобы узнать моё мнение о вашем новом избраннике.

– Вы стали менее терпеливым.

– Не самая сильная моя черта, согласен. Всегда удерживаюсь чётко на грани, но что-то мне подсказывает, что вы готовы ответить сразу.

Нина опёрлась затылком на спинку кресла и посмотрела в потолок. Ну что же, резонно. Он всегда повторял, что не любит тратить напрасно время и деньги.

– Что, если у меня не получится?

– А есть какие-то предпосылки? Тревожные звоночки, знаки, ощущения?

– Нет. На этот раз – нет. И так даже страшнее, понимаете?

Никита Константинович улыбнулся.

– Понимаю. Верите или нет – но на этот раз понимаю. Если бы была причина, вы бы его бросили, и успокоили себя тем, что в очередной раз не получилось, но вы же пробовали… А сейчас причин нет. Вот чего вы боитесь, Нина. Что на этот раз и вправду может получиться…

– И что тогда? – нервно хихикнула она в ответ, – белое платье? Фата на пол-лица?

– Если вы этого хотите.

– Это глупо.

– Никто не обязывал вас всегда делать только что-то умное.

Нина потёрла шею. Ну правда, а какого ответа она ждала? За всё это время она выучила основные реплики и вопросы наизусть. Так, что и сама бы могла провести сеанс – что и делалачастенько, прокручивая внутри диалоги, когда не была уверена в своих решениях. Но сегодня пришла лично, хотя ведь знала, что ей не дадут переложить ответственность и не выберут за неё.

– Как вы думаете, смогу ли я?..

По правилам, он должен был уточнить, что она имеет в виду. Но он не стал.

– Я думаю, что у вас есть целая жизнь, чтобы пробовать.

7. Из лучших побуждений

– Нет, точно не приеду… Выпью шампанского, закушу мандарином и завалюсь спать на трое суток. Прости, друг, этот год все силы высосал. Да, если передумаю – обязательно. Бывай, Ладе привет! Да, Ире передам. Ага, обниму, всё, пока.

Влад нажал «отбой». Телефон положил бережно, чтобы трещина через весь экран не довершила начатое и не прикончила аппарат, пусть и хотелось просто грохнуть его об стену.

Врать Лешке ему раньше не доводилось. А тут погляди-ка, за пять минут разговора лжи набралось больше, чем за двадцать лет.

Спать не хотелось – в последний месяц он только и делал, что спал, иногда по двадцать часов. Просыпался чтобы поддержать в семейных и дружеских чатах видимость, что все нормально, и чтобы помониторить новые вакансии. И если с чатами все получалось, по второму вопросу просвета не предвиделось.

Никакого шампанского и мандаринов у него тоже не будет. Денег едва хватало чтобы не наделать долгов за коммуналку, и на дешевые макароны со шпротами. Впрочем, Влад серьезно подумывал вместо консервов перейти на жареный лук.

И без того скромные накопления таяли, как грязный снег под дождем. После сокращения у него было всего три собеседования. На первом он неприятно изумился диссонансу обязанности-зарплата, ко второму уже проникся тем, что такое настоящий кризис, а к третьему был готов на всё. Но не перезвонили ему ни разу, а в последние три недели новые вакансии и вовсе перестали появляться.

Стало туго настолько, что Влад был готов взяться за любую подработку, задвинув подальше оба красных диплома вместе с гордостью. Но после растреклятого ковида здоровье расшаталось так, что все попытки поправить финансы за счет неквалифицированного труда кончились уходом в глубокий минус – лекарства обошлись дороже. Спина крякнулась после первой же смены грузчиком, а курьером он не отбегал и недели, слег с тяжелейшим гриппом. Машина и вовсе сломалась ещё до того, как он и подумать мог подкалымить таксистом.

Но самая большая ложь была про Иру.

Если б они с Лешкой и остальными жили как раньше в одном городе, вряд ли бы получилось утаивать новость о разводе так долго. Но старые друзья разъехались кто куда в поисках лучшей жизни, а то что ни он сам, ни Ира не увлекались соцсетями сыграло на руку.

Влад на секунду представил – а что если б у него были деньги приехать в гости к Лешке, как всегда? Пятнадцать лет он встречал новый год с лучшими друзьями и десять из них - с Ирой. А теперь приехал и сказал бы… что?

«Я тебя больше не люблю».

По историям знакомых и коллег Влад считал, что перед семейными кризисами бывает период охлаждения отношений. Когда люди перестают прикасаться друг к другу, пропадает секс, появляются ссоры по пустякам и скандалы на ровном месте. У него не было ничего такого – либо он просто этого не заметил. Для него эта фраза прозвучала как гром среди ясного неба, вклинившись между тихим ужином и сериалом по телеку.

Огорошенный, он уставился на жену, не в силах что-то спросить или ответить. Он и раньше не славился умением быстро находить ответы в сложных ситуациях, а теперь и вовсе онемел. А она посмотрела на него, печально, но пугающе-отрешенно, и добавила: «завтра, пока ты будешь на работе, я заберу вещи».

Он не смог придумать, что сказать ей, когда лежал в одинокой постели без сна, прислушиваясь к звукам из гостиной и гадая – спит ли Ира? О чем думает? Почему всё случилось… так, и что дальше?

Нужные слова пришли уже к обеду следующего дня, как и уверенность, что всё это – огромная ошибка. Что не время ему играть в ребенка и обижаться на жену за эту жестокую, несправедливую фразу. Что он обязательно добьется разговора, второго шанса, что десять лет брака стоят того, чтобы за них бороться. И Ира того стоит…

Но потом начальник вызвал его к себе. Влад перебрал в уме возможные косяки, прикинул, что он мог упустить за полдня бездействия, но оказался совсем не готов к новости о сокращении.

Позднее он понял, как сильно оплошал в том разговоре, сколько своих прав дал нарушить, сколько выплат не получил, написав «по собственному». Но тогда все его мысли занимала ситуация дома, а работа… Работа виделась чем-то далеко не столь важным, чем-то, что легко можно будет заменить – в отличие от жены.

По дороге домой он долго думал – говорить ли Ире о его увольнении? Она может пожалеть его и остаться, чтобы не бросать в трудный период, но нужна ли ему эта жалость?

А потом под капотом что-то застучало, машина стала дергаться. Он чудом дотянул до парковки, после чего движок испустил последний вздох и заглох.

Влад отчего-то засмеялся. Смеялся долго, затем закрыл машину, за которую совсем недавно выплатил кредит, вытащил из неё все ценное и ушёл, не оборачиваясь. Ире он так и не позвонил, привыкая к необычно пустой квартире и жизни.

И что он мог бы теперь ответить на вопросы друзей? Что от него ушла жена, но он не знает, почему? Что он не только не боролся за свою семью, а даже прокормить себя не может?

В глубине души Влад понимал, что друзья нужны не для того чтобы пить под елкой в Новый год, есть шашлык на майские или собрать мебель при переезде. Но проклятый двадцать второй потоптался не только по нему.

Лешка едва не уехал по повестке. Лада на этой почве чуть не потеряла ребенка, долго лежала на сохранении, а Саня, их первый сын, начал заикаться. Сейчас все вроде наладилось – беременность удалось сохранить, Саня занимается с логопедами, Лешка сохранил работу и получил бронь. Но навешивать на него свои проблемы Влад считал не то что несправедливым, а просто преступным. Они заслужили спокойный праздник, и отравлять его он не намерен.

Витьку уволили ещё в марте, и он сам только-только начал работать и выползать из долгов. Да и вообще, если разобраться – среди друзей не было ни одного, кого бы не потрепала пандемия или политика, или обе они вместе взятые.

А что у него? Всего лишь развод и сокращение. А ковид… ну так Влад и в больнице не лежал, в отличие от Стаса с его 50% поражением легких. Или в отличие от родителей Вали, которые пандемию не пережили…

Нет, пусть он и соврал, но всё сделал правильно. А перед Лешкой он просто потом извинится. Все взрослые иногда врут друг другу из лучших побуждений… Видимо, и он наконец стал взрослым.

***

- Нужно будет прийти десятого к двум часам. Ты не очень занят, сможешь подъехать?

Влад сдержал нервный смех.

Если не считать уважительной причиной то, что он теперь с трудом просыпался раньше полудня, других сложностей не возникнет. И вообще это был вопрос из какой-то совсем другой жизни: где ему нужно было отпрашиваться с работы, чтобы куда-то попасть днём, где он ездил по делам на машине. Где ему звонила жена.

Она позвонила ему впервые с момента своего внезапного ухода. На какое-то безумное мгновение, увидев ее имя на треснутом экране смартфона, Влад поверил в новогоднее чудо. Странные слова «заявление», «развод» и «слушание» не укладывались у него голове, не доходили до сознания. И только этот вопрос рывком вернул его в реальность.

– Да, смогу.

На том конце провода повисла пауза. Чего ждала Ира? Что он спросит, как она? Предложит её подвезти?

Влад вдруг разозлился. На себя, жену, на бывшего начальника, на всех разом. И разрываясь между необходимостью аккуратно нажать «отбой» и долбануть телефон об пол он выдохнул в трубку всего одно слово:

– Почему?

И похолодел. Он внезапно понял, что не может ещё раз услышать жестокое, безжалостное «не люблю».Потому что в первый раз это было неожиданно и несправедливо, а теперь… Анализируя своё жалкое существование в последние месяцы, Влад начал думать – а так ли уж неправа была Ира, когда ушла от него? Может, она просто раньше поняла то, что он осознал сейчас – что он попросту неудачник? Развалина, неспособная к физическому труду, невостребованный специалист. Не боец, не тот мужчина, с которым хочется быть. Видимо, в нем всегда таился этот надлом, и потребовалось не так уж и много, чтобы он начал рассыпаться. Она всего лишь разглядела это прежде, чем все пошло кувырком и избавила себя от необходимости жить с ним из жалости.

Тишина стала невыносимой. И когда Влад понял, что боится её ответа больше, чем хочет узнать правду, она сказала:

– Так надо. Так будет лучше.

И тогда он молча нажал отбой. Он был с ней согласен – ей точно будет лучше без него.

***

– Год был тяжелый, ребят нужно поддержать. Да, я тоже скучаю. Обязательно приеду. Если можешь, скажи им сама… Да, поздравлю. Да… Целую, пока. И я тебя люблю.

Мама была расстроена, но, кажется, не обиделась. Из всех причин, которые он мог ей назвать, Влад выбрал самую «уважительную». Мама бы не поняла истории, которую он наплел Лешке про усталость. Наоборот, наставила бы чтобы он приехал, пообещала дать ему отдохнуть и позаботиться о нем – и так бы и сделала. Поэтому пришлось выкручиваться: придумывать несуществующий ремонт у Лешки, поездки по врачам у Вали и ещё кучу неотложных дел, с которыми он обещал помочь.

«Ты хороший друг» – сказала мама ему напоследок. Ну хоть в этом он был с ней согласен. Он действительно хороший друг, что не стал портить праздник людям своими проблемами. Да и как сын в этом смысле он тоже ничего.

К маме приедет сестра с мужем и племяшками. В старенькой квартире сразу станет тесно и шумно, и по-своему уютно. В гостиной займут свое место заслуженная елка, под которой искали подарки ещё Влад с Ксюшей и обязательные еловые ветки – чтобы пахло настоящим деревом, а не пылью и пластмассой.

Из кладовки достанут карты и лото. Племяшки опять бы ругались на Влада что он жульничает, но он все равно бы это делал – но очень заметно, смеясь над возмущенными мордашками и давая себя щекотать в несомненно справедливое наказание.

Влад тяжело вздохнул. Отказаться от Рождества с семьей было сложнее, чем от ежегодной встречи с друзьями. Мама знала про его сложности с Ирой, хоть и не представляла, насколько все на самом деле плохо – и хотя бы поэтому уже было легче. Ещё была Ксюша с её извечным раздражающим, но странно-уверенным «всё будет хорошо». А в племяшках Влад и вовсе души не чаял, стараясь те редкие встречи, которые им выпадали, сделать запоминающимися и особенными.

На душе стало противно. Мало того что он не приедет, он ещё и оставит детей без подарка. А ведь сейчас так просто порадовать близких, и даже и ехать-то никуда не нужно, любая доставка в помощь.

Озаренный внезапной идеей, Влад встал и начал обход квартиры. Микроволновка, освежитель воздуха, новомодная колонка с виртуальным помощником… Мультиварку трогать нельзя – это Ирина. Пусть она не забрала ее, но может сделать это после развода…

Влад тряхнул головой. Нет, о разводе он думать не будет. Он будет думать о подарках детям. Пусть у него нет денег, но пока есть, что продать. Ни сестра, ни мама не знают о его проблемах с работой, и будет странно, что он не поздравит никого с праздниками, а тем более – детей. Да и после ухода жены Влад ни разу не воспользовался ни одним из этих приборов…

Миллион разумных причин заглушили робкое внутреннее сопротивление, и смотреть на пустые места, где раньше стояла нажитая техника, стало проще.

Уже получив на руки печально маленькую относительно цен покупки сумму, Влад вдруг подумал, что продавая вещи через какой-нибудь авито, получил бы денег больше. Но во-первых, сожалеть было поздно, а во-вторых – новый год уже почти наступил, а его микроволновка может продаваться и до весны.

Теперь осталось всего ничего – закинуть наличные на карту, и можно возвращаться домой, выбирать подарки. Влад впервые за долгое время почувствовал прилив сил и вдохновение – в былые времена он очень любил думать, как можно порадовать дорогих для него людей.

Но запала хватило ненадолго. Деньги, смешные по недавним меркам, могли помочь продержаться на плаву ещё пару месяцев строгой экономии. А игрушек племяшкам надарят и без него…

Эта здравая, но отвратительно-неприятная мысль заставила замедлить ход и снова ссутулить плечи. Как мило, что ему приходится выбирать между подарками детям и консервами…

– Братиш, с Наступающим тебя! Не поможешь на опохмел?

С трудом сфокусировав взгляд на просителе, Влад вскипел. Раньше, находясь в благом настроении, он частенько подкидывал бомжам сотню-другую, а иногда и больше. Понимая, что пропьют, но отчего-то все равно не жалея.

А сейчас вдруг принялся орать. Про то, что деньги, вообще-то, надо зарабатывать, а не клянчить. Про то, что он их не печатает. Про то что сам в последнее время питается как бомж, а то и хуже, но однако же тратит последние гроши не на дешевое пойло, а на игрушки детям…

И даже зачем-то достал эти самые деньги из кармана и начал размахивать ими, предлагая отобрать их и оставить детей без подарков, а его – без последней жратвы из пустых макарон.

К концу тирады Влад совсем выбился из сил. Едва ли он выдавал столько слов за один присест в последний месяц, не говоря уж про эмоции. Он ожидал от бомжа чего угодно – удивления, злости. Но тот был поразительно спокоен, а потом просто сказал:

– Идём.

Влад застыл на месте. Бомж обернулся, нетерпеливо махнул рукой и повторил:

– Ну, чего встал-то? Идем, говорю. Звать-то тебя как?

– Влад, – ответил Влад. И зачем-то и вправду пошёл.

Раньше он не слишком задумывался о быте бездомных. Навеянные фильмами воспоминания готовили его к тому, что они придут на какую-нибудь свалку или помойку, или спустятся к теплотрассам. Но они шли в дальнюю часть спального района, на окраину города.

«Сейчас он и его дружки дадут мне по голове и отнимут деньги».

Эта мысль прозвучала в его голове настолько безучастно-равнодушно, что Влад испугался. Но ведь тогда ему не придется делать этот дрянной выбор – купить подарки или оставить себе на еду.

Они зашли в подъезд ветхой пятиэтажки. Пахло кошками и гремучей смесью самой разной еды из квартир. В желудке заурчало так громко, что его спутник обернулся.

– Почти пришли. У Валерьяновича голодным не останешься. Я Коля, с остальными познакомлю, посмотрим, кто там сегодня будет.

Двери ближайшей к лестнице квартиры открылись быстро. Хозяин, сильно потрепанный жизнью, но вполне опрятный пожилой мужчина посторонился, пропуская их.

– Коленька, ты как всегда вовремя – я только что выключил суп, гороховый. Сегодня удался на славу, даже копчености получилось добыть – Сереженька постарался.

Влад с изумлением наблюдал, как бомж Коля снимает замызганную куртку и осторожно вешает её на крючок, как аккуратно, чтобы не натекло грязи, ставит растоптанные ботинки и всовывает ноги в старенькие тапочки.

– Кто это с тобой сегодня? – спросил хозяин.

– Это – Влад, – без лишних церемоний представил его Коля.

– Проходите смелее. Мойте руки и сразу на кухню, пока не остыло.

Крохотная кухонька чудесным образом не только уместила шестерых мужчин, но и впустила в себя Колю и Влада. Нашлись и облезлые, но устойчивые табуретки, и миски супа из большой кастрюли, и дешевенькие алюминиевые ложки.

Ели молча. Влад с трудом удерживался, чтобы не проглотить всё разом – он уже давно не ел первого, а суп и правда удался.

После того, как все миски опустели, из холодильника появилась на свет бутыль с прозрачной жидкостью и банка огурцов. Влад замешкался, увидев протянутый ему стакан, но «Валерьянович» подмигнул ему и сказал:

– Ну что вы, голубчик, не бойтесь. Это вам не палёное пойло из магазина, а чистейший самогон. Яблоневый! Урожай в этом году был, мне со всей округи яблочки несли…

В прошлой жизни Влад скорее бы откусил себе язык, чем рискнул попробовать домашний, не пойми в каких условиях сделанный алкоголь. А в этой он взял стакан и принял «за знакомство».

После первой наконец завязалась беседа. Начал её Коля, представляя всех сидящих.

– С хозяином ты уже знаком. Вениамин Валерьянович у нас человек ученый, профессор. Хозяин строгий, но приветливый – мы ему приносим, кто что может – рубли, вещи, еду. А он привечает тех, кто не напивается, не буянит, не наглеет, и с кем говорить интересно.

Взгляд Влада метнулся к двери, к оставленной в прихожей куртке. Интересно, сколько он должен будет за это импровизированное кафе? Коля перехватил этот взгляд и усмехнулся.

– Ты-то меня вот не запомнил. А я тебя помню. С этого ты района, и выручал нас не раз. И меня, и других – наши тебя знают. А последнего тут никому не надо, все на своей шкуре прошли, каково оно, последнее отдавать… Вениамин Валерьяновича собственные дети из квартиры выселили в эту хибару. «Разменяли»… Я сюда уже пятый год прихожу, а ещё ни разу никого из них не видел.

Словно повинуясь негласному ритуалу, разлили по второй и выпили молча, не чокаясь.

– Вот тот лохматый, это Серёга. Тридцать лет на заводе отработал, пока пальцев на правой руке не лишился по недосмотру. И тут же стал никому не нужен – ни дома, ни на работе. Степан долгов набрал не там, где надо… А Жека – просто алкоголик. Но когда не в запое, не мужик, а золото…

Влад слушал эти истории и поражался себе. Тревога внутри отступала, хотя должно было быть ровно наоборот – он пил чью-то самогонку, находясь в компании бездомных, безработных и даже одного сидельца. А когда очередь представляться дошла до него, отчего-то рассказал всё как на духу.

Слушали его внимательно. Не перебивали, не высмеивали, и что страннее всего – не давали никаких советов. Влад понимал, что потеря жены и работы не идёт ни в какое сравнение с потерей пальцев или квартиры, но ни осуждения, ни пренебрежения не чувствовал. А его нелепая история расставания запустила волну рассказов о делах сердечных.

Сидели долго и душевно. Расходиться начали уже заполночь, Вениамин Валерьянович наотрез отказался принять деньги и сказал на прощание:

– Голубчик, дорогу вы теперь знаете. Приходите, коли лихо будет. Человеку нужен человек…

А дома Влад с легким сердцем выбрал подарки на все деньги. Если уж бомжи могут позволить себе щедрость, то и он может.

***

Стук в дверь был настойчивым.

Телефон Влад отключил задолго до полуночи, отправив всем веселую картинку и добрые пожелания. Отсоединил дверной звонок, опасаясь не в меру активных соседей, и даже смог уснуть.

Наступил ли новый год, понять было сложно. Фейерверки пускать запретили, чему Влад был только рад. Но вместо бабаханья за окном получил удары во входную дверь, да такой силы, что просто отлежаться, кажется, не получится – нежданные посетители были полны намерения попасть в квартиру невзирая ни на что.

Посмотрев в глазок, Влад обомлел. Удары стали ещё громче, а знакомый голос сердито и не очень воспитанно сказал:

– Влад, @*% мать! Открывай, мы всё равно не уйдем!

Они были здесь все. Лешка и Лида с Сашкой, Витька, Валя со Стасом, Андрей и Марина с Вероничкой, Катя. Красные от мороза, обвешанные пакетами, улыбающиеся.

– Хрен тебе, а не поспать. Традиции нарушать нельзя. Ну, дашь пройти, или как? До Нового года меньше часа осталось!

Вопрос оказался риторическим. Влада просто снесли. Ему оставалось растерянно наблюдать, как моментально разложенный стол стал заполняться салатами, как на кухне режутся закуски. Катя что-то поставила в духовку, даже не спросив, как она включается. Дети спешно наряжали принесенную кем-то елку, принесёнными же игрушками и гирляндами.

Лёшка подошел к Владу и хлопнул его по спине – сильнее, чем просто по-дружески.

– Имел тут интересную беседу с твоей матушкой. Отпрашивала тебя хоть на денечек повидаться, на совесть давила. Я, говорит, понимаю, что вы редко видитесь, но и я по нему соскучилась… так что ты, дружище, не обессудь – я от твоего имени пообещал, что ты приедешь. Билеты, кстати, вон в том пакете. И ещё кой-чего к Новому году. Я же после того разговора не только с матушкой пообщаться поподробнее решил… Здоров ты врать, конечно. Ну да это мы с тобой потом обсудим, давай за стол – старый год проводить надо. Хреновый он был, вот чтоб проваливал, все проблемы с собой забрал и не возвращался.

Влад чувствовал себя как в центре торнадо. Его никто не трогал, но вокруг его персонального штиля на полной скорости завертелся праздник – единогласным решением вместо речи президента включили диджея на интернет-радио, пили, обменивались новостями и поглощали праздничную еду.

Когда Влад тихонько ускользнул на кухню, чтобы чуть-чуть прийти в себя, к нему подошёл Витька и силком впихнул в руки конверт.

– Я без работы сидел, ты мне не одалживал, сказал – возвращать не надо. А теперь впроголодь живёшь… Не спорь! Я первый на кухню пришел, видел все, что тут у тебя было и чего не было. Нехорошо это. Ты тут не один святой-благодетель, и не тебе одному помощь принимать сложно. Дай и другим хорошими побыть.

– О чем шепчетесь, мальчики?

Валя вплыла в дверь в своей неподражаемо-крейсерской манере. Влад до сих пор поражался, как Стас не побоялся на ней жениться – высокая, крепкая и с непростым характером Валя могла выбить из колеи одним взглядом. Впрочем, на добро она была так же щедра, и если уж решалась с кем-то завязать любовь или дружбу, надо было сильно постараться, чтобы лишиться её расположения.

Интересно, а сколько знает она?..

За всё застолье никто не задал Владу ни одного вопроса. Он говорил когда хотел и что хотел – то есть молчал почти всё время. Но почему-то сейчас возникло ощущение, что придется признаться во всем, что он утаивал от друзей в последние месяцы.

Но вопросов не последовало. Валя многозначительно кивнула Витьке на дверь, и тот растворился в воздухе. Лицо у Вали было такое, что и Влад бы хотел смыться, но ему перегородили проход.

– Это, конечно, не мое дело… И в чужую личную жизнь влезать это плохо… Но что делать, если вы, мать вашу, два идиота?

Владу вдруг стало легко и смешно. Кажется, рассказывать уже ничего не придется. А когда Валя говорит о неприкосновенности личной жизни, дальше, как правило, звучат самые сокровенные чужие секреты. И ведь все знали, что хранить их она не умеет, но скрыть от нее редко когда что получалось.

– Вот ты мне скажи – ты Иру любишь?

Влад кивнул, не задумываясь.

– А она считает, что нет. Потому что отпустил её легко, без борьбы. Но я-то тебя, телёнка, триста лет знаю. И когда Лешка про твою работу рассказал, тут-то у меня пазл и сложился. И машина-сугроб твоя у подъезда стоит, еле узнать можно. И это я ещё может не про все знаю, что у тебя происходит… Только Ирка-то от тебя не поэтому ушла, и не поэтому не вернется.

Слова «не вернется» резанули больше, чем приглашение Иры в суд. Глядя на его лицо, Валя смягчилась и стала говорить чуть тише:

– Она же видела, как ты с племяшками возишься, с Сашкой, Вероничкой. А у вас, как я поняла, не особо-то что что получалось. Вот она и пошла обследоваться…

Влад неприятно удивился. Этот вопрос они с Ирой не поднимали долго – учебы, кредиты… Решили, что можно отдать всё на волю случая, не так давно – может, год, может больше… Он и не задумывался. Знал просто, что некоторые пары пытаются годами, и считал, что их время обязательно придет. Когда это зачатие стало для Иры такой острой проблемой? И почему он этого не заметил?

– В общем, не очень хорошие у нее анализы. И не очень хорошие прогнозы. И решила она, что тебе без неё будет лучше. Но почему-то твоим мнением поинтересоваться забыла. Считала, что ты можешь с ней из жалости остаться. Ну вот примерно как ты сейчас ей не сказал что без работы остался… А я считаю, что хоть вы дураки, но люди взрослые, и в состоянии делать выбор сами, а не чтобы выбирали за вас. Даже из лучших побуждений. В общем, Ирке я про тебя уже всё написала сегодня. И ты теперь всё знаешь. С новым годом.

Внезапно покраснев, Валя вышла из кухни, задев по пути плечом дверной косяк.

Кто-то дерзкий или просто неинформированный всё-таки запустил во дворе фейерверк. Оглушительный звук эхом отскакивал от стен, а в небе расцветали разноцветные огни.

- Ребята…

Тихая просьба произвела неожиданный эффект: в комнате стало тихо.

– Вы не против, если я отойду ненадолго?

Стас хохотнул.

– Так себе ты хозяин, конечно, но мы и без тебя хорошо посидим.

Не дожидаясь конца всех шуток, Влад вышел из квартиры. И успел уже прилично отойти от дома, как его посетила светлая мысль: а отчего он решил, что Ира сейчас у мамы? Она же может снимать квартиру, быть у любых коллег или приятелей…

Права была Валя, если не про Иру, то про него-то точно: умом не блещет. Влад достал телефон из кармана, но позвонить не успел: поскользнулся и выронил аппарат из рук. Тот приземлился не в сугроб, а прямиком на обледенелую дорожку. Ещё не подняв его, Влад понял, что и без того дышащий на ладан экран таких кульбитов не пережил.

Не самые цензурные слова вырвались сами по себе: громко, с чувством. Когда его тронули за плечо, Влад обернулся резко, готовясь дать отповедь на замечание за ругань в общественном месте.

Но его никто не упрекнул. Вместо этого он увидел растерянное, но такое знакомое и родное лицо и услышал тихое:

– Привет…

Влад засмеялся. Валя права – они два идиота. Ира тоже не позвонила ни ему, ни кому-то из друзей – иначе бы знала, что он ушел из квартиры и может быть где угодно. Но они все же каким-то чудом встретились – и десять лет назад, и сейчас.

А значит, у них ещё есть шанс.

8. Иллюзия

Она долго крутилась у зеркала, всё время что-то поправляя или переделывая. Переодевалась вообще раза три. Последний вариант вызвал массу эмоций и сомнений. Очевидно, что это платье ей идёт. Но не слишком ли оно короткое?

«Живём один раз!» - был последний аргумент.

«Помада нужна чуть поярче. И украшения теперь совсем не подходят…»

Если вы не знаете, что делает женщина два часа у зеркала – вы просто никогда не пробовали сменить оттенок теней при уже полностью наложенном макияже.

Наконец, всё было сделано. Довольно улыбнувшись, Она покружилась у зеркала, осматривая результат своих усилий. Сердце забилось быстрее: а оценит ли Он? Да конечно оценит! Подмигнув напоследок отражению, Она надела красивые туфли на каблуке и поспешила на свидание.

- Здравствуй, солнышко! – улыбнулся Он, и поцеловал её. – Ты так прекрасна! Я решил немного поменять планы. Ты же не против, если мы сходим в ресторан, про который ты говорила на прошлой неделе?

Она обрадованно кивнула. Пётр Васильевич всегда внимательно относился к её словам, и старался выполнять все её желания и прихоти.

А вот родные и друзья не разделяли её восторгов.

«Да его на том свете с фонарями ищут, а он всё туда же, в женихи набивается!»

«В его годы о душе пора подумать, а он… Что люди скажут?»

«От всех соседей теперь стыдно… Вы бы хоть в нашем районе вместе не появлялись…»

«Вот что деньги с людьми делают. Ему уже правнуков скоро ждать, а он всё по ресторанам…»

Но какая разница, если она была влюблена?

Кто вообще сказал, что только молодые мужчины годятся для романтики и страсти? Она вспомнила свой опыт. Измены. Равнодушие. Да многие ли способны заметить, что она сегодня сделала маникюр другого цвета, или надела новое платье? А вот Пётр Васильевич всегда замечал.

Еда и атмосфера в ресторане были прекрасные. Выпив вина, Она смеялась, совершенно не сдерживая себя. В какой-то момент Пётр Васильевич наклонился к её ушку и прошептал:

- Анечка… я давно хотел спросить, но не решался… Может, сегодня поедем ко мне?

Яркий румянец выступил на её щеках. Так далеко они ещё не заходили. Но глубоко в душе она понимала, что всё к этому идёт. Аня перехватила взгляд из-за соседнего столика: осуждающий и чуть презрительный.

Ну и пусть!

Она, честно сказать, никогда не думала, что окажется в такой ситуации. Воспитание заставляло обращать внимание на то, что думают и говорят люди. Но сейчас ей было решительно наплевать!

Собравшись с духом, она улыбнулась и сказала: «Да».

Петр Васильевич довольно откинулся на спинку стула – он явно с напряжением ждал ответа. Не сдерживая улыбки, заказал ещё бутылку дорогого вина.

- Аня, и ещё… я хотел бы сделать это сейчас, а не после…

Из кармана элегантного пиджака – а он всегда приходил на свидания исключительно в костюмах! – появилась изящная бархатная коробочка.

- Но… зачем же… ведь не было никакого праздника? – смутилась Аня

- Ты пришла, ты сейчас со мной. Разве этого недостаточно?

В коробочке оказался чудный золотой браслет. Аня сразу его надела, а Пётр Васильевич поцеловал ей руку.

Закончив ужин, пара пошла на выход. И залюбовалась отражением в зеркальной стене.

Он – высокий, стильный, сохранивший, вопреки возрасту, гордую осанку.

И Она – изящная, миниатюрная. В нежном голубом платье, короче обычного – не в пол, а всего лишь по щиколотку. С новой причёской и цветом волос, полностью скрывшим седину.

Анна Александровна и не думала, что через десять лет после выхода на пенсию, для одинокой вдовы возможно такое. А уж как возмущались её дети! Да и Пётр Васильевич, разменивая свою «трёшку» в центре на «однушку» в её спальном районе, делал это не в поисках соседки, а чтобы «доживать», а деньгами от размена при жизни помочь внукам. Но судьба распорядилась по-другому.

Внуки, кстати, сильно обиделись, что дед отдал им не всю сумму.

«Всё правильно сделал» - заключил Пётр Васильевич, посмотрев на себя и Анечку, помолодевших лет на двадцать.

9. Честный обмен

– Фу, мазня!

Игорь дернулся, как от удара, но из последних сил сохранил невозмутимое выражение лица. Интересное дело: ему давно бы стоило привыкнуть, а всё же каждый раз было больно, будто впервые.

Авторша гнусного высказывания между тем не спешила пройти мимо, а остановилась, разглядывая его картины.

С ходу так и не определишься, какие люди его бесили больше: те, кто мог оскорбить походя, удаляясь по своим делам и оставляя после себя злость и смятение, или такие вот – кто обидел, но почему-то остался. Игорь ждал новых гадостей, но дамочка нашла чем его удивить.

– А чо так дорого-то, а? А отдашь за…?

Чувствуя, как кровь приливает к щекам, Игорь ответил:

– Нет. Могу продать по той цене, что написана.

К стремлению некоторых людей полить грязью, чтобы сторговаться, он тоже никак не мог привыкнуть. Как и к тому, что мало кто понимает, что стоимость картины определяется не только жадностью художника, но и ценой холста и материалов… Поначалу он даже пытался что-то объяснять и доказывать. Потом просто приклеил ценники и стоял на своём – продажам помогало не очень, зато сокращало время на дискуссии.

– Тогда и рисовать нужно лучше, – пожала плечами дамочка и гордо удалилась.

– Писать, – пробормотал Игорь себе под нос, – картины пишут, не рисуют…

Солнце, которое так радовало его с утра, начало припекать слишком сильно. Спешащие по своим делам люди стали казаться ещё менее дружелюбными, чем обычно, а запах выхлопных газов от машин словно загустел, став почти невыносимым. Игорь задыхался от вони и хотел обратно, в свой маленький домик на окраине, но до вечера было далеко, а он не продал ни одной картины.

Можно было бы долго рассуждать, как он дошёл до такой жизни, почему выпускник приличного художественного училища работает маляром, а в выходные дни торчит посреди улицы, пытаясь пристроить свои творения. Но это были слишком долгие и безрадостные мысли, которые, впрочем, приводили Игоря к разным выводам. Иногда он был убеждён в том, что просто его время ещё не пришло. Что его талант обязательно разглядят, что жизнь наладится. А иногда, в такие дни как сегодня, ему казалось, что те, кто говорил ему гадости, были правы. И что штукатурить стены – единственное, на что он годится. И то, если верить его начальнику, с большой натяжкой…

С трудом вынырнув из тьмы отчаяния, Игорь сфокусировал взгляд на мужчине, уже не первую минуту разглядывающем картины с совершенно бесстрастным лицом.

Игорю не раз говорили более опытные и прожженные товарищи по несчастью, что он совсем не умеет продавать.

«На тех, кому твои работы не нравятся, ты реагируешь остро, даже если они и не сказали-то ничего, только посмотрели как-то не так. И вот ты паришься, зависаешь, что-то внутри себя пережёвываешь… А когда просто подошёл человек, но ничего не спросил – молчишь, как пень, а то и вовсе не замечаешь. А надо наоборот! Улыбнись, поздоровайся, заведи беседу, может и получится чего…».

Совет был определённо хорошим. Игорь сделал над собой усилие и попытался разомкнуть губы в приветливой улыбке. Но даже не видя себя понял, что выходит скорее жутко, чем дружелюбно. К счастью, посетитель по-прежнему всё свое внимание сосредоточил на картинах, и пропустил все жалкие потуги Игоря в маркетинг.

– Вот эти – последние, – скорее утвердительно, чем вопросительно сказал мужчина, указав на три не подряд стоящие работы. Игорь удивился. В самые удачные его дни ему доводилось разве что поговорить с кем-то о технике живописи или искусстве в целом. Никто ещё не интересовался им лично. К тому же – мужчина угадал.

И что совсем импонировало Игорю – слово «последний». По непонятной причине, Игоря ужасно раздражало ставшее модным словечко «крайний».

На этот раз губы растянулись в улыбке легко, сами собой.

– Да. А как вы поняли?

– Не сочтите за неуважение, – осторожно ответил собеседник, – я вижу, насколько они разные – технически. Пейзаж, натюрморт, портрет. Использованы разные приёмы, палитра… Видно, что вы в поиске себя, видны ваши старания. Но от этих трёх сильнее всего веет Бездной. И давно это с вами?

Улыбка сползла с лица Игоря.

Он ни разу никому не говорил это слово, но внутри себя называл это состояние именно так. Чёрное отчаяние, когда каждая секунда пропитана сомнениями в себе, в своём таланте и будущем. Когда теряешь связь с реальностью, а вместо окружающего мира вокруг тьма и пустота.

Раньше такие приступы случались у него только при попытках продать что-то из его картин. Но теперь Бездна манила к себе и во время работы, нашёптывая из темноты полные горечи пророчества.

Заметив смятение Игоря, мужчина смутился.

– Простите. Я не хотел так вот, сразу. Но я могу помочь. – Он протянул руку, слегка развернув её раскрытой ладонью вверх. – Герман.

– Игорь, – всё ещё чувствуя себя не в своей тарелке, Игорь ответил на жест. Рукопожатие было крепким, но в меру.

– Не принимайте за критику. На самом деле, мне нравится дыхание Бездны в работах. Я возьму их, все три. Но я также знаю, насколько это опасно. Буду рад, если вы заглянете ко мне в мастерскую. Нам есть, о чём поговорить.

Не успел Игорь опомниться, как у него в руках очутились несколько купюр и кусочек плотного картона, а Герман удалялся прочь, осторожно удерживая двумя руками полотна.

Денег оказалось даже больше, чем было написано на ценниках. А замысловатый, но не вычурный шрифт на визитке слишком буднично обозначал всю информацию о странном визитёре – его телефон, почту, адрес. Игорь убрал деньги и долго разглядывал визитку, задумчиво водя подушечкой пальца по тиснению, и снова не заметил, как к нему подошли.

– Братишка, а сделаешь скидку? Я бы вот эту подарил девушке своей. Любит она у меня всякое… такое.

Гоповатой наружности парень небрежно тыкнул пальцем в одну из самых любимых Игорем работ. Пребывая в немного растерянном, но благодушном после внезапной сделки состоянии Игорь, против своего обыкновения, спросил:

– А сколько хочешь, чтобы я скинул?

– Ну хотя бы полцены, – сказал парень, – дорого, за рисуночек-то. Я за смену столько не получаю.

Игорь вздохнул и убрал визитку Германа во внутренний карман.

– Нет, не договоримся. И вообще – я сегодня больше ничего не продаю.

***

Зависть.

До сегодняшнего дня Игорь и не думал, что подвержен этому чувству. Все свои успехи или неудачи он старался оценивать безотносительно к другим людям, и сейчас был неприятно удивлён собой.

Адрес с визитки Германа привёл его в тихую улочку, неожиданно притаившуюся почти в самом сердце города. Здесь было спокойно, как в навеки застывшем торнадо – вокруг спешили тысячи людей, озабоченные миллионном дел, подрезали и сигналили друг другу автомобили, экраны рекламных щитов перемигивались кричащей рекламой… Но стоило Игорю свернуть в небольшой тупичок, как вся суета моментально стихла. В оформленных в сходном стиле витринах красовались, сменяя друг друга, картины, игрушки, посуда, украшения и одежда ручной работы. Многие предметы были настолько искусны и замысловаты, что Игорь невольно замедлял шаг, чтобы хотя бы вполглаза глянуть на диковинку.

«Вот где я должен продавать свои картины, – подумал Игорь, сглатывая горечь, – не у подземного перехода, не на пыльных площадях, а здесь…».

Посетителей на улочке было немного. Кто-то быстро скрывался из виду, целеустремленно направляясь в одну из лавок, другие же явно забрели сюда по ошибке, но, завороженные атмосферой, сначала замедляли шаг, а потом, не в силах сдержать любопытство, всё же решались зайти и посмотреть поближе. Игорь почему-то был уверен, что никто из случайных посетителей не станет говорить гадости здешним умельцам и не будет просить скидки в полцены.

Мастерская Германа не удостоилась не только витрины, но и названия. На двери всё тем же симпатичным, но не вычурным шрифтом было вырезано лишь имя владельца, не давая подсказки и оставляя загадкой, что же ожидает внутри.

Отбросив непрошенные мысли о том, что бы он сделал, доведись ему обитать в таком месте, Игорь толкнул дверь и вошёл внутрь.

В мастерской было ещё тише, чем снаружи. А само помещение оказалось квинтэссенцией ремесленного квартала: предметы старины, поделки, домашняя утварь ручной работы сменяли друг друга в неподдающемся описанию, но всё же подобию порядка, а фоном шли полностью завешенные картинами стены.

Пытаясь разгадать, почему это нагромождение не вызывает ощущение бардака, Игорь заметил ещё одну странность: несмотря на симметрично расположенные светильники одинаковой яркости, одна половина комнаты смотрелась гораздо темнее другой, хотя и там и там пестрели изделия и картины совершенно разных цветов. И всё же от ощущения сгущающейся тьмы отделаться не получалось – чем ближе к правому углу, тем сложнее лампочкам становилось разогнать вязкую темноту. Игорь довольно быстро понял, в чём дело, и почти не удивился, заметив свои картины.

– Так ты обычный перекуп, – сказал Игорь вместо приветствия, заметив наконец хозяина лавки и удивившись своему разочарованию. Какая ему, в сущности, разница, что делают с его работами новые владельцы? Не в туалете повесили, и то спасибо… Но вопреки логике Игорь чувствовал себя чуть ли не обманутым.

– Не совсем, – не обиделся Герман, – это моя личная коллекция, и она не продаётся. Просто я рассудил, что раз я больше времени провожу на работе, то и держать всё это тоже лучше здесь.

Игорь кивнул, не в силах оторваться от разглядывания, хотя бы вежливости ради. Он медленно продвигался против часовой стрелки, удаляясь от тёмного угла.

И всё же, как так получается?

Вот лежит кукла – почти копия той, что он видел несколькими мгновениями раньше. Те же синие глаза, золотистые кудряшки, ярко-красная улыбка и платьишко в пёстрый цветочек. Но эту куклу он бы с удовольствием купил дочке, если бы таковая у него имелась. А та, предыдущая… Игорь не сомневался, что загляни сюда какой-нибудь режиссёр, купил бы её для фильма ужасов.

Игрушечные котики, собачки… от одних хотелось отдёрнуть руку и развернуть их к стене. Других – поставить на прикроватную тумбочку, чтобы смотреть на них, засыпая. Одинаковые цвета, позы… Никаких оскаленных клыков, сходные выражения мордочек.

Да что там котики. Но как, как могут быть зловещими и неприятными подносы для еды и поварёшки? Однако с ощущениями спорить было трудно: при виде одних хотелось немедленно испечь блинчиков, а вторые годились разве что на растопку костра.

Больнее всего оказалось рассматривать картины, особенно – пейзажи. Игорь надолго остановился у картины с березовой рощей на берегу ручья. У него самого была похожая – так сильно, словно писали её в одном месте. Игорь мог детально рассказать, какие краски использовал безымянный художник, какие техники, и разложить всю работу не хуже заядлого критика. Но объяснить, почему он чувствует запах весенней травы, было сложнее. От картины одновременно веяло прохладой воды и теплом майского солнца, и хотелось не только оказаться в подобном месте с пледом, бутербродами и термосом с ароматным чаем, но и немедленно купить работу и повесить её на самом видном месте, хотя Игорь мог написать с десяток подобных пейзажей без особого труда.

– Чудесное чувство, не правда ли?

Игорь вздрогнул. Увлекшись, он не заметил, что Герман подошёл к нему почти вплотную.

– Эйфория прекрасна. И нет разницы, что творил художник после её поцелуя: картину, глиняный горшок или матрёшку. Кто-то пытается убедить, что нечто подобное можно научиться делать, если долго учишься… Бесспорно, Эйфория не приходит к недоучкам, которым каждое действие достаётся с трудом. Но далеко не все мастера удостоятся чести создать шедевр…

Игорь отшатнулся, словно его облили холодной водой. Он совершенно чётко осознавал, насколько его собственные картины были далеки от этих пропитанных светом работ.

– Зачем вы меня позвали?

Герман еле заметно улыбнулся.

– Мне казалось, мы уже перешли на ты?.. Пойдем. У меня есть более подходящее для разговоров место.

Незаметная на фоне бессчётных произведений искусства дверка привела в довольно непримечательный кабинет. «Глазу не за что зацепиться» – нелестно оценил интерьер Игорь, повозился в скрипнувшем кресле и отчего-то немного расслабился.

– Первое, с чего начну: ты не единственный, кто недооценивает дыхание Бездны. Почему-то многие творцы убеждены, что светлое влияние Эйфории делает работу хорошей, а Бездна – плохой. Очень однобокий подход. Музыканты, кстати, гораздо лучше понимают суть тёмного вдохновения, а прочие же…

Увидев скепсис на лице Игоря, Герман усмехнулся.

– Ну что же. В конце концов, я позвал тебя не для того, чтобы читать нотации, да и игры Бездны с тобой зашли слишком далеко. Я могу дать тебе то, что ты хочешь. Сделать так, что в каждой твоей работе будет заметен свет Эйфории. Невозможно будет пройти мимо, и даже самые бездарные люди будут называть тебя талантливым.

«Звучит так, словно меня приглашают на какие-то курсы, – подумал Игорь, – Если так, то у этого парня явный талант к продажам. Учитывая, что он потратился мои картины, представляю, во сколько это всё мне обойдется… Хотя… Почему бы и нет? В конце концов, одно то, как он расставил свою коллекцию, очень дорогого стоит. Нереальное чутьё и необычный взгляд на творчество…»

– Что мне нужно будет делать?

Улыбка Германа стала шире и искренней.

– На самом деле, практически ничего. То же, что и всегда – писать картины. Правильнее будет спросить: что нужно будет отдать взамен.

«Набивает цену, – поморщился Игорь, – видимо, это будет не просто дорого, а ОЧЕНЬ дорого. И во что я только ввязываюсь?..»

– Сколько?.. – вопрос прозвучал хрипло и жалко, но Германа это не смутило.

– Не «сколько». А именно «что», – поправил он. Заметив растерянность на лице собеседника, добавил, – Ни за что не поверю, что ты думал, будто поцелуй Эйфории можно купить за деньги. Нет, цена за это совершенно иного рода. Обыкновенно художники платят её неосознанно: кто-то полностью утрачивает способность замечать потребности близких, не понимая, как можно вместо работы в мастерской поехать в больницу к жене или на какой-то там детский утренник. Другие теряют бытовые навыки, часами ищут носки, забытые в холодильнике и не в силах справиться даже с приготовлением яичницы. Эйфория – дама с юмором, и будучи готовым отдать всё, что угодно, можно поплатиться довольно дорого, навсегда получив клеймо одаренного чудака, а то и бессердечного гения. У тебя хотя бы будет выбор.

– Это какой-то розыгрыш? – до этого момента Герман казался Игорю совершенно нормальным –более нормальным, чем он сам. Но этот странный разговор не мог вести человек в здравом уме. Так вот, значит, как выглядит обострение у сумасшедших?..

Правильно истолковав брошенный на него взгляд, Герман вдохнул.

– Всё никак не привыкну, насколько же нынче недоверчивый пошёл народ. И, главное, кто? Творцы. Ходящие по грани, чувствующие границу миров… Неудивительно, что Эйфория заглядывает к вам всё реже. Ну да ладно, мне, в целом, без разницы, что ты обо мне подумаешь, и во что именно поверишь. У меня есть, что тебе предложить, у тебя – чем заплатить. Никаких бумаг, сомнительных кровавых ритуалов и прочих негигиеничных сделок. Вселенная признает и устные договоренности.

Игорю вдруг стало весело. Он уже потратил день, приехав сюда. Увидел неплохую коллекцию, поучаствовал в самом странном разговоре в своей жизни – так почему бы не подыграть? Тем более что обещание не пускать кровь его здорово подбодрило.

– И чем же я могу тебе заплатить?

– Совсем другой разговор, – удовлетворённо кивнул Герман. – Как ты, наверное, заметил, времена пошли неспокойные. Болезни, войны… Спасибо телевидению и интернету, покоя лишились даже те, кого всё это напрямую не коснулось. Так что такая малость, как крепкий сон, сейчас в дичайшем дефиците… То же самое с ожиданием счастья и долгосрочными мечтами. Хотя эти две способности я отдавать искренне не рекомендую – жить с ощущением грядущей катастрофы и тем, что от тебя ничего не зависит – такая себе радость, пусть и с Эйфорией в комплекте… Так, что там ещё… Стандартно: понимание близких, эмпатия, бытовые навыки, связь с реальностью, уверенность в себе, умение разбираться в людях…

– Достаточно, – замахал руками Игорь, – дефицит так дефицит. Отдаю крепкий сон.

– Мудрый выбор, – кивнул Герман, – в других условиях это не сошло бы за плату, да и вообще в половине вариантов ты его лишился бы и так. Гарантия на мои услуги – десять лет. Возврат и обмен возможны – просто приходи в рабочие дни, но учти: приму ещё только один раз, так что дважды подумай, прежде чем попросить расторжения договора. Сделка?

– Сделка, – ответил Игорь, приняв предложенную руку. Пожатие было всё таким же крепким, словно его инициатор не бредил сейчас наяву. Герман хотел что-то добавить, но внезапно дверь кабинета открылась.

– Слава! – обрадовался хозяин лавки, – решился наконец? Проходи, мы уже почти закончили, только отвечу на вопросы.

Окинув взглядом нового посетителя – с виду тоже совершенно нормального, Игорь встал и направился к выходу.

– Вопросов у меня нет, спасибо и всего доброго.

«Не спрашивать же, какие таблетки ты перестал принимать, и как я вообще тут оказался».

***

В метро Игорь неожиданно скоро прекратил самобичевание за потерянный день и напрасную поездку в центр города. Напротив него села настолько красивая девушка, что он быстро забыл обо всем на свете, уставившись на неё со всей страстью художника.

«Боже, какое совершенное создание! Невероятно симметричные черты… А главное – никаких пошлых губ, скул, нарисованных бровей, накладных волос… Чистый ангел! Так вот как выглядит золотое сечение на живом человеке…»

Между тем «ангел» поправила наушники, добавила громкости, закрыла глаза и расслабилась, позволяя мерному покачиванию оказывать свой усыпляющий эффект. Игорь уже совсем смело достал блокнот и принялся за набросок. Ему повезло – девушка, как и он, ехала до конечной. На автобусную остановку они шли тоже в одну сторону, что дало Игорю возможность хорошенько разглядеть фигуру, походку, движения… Но везение не могло длиться вечно, и в автобус прекрасная незнакомка села всё же в другой. Впрочем, это уже было неважно – до самого конца маршрута Игорь не отрывался от блокнота, продумывая детали будущего сюжета.

Ему так не терпелось взяться за работу, что обувь разлетелась по разным углам, сброшенная торопливыми, небрежными движениями. На пол мимо вешалки полетела потертая ветровка, непривычные к такому обращению ключи жалобно звякнули в кармане. Обыкновенно аккуратный, сегодня Игорь даже не удосужился помыть руки с дороги – слишком давно он не испытывал такого жгучего вдохновения, и слишком хорошо знал, как быстро оно может испариться.

Но усталость всё же взяла своё прежде, чем он закончил картину. Увидев на часах половину пятого утра, Игорь несколько секунд собирался с мыслями и пытался вспомнить, какой завтра день и нужно ли ему на работу. Оставлять труд незаконченным было мучительно, но глаза стали сухими, руки предательски подрагивали, и Игорь побоялся всё испортить, разрываясь меж двух огней: пытаться работать с мелкими деталями в таком состоянии, или продолжать наутро, рискуя потерей вдохновения.

Несмотря на сильную усталость, сон не приходил. За окном начало светать, что никак не помогало делу. Удовлетворение от плодотворно проведенных часов постепенно улетучивалось, сменяясь мыслями о том, что нужно успеть сделать за последний выходной. К удивлению Игоря, список обязательных хлопот оказался немалым, подкармливая тревогу от того, что он никак не может уснуть. А ведь он уже давно не студент, и после бессонной ночи и полного забот дня на работу от приедет разбитым, вызывая недовольство и так вечно кислого начальника…

Почти сдавшись, Игорь перевернулся на спину и уставился в потолок. Предрассветные сумерки сплетали причудливый узор из теней, создавая иллюзию движения. Начиная проваливаться в дрёму, Игорь вдруг понял, что не все шевеления – это игра тени. Прямо над его головой по потолку неторопливо ползла огромная мухоловка. Игорь и раньше замечал их в доме, но не придавал этому большого значения – несмотря на откровенно жуткую внешность, мухоловки были скорее полезны. К тому же, выползали в основном по ночам, в ванной, сенях или прихожей. В спальне мухоловку Игорь видел впервые.

«Только бы на меня не свалилась».

Не успел он додумать эту мысль, как насекомое шлепнулось прямо ему на грудь. Игорь вздрогнул, попытался вытащить руки из-под одеяла, но с ужасом понял, что тело его совершенно не слушается. Мухоловка, не испугавшись внезапного падения, продолжила неторопливо ползти – прямо к его лицу.

Игорь раскрыл рот в беззвучном крике, но тут же плотно сомкнул губы, понимая, что насекомое не реагирует на его ужимки, а всё тело ниже шеи по-прежнему не слушается. В какой-то момент он перестал видеть мухоловку, потому что она пропала где-то под подбородком.

Когда первая пара лапок коснулась кожи на его шее, Игорь содрогнулся от омерзения. А они все не кончались и не кончались, вызывая рвотные позывы и новый страх – что его стошнит, и он захлебнется.

Подышать ртом, чтобы унять дурноту, не получилось – мухоловка доползла до его лица. Игорь зажмурил глаза, отчаянно пытаясь пошевелить рукой, перевернуться на бок или хотя бы дернуть головой. Он не чувствовал тела, зато чувствовал, как мерзкая тварь ползёт по его подбородку, губам, явно заинтересованная темнотой в его ноздрях. На мгновение стало щекотно, а потом Игорь начал задыхаться.

Его всё-таки вырвало, но за секунду до того, как он стал бы захлебываться, внезапный паралич прошел, и Игорь успел свеситься за край кровати. Рвало его долго, хоть он и не ел почти сутки. Утирая рукой едкую горечь с губ, он заметил шевеление у себя под кожей на тыльной стороне ладони. Бугорок размером с гусеницу двигался вверх по руке, и Игорю показалось, что он чувствует шевеление десятков пар жестких лапок.

Игорь закричал, ударил себя по руке, вскочил с кровати, поскользнулся на собственных нечистотах и упал, ударившись локтем и бедром.

Боль произвела странный эффект: мир вокруг стал чётче, чувства – разнообразнее. Пол оказался холодным, спина и ладони – мокрыми и липкими, свет из окна – ярким. Зато пропало зудящее шевеление под кожей, а рядом с кроватью не было никакой лужи.

Поняв, что это всё ему просто приснилось, Игорь засмеялся. И от облегчения, и от того, как он вообще мог даже во сне считать всю эту дичь реальной.

Впрочем, улыбка быстро сползла с его лица, едва он увидел время. Стрелки безжалостно перевалили за полдень, хотя по ощущениям дремал он от силы полчаса – тело ныло, не получив долгожданного отдыха.

Заваривая крепкий кофе, Игорь пытался припомнить свой длинный список дел, который так тревожил его перед сном. Сейчас забот казалось раза в три меньше, да и те – совершенно не срочные. По-настоящему ему было нужно только дописать вчерашнюю картину.

Сердце замерло и пропустило пару ударов – а вдруг девушка ему тоже приснилась? Бросившись в мастерскую, Игорь не смог сдержать вздоха. Картина была на месте, почти готовая. А ещё, что бывало крайней редко, она ему нравилась ещё больше, чем вчера.

***

– Сколько?

Игорь замер с раскрытым ртом. Оказалось, что он не был готов расстаться с этой картиной, не так скоро. Подсознательно чувствуя это, но пытаясь обмануть себя, он взял её с собой на работу, прихватив два других полотна, и вечером отправился на одно из мест, откуда не гоняли за продажу своего творчества. Он даже мысленно назначил цену, просто не успел записать её на бумажке. Неожиданно для себя он назвал вслух стоимость в пять раз выше. Клиент нахмурился.

– Дороговато, но… оно того стоит. Эти две тоже хороши, но девушка – нечто. Твоя знакомая?

Игорь покачал головой. Ему не верилось, что клиент согласился на сделку, и сейчас заплатит Игорю его месячную малярскую зарплату за одну-единственную картину.

– Просто прохожая.

Мужчина удивленно приподнял брови.

– То есть она не позировала? А у тебя явный талант.

Проходящая мимо пара замедлила ход. Хорошо одетая женщина средних лет раздумывала недолго:

– А сколько хотите за девушку в саду? Очаровательная работа. И прекрасно будет смотреться у нас в гостиной. Да, милый?

«Милый» благостно кивнул. Игорь ошалело повторил огромную, как ему казалось, цену. «Милый» полез было за кошельком, но тут возмутился первый клиент.

– Минуточку! Картина продана. Мне.

Женщина умоляюще посмотрела на своего супруга. Тот расправил плечи, наклонил голову и спросил:

– Вы уже отдали деньги?

– Нет. У меня нет с собой столько наличных, я хотел часть заплатить переводом…

– Ну видите. Значит, ещё не продана. А у нас деньги есть, вот, пожалуйста, вся сумма.

Игорь молча смотрел на протянутые ему купюры, по-прежнему не желая расставаться с работой. По-своему истолковав заминку, первый клиент взял себя в руки и продолжил уже уверенней:

– Я пришёл сюда раньше вас, и мастер согласился на сделку.

Женщина сжала локоток мужа. Тот стиснул зубы.

– Просто мастер ещё не знал, что мы хотим взять все три картины сразу. Как мне кажется, работы пера одного художника, даже такие разные по стилю, будут прекрасно смотреться в одном доме. Да, дорогая? Уважаемый, я же правильно понимаю, что на эти две ценник соответствует написанному?

Игорь кивнул. Мужчина быстро добавил недостающие купюры и схватил полотна под негодующие возгласы оппонента. Сцена привлекла внимание других прохожих, кто-то из толпы отпустил пару комментариев про работы Игоря.

Положительных комментариев. А всего «на точке» он провел не больше получаса, включая размещение картин.

Игорь растерянно смотрел на деньги в своей руке. А потом достал из кармана телефон, и предупредил начальника что заболел, и на работе не появится минимум неделю.

***

Всё ещё чувствуя горечь от утраты такой удачной картины, Игорь собирался пару дней отдохнуть, тем более что отсутствие нормального сна в выходные давало о себе знать. Но по дороге домой руки сами полезли за блокнотом, и в голове из ниоткуда появился милый сюжет: мальчуган лет восьми в кровати, окруженный своими сновидениями.

Уже на холсте Игорь тщательно выписал мальчишку, вихрастую макушку, мягкие пуховые подушки, уютное одеяло. Работа давалась на удивление легко, и Игорь был доволен промежуточным результатом.

А вот с образами сновидений дело пошло не так гладко. Щенок выходил каким-то злобным, сверстники – насмешливыми, мама – холодной и надменной. Отвлекшись на палитру, Игорь вдруг с удивлением заметил, что вместо собаки на картине изображен настоящий оскаленный волк.

Протирание глаз не помогло. Волк остался там же, где и был, а в руках друзей мальчика появились палки и камни. Игорь попытался исправить палку на ракетку, но вышло только хуже.

«И всё-таки надо было поспать сначала».

Кофе немного взбодрил. Убирая чашку на место, Игорь заметил улепётывающую от него мухоловку и вздрогнул от отвращения.

«Полчаса. Ещё полчаса и я иду спать».

Но возвращение в мастерскую мгновенно развеяло всю сонливость. Картина на мольберте была полностью закончена – на ней плачущего во сне мальчика окружали всевозможные кошмары. «Воздуха» практически не осталось, всё свободное пространство вокруг постели было усеяно сюжетами, от постыдных до жестоких или просто страшных. Игорь подошёл ближе. Краска на ощупь была совсем сухой, словно картина стоит здесь уже не первый день.

Встряхнув головой, Игорь огляделся. Странной была не только новая работа. По картинам будто прошёл мор – деревья на пейзажах скукожились и пожелтели, люди на портретах покрылись язвами и кривились в беззвучных страданиях, моря штормило, и даже бабочка на цветке лишилась одного крыла.

«Этого вообще не может быть»

Игорь подошёл к одному из пейзажей и дотронулся до него. Картина тут же начала рассыпаться в пепел, а следом за ней – все остальные.

– Нет! Нет!! – закричал Игорь. Но расползающийся тлен его не слышал. Не прошло и минуты, как художник оказался посреди абсолютно пустой комнаты, напоминающей место пожара. Уцелел один мольберт, укрытый белой простынёй. Обуреваемый дурным предчувствием, Игорь сдернул покров и увидел недавний портрет девушки в саду – свою самую удачную работу. Вздохнув от облегчения, Игорь нежно притронулся подушечкой большого пальца к лицу девушки. На месте касания тут же появилось алое пятно. Пытаясь стереть его, Игорь сделал только хуже, а взглянув на свои руки, увидел месиво из израненных, изувеченных пальцев.

***

Выключив будильник, Игорь долго приходил в себя. Сначала рассматривал свои руки – целые, без единого пореза. Потом пытался понять, действительно ли он отпросился вчера у начальника, или ему это тоже приснилось.

Вечерний исходящий в вызовах нашёлся. Как и внушительная сумма наличных в кармане, и недописанная картина со спящим мальчиком в мастерской.

Большего всего Игоря смущал не факт кошмара – в конце концов, с кем не бывает, пусть они и зачастили в последнее время; а то, что он вообще не помнил, как и когда отправился спать. Такого с ним не случалось даже в студенческих запоях.

На ум пришла недавняя встреча с Германом. Надо же, какое идиотское совпадение! Вот так люди и начинают верить во всякую ерунду.

Игорь быстро завершил картину. Щенок вышел достаточно милым, лицо мамы – добрым, друзья – весёлыми, а само полотно получилось очень уютным. Поставив свою подпись в углу, Игорь позавтракал и отправился на прогулку.

Ноги сами принесли его к старому храму, застывшему на высоком берегу реки. Игорь расположился чуть ниже поодаль, и привычно взялся за блокнот. Он так увлёкся, что не услышал, как к нему подошли.

– Красиво.

Вздрогнув, Игорь обернулся, но промолчал, стушевавшись. Перед ним стоял самый натуральный поп – с бородой и в рясе. Несмотря на всю любовь к храмовой архитектуре, с представителями религиозной общины Игорь не пересекался с даты собственного крещения – лет сорок. Поп – или «батюшка?» – миролюбиво продолжил:

– Хорошая работа. Многие наш храм рисовали, но не у всех получалось. Бывало, что как на фотографии: пропорции, точность, а всё не то… А у тебя рисунок добрый, светлый. Даром что просто карандашом…

На автомате сделав несколько последних штрихов, Игорь молча вырвал лист и протянул попу. Тот улыбнулся и махнул рукой в сторону храма:

– Пойдем, зайдёшь на минутку. Денег дать не могу, но мы пасеку держим, угощу тебя настоящим добрым мёдом.

Отчего-то Игорь постеснялся сообщать, что мёд он не любит. Покорно последовал за батюшкой, пытаясь припомнить, кому надо входить в храм с покрытой головой, а кому – с непокрытой. Вроде бы это женщинам надо надевать платки, а мужчинам – снимать шапки. Или нет?..

Будний день давал о себе знать: внутри храма было пусто и тихо, и вопрос головного убора отпал сам собой – некому было стыдить за неподобающее поведение. Поп, дружелюбно улыбнувшись, попросил подождать, а Игорь остался один.

В своё время он пересмотрел немало икон и церковных интерьеров. Но сейчас внутренний художник замолчал, давая слегка расслабиться и проникнуться атмосферой. Потянуло в сон, и Игорь вздрогнул, внезапно припомнив недавние кошмары. Подошёл к ближайшей иконе, у которой горели несколько свечей, и прошептал спонтанную бессвязную молитву, прося то ли милости, то ли прощения.

– Вот, свежий. И заходи почаще, здесь хорошим людям всегда рады.

Игорь улыбнулся, как вдруг все свечи возле иконы разом погасли, хотя сквозняка не было. Благостное настроение испарилось, и после короткого неловкого прощания Игорь пулей вылетел на свежий воздух.

«Так совсем дураком станешь. И чего меня туда понесло?».

***

На работу Игорь не вернулся. Спящий мальчик ушёл в первый же час, пополнив денежный запас и уверенность в себе и завтрашнем дне.

Новые сюжеты приходили один за другим, писать было легко. Игорь даже решился взяться за акварель, чего не делал уже очень давно. Результат его не слишком устроил, но получившийся пейзаж нашёл покупателя почти так же быстро, как и всё, что выходило из-под его кисти после той странной сделки.

Как бы ни хотелось оставаться скептиком и убеждать себя в сумасшествии Германа, всё случилось так, как он сказал – верить Игорь мог во что угодно, однако же теперь только ленивый не восхвалял его талант.

Кошмары приходили так же стабильно. В какой-то момент они начали повторяться: про физическое увечье, про невозможность писать картины, нападения зверей или насекомых. Наверное, можно было бы привыкнуть, если бы не дьявольская реалистичность и невозможность осознать себя во сне.

Что ещё хуже – не всегда получалось провести границу между сном и бодрствованием. Пару раз Игорь искал ненаписанные им картины и приезжал на не назначенные встречи. Моменты засыпания были зыбкими как торфяное болото, и грозили утянуть себя в ледяную жижу, стоит только чуть зазеваться.

Игорь перестал работать по ночам, уверившись в том, что он может остановиться на любом месте, и спокойно продолжить сюжет через день, два, неделю, словно никакого перерыва и не было. Он стал позволять себе растягивать некоторые картины почти на месяц, доводя работу до идеального на его вкус состояния.

Дошло до того, что он начал оставлять себе особо полюбившиеся творения, не планируя их продажу. И был бы абсолютно счастлив, если бы не постоянная усталость и черные мешки под глазами.

– Поразительно. Это просто поразительно!

Игорь вяло улыбнулся и кивнул. Что правда поразительно – это то, как он быстро привык к похвалам. На первый раз было невероятно приятно, за спиной выросли крылья, хотелось немедленно взяться за следующую картину. Сейчас, скорее, было удивительно и досадно, когда потенциальный покупатель начинал беседу не с комплимента.

– Михаил Арнольдович.

Игорь пожал протянутую ему руку, представился, сдерживая раздражение. Собеседник был старше его едва ли на десяток лет, а ты гляди-ка – Арнольдович! Хотя, возможно, причиной недовольства было то, что очень сильно хотелось спать.

– Подскажите, как найти вас в соцестях? Тик-ток, инстаграм, вк? Много ли у вас подписчиков?

Игорь удивленно моргнул. Почему-то только сейчас он подумал о том, что можно было бы попробовать завести где-то страницу и продавать свои картины там – это избавило бы его от необходимости таскаться в город.

Явно недовольный его реакцией, Михаил Арнольдович вздохнул.

– Знаете, Игорь… Обыкновенно я не связываюсь с ноунейм авторами. Люди покупают картины не только за то, что они хороши… Иногда и вовсе наоборот. Но в вас что-то есть. Не могу объяснить, но… просто невозможно пройти мимо. Я очень, очень редко встречал что-то подобное… Думаю, даже учитывая, что о вас никто не знает, я как минимум смогу сработать в ноль на первый раз. А когда мы заработаем вам немного известности… Вы понимаете, о чем я?

Игорь вертел в руках очередной судьбоносный кусочек картона. Ему было знакомо название картинной галереи с визитки, и он вдруг вспомнил, что давным-давно, в совсем другой жизни, он мечтал о собственной выставке там. Но вместо прилива радости Игорь испытывал недоумение и свербящее чувство, что он забыл о чём-то очень важном.

Почему ему самому не пришла в голову идея обратиться туда? Почему он вообще не думал о выходе на новый уровень свой карьеры художника?

Михаил Арнольдович снисходительно улыбнулся.

– Поверьте, не все способны сразу осознать такие новости. Прошу вас, как придёте в себя – свяжитесь с Аней, моей помощницей. Я введу её в курс дела. Она согласует с вами все детали и дату выставки. А пока, я бы хотел приобрести вот эту картину – не для продажи, для себя. И – совет лично от меня – отдохните. Вы неважно выглядите, а впереди у нас с вами много работы…

***

– Дрянь. Дешёвка. Не иначе, Арнольдович всё же окончательно сошёл с ума со своими экспериментами. Как он вообще позволил притащить сюда весь этот мусор?

Мужчина, часы и костюм которого стоили примерно как хороший домик в пригороде, презрительно скривился, обведя небрежным жестом все картины Игоря за последние полгода.

– А что ты ещё ожидал? Я слышала, что этого «гения» он подобрал буквально у какой-то помойки, где тот торговал этой мазнёй. Я одного не пойму: как можно сравнивать интерес быдла с улиц и вкус людей, разбирающихся в искусстве?

Губы, с которых слетели эти жестокие слова, были идеальными. Игорь бы написал их и отдельно от лица, так как они были сюжетом сами по себе. Но и лицо заслуживало быть запечатленным, как и вся женщина целиком. Она напоминала ожившую статую – гладкая, ровная текстура белоснежной кожи, пропорциональные черты, высокомерная, выверенная грация каждого движения… Даже полные праведного гнева глаза не портили бы общего впечатления, если бы этот гнев не был бы вызван картинами Игоря.

Не выдержав, он отошёл от парочки. Но спрятаться было негде: змеиное шипение слышалось буквально отовсюду.

«Бездарность»

«Плебейская мазня»

«Безвкусица»

«Растопка для камина»

Михаил Арнольдович пытался делать хорошую мину при плохой игре, подходя к самым лояльным старинным клиентам, но и там не встречал поддержки. Игорь же и вовсе мечтал слиться со стеной, проклиная момент, когда согласился на выставку.

Внезапно раздался звон. Один из гостей стучал чайной ложечкой по бокалу бесплатного шампанского, привлекая внимание.

– Господа, у меня есть тост. Я много лет знаю Михаила. Я доверяю его художественному вкусу больше, чем своему, и он ни разу еще меня не подводил. Все картины, приобретенные в этой галерее, с годами росли в цене не хуже приличных акций. Я хочу сказать за это спасибо, и прошу присоединиться всех, кто испытывает похожие чувства.

В зале раздались робкие аплодисменты. Михаил Арнольдович слегла посветлел, а выступающий продолжил:

– Было бы слишком досадно перечеркнуть годы плодотворного сотрудничества одной оплошностью. Думаю, не один я вижу, что сегодняшнее мероприятие – это просто шутка. И относиться к ней нужно как к шутке. Ну, право, вы только взгляните на это недоразумение. Вы – да, вы, называющий себя художником. Вы же не могли в самом деле подумать, что всё это – всерьёз?

Игорь втянул голову в плечи, но было уже слишком поздно. Наряженная, лощеная публика разглядывала его, насмехалась, сочилась презрением. Сотни лиц выражали одно и то же, сотни ухмылок слились воедино. Кто-то из толпы подошёл к нему сбоку и толкнул. Остальные одобрительно засмеялись.

Ощущение Бездны стало непереносимым. Игорю стоило немедленно уйти, или хотя бы прикрыться, попытаться защитить себя. Вместо этого он смотрел, как его окружают, пока в глазах темнеет, а последний воздух в легких сменяет удушливая тьма.

После пробуждения Игорь долго кашлял, пытаясь отдышаться. По спине тёк холодный пот, руки дрожали, контуры предметов расплывались. Стрелки часов показывали без четверти семь, а значит скоро зазвонит будильник.

Впрочем, Игорь бы и так ни за что уже не лёг спать. Этот сон преследовал его несколько недель, заменив все остальные кошмары. Можно было бы и привыкнуть, если бы не нарастающая реалистичность: как только Игорь впервые посетил зал, где планировалась его выставка, абстрактная комната из сна сменилась детальным интерьером. Добавлялись афиши, люди, даже костюм, купленный специально для «дня Х».

На секунду мелькнула шальная мысль – а может, не ехать?.. Но Игорь её отбросил. Хотел вылить в раковину недопитый коньяк – все равно ведь не помогает лучше спать – но зачем-то аккуратно убрал его в шкаф, который теперь гордо именовался «баром».

Проигнорировав все попытки таксиста завести беседу, Игорь выбрался из машины, оценивая степень ущерба свежеотглаженному костюму.

Выглядел он неплохо. Через полчаса стал неплохо выглядеть и сам Игорь – благодаря стараниям Ани. Она, невзирая на все возражения, ловко прошлась тональным кремом по его мешкам под глазами и помятому лицу, и расческой с гелем – по волосам.

Михаил Арнольдович был воодушевлён втрое больше обыкновенного, и вовсю любезничал с первыми гостями.

Посетители прибывали. Вопреки сценарию кошмара, никто не тыкал в Игоря пальцами, не обсуждал его и не критиковал работы. И довольно скоро Аня подошла к нему и тихонько сообщила о первой заключенной сделке.

Новость подействовала, как холодный душ. Игорь стряхнул с себя пелену вечного недосыпа и более осмысленно огляделся по сторонам.

Всё шло совсем неплохо.

Посетители переговаривались, пили шампанское, смеялись. Подолгу задерживались у его картин, делились впечатлениями. Звучало много лестных слов, многие высказывали желание познакомиться с художником – его представление Михаил Арнольдович решил обыграть отдельно и ближе к середине мероприятия.

И всё же, что-то было отчаянно не так.

Игорь понял, что ему всё равно. Всё равно, сколько его картин сегодня купят и сколько он на этом заработает. Безразлично, будет ли у него ещё одна выставка. Неважно, что о нём и его работах думают все эти люди…

Он устал. Устал так, что даже мысли об уютной мастерской и новых сюжетах не вызывали никакой радости. И всего за несколько минут до того, как Михаил Арнольдович взял микрофон, чтобы его представить, Игорь тихо вышел из галереи.

До знакомой тихой улочки было недалеко. Но сегодня не хотелось разглядывать выставленные на витринах диковинки – только одна дверь с незатейливым шрифтом вызывала желание её открыть. К досаде Игоря, кабинет Германа оказался закрытым.

– Там пока занято.

Обернувшись, Игорь заметил ещё одного посетителя. Лицо мужчины казалось ему смутно знакомым, и покопавшись в памяти, он вспомнил, откуда.

– Вы… Слава, да? Мы с вами встречались. Здесь.

Мужчина кивнул. Почувствовав внезапный прилив сил, Игорь горячо зашептал:

– А я ведь сначала не поверил во всё это… Бездна, Эйфория, обмен… Такой бред… Но это же правда, всё правда! Вы же тоже верите? Я не сошёл с ума?

Слава кивнул и усмехнулся:

– Ещё бы не верить.

Игорь схватился за голову.

– А ведь поначалу мне даже нравилось… Деньги, похвалы… Работы, которыми я и сам доволен… Как же я заблуждался! От меня же уже почти ничего не осталось… Сегодня у меня первая выставка. А я не чувствую ни-че-го! У меня это отняли! А эти галлюцинации? Чёрт с ними, с кошмарами, но ведь так просто невозможно жить! Как думаете, он сдержит своё слово? Вернёт всё обратно? Или станет только хуже?

Увидев недоумение на лице собеседника, Игорь запнулся.

– Обратно? Вы шутите? Да я в жизни так не писал, как после встречи с Германом. У меня за последние месяцы издано книг больше, чем за всю мою жизнь. Я наконец-то уволился с работы и могу заниматься исключительно творчеством. Не-ет, я ни за что не соглашусь вернуть всё обратно!

Озарённый внезапной догадкой, Игорь спросил:

– А что вы отдали? Наверное, вы выбрали лучшую цену, чем я.

– Да нет, кажется, ту же. Вы упомянули кошмары – что, тоже отдали спокойный сон?

Игорь кивнул, переваривая услышанное. Слава совершенно не выглядел усталым или измученным.

– И как вы справляетесь?

Писатель пожал плечами.

– Физические упражнения до упада. Снотворное. Йога, медитация, массажи, ароматерапия – всего понемножку. Иногда помогает, иногда снотворного приходится пить очень много.

– Но это же наркомания в чистом виде, – поморщился Игорь, – не боитесь однажды не проснуться?

Слава улыбнулся – искренне, широко.

– Дружище, ради поцелуя Эйфории наши коллеги сидят кто на чём, и с совершенно непредсказуемым результатом. Да и если я сдохну прямо завтра – за последний год я сделал столько, сколько за всю жизнь бы не смог.

– А зачем ты тогда вообще сюда пришёл?

Дверь кабинета Германа открылась. Из неё вышла милая, чуть растерянная девушка, которая улыбнулась, едва увидев Славу.

– Познакомься, это – Ника. Моя жена. Ника – скульптор.

Игорь не сделал попытки улыбнуться в ответ – он так и не освоил неискренние светские условности. Уходящую пару проводил неприязненным взглядом.

Надо же. Снотворное, медитация… Собственная жизнь и личность в обмен на ненастоящий талант. С силой тряхнув головой, Игорь решительно направился к двери в кабинет. Сегодня. Сегодня он будет спать, как младенец.

А завтра попробует начать всё с начала.

10. Офисная фея

– Шваброй не дёргай – так и оборвать можно. Не ленись: залезаешь под стол, аккуратно вынимаешь вилки из розеток, и уже потом слегка спутываешь, будто всё это получилось нечаянно. Но только не по понедельникам! По понедельникам у них совещание с утра, некогда им отвлекаться. Аккуратнее со столом номер восемь: там Аркадий Петрович сидит, он часто забывает компьютер выключать. Если включен – обходи, мало ли что там важного не сохранилось… А третий стол вообще никогда не трогай, за ним Василий Семёнович с радикулитом, незачем ему на карачках ползать… Всё запомнила?

Аня смотрела на наставницу с нескрываемым сомнением. Ей говорили, что она – лучшая, но сейчас в это верилось с трудом.

– А… обязательно такое вообще делать? С проводами? Разве это не мешает людям работать?

Арина Родионовна вздохнула и слегка закатила глаза. Молодёжь! Мало того что ничего не умеют, так ещё и во всём сомневаются. Всё-то им доказать надо, обосновывать…

– Ну смотри сама. Возьмём вот финансового нашего, Рудольфа Олеговича. Ему до работы полтора часа по пробкам, а то и два. Водитель он нервный, нетерпеливый. Пока доедет, весь изведётся. Не может же он порог кабинета переступить и тут же добреньким стать и спокойным. Нет, он будет всё так же злиться, но держаться – до первой чьей-нибудь оплошности. А потом, не замечая того, орать – и за ошибку, и за всех дураков на дорогах заодно. Тот, на кого кричали, побежит жаловаться коллегам – что из-за ерунды на него собак спустили… Работа на полдня встанет. А так приедет он утром, а тут – провода. Не будет же он тебя в кабинет вызывать ради этого! Нет, Рудольф Олегович с обслуживающим персоналом не общается. Поматерится от души за закрытой дверью, выдохнется, и дальше уже всё спокойно будет. Только тут нужен творческий подход, слишком часто нельзя – привыкнет…

Аня неуверенно кивнула и прошла за наставницей в следующую дверь.

– А тут у нас сидят айтишники. Народ умный, ушлый, их проводами не удивишь. Они вообще руководству нажаловались, и теперь их кабинет – единственный, куда нельзя входить, пока он заперт. А двигаться им ох как надо! Они же за весь день и до столовой не сходят – им доставку прямо на рабочее место делают. Молодые мужики, а хилые все, болезные… К ним иной раз и дважды в день наведаться можно. Заходи громко, чтобы оглянулись, шеями покрутили, даже те, кто в наушниках. Проси отодвигаться, а тех, кто на кресле остался – чтоб ноги задирали… Не стесняйся перемыть. Поворчат, конечно, когда опять с места сдвинешь, зато здоровее будут. Сама услышишь: некоторые как шевелиться начинают, у них аж скрипит всё и трещит. А разве их по-другому гимнастикой заставишь заняться?..

Аня покраснела, но сделала несколько заметок в блокноте. Её польза в этом кабинете была очевидна, однако же вести себя так вызывающе в присутствии других людей заманчивой идеей не выглядело. Её смущение не укрылось от внимательных глаз.

– Со стыдливостью придётся распрощаться… Эта работа – для крепких. Не только физически, но и духом. Иной раз такой исполнять приходится! Взять вот случай с Петром Полуэктовичем. Жил себе человек, работал. Семья, дети, ипотека – всё как у всех. А потом – выгорел! Ничего-то его не интересует, и даже головомойка от начальства не помогает. У него уж почти до увольнения дошло, а он всё о дауншифтингах мечтает. Буду, мол, зарабатывать меньше, но и трудиться легче. Наивный… Каждый день к нему ходить приходилось. На спину жаловаться, руки гримировать да скрючивать, и всяких «евонных» да «ейных» через слово вставлять. А он человек грамотный, к себе и другим требовательный, у него от таких разговоров аж глаз дёргался. Как представил, что в своём дауншифтинге только с такими как я общаться будет, так сразу у него всё выгорание как рукой и сняло. В другой отдел перевёлся, со мной здоровается всегда, но так жа-а-алостливо.

Арина Родионовна вдруг улыбнулась – совсем по-хулигански. Сгорбилась, нахмурилась, спутала идеально уложенные волосы, ухватилась за швабру обеими руками и заворчала себе под нос:

– «Ходють тут и ходють… по помытому… а я ж цельный день, спины не разгибая… дармоеды, бездельники, натопчуть, и всё в своих компуктерах этих…»

Аня замерла в немом восхищении. Таких мгновенных перевоплощений она не видела даже в Большом театре.

– Арина Родионовна… Не смогу я, в «ейных» да «евонных»… На филолога я учусь, на вечернем…

Наставница вернулась в привычный Ане собранно-интеллигентный образ, посмотрела строго.

– Учиться ты можешь на кого угодно. В конце концов, фея – это не профессия, а призвание. И тебе только предстоит понять, есть ли оно у тебя. И найти свой стиль… Молода ты ещё, не все мои приёмы тебе подойдут. Провода, движение – это всё универсальное. Но ты должна будешь найти и что-то особенное, личное… Теперь это, –- обвела она руками многочисленные двери кабинетов, – твоё. И пусть все здесь сидящие этого никогда не узнают, но именно от тебя зависит, чем они будут дышать, что видеть вокруг, в каком настроении находиться, как часто ссориться. И чем больше своих приёмов ты освоишь, тем больше волшебства привнесёшь в этот офис.

Аня проследила за жестом наставницы. Ответственность и предстоящий объём работы пугали и вдохновляли одновременно.

– Арина Родионовна, а вы куда теперь?..

Вопрос «на пенсию?» при взгляде на хоть и возрастную, но сильную и преисполненную собственного достоинства женщину казался неуместным.

– А меня переводят на более ответственный участок. В пандемию я в госпитале работала, сейчас вот тут отдохнула, и снова пора за дело браться. Видела же, что с курсом творится, с финансовым рынком? Без меня никак, помочь нужно…

11. Клятва

Из окна дул легкий летний ветерок, чуть покачивая плотные шторы. Луч солнца, настойчиво пробивающийся в маленькую щёлку, то почти исчезал, то становился шире, подсвечивая непокорные пылинки, кружащие в воздухе и щедро покрывающие все поверхности.

Но хозяйка комнаты не обращала внимания на пыль. Она сидела на полу, обняв руками колени и спрятав лицо. Рыдания давно сменились тихими, обессиленными всхлипами, но слезы всё не кончались и текли не переставая, оставляя на щеках мокрые дорожки.

С очередным судорожным вздохом девушка подняла голову, и встретилась глазами со своим отражением в большом зеркале. Она с трудом встала, покачнувшись на давно затёкших ногах, и нетвердой походкой подошла ближе.

В обрамлении замысловатой металлической рамы отражалось её лицо. Даже опухшее от слёз, оно было красивым. Правильные черты, полные губы, большие глаза.

Девушка сделала два шага назад, отстранённо рассматривая себя. Стройная, но не хрупкая фигура, излучающая здоровье и силу.

«Твоё тело – это храм, – повторяла ей мать, – почитай его и заботься о нём».

Не отрывая взгляда от своего отражения, девушка подошла к столу и наощупь нашла увесистую каменную фигурку дракона. И с размаха швырнула её в стекло.

Зеркало с жалобным звоном разлетелось на сотни осколков, а хозяйка комнаты упала на колени, исторгнув из саднящего горла то ли крик, то ли стон.

***

Впервые фразу про храм Аэлира услышала от матери, когда ей было всего пять лет.

Каждое утро мама куда-то уходила, оставляя её одну в большом каменном доме, затерянном глубоко в лесу. Но Аэлира не боялась. Потому что никто и никогда не делал ей ничего дурного, а перед уходом мама оставляла завтрак. И из чего бы не состояла её еда, каждый день к ней прилагалась маленькая чашечка малинового варенья с розовыми лепестками.

Это была самая вкусная вещь на свете. В этом Аэлира не сомневалась ни капельки, и готова была отдать за это варенье как минимум половину своих кукол.

Но, к её сожалению, мама никогда не вступала в подобного рода переговоры, и вожделенная сладость хоть и была в ежедневном рационе, но всегда до обидного по чуть-чуть.

То утро Аэлира запомнила, потому что оно началось с огромного разочарования: мама забыла положить ей варенья. Может сегодня она торопилась больше, чем обычно, или её что-то отвлекло, но факт оставался фактом: привычной чашечки не было.

Аэлира честно съела овсяную кашу с булочкой, будто надеясь, что за хорошее поведение любимое лакомство появится каким-то непостижимым волшебным образом. Например, как подарок в день солнцестояния. Но чуда не произошло.

Горькое разочарование вдруг сменилось надеждой: ведь она знала, где мама хранит горшочек! Аэлира не вела себя плохо, не была наказана, а значит неприятность с отсутствием сладости - всего лишь досадное недоразумение, которое она легко может исправить.

Оказалось, что кухонный шкаф висит ужасно высоко. Потребовалось применить всю смекалку, какая у неё только была, но не зря же мама говорила, что Аэлира очень умная!

Пришлось притащить тяжеленный стул, а потом поставить на него еще кучу самых толстых книг из библиотеки. Книги были настолько большие и увесистые, что каждую она несла отдельно. А библиотека находилась вообще в другом конце дома, и даже на другом этаже!

Так что это всё отняло просто уйму времени, но награда того стоила.

С трудом дотянувшись до горшочка, Аэлира зачерпнула варенье большой ложкой. Почувствовав, как сладко становится во рту, зажмурилась от удовольствия.

А после третьей ложки подумала: как она поймёт, что её сегодняшняя норма закончилась? Немного поразмыслив, Аэлира решила наполнить чашку. А уже съеденные ложки… Про них ведь никто не знает, верно?

Варенье из чашечки быстро исчезло. Дважды. Пока Аэлира рассматривала содержимое горшочка и раздумывала, не повторить ли ей всё ещё раз, на кухню внезапно зашла мама.

Сначала на полу оказался горшок, который предательски выскочил из задрожавших ладошек. А потом, покачнувшись на стопке книг, Аэлира тоже очутилась внизу куда как быстрее, чем планировалось…

Вопреки ожиданиям, мама не стала ругать её. И убирая осколки, и вытирая полы, а затем и отмывая плачущую дочь, мама приговаривала: «Аэлира, мне не жаль для тебя ни капли этого варенья. Но есть много сладкого очень вредно. Твое тело – храм. О нём надлежит заботиться!».

Аэлира не знала точно, что такое храм. Она помнила, как однажды мама водила её в какой-то дом, ещё больше чем их собственный, и там она услышала это слово. Но, хоть она и не поняла маму, одно всё-таки было ясно: её не накажут за варенье. Поэтому Аэлира быстро успокоилась.

***

Когда ей исполнилось шесть, мама научила её читать.

Это было даже лучше, чем варенье.

До этого Аэлира не понимала, почему библиотека самая большая комната в доме, и зачем там столько толстых книг без картинок. А теперь проводила в ней времени больше, чем играла в саду.

Дело кончилось тем, что мама ограничила время на чтение тремя часами в день.Было обидно, но с мамой не поспоришь. Она говорила, что если читать слишком много, можно нанести вред глазам и спине, и опять прозвучала та фраза про храм.

Только теперь Аэлира знала, что такое храм. И каждый день ей открывалось столько всего нового и интересного, что голова шла кругом.

Непонятно было только одно: куда мама уходит каждое утро.

Но эта тайна раскрылась сама собой, после одиннадцатого дня рождения.

Как-то раз Аэлира почувствовала странное недомогание. Стала вялой, а ещё очень заболел живот, хотя накануне она не ела ничего необычного.

А потом оказалось, что у неё ещё и кровь идет. Из такого места, о котором было стыдно сказать даже маме.

Впрочем, как только мама узнала об этой неловкой неприятности, она быстро дала Аэлире какой-то отвар, успокоила и уложила в кровать.

Гладя её по волосам, мама долго рассказывала о том, чем отличаются мужчины и женщины, и как надлежит девушке заботиться о себе и своём здоровье. Напоследок сказала, что Аэлира совсем скоро уже станет взрослой. И почему-то печально вздохнула.

А через несколько дней, когда всё прошло, впервые взяла её с собой.

Аэлира очень редко выходила куда-то, кроме сада, и эта прогулка была событием сама по себе. Тропа, по которой они шли, хоть и вела в самую чащу, оказалась довольно утоптанной. А кончалась она ровной поляной с шелковистой травой и душистыми цветами. Было что-то странное в этой поляне, но Аэлира не сразу поняла что.

Тишина. Полная, абсолютная. Не жужжали пчелы и шмели, не звенели надоедливые комары. Листья не колыхались на ветру, и даже птицы облетали это место по большой дуге. Но при этом воздух дрожал, будто миллион невидимых и беззвучных насекомых одновременно жужжат крыльями.

Источником необычных ощущений оказался наполовину вросший в землю черный камень. На нем не было надписей, рун или рисунков, но отчего-то сразу было понятно, что это не обычный валун.

Заметив интерес дочери к камню, мать ободряюще кивнула. Аэлира прикоснулась к его поверхности и отдёрнула руку: несмотря на жаркий день и темный цвет, ладонь обожгло холодом.

– Это потому, что вы ещё не знакомы. Смотри! – сказала мать, подошла ближе к камню и прошептала своё имя: Кассандра.

Твердая поверхность засияла зеленоватым светом. Повинуясь взгляду матери, Аэлира подошла ближе, представилась и снова положила ладонь. Кожу приятно покалывало, а ледяной до этого камень вдруг оказался теплым и приятным на ощупь.

– Это – алтарь забытой богини. Аэлира, ты взрослеешь. Природа щедро одарила тебя, и ты должна сохранить этот подарок. Сегодня я научу тебя одному очень древнему ритуалу. Соблюдай его каждый день, и ты никогда не будешь страдать от болезней и немощи.

Кассандра небрежно скинула туфли, расплела волосы, положила обе ладони на алтарь, и, запрокинув голову, несколько мгновений к чему-то прислушивалась.

А затем начала танцевать.

Её плавные и медленные движения постепенно ускорялись. Она то припадала к земле, то одним сильным прыжком взмывала в воздух. На её лице выступили капли пота, но дыхание оставалось ровным и глубоким.

Завороженная зрелищем Аэлира стояла, не в силах отвести взгляд.

Хоть немного похоже повторить этот танец у неё получилось только через год.

Первое время она постоянно ошибалась, а тело с непривычки болело. Ритуал поклонения богине был настолько замысловатым, что от макушки до пят не оставалось ни одного мускула, который бы не задействовался в движениях.

Мама никогда не сердилась на неё за ошибки, терпеливо направляя. Хотя, к большой досаде Аэлиры, отказалась рассказать, в честь какой именно богини они так стараются.

«Всему своё время» – раз за разом звучал ответ.

***

Несмотря на огромную библиотеку, количество вопросов у Аэлиры росло с каждым днем.

Почему они живут одни в лесу? Есть ли у неё ещё родственники? Чем занимается её мать? Почему ни в одной из книг нет описания магии, которой владеет Кассандра?

Книги о магии были одними из самых любимых. Аэлира зачитывалась трудами о власти над стихиями, но, к своему огромному огорчению, в себе не обнаружила ни искорки способностей.

Но её мама – совсем другое дело. Аэлира увидела её в действии ещё до того, как стала достаточно взрослой, чтобы задаться вопросом: как такой огромный и роскошный сад может существовать без армии садовников.

Однажды она просто проснулась раньше обычного, и вышла из дома на звук маминого голоса.

Кассандра пела, касаясь растений. От её бережных движений раскрывались бутоны цветов, а на кустах лишние листья и ветви чернели и испарялись без следа. Зрелище было настолько необычным, что Аэлира поначалу вообще решила, что это всё ей снится, и вернулась в кровать.

Позднее в ответ на её расспросы мама опять сказала, что время ещё не пришло.

Как-то раз Аэлира ужасно рассердилась на Кассандру с её вечными секретами, и без спроса убежала из дома.

Она шла все дальше и дальше в лес, и когда уже почти успокоилась и совсем было собралась поворачивать назад, к своему огромному удивлению натолкнулась на девочку-подростка.

Аэлира растерялась. Она никогда еще не разговаривала ни с кем, кроме матери. А все, что она знала про общение со сверстниками - истории из толстых пыльных книг.

К счастью, её собеседница оказалась более решительной.

– Привет! Ты заблудилась? – участливо спросила она, – я – Лина, дочка лесника. Тебе нужна помощь? Хочешь, я позову отца?

Аэлира только и смогла, что отрицательно покачать головой.

– Ну, как знаешь, – пожала хрупкими плечами Лина, – а ты вообще как здесь очутилась? И как тебя зовут?

– Аэлира, – ответила Аэлира, и удивилась. А почему это у неё так дрожит голос? – я … живу здесь неподалёку.

– Ну тогда ты точно заблудилась, – уверенно сказала Лина, – до ближайшего посёлка отсюда почти полдня пути. Ничего себе – «неподалёку». Ты точно знаешь, как попасть домой? Может, отвести тебя к папе?

– Нет, я точно знаю. И это не очень далеко. – Перспектива идти к неизвестному мужчине ещё больше напугала Аэлиру, и она замолчала. Домой идти не хотелось, но что сказать Лине, она придумать не могла.

– Хочешь посмотреть на головастиков? – внезапно предложила Лина, – я их сегодня в ручье нашла.

Предложение было странным, но Аэлира согласилась. И уже через полчаса поняла, как же ей на самом деле не хватало компании сверстников.

День был наполнен играми и новыми впечатлениями. Они распрощались за час до заката, договорившись встретиться завтра.

Дома Аэлира еще сильнее поругалась с матерью, которая сказала, что общение с другими людьми не доведёт до добра. Но, как обычно, не потрудилась объяснить почему она так думает.

На следующий день Аэлира демонстративно отказалась идти с Кассандрой к алтарю, и ушла к месту встречи с Линой.

Её пришлось ждать до полудня.

Уже почти отчаявшись, Аэлира заметила рыжие косички новой знакомой, радостно вскочила, но, увидев лицо Лины, сразу поняла: что-то не так.

Затравленно оглядываясь, почти шёпотом Лина сказала:

– Отец не разрешил мне сюда приходить, но я должна была убедиться. А ты правда дочка ведьмы из леса?

Не зная, как ответить на этот вопрос, Аэлира промолчала. А Лина вдруг отшатнулась от неё и сказала:

– Не приходи сюда больше.

И ушла, ни разу не обернувшись.

Такой одинокой Аэлира не чувствовала себя никогда.

К её удивлению, дома Кассандра не стала её ругать или наказывать. Напротив, затеяла один из самых долгих разговоров, какие только Аэлира могла припомнить.

– Аэлира, прости меня. Мне никогда не бывает одиноко, и я почему-то была уверена, что и тебе не будет. Я люблю тебя и не желаю тебе зла. Когда я чего-то тебе не рассказываю, то это только потому, что не хочу волновать раньше времени. Но если что-то тебя уже так сильно тревожит, то и молчать об этом нет смысла. Я расскажу тебе все что захочешь, и что смогу. Но и ты должна мне доверять. Что ты хочешь узнать?

Аэлира почувствовала себя неловко. Еще несколько дней назад вопросы роились у неё в голове сотнями, не давая спокойно спать, но сейчас ей было тошно, и ни о чем не хотелось разговаривать. Кроме как о том, что больно скреблось внутри после встречи с Линой.

– Мама… а ты правда ведьма?

Кассандра не обиделась и не удивилась вопросу, лишь немного грустно улыбнулась.

– Не совсем. Видишь ли, я владею одним очень древним видом магии, давно забытым. Для тех, кто знает только об управлении стихиями, наверное, это кажется чем-то диким и странным. Но в моей силе нет ничего постыдного или предосудительного.

– А почему тогда мы живём совсем одни в лесу?

– Потому что так жила моя мать. И мать её матери, и много поколений до меня. Потому что мне нравится здесь жить.

– И тебе никогда не хотелось побывать где-то ещё?

– Я бываю в городе и в королевском дворце. И ты будешь. Тебе суждено унаследовать мой дар, и ты станешь личным лекарем королевы. Но до этого пройдет еще какое-то время, и пока ты можешь делать то, что тебе нравится.

Кассандра обняла дочь, поцеловала её и вышла из комнаты.

А Аэлира долго думала. И никак не могла разобраться, нравилось ли ей жить так, как она привыкла.

***

Через несколько недель Аэлира успокоилась. Она больше не ссорилась с матерью и нашла в библиотеке несколько особенно интересных книг. Часто подглядывала за мамой, когда та колдовала в саду.

Хоть Кассандра и предлагала дочери просто ходить с ней, больше всего Аэлире нравилось именно подсматривать. Когда мать оставалась одна наедине с природой, она творила особенно красиво.

Зеленоватый свет от тонких пальцев, лёгкие движения изящных рук, безмятежное лицо, блеск темных волнистых волос и напевы низким глубоким голосом так зачаровывали, что невозможно было оторваться.

«Неужели и я так когда-нибудь смогу?»

Аэлира полюбила надолго уходить одна в лес, и часто навещала поляну с алтарём. А уж ритуальный танец она и вовсе исполняла уже лучше матери, вкладывая в него всю силу чего-то смутного и нерастраченного, что таилось глубоко в душе.

А когда ей исполнилось семнадцать, она встретила его.

Аэлира лежала на траве, греясь под ласковым летним солнцем. Мерное жужжание насекомых навевало дрёму. Вдруг на её лицо упала темная тень. Удивившись, девушка открыла глаза, и замерла.

Перед ней стоял молодой мужчина. Высокий, широкоплечий, темноволосый. Поначалу сердце испуганно ухнуло, но потом она разглядела его лицо и немного успокоилась.

Он улыбался.

А улыбаться было чему. Хорошая наследственность, частые прогулки и ритуальный танец сделали своё дело: Аэлира расцвела. Её ровную кожу покрывал золотистый загар, под тонким платьем угадывалось стройное, сильное и гибкое тело. Волны русых волос свободно рассыпались по плечам и спине, а и без того большие глаза были удивленно распахнуты.

Незнакомец так долго и пристально разглядывал её, что Аэлира покраснела. И тут же рассердилась на себя, а заодно и сразу вспомнила разочарование от знакомства с Линой.

– Кто ты, и что ты здесь делаешь? – довольно резко спросила она.

– Прости, если помешал, – обезоруживающе улыбнулся мужчина, – меня зовут Киран. А как зовут тебя, красавица?

Аэлира смутилась. Одно дело слышать про то, что ты красивая, от мамы, и совсем другое – от незнакомого мужчины.

– Аэлира. Я – дочь ведьмы из леса, – с вызовом добавила она.

–Знаю, – ещё шире улыбнулся Киран, – я надеялся, что найду тебя.

– Зачем? – удивилась Аэлира.

– Люди много говорят о ведьме и о её дочери. Я подумал, что, наверное, жить в лесу очень одиноко.

– Я привыкла, – пожала она плечами в ответ.

– Хочешь, я расскажу тебе что-нибудь о жизни в городе? – спросил Киран, и без спроса присел рядом.

Любопытство, которое не могли утолить сотни прочитанных книг, вспыхнуло неистовым огнём. С него и начались их тайные встречи.

Почему она решила соврать матери и оставить в секрете своего нового знакомого, Аэлира объяснить себе не смогла. Но чувствовала, что мать не одобрит это общение, поэтому никогда не упоминала Кирана в разговорах с Кассандрой. Хранить тайну было просто: мать никогда не стремилась к долгим беседам, да и на свободное время дочери сильно не претендовала. Аэлира ходила в лес так же часто, как и раньше, только теперь не бродила бесцельно, а снова и снова возвращалась к одному и тому же месту.

А однажды поймала себя на том, что долго роется в шкафу перед встречей, ища платье понаряднее.

Открытие вызвало тревогу. Аэлира даже не пошла никуда в этот день, закрывшись в библиотеке.

Большая комната, от пола до потолка набитая книгами, не смогла похвастаться достойным набором литературы о сердечных делах.

Удалось откопать только пару пыльных томов на эту тему. Один сухо описывал реакции организма и пояснял, откуда берутся дети с точки зрения анатомии. А вторая, непонятно как затесавшаяся в научную литературу книга, содержала в себе такие описания, от которых у Аэлиры покраснели даже уши.

На следующий день Киран сказал ей, что ждал до самого заката, и очень расстроился, когда она не пришла. И что он переживал за неё.

Поэтому Аэлира всё-таки надела самое нарядное платье, какое только смогла отыскать.

Киран оценил старания. И поцеловал её.

Сердце Аэлиры билось быстро, как во время ритуального танца. А описать свои ощущения она бы не смогла, несмотря на сотни прочитанных книг.

Возвращаясь домой после заката, Аэлира не заметила мать в саду. Зато Кассандра заметила всё: и наряд дочери, и её мечтательное лицо, и позднее время.

И на следующий день проследила за ней до самого места встречи.

– Я так рад, что ты пришла! – улыбнулся Киран и обнял Аэлиру. – Я долго думал о том, что было вчера. Аэлира, скажи, чувствуешь ли ты то же, что чувствую я?

Но Аэлира не успела ответить. Она обернулась на гневный окрик матери.

И впервые в жизни по-настоящему её испугалась: голубые глаза Кассандры стали темными, как речной лёд, но при этом в них будто полыхало пламя.

Замершая от страха Аэлира не видела побледневшего Кирана, который быстро скрылся в чаще.

А Кассандра подошла, схватила дочь за руку и потащила её домой.

Всю дорогу Аэлира пыталась придумать, как она объяснит всё матери, но та не стала её ни о чем спрашивать.

– Аэлира, я думала, что этот разговор подождёт твоего совершеннолетия. Но в свете произошедших событий вижу, что откладывать больше нельзя.

Глаза Кассандры вновь приняли нормальный цвет, и от этого Аэлире стало немного легче.

– Ты знаешь, что я маг. Не такой, как остальные. Знаешь про ритуал поклонения, и что ты должна унаследовать дар. Теперь я расскажу тебе, как это произойдёт.

Очень давно наша семья дала клятву богине Космее. Не смотри на меня так, я знаю, что ты о ней ничего не читала. Это очень древнее божество, о ней нет упоминаний в книгах. Наша магия – дар богини. Ты сможешь повелевать растениями и отчасти – животными, а в лекарском деле тебе не будет равных. Ты не никогда не состаришься, и будешь иметь доступ к знаниям всех поколений нашего рода, а при определенных условиях – и к знаниям богини. Наш дом не разрушится, а сад не увянет. Испокон веков королевские семьи обращались и будут обращаться к нашей семье за помощью, а за это защищать от суеверных людей.

Но у всего есть своя цена. Я говорила тебе о том, что твоё тело – это храм. И это не метафора. В день твоего совершеннолетия ты должна впустить богиню в свое тело и всю жизнь заботиться о себе и о ней. Ты понимаешь, о чём я? У тебя есть предназначение. Ты не можешь позволить себе… легкомысленные интрижки.

***

Уже три дня Аэлира не могла свыкнуться с правдой. Не хотела принимать то, что она не принадлежит себе, и что вся её жизнь уже давным-давно расписана. И её мнение по этому поводу никого не интересует.

Мать тогда пыталась добавить что-то ещё, но больше Аэлира выдержать не смогла. Она закрылась в своей комнате, и рыдала дни и ночи напролёт.

Она – не человек. Она всего лишь храм. Сосуд для какой-то богини, про которую даже нет ни одной книги.

Чудовищная несправедливость разъедала душу. Она не приносила никому никакой клятвы. Почему ей придётся расплачиваться за обещание, данное многие века назад?

Чем больше Аэлира думала обо всём этом, тем больше росла её уверенность, что она не впустит в себя никакую богиню. Её жизнь – только её!

Она пыталась бежать, но дверь не поддавалась, а едва стоило подойти к окну, как оно тут же затягивалось тугими ветвями дикого винограда.

Аэлира стала пленницей в собственном доме. Ей оставалось только плакать и проклинать судьбу.

На четвёртую ночь к ней пришла Кассандра. Аэлира снова увидела в глазах матери то странное ледяное пламя, и от этого взгляда впала в транс, услышав напоследок:

«Придётся сделать это раньше».

Она покорно шла вслед за матерью до поляны с алтарём богини. Послушно сняла платье, подставила руку для пореза и дала начертить на своем теле странные руны.

Свет полной луны отражался от зловещих символов. А мерцание алтаря стало особенно ярким.

Аэлира хотела сопротивляться, но тело не подчинялось. Она молча наблюдала, как раздевается Кассандра, режет руку и рисует кровью на себе такие же руны. Едва мать закончила, их окутало плотное облако тумана.

«Ты всё поймешь» – крикнула Кассандра, и обратилась в прах. В тот же миг тело Аэлиры пронзила нечеловеческая боль.

Она закричала. Но боль всё нарастала, раздирая её на части. И когда стало совсем невыносимо, сознание поглотила чёрная тьма.

***

Аэлира не могла понять, что произошло. Она, кажется, всё еще была в лесу рядом с алтарём, но в то же время нет.

Сам камень был на месте, такой же мерцающий, странный и черный. А вот поляна исчезла. Вместо неё - непроглядная тьма.

Поёжившись, Аэлира подошла чуть ближе к светящемуся алтарю. И тогда-то на нём и возникла она.

Богиня.

За прошедшие три дня Аэлира часто думала о ней. Но никак не ожидала, что она окажется такой… приятной. Лицо Космеи было очень красивым и спокойным.

– Здравствуй, дитя, – сказала богиня. – Не бойся, тебе больше не будет больно. Теперь ты под моей защитой.

– Мне не нужна твоя защита, – взорвалась Аэлира, – я не просила её! И не давала тебе никакой клятвы!

– Это неважно, – едва пожала плечами богиня. Её лицо осталось безмятежным. Казалось, протесты Аэлиры её ничуть не трогают. – Клятва принесена и исполнена. Не в твоих силах её разорвать.

– И ты считаешь, что это справедливо? Да какая ты богиня! О тебе даже никто не знает! Ты – паразит! Какое право ты имеешь отнимать у меня мою жизнь?

На этот раз Космея немного вздрогнула.

– Дитя, ты многого не знаешь о справедливости. Но, как мне кажется, сейчас и не хочешь ничего узнать. Ты не права – я не отнимаю твою жизнь. Клятва уже исполнена, ты приняла меня в своё тело. В благодарность я готова защитить его от старости и болезней и одарить тебя своей магией. Ты можешь впустить меня и в свою душу, получив доступ к моей мудрости и знаниям всех поколений твоей семьи, но это вовсе не обязательно. От этого дара ты можешь отказаться.

Аэлира с недоверием смотрела на богиню, не понимая, что значат её слова. Космея вздохнула.

– Кассандра слишком уж берегла тебя. И зря не подготовила к ритуалу. – При упоминании матери Аэлира опустила глаза. Она никак не могла осознать, что её больше нет. – Придётся это сделать мне. Как я уже сказала, ты выполнила свою часть сделки. В остальном ты можешь жить так, как хочешь.

– А как же жизнь в доме в одиночестве? И ритуал поклонения?

– Он ничего не меняет. Большинство твоих предков считали клятву даром, а не проклятием. И помогали мне заботиться об их телах, а жизни посвящали магии и знаниям. Но это их воля. Ты можешь делать то, что хочешь.

– И ты вот так просто отпустишь меня? – недоверчиво спросила Аэлира.

– Не совсем. Ты не состаришься и не сможешь умереть, пока не родишь ребенка. У тебя он будет только один, и только девочка. В день её совершеннолетия я войду в её тело, а ты умрешь. Если тебе так ненавистна клятва, ты можешь отказаться от всех моих даров и просто родить дочь. Тогда ты проживешь обычную короткую жизнь. Только прежде чем отказываться от того, что я предлагаю тебе, подумай хоть немного. Скажи, дитя, знаешь ли ты законы своего народа?

Вопрос был настолько неожиданным, что Аэлира не нашлась, что ответить, и просто кивнула.

– Тогда ты знаешь, что женщины не наследуют имущества, если у них есть мужья или родственники-мужчины. И знаешь, что мужчины могут брать себе несколько жен, если супруга не родила первенца-сына.

Аэлира всё еще не понимала, куда клонит богиня, и какое это имеет отношение к ней.

– Ты не задавалась вопросом, как твой возлюбленный оказался тогда в лесу? Ведь он не просто так туда пришёл. Не ты первая, и не ты последняя, кто заинтересовала младшего сына дворянина своим богатым приданым, беззащитностью перед законом и красотой. Ты зла на меня, потому что я нуждаюсь в твоем теле. Но я нуждаюсь в нем, чтобы выжить. И готова одарить тебя за это мудростью и почти бессмертием. А что даст тебе твой мужчина? Вернее, что он отнимет у тебя?..

***

Аэлира очнулась на поляне. Светило солнце, тело больше не болело. Но её нагота, кровавые руны на груди и животе и горстка праха Кассандры ясно давали понять, что всё произошедшее не было ночным мороком.

Аэлира прислушалась к своим ощущениям. Физически она чувствовала себя превосходно, будто не было этих нескольких дней голода, бессонницы и отчаяния. Присутствие богини почти не ощущалось. Была только уверенность в том, что она сдержит слово, и что Аэлира может делать то, что сочтёт нужным.

Надев платье, Аэлира пошла к месту встреч с Кираном, лишь раз обернувшись на прах матери.

Киран сидел под большим дубом, нервно перебирая чётки длинными красивыми пальцами. Она раньше и не думала, почему у него такие ухоженные руки.

Увидев её, он радостно вскочил и тут же крепко её обнял.

– Слава Пантеону, ты пришла! Я несколько дней ждал тебя здесь, и даже к твоему дому ходил. Что случилось?

– Я поссорилась с матерью. А сейчас сбежала, – сказала Аэлира и удивилась. Враньё так легко слетело с её губ, будто она лгала всю жизнь.

– Это не страшно, – облегченно выдохнул Киран, – я много думал о том, что нам теперь делать. Я младший сын, и мне некуда привести тебя. Но если мы поженимся, твоя мать не сможет выгнать нас из своего дома, потому что по закону он станет моим. И тогда мы сможем жить так, как захотим. Аэлира, ты выйдешь за меня?

Странно, но Аэлира не почувствовала радости от этих слов. И не была уверена, что дело в богине. Она уклонилась от ответа, попросив:

– Расскажи мне, как это будет.

Киран не заметил холода в её словах, и начал в красках расписывать их совместную жизнь в доме матери. Первым в списке значилось рождение нескольких детей, и обязательно – хотя бы одного сына.

Аэлира была в смятении. Наверное, эти планы нормальны? Или всё же нет? Что она, выросшая в одиночестве в лесу, может знать об отношениях мужчины и женщины?

«Моё тело – всего лишь храм, – горько подумала Аэлира. - Весь вопрос только в том, кому я разрешу им воспользоваться».

– Киран, – внезапно перебила она жениха, – скажи, а если я не смогу родить наследника, ты возьмешь вторую жену?

Мужчина сбился на полуслове. Его смущение и молчание были красноречивее любого ответа.

Аэлира закрыла глаза. А когда вновь открыла, в них плескалось ледяное пламя.

12. Исполнители желаний

За круглым столом сидели три престранных человека.

Первый, расфранченный до невозможности коротышка, читал документ, задумчиво оглаживая тонкие усики.

Его сосед слева, долговязый и нескладный, чудом умостивший колени под невысокой столешницей, нетерпеливо ёрзал – он читал быстрее остальных и давно хотел приступить к обсуждению. Но он был здесь самый младший, поэтому его мнение ничего не значило.

Третьим оказался сморщенный, но довольно упитанный старичок. Остатки седых волос смешно топорщились вокруг макушки, а вот лицо старичка к шуткам не располагало: едва ли не половину его занимали кустистые брови, сурово сдвинутые к переносице. Именно он первым нарушил тишину:

– Итак, заявка номер 8 876 346/52. «Хочу выиграть в лотерею много денег, чтобы хватило до конца жизни». У кого какие мысли?

Долговязый встрепенулся:

– По статистике, до средней продолжительности жизни в этом регионе ему ещё лет тридцать. Исходя из расчетов его средневзвешенного годового дохода, нам нужна сумма в…

Седой нетерпеливо взмахнул рукой:

– Акакий Петрович, вечно ты со своими дурацкими идеями. Когда-нибудь я точно напишу на тебя докладную. Демид Егорович, что у тебя?

– Ну… «много» это значительное количество чего-либо. В нашем случае, денег. Каких денег, не указано. Например, копейка – это тоже деньги. Вот сто рублей – это, кажется, не много. Но в копейках – это уже десять тысяч. Десять тысяч, это же много?

Седой кивнул. Даже Акакию Петровичу пришлось согласиться, хоть и неохотно.

– Молодец, Демид Егорович! Вот как надо работать! А что будем делать с «хватило до конца жизни»?

– Амвросий Семенович, а тут всё просто. Вот как заберёт выигрыш, пусть его сразу машина собьёт. Так не только хватит, но еще и останется!

– Гениально! Акакий Петрович, внеси в протокол. Ты все равно слишком быстро читаешь, плохо думаешь и ещё раздражаешь меня своими вздохами и ёрзаньем. Приступаем к следующей заявке.

Амвросий Семенович и Демид Егорович потянулись к большой стопке бумаг, лежащей в центре стола. Акакий Петрович, торопливо заполнив протокол, тоже взял экземпляр желания.

«Хочу квартиру».

Амвросий Семенович сурово посмотрел на Акакия Петровича:

– Что скажешь? Только вот без этих «пусть ему оставят внезапное наследство». Не забывай, кто тебе зарплату платит!

Акакий Петрович вздохнул и грустно сказал:

– Пусть ему придёт предложение с предодобренной ипотекой. Тут же не написано, что он хочет бесплатно.

– Вот! Вот, можешь же, когда постараешься!

Следующее желание заставило Амвросия Семеновича и Демида Егоровича всерьез задуматься, а Акакия Петровича ещё и занервничать.

«Хочу, чтобы мамочка выздоровела».

– Кто там заявитель? Дима Ласточкин, 12 лет. Какой сообразительный малец! Написал бы «мама поправилась», накинули мы бы ей килограмм 40 ожирения и дело с концом. А тут…

– У неё ведь не онкология даже. Может, проще помочь?

Амвросий Семенович закатил глаза.

– Акакий Петрович, наказание ты моё. Мы в прошлом квартале стали ЛУЧШЕЙ комиссией по рассмотрению желаний. Ты знаешь, что такое быть лучшим в своем деле, а? Здесь нет места эмоциям. Господа, поднапрягитесь.

– Нуу, – задумчиво протянул Демид Егорович, – можно дождаться, пока она, например, простудится. И досрочно её подлечить.

– Хм. Есть риск, что при проверке придерутся к срокам исполнения… Вдруг она в ближайшее время не заболеет, а у нас всего месяц есть по регламенту, чтобы приступить к работе. Но ход твоих мыслей мне нравится. Акакий Петрович, посмотри в досье, что там ещё в анамнезе?

– Гипертония ещё есть, первой степени, не диагностированная.

– Не диагностированная это, конечно, хуже… Но где в заявке сказано, что она должна выздороветь от того, о чем они знают? Принято. – Амвросий Семенович хлопнул в ладони. – Чудесное исцеление, так и запишите.

Стопка бумаг постепенно таяла. Желания исполнялись, но вряд ли их владельцы были этому рады.

Жаждущий любви холостяк получил в горячие поклонницы местную бомжиху-алкоголичку Людмилу Борисовну.

Пожелавшая ремонта домохозяйка была вынуждена вместе с детьми покинуть квартиру, потому что у соседей сверху прорвало стояк с горячей водой, а вызванная аварийная служба не смогла добраться на место достаточно быстро – как назло, всё время что-то мешало…

Зинаида Осиповна, мечтавшая о «простом человеческом счастье» получила в лоб сосулькой. Её родственники бы не согласились с такой трактовкой, но зато сама заявительница теперь улыбалась круглый год…

Алчущий золотой медали посредственный спортсмен Василий попал в страшную аварию. После восстановления ему предложат тренироваться для паралимпиады, а если откажется – это уже его проблемы.

Когда заявок оставалось уже совсем немного, в комнату заглянула взъерошенная женщина средних лет, пыхтя и придерживая подбородком внушительную кипу новых заявлений.

– Амвросий Семенович, тут новое поступление от собаки с «Площади революции», примете? Никто не берёт, говорят, итак перегружены.

– Да-да, Серафима Павловна, примем. Ну, господа, кому и в этом квартале светит премия за отличные результаты, а? Молодцы! Максимум результата, минимум радости. Горжусь!

К концу дня Акакий Петрович совсем отключился от обсуждений, лишь вяло отвечая, когда его спрашивали напрямую, а по большей части только вносил решения в протокол. И совсем пропустил момент, когда они добрались до тысячной заявки.

«Хочу стать великой художницей».

– Ну… – задумчиво покрутил красивую запонку Демид Егорович, – строго говоря, большинство великих художников получили широкое признание только после своей смерти… Можем сделать так, чтобы она в ближайший месяц написала картину, которая лет через пятьдесят станет самым дорогим произведением искусства, проданным с аукциона…

Амвросий Семенович вздохнул.

– Чисто технически я с тобой согласен, это было бы правильно. Но сам знаешь – по правилам, на каждую тысячную заявку клиент должен остаться доволен. Иначе никто не станет загадывать желания, и мы вообще без работы останемся. А как она сможет быть довольной, если не узнает про этот аукцион.

– Да с этими людьми никогда не разберешься, от чего они будут довольны! Чаще всего, если исполнять их желания буквально, они как раз бывают очень недовольны…

– А может сделаем её знаменитой? Ну, при жизни. Всё, что нарисует, будет моментально раскупаться, любая мазня.

– В описании сказано, что она тонкая натура. Думаешь, её удастся купить? Тем более чем дороже картины, тем больше к ним внимания. Если каждый второй будет говорить, что она мазню пишет, то вряд ли нам эту заявку в плюс засчитают… Ну вот почему на тысячную заявку нам лотерея не попалась, а? – жалобно воскликнул Демид Егорович, – разбирайся теперь с этим художественным величием… Эй, Акакий Петрович! Ты что, уснул? Не видишь, помощь нужна!

Акакий Петрович встрепенулся и быстро изучил заявку и досье. Его глаза заблестели, и он даже почти перестал сутулиться.

– Так, ну, для начала – великими не становятся за один день. Ей всего пятнадцать, да и получается у неё ещё не очень, техники маловато. Зато душа прекрасная, и голова светлая. Думаю, начать надо с какого-нибудь конкурса. Пусть она его выиграет, а картину подарят какой-нибудь старушке. И она поможет ей снова начать радоваться жизни, и заявительнице об этом скажут…

Он взахлеб перечислял события, которые должны случиться на пути к будущему величию. Амвросий Семенович и Демид Егорович переглянулись.

– Как думаешь, он прав? – прервал монолог Амвросий Семенович.

– Не знаю, но у нас всё равно идей больше нет.

– Ну ладно. Пиши свой план в протокол, только смотри, чтобы не очень дорого было. За смету не вылезать! Понял?

– Понял! – просиял Акакий Петрович.

Во-первых, к этому моменту на других желаниях они уже сэкономили очень много.

А во-вторых, по большей части дело было вовсе не в деньгах.

Иногда – пусть даже так редко – он очень любил свою работу.

13. Крадущая боль

«Ведь ночь темна и полна ужаса».

Закрыть глаза, хоть с трудом, но всё же получилось. А вот выкинуть из головы фразу из популярного сериала – нет. Влад ворочался с боку на бок, не решаясь взять телефон и узнать ответ на мучающий вопрос – сколько сейчас времени. Если уже перевалило за три, то мысли о том, как мало осталось спать, лишат его последней надежды на отдых.

Старый дом содрогался и кряхтел от порывов злого осеннего ветра. Проводить здесь летние выходные и уехать жить под зиму оказалось абсолютно несравнимо. Скажи ему кто-то всего пару месяцев назад, что он будет после работы колоть дрова и носить воду из колодца, а по ночам вслушиваться в шорохи и скрипы, вздрагивая от иррациональных суеверных страхов, Влад бы посмеялся – громко, от души.

Но в последние недели он узнал о себе много нового.

Оказывается, он помнит все бабушкины сказки про домовых и прочую чертовщину. Они так плотно укоренились в его подсознании, что теперь, просыпаясь среди ночи от неожиданного звука, ему требовалась почти минута, чтобы успокоить дыхание и насухо вытереть холодно-мокрые ладони. А до засыпания те же скрипы не пугали, но вызывали смутную и противную тревогу, натягивая и без того измученные нервы.

Оказывается, сбор грибов, рыбалка и прогулки по лесу интересуют его исключительно летом и при хорошем настроении, а осеннее умирание природы вызывает такую тоску, что хочется выть. И единственное, что останавливает – опасение, что однажды из леса донесётся ответный вой.

Оказывается, он не разбирается в людях и способен не замечать то, что происходит у него прямо под носом.

Эта мысль отравила остатки самообладания. Влад открыл глаза и всё-таки схватился за телефон.

3:45. Дальше можно и не пытаться.

Подогрев воды, гигиенические процедуры и завтрак заняли целую вечность. Освежившийся и сытый, Влад начал чувствовать сонливость, но было слишком поздно – если он поспит хотя бы полчаса, продраться через пробки к началу рабочего дня будет уже невозможно.

«Ничего. Совсем скоро я здесь всё налажу. Пробурю скважину, проведу отопление. Будет лучше, чем в квартире. А бойлер вообще хоть сегодня куплю…»

Даже в его голове эти мысли прозвучали неубедительно. А погасший взгляд из зеркала не добавил оптимизма.

«Так чего же ты не сделал этого до сих пор?»

Язвительный ответ чужим голосом давил на виски зарождающейся болью. Дай только волю, и целый день придётся мучиться от мигрени. Нечеловеческим усилием Влад прервал внутренний диалог, хотя на самом деле хотелось закричать прямо вслух:

«Так ты же сама говорила «не надо!»»

Он так и не сказал ей это тогда, не было смысла в этом и сейчас.

Ёжась от сырости и холода, Влад большими шагами преодолел расстояние до машины, и недовольно сморщился, усевшись на ледяное сиденье. В очередной раз пообещал себе наконец заехать в сервис и починить автозапуск.

Но в глубине души знал, что не заедет.

***

– Влад…

Лицо Нади, такое участливое и доброе, помогло вынырнуть из потока беспорядочных мыслей и вернуться в реальность. Как только по конторе разнеслась весть о его разводе, Надя стала с ним подчёркнуто-заботлива и внимательна.

Первое, что тогда подумал Влад: новый роман — это последнее в мире, что ему нужно. Но отталкивать Надю не стал – при всех логических доводах, внимание льстило, отзываясь смутным удовлетворением внутри.

«Я всё ещё могу быть кому-то интересен».

Надя никогда не пересекала черту дружелюбия. Но обыкновенно у всех их разговоров были свидетели, а сейчас, по случаю отпусков, внезапных больничных и одного перекура, они каким-то чудом остались одни в кабинете.

Влад поймал себя на мысли, что согласится на всё – что угодно будет лучше, чем возвращаться в пустой холодный дом. Однако же она смогла его удивить.

– Я знаю, что ты такое не любишь, не веришь, но… Мне в похожей ситуации очень помогло. Попробуй, хуже всё равно не будет. Куда уж хуже, верно?.. это пройдёт, правда. Как бы тебе ни казалось, но – пройдёт. А немного помощи совсем не помешает.

Смущённо-ободряюще улыбнувшись напоследок, Надя неловко сжала его плечо, втиснула ему в ладонь кусочек картона и, краснея, выскочила в коридор.

Какой же он идиот!

Ведь действительно, Надя и сама развелась… года три назад? Влад никогда не участвовал в офисных сплетнях, и теперь с трудом припоминал обрывки чужих разговоров. И даже смог вспомнить, как Надя ходила по конторе с таким же постно-скорбным лицом, как и он в последнее время.

А потом девчонки говорили, что она кого-то себе нашла. А вот чтобы расставалась – вроде никто не упоминал.

Влад подавил глухой стон и потёр переносицу. Придурок. Её дружелюбие было ничем иным, как сочувствием человека, прошедшего через похожие передряги. И причина смущения крылась совсем не в романтическом интересе, а в том, что аккуратным шрифтом значилось на визитке.

«Ирина Шэр.

Психолог. Таролог. Целительница»

Всё верно. Раньше Влад нещадно высмеивал астрологов, тарологов и прочую мошенническую братию. С психологами, кстати, вместе – верил только в психотерапию с медикаментозным лечением. Надя просто боялась, что он пошлёт её по известному адресу, вместе с её жалостью и советами.

Но прежний Влад не страдал от бессонницы, не вздрагивал от скрипа половиц, не мучился от кошмаров.

Прежний Влад гордился красавицей-женой, новым ремонтом в неипотечной «трёшке», собирался в отпуск на море и был до смешного уверен в себе, будущем и здравом смысле.

Влад нынешний сунул визитку в карман и уставился в экран, пытаясь доделать работу, которую раньше закончил бы втрое быстрее.

***

– А потом мы их столько раз частично тратили, снова пополняли, давали в долг, переводили со счёта на счёт, что доказать, что большая часть стоимости квартиры погашена за счёт продажи моего добрачного имущества, уже почти невозможно. Я к трём юристам сходил, все руками разводят, никто ничего не обещает. Знаете, я не из тех мужчин, которые гордо хлопают дверью и такие - «нет, забирай себе, всё что на земле, мне оставь простор небесной выси». Я на эту квартиру и этот ремонт пахал, как проклятый… Её деньги – всегда были только её деньги. Она же девочка. Красавица. Маникюры-педикюры-косметологи… А теперь вон оно как… Я до последнего съезжать не хотел, тем более и некуда толком. А она его прямо при мне стала домой водить, в открытую… Сначала хотел ему морду разбить, но понял – они этого и добиваются. Если я сяду, то ей вся квартира достанется. Или можно мне будет угрожать, чтобы я свою долю им по дешёвке продал, а они заявлению ход не давали…

Влад замолчал и почувствовал себя предельно гадко. Что он несёт?!

Нет, безусловно, его волновал квартирный вопрос. И было обидно, что нажитое в основном его трудом нужно будет делить в лучшем случае пополам, и вместо трёшки в хорошем районе ему светит однушка где повезёт, и то чёрт знает когда.

Но не из-за этого он не спит по ночам. Не эти мысли выворачивают ему душу, не этим пугает будущее.

Но начать говорить о том, что для него по-настоящему важно, он почему-то не мог.

Ирина сидела молча. Эффектная и красивая до неприличия. Ещё недавно Влад искренне был убеждён – женщин красивее его жены не существует. Ну… в реальной жизни. Есть всякие актрисы, модели и прочие существа из иного мира. Но из тех, кого можно встретить воочию, он выбрал лучшую.

Психолог-таролог-целитель закинула одну идеальную ногу на другую, поправила золотой браслет на изящном запястье, положила ладонь с тонкими, длинными пальцами с небольшими округлыми ноготочками на колено. Влад следил за всеми её движениями не отрываясь, чувствуя себя придурком.

Мало ему, что он припёрся не пойми куда, отвалил кучу денег, так ещё выставляет себя даже большим ничтожеством, чем есть на самом деле.

– Вас беспокоит совсем не это.

Безапелляционный и чуть насмешливый тон вывел из себя. Она права, конечно, но за такие деньги можно хотя бы немного участия?

– И что же, по-вашему, меня беспокоит? – огрызнулся Влад.

Ирина никак не отреагировала на его злость. Наклонила голову, прикрыла глаза с длинными, настоящими ресницами.

– Потеря доверия – к другим людям и к себе. Разочарование в собственной проницательности и наблюдательности. Страх остаться невостребованным как мужчина. Страх, что вы всё-таки виноваты в её измене, не так хороши в постели, как о себе думали, и что всё повторится вновь. Одиночество. Тревога за будущее. И ещё вы чуть-чуть боитесь темноты.

Влад открыл рот и тут же его захлопнул. Каждое слово было настолько точным, что он и сам не сформулировал бы лучше. Но радости от того, что кто-то его понял, не случилось. Напротив – то, как легко она его прочитала, вызывало жгучую досаду.

– Это вам карты сказали? – наконец собрался с мыслями и съязвил он.

Ирина подняла ровную, вопреки моде довольно тонкую, и, кажется, тоже настоящую бровь.

– А вам бы так было легче?.. Могу достать колоду. Но мне казалось, вы не из тех, кто любит такие методы.

Влад ничего не ответил и вздохнул – тихо-тихо. Ирина Шэр не такая уж шарлатанка, но обещанной Надей помощью и не пахло. Напротив, теперь стало ещё и неловко.

– Вам всё же нужно будет мне рассказать. Можете не стараться объяснять красиво или понятно, просто говорите.

Ирина встала, обошла его кресло сзади. Одна ладонь скользнула вверх, поворошив волосы и обхватив затылок, другая погладила и легла на шею. Движения были уверенными, но ласковыми – так его трогали разве что перед крепким поцелуем. Замерев от неуместности ощущений, Влад почувствовал, как она слегка сжала пальцы, и вдруг заговорил.

Взахлёб, перебивая сам себя. Начинал жаловаться на одну обиду, заканчивал совсем другой историей, перескакивал целые годы туда-обратно во времени. Он даже не заметил, в какой момент у него полились слёзы, когда Ирина оказалась сбоку от него. Опомнился только от того, что тонкая ткань её блузки насквозь пропиталась влагой, а у него не осталось ни одного слова, которое хотелось сказать вслух.

Он бы отпрянул сразу, но она удержала его голову, погладив напоследок – не чувственно, а успокаивающе. Когда последняя капля стыда испарилась бесследно, Ирина вернулась на место, не обращая внимания на мокрое пятно на животе.

– Вам легче, – в приятном голосе не было вопроса, только утверждение, – но это не навсегда. Ещё какое-то время боль будет возвращаться. Смотрите по ситуации – можете справиться самостоятельно, или прийти на повторный приём. Всё как с мигренью – можно перетерпеть, но никто не заставляет отказываться от таблеток. Второй раз у меня вам будет даже проще.

Влад кивнул, принял предложенный платок и, попрощавшись, тихо прикрыл за собой дверь.

Всю дорогу до машины его преследовала одна-единственная мысль

«Что вообще это на хрен было?».

***

Он подсел.

Подсел так, как ни на что в жизни.

Честно сказать, это было даже лучше, чем секс. После каждого сеанса Влад уходил опустошенный, с кристально-чистой головой. Не злился очередному снегопаду, не обращал внимания на холодное сиденье автомобиля, которое так и не починил. Стал спать, как младенец, не просыпаясь до самого утра.

Но и на секс надежды тоже были.

Каждая встреча открывала новые грани.

И если более вызывающие наряды ещё могли Владу почудиться, или вообще не иметь к нему никакого отношения, то остальные знаки отбросить было не так просто.

Больше прикосновений. Обсуждение личных тем – не только его монологи, а полноценные разговоры. Добровольные и бесплатные задержки на чай после сеанса. Доступ к её персональному номеру и сообщения со смайликами в чате…

После того, как она разрешила провожать себя по вечерам до парковки, в принципе, уже можно было сделать первый шаг.

Но Влад не стал.

Она читала его, как открытую книгу. И ему хотелось, чтобы она проявила инициативу сама – когда будет готова. А пока ему и так хорошо, как никогда.

– … думала, я поведусь на это. Ожидала, что я буду злиться, может даже орать на неё.

– А ты?

– А я… Я удивился, что за такой короткий срок мне стало настолько всё равно. Даже если бы она порвала заявление о разводе и стала бы трахаться с тем придурком прямо на нём, и то вряд ли бы я вышел из себя. Мне всё равно, когда нас разведут – это просто формальность. Всё равно, когда мы продадим квартиру – мне есть где жить. Да, дом не идеален, но когда в голове царит мир – тишина в радость. Даже отсутствие нормального отопления и снегопады оказались кстати – за последние недели я неплохо так подкачался. Можно сказать, что почти вернул себе прежнюю форму.

Влад успел прикусить язык до того, как спросил «хочешь посмотреть?». Но Ирина улыбнулась так, словно всё поняла. Поднялась со своего кресла, подошла ближе. И перед тем, как привычно положить ладони ему на затылок и шею, потрогала его пресс. Полушутя, но всё же у Влада перехватило дыхание. И сегодня начать говорить о прошлом, а не о том, что он хотел бы сделать в ближайшем будущем, было как никогда сложно.

– …Проводишь меня?

Расслабленный и счастливый, Влад смог только кивнуть. И всю дорогу до парковки думал об одном – если всего лишь прикосновения вызывают у него такой эффект, что же будет, если он получит больше?.. Мерный звук её каблуков подливал масла в огонь. Теперь он узнает её походку из миллиона.

Эти мысли так заняли его, что он почти не успел среагировать. Но годы тренировок взяли своё – ещё до того, как Влад что-то понял, тело повело себя как нужно, хотя картинка происходящего плыла как в замедленной съёмке.

– Чёртова ведьма!

Выскочивший из-за угла мужчина замешкался – всего на долю секунды. Кажется, он ждал, что Ирина будет одна. Но тут же перехватил бейсбольную биту покрепче и сделал замах. Слишком медленный и неумелый.

От бережного, но сильного толчка Ирина отлетела в сугроб быстро. Влад мягко прошёл под ударом, и зарядил нападавшему прямо в челюсть.

Он не припомнил, чтобы даже на соревнованиях ему удавались настолько чистые нокауты.

Задира рухнул на асфальт, как подкошенный. Влад кинулся к Ирине, но руку подать не успел – она уже встала сама, недовольно шипя и отряхиваясь. Но бросила это занятие, едва Влад потянулся за телефоном.

– Что ты делаешь?

– Звоню в полицию.

– Не надо.

Её немного испачканная, но по-прежнему прекрасная ладонь легла поверх его руки. Влад замер.

– У таких как я… Тех, кто отличается… Всегда были и будут недоброжелатели. Я разберусь с этим… по-своему.

Последняя фраза прозвучала жутко, по спине поползли мурашки. Но жесткость во взгляде тут же исчезла, Ирина потянула Влада дальше от места нападения, к машине, а на прощание – поцеловала, напоследок игриво проведя языком по его губам.

Ощущение было настолько ярким, что Влад не смог сказать ни слова, растерянно наблюдая, как она уезжает.

Перед тем как поехать домой, Влад подошёл к поверженному противнику – как бы оно ни было, стоит убедиться, что он жив.

Мужчина пришёл в себя, но всё ещё сидел на земле, обхватив голову руками и слегка покачиваясь. Обернувшись на звук шагов, он с трудом сфокусировал взгляд и сказал:

– Зря ты не дал мне это сделать.

***

– Влад? Влад Леонов?

Подошедшая к нему девушка была явно смущена. Не похоже, что она собирается ему что-то продать, поэтому ответил он дружелюбно.

– Да, это я. Что вы хотели?

Девушка смутилась ещё больше.

– Меня зовут Лина. Это может показаться странным, но… я прошу вас поехать со мной. Это очень важно! И касается Ирины. Ирины Шэр.

Могла бы и не уточнять. Уже несколько недель для Влада существовала всего одна Ирина в мире, и он был готов на что угодно, если дело касалось неё.

– С ней всё в порядке?!

Лина посмотрела на него очень странно.

– В том смысле, в каком вы спрашиваете – да. Но я бы не сказала, что она в порядке... Вам очень нужно кое-что увидеть и услышать.

Когда первоначальные эмоции схлынули, Влада охватили сомнения. Первое, что он должен был сделать в такой ситуации – позвонить Ирине. И уж только если не дозвонится, принимать информацию из уст незнакомцев.

Но набрать сейчас было как-то глупо – он сидел на пассажирском сиденье в машине Лины, и ехал чёрт знает куда.

Заметив перемену его настроения, она сильнее сжала руль и сказала:

– Мы почти приехали. На месте я всё объясню…

«Место» оказалось популярным антикафе. О чём-то поговорив с администратором, Лина потащила его в отдельную комнату.

Едва разглядев присутствующих, Влад шарахнулся обратно к двери, но Лина поспешно её захлопнула, прикрыв собой.

– Тебе нечего бояться, – примирительно вскинул руки ночной бейсболист, – меня зовут Сергей, и я не хочу тебе ничего плохого, даже могу уйти, если хочешь. Но только пожалуйста, послушай остальных.

Совладав с собой, Влад осмотрелся внимательнее. Мысль о том, что это общественное место, и за стеной целая куча народа, его успокоила.

Из десятка присутствующих большинство были мужчинами. Помимо Лины на креслах-грушах расположились всего две девушки. И все смотрели на Влада практически одинаково – с жалостью. Разозлившись, Влад рявкнул:

– У вас ровно пять минут, чтобы объяснить мне, что тут происходит. А потом я ухожу.

Первой заговорила Лина – видимо, не просто так за ним отправили именно её.

– Мы все – клиенты Ирины. Бывшие клиенты. И все от неё пострадали. Настолько, что хотим её остановить, чтобы она не навредила кому-то ещё. Но это очень сложно сделать… законными методами. – Она бросила осуждающий взгляд на Сергея. Он нахмурился и потупился.

– Признаю, был не прав. Больше такого не повторится… хотя и шансов таких больше не будет тоже.

– Осталось четыре минуты, – холодно отчеканил Влад.

Инициативу перехватил очкарик, сидящий в углу.

– Мы знаем, как она работает. Она прикасается к тебе, и боль уходит. Ты словно заново рождаешься, но эффект быстро исчезает… Но беда не только в этом. Звучит, конечно, безумно – не безумнее чем вытягивание боли! – но забирает она не её одну. Те, кто ходит к Ирине часто, полностью теряют вкус к жизни. Ко всему, что не связано с ней лично. Тебя перестаёт волновать вообще всё: цена сеанса, прежние увлечения, семья… даже работа, но её единственную ты не бросаешь, потому что тогда не сможешь платить. Я обратился к Ирине из-за конфликта с матерью, а в итоге развёлся с женой, забил на детей, а к маме даже на похороны не попал…

На секунду внутри Влада что-то ёкнуло.

Он действительно ждал каждой встречи с огромным нетерпением. И его и вправду перестали волновать все проблемы, которые так тревожили раньше, от тяжёлого затянувшегося развода до отсутствия нормального туалета.

Но он пришёл к Ирине, чтобы перестать страдать – и перестал.

– Две минуты.

– Проблема не только в настроении и болезненной привязанности, – Сергей не выдержал и вскочил на ноги, – Ирина замешана в куче афер. Она, конечно, берёт за сеансы недёшево, но это пшик. Выглядеть как она стоит дорого, а ещё офис, секретарь, машина, реклама… Да и не так много клиентов могут платить ей долго. По-настоящему она зарабатывает совсем по-другому!

Сергей начал по очереди кивать на присутствующих.

– Стаса она уговорила отказаться от родительских прав. Его бывшая нашла себе нового богатого мужа, они хотели переехать за границу, но Стас не позволял увезти детей. А Ирина его убедила… Ей за это заплатили, но, естественно, узнал он об этом гораздо позже. Маргарита отозвала иск о домогательствах на своего бывшего начальника, хотя он практически изнасиловал её в командировке. Игорь пожертвовал все свои сбережения «благотворительному» фонду, о котором узнал от Ирины. Но самая частая история – аферы с недвижимостью. К Ирине толпами валят обманутые жены и мужья, чтобы пережить развод, взрослые дети, недавно похоронившие родителей… В беседах она узнаёт все подробности, и если речь заходит о делёжке жилья, связывается с другими участниками конфликта и просит «комиссию» за то, что её жертва согласится продать свою долю по дешёвке… Я так лишился наследства. Мы делили родительский дом, и в итоге я уступил сестре свою половину за сущий бесценок… А понял, что случилось, через месяца три после прекращений отношений с Ириной. Скажи, ты уже с ней спишь?

Последние предложения ошпарили, словно кипятком. Влад покраснел, ничего не ответил, но всё же остался, хотя обещанные пять минут истекли.

Нет, до постели у них ещё не дошло. Но Влад понимал, о чём говорит Сергей – если бы благородный жест в сторону бывшей супруги помог бы впечатлить Ирину, Влад бы это сделал.

Увидев, что он не собирается уходить, Лина выдохнула.

– Ирина много говорит о бессмысленности материальных ценностей, о том, как глупо от них зависеть. И в какой-то момент тебе кажется, что это правда. Что значение имеют только всякие там духовность, безмятежность, карма и прочая лабуда. А всё понимаешь сильно после. Но сделать уже ничего нельзя! Документы-то ты подписал по доброй воле… Она мошенница, но доказать это практически невозможно. По крайней мере, когда всё уже позади…

– Но ты ещё с ней работаешь! – снова вмешался очкарик. – Если записать её уговоры, это может стать доказательством. Если не в суде, то хотя бы для информационной кампании против неё в соцсетях. Мы знаем, что ты долго к ней ходишь. Так бывает, только когда она хочет на что-то развести. Есть идеи, что она поимеет с тебя?

Внезапно в голове будто что-то щёлкнуло. Влад словно увидел себя со стороны: толпа незнакомых ему людей доказывают, что он идиот и не может здраво мыслить, и наговаривают на единственного человека, которая помогла ему пережить последние месяцы. И не просто пережить, а с удовольствием! Вопреки всему.

– Спасибо, что предупредили, – его голос прозвучал глухо, но достаточно уверенно, – но я не стану записывать разговоры. Это частное дело, и я не хочу, чтобы подробности моей личной жизни гуляли по всему интернету.

Разочарование присутствующих было почти осязаемым. Но Лина всё-таки ответила:

– Хорошо, что мы смогли предостеречь хотя бы тебя. Если не хочешь помогать, то лучше не ходи к ней больше.

– А это я уж сам как-нибудь решу, – огрызнулся Влад, и хлопнул за собой дверью.

***

Теплые ладони, не стесняясь, гладили затылок, шею, плечи. Влад закрыл глаза и откинул голову, наслаждаясь лаской, и даже не пытался о чём-то сегодня рассказывать.

Но она и не просила.

Когда молчание сгустилось и перестало быть ненавязчивым, Ирина тихо заметила:

– Ты сомневаешься.

Как обычно, это был не вопрос, а утверждение. И как обычно, ей не требовались пояснения и детали – она видела его насквозь.

Влад вздохнул и отодвинулся от её рук.

– Сергей всё-таки до тебя добрался.

Кивнул – а смысл отрицать очевидное?

– И ты ему поверил?

Челюсть свело. Врать бесполезно – она это сразу заметит. Но правда в том, что Влад и сам не знал, верит ли он.

– В его историях была и логика, и неприятные факты.

Ирина не вернулась в своё кресло, а села рядом.

– Ты же понимаешь, что я сильно отличаюсь от других? Быть иной… непросто. И не всегда получается объяснить свои мотивы, но они только из лучших побуждений. В тот момент ему надо было отказаться от дома. Если бы он продолжил споры с сестрой, то тяжело бы заболел – он уже был максимально близок к онкологии, хотя ещё не понимал этого. Я помогла бы ему пережить и материальные потери, но он утратил доверие и больше не пришёл.

Кроме него были и другие… Одна девушка собиралась подавать в суд на своего начальника. И, в общем-то, заслуженно – он распускал руки на работе. Но у него было трое детей и идеально-жертвенная жена. Ну, знаешь, из таких, где мудростью зовётся бесконечное терпение. Изменил? Ну зато семью содержит. Унижает? Это он так на работе устаёт. И она бы такое устроила на суде, что моя клиентка бы этому не обрадовалась…

Были и ещё недовольные… Но все они сейчас живы, здоровы и не бедствуют. А то, что не все благодарны… Не все видят и понимают столько, сколько я. Зато перед своей совестью я полностью чиста.

Её глаза были такими искренними, что Владу отчаянно захотелось её обнять. Решение дождаться первого шага от неё таяло, как утренний туман. Но прежде чем испарились остатки самообладания, Влад спросил:

– А я? Для меня тоже есть какой-то план, который я потом не пойму?

Ирина взяла его лицо в ладони и ответила:

– Нет. Ты мне просто нравишься.

Поцелуй был другим, не таким, как раньше. С первой секунды стало ясно, что это только начало, не обещание, а приглашение.

В голове вспыхнула неуместная мысль – неужели их первый раз случится вот так вот, наспех, на маленьком диване?..

Но тут же погасла. С такой женщиной как она, «неподходящего» места быть не может.

***

– Что будет, если я всё равно стану судиться с бывшей за квартиру? Я тебя разочарую?

Ирина лениво потянулась, и лежавшая в его ладони грудь ускользнула. Руке стало холодно и пусто.

– Как видишь, у меня есть своя. Со своим имуществом разберись, пожалуйста, как-нибудь сам.

Влад уставился в потолок, имитирующий звёздное небо. Спальня Ирины его удивила – он ждал изысканного евроремонта, а рисунок на потолке смотрелся немного… по-цыгански. Но каким-то образом не надоедал и хорошо вписывался в общую картину.

Почему он никак не может оставить эту тему?

В конце концов, Ирина не знала, что он встретился не только с Сергеем, но и остальными, и рассказала ему немало историй сама, по собственной воле.

К тому же, при тщательном размышлении, Влад понял, что про свои имущественные тёрки он всегда заговаривал сам, а Ирина никогда и ничего ему не советовала. Он вообще не был уверен, что тема уступки возникала в их разговорах до того случая с Сергеем.

– Почему ты не дала мне тогда вызвать полицию?

Ирина вздохнула и натянула одеяло повыше.

– И что бы мы им сказали? Он нас и пальцем не тронул, а вот ты его – да. И докажи ещё, что это не мы начали ссору с человеком, который просто возвращался домой с тренировки. Что, не знаешь, как это у нас бывает?..

Влад неприятно удивился. Тогда эта причина даже не приходила ему в голову. Так это всё из-за него?

– Но он же может сделать это снова. Когда никого не будет рядом.

Ирина приподнялась на локте и посмотрела ему в глаза.

– Не бойся, я могу постоять за себя. Всё, что я забирала… я могу вернуть назад. Сразу. И тогда человеку будет не до драки…

Почему-то Влад не смог выдержать её взгляд.

Потянуло в сон. И уже почти провалившись в тихий сумрак, Влад вдруг понял, что нужно сделать, чтобы окончательно развеять все сомнения.

***

– Не судилась, не привлекалась, и прочая, прочая, прочая… Вот уж не думал, что ты так быстро снова кем-то заинтересуешься. Тебя же ещё вроде даже не развели?

– Угу, – буркнул Влад, думая совсем о другом. Ну разумеется, Лина и остальные ему всё наврали, а Ирина, напротив – сказала чистую правду. Как он только мог сомневаться!

– И даже не расскажешь? – Коля явно обиделся, но Влад не дрогнул.

– Расскажу, когда будет что. Обещаю. С меня должок.

– Само собой… ладно, бывай. Удачи там, и поосторожнее с этими бабами…

В трубке звучало что-то ещё, но Влад уже отключился. Хватит с него непрошенных советов. Счастье, что Ирина его простила, хотя видела все его сомнения.

Впрочем, в одном Коля был всё-таки прав – он так и не получил развод.

Поначалу его занимали абсолютно другие вопросы и он был уверен, что Катя подаст заявление сама, но этого не случилось. Теперь же она и вовсе грозилась просить у судьи максимальный срок на примирение, если Влад будет пытаться доказать свой больший вклад в совместно нажитое имущество…

В какой-то момент время не имело никакого значения. Но сейчас – имеет.

Когда он станет официально свободным человеком, сразу сделает Ирине предложение. И будет ухаживать за ней до тех пор, пока она не согласится.

Хотя она согласится. Их отношения развиваются так стремительно и гладко, она так хорошо понимает его, что по-другому и быть не может. Нужно всего лишь уладить формальности…

Рабочий день прошёл на удивление результативно. Лёгкость от принятого решения вернула ему былую продуктивность: он успел сделать не только всё запланированное, но и поболтать с коллегами. В какой-то момент ему понимающе подмигнула Надя, и Влад едва удержался, чтобы её не обнять.

Знала бы она, как на самом деле ему помогла!

Он был так счастлив, что не заметил ищущего за ним человека. И когда его тронули за рукав у самой машины, Влад неприятно удивился, увидев Лину.

– Опять ты? Я и слышать ничего не хочу.

– Стас покончил с собой.

– Соболезную. А я тут причём? – огрызнулся Влад, и вдруг вспомнил. Кажется, этот тот, кто отказался от детей?.. Ну что тут скажешь, видимо, любил он их сильнее, чем думал, подписывая документы.

– Ты не понимаешь! Когда мы не смогли уговорить тебя нам помочь, мы попробовали ещё несколько вариантов, а потом Стас сказал, что пойдёт на приём к Ирине и установит у неё в кабинете жучок. А потом мы уже сами найдём что-то полезное в записях… Всё прошло гладко. Но когда он пришёл забирать его, она, видимо, догадалась о чём-то. Не знаю, что она с ним сделала, но после сеанса он вёл себя очень, очень странно! Сказал, что не смог забрать микрофон, что ему очень жаль, он всех разочаровал. А потом его понесло – он плакал, что виноват во всём! В разводе, в том, что его жена уехала, в том, что дети растут без него, что он вечно всех подводит! Мы его еле успокоили. А потом он не пришёл на собрание, не отвечал на звонки. Ты понимаешь?..

«Я могу вернуть назад всё, что забирала».

Ледяной взгляд мелькнул в воспоминаниях, и Влад поёжился. Но тут же встряхнул головой: второй раз он на такое не поведётся!

– Я ничего не знаю про этого вашего Стаса. Может, он депрессивный шизик, а развод и паранойя его окончательно доконали. Ещё я не знаю, откуда у вас столько времени на вашу дебильную теорию заговора. Зато точно знаю, что жили бы мы в штатах, уже давно пора было бы выписать на вас запретительный ордер. Ты меня достала. Со своими проблемами я разберусь как-нибудь сам, и вы уж будьте любезны не впутывать меня в ваши. Поняла?

Лина вдруг прильнула к нему и горячо зашептала прямо в лицо:

– Она предаст тебя. Вот увидишь, обязательно. Но это поймёшь это слишком поздно. Открой глаза!

Она отпрянула раньше, чем он успел ответить, и быстро зашагала прочь. Преодолевая желание отряхнуться, Влад сел в машину и завёл двигатель.

Надо бы сказать Ирине про жучок. Но с другой стороны, тогда придётся объяснять и остальное, в том числе и то, что он соврал ей про Сергея.

К чёрту. Даже если они смогут забрать записи, в них не будет ничего, порочащего Ирину – в этом он теперь уверен. А если они станут распространять его сеансы, он подаст на них в суд, и на этот раз Ирина его отговорить не сможет.

***

Он не дождался подходящего момента.

Просто как-то раз спросил:

– А ты бы взяла мою фамилию?

Ирина улыбнулась – медленно, понимающе.

– А ты мою?..

– А так разве можно?

– Да.

Это «да» было произнесено с таким ударением, что становилось ясно – она ответила не только на этот вопрос. И хотя Владу до безумия нравилась их почти что телепатическая связь, в этот раз он хотел, чтобы она ответила вслух.

– Тогда я согласен. У тебя красивая фамилия, лучше моей. А ты? Ты – согласна?

Ирина перекатилась на живот и посмотрела на него внимательно:

– Помнится мне, в России всё ещё запрещено многоженство.

– Я решу этот вопрос. В самое ближайшее время.

– Тогда в самое ближайшее время ты получишь ответ.

Но её поцелуй и так сказал ему всё, что он хотел знать.

***

Проблему с Катей он решил быстро. Как только она услышала, что он согласен делить пополам и не претендовать на большее, она стала вежливой и сговорчивой.

Но получив свидетельство на руки, Влад не сразу побежал к Ирине – он не собирался повторять одну и ту же ошибку дважды.

Поиск подходящего кольца не такое уж простое дело. Но когда покупка всё же была совершена, до даты новой встречи оставалось целых три дня.

Влад и сам не знал, зачем он пришёл к её офису – ведь делать предложение на улице он не собирался.

Хотя… С ней не было неподходящих мест и моментов.

Но сегодня он оказался вовремя как никогда.

Мужчина, с которым она вышла под руку, был высок, красив и хорошо сложен. По их мимике и жестам стало понятно, что они знакомы давно, и явно близки друг другу. На самом деле, Влад не припомнит, чтобы она когда-либо улыбалась ему настолько открыто и непринуждённо.

Боль накатила так сильно, что стало трудно дышать. Последняя надежда истаяла, когда они сели в машину Ирины и уехали.

Какой же он идиот.

А ведь его предупреждали. Много раз, и последний – совсем недавно.

Сунув в карман внезапно озябшие руки, Влад наткнулся на какой-то мусор. В любой другой день он бы понёс его в урну, но сейчас было не до правил хорошего поведения.

Но в последний момент он всё же поднял клочок бумаги с асфальта – не потому, что вдруг взыграла совесть, а потому, что разглядел его.

Это был не чек, не фантик от конфеты, не забытый корешок билета.

Так вот почему Лина так льнула к нему на прощание, и дело тут вовсе не в эмоциях.

Что ж, её последняя отчаянная попытка всё же удалась. Мгновенно приняв решение, Влад набрал написанный на бумажке номер.

– Я помогу вам.

***

Жучок лежал там, где сказала Лина. Влад до сих пор не был до конца уверен, насколько именно Ирина виновна в смерти Стаса, но, раз она не обнаружила микрофон, границы у её паранормальных способностей всё же были.

Но Влад не рискнул проверять их, и пришёл за несколько минут до начала сеанса. Помощница Ирины впустила его без проблем, не заставив мариноваться в приёмной – она знала, что он входит в круг доверенных лиц, и тем самым изъятие жучка прошло невероятно легко.

В принципе, больше его здесь ничего не держало. Но он зачем-то остался.

Приветственная улыбка ничем не отличалась от десятков предыдущих, разве что погасла слишком быстро.

– Что-то не так?

Влад едва сдержал смех.

– Ты знаешь. Ты же всегда всё знаешь… А теперь и я знаю. Ты мне скажи, что не так.

Ирина нахмурилась.

– Я не читаю мысли. Я вижу, что ты не в себе, но тебе всё же придётся объясниться.

Влад всё-таки засмеялся.

– А я-то думал, что это тебе придётся объясниться. Я видел тебя с ним. Понимаю, что технически ты так и не приняла моё предложение, да и я его не явно озвучил, но всё равно как-то надеялся на некие обязательства между нами.

Недоумение на её лице было таким искренним и невыносимым, что он добавил:

– Три дня назад, вечером. Вы вышли из офиса в обнимку и поехали к тебе.

Влад не ждал, что она будет стыдиться, но и такой реакции не ожидал. Она выгнула бровь и холодно отчеканила:

– Это был мой брат.

Злость вскипела моментально.

– Оставь эти сказки для дураков. Нет, ну ты серьёзно думаешь, что я настолько тупой? Хотя… с чего бы тебе думать иначе, – горько закончил он. – Одного не пойму, зачем ты продолжаешь ломать эту комедию. Ведь ты и так получила всё, что хотела. Я сделал всё, что просила Катя.

Ирина вспыхнула.

– Опять ты с этой квартирой! Какое вообще ко мне отношение имеют твои тёрки с бывшей? Какая же я дура… Я видела, что ты сомневаешься во мне. Но простила – всё-таки, у тебя было нелёгкое время. Я пустила тебя в свою голову, в свою постель, в свою душу в конце концов! А ты взял и в неё плюнул! Думаешь, я сплю со всеми клиентами? Я тебе кто, эскортница что ли? Пошёл вон. Пошёл вон, пока я не передумала отпускать тебя по-хорошему! И никогда, слышишь! НИКОГДА больше не попадайся мне на глаза, понял?

Злость, исказившая красивые черты, принесла чёрное удовлетворение. Может это и игра, но осознание, что не ему одному сейчас плохо, придало сил.

Лина ждала его у машины. Ей было интересно, как всё прошло, но Влад не был настроен на светские беседы.

Перед возвращением домой он заглянул в магазин. А вечером напился так, как никогда в жизни.

***

Противное «вж-ж-ж-ж» сводило с ума. Почему он выключил только звук, а не вообще телефон? И какого чёрта тот лежит так далеко от него?

Влад не собирался брать трубку, но назойливое гудение почему-то усиливало тошноту. Поняв, что он не может ни сдержаться, ни добежать до кухни, Влад перегнулся через край кровати и стошнил прямо на пол.

Докатился.

Омерзение от самого себя придало немного сил. Влад встал и поплёлся за тряпкой, захватив по пути настырный телефон. И так удивился звонящему, что всё же ответил.

– Ты спишь ещё что ли? Слушай, я чего-то настолько проникся твой скоропостижной новой любовью, что решил ещё чуть покопать. Про неё всё в силе, ничего нового, но нашёл про её семью. Её матушка какое-то время отдыхала в психлечебнице. Не то чтобы диагноз с пожизненной справкой, но мало ли, лучше знать. А ещё была мутная история с её братом – его признали виновным в аварии с тяжёлыми пострадавшими, а потом вдруг каким-то чудом оправдали. И даже потерпевшие как-то там в досудебном порядке рассосались со всеми претензиями… Я читал материалы дела, есть ощущение, что у твоей новой пассии хорошие связи – уж больно много там не стыкуется для такой гладкой концовки. Ты как, не готов рассказать старому другу что там у тебя за приключения?

Сердце ухнуло куда-то вниз. Если бы он не очистился буквально пару минут назад, его бы точно вывернуло.

– Уже никак приключений.

Коля присвистнул.

– Ну… бывает, может и к лучшему. Не пропадай.

Как ни странно, Влад смог нормально попрощаться, и дойти обратно до кровати прежде, чем ноги перестали его слушаться.

Брат. У неё всё-таки есть брат.

Но… это же ничего не доказывает? То, что у неё есть брат, ещё не значит, что тогда это был он. Не значит, что она невиновна в смерти Стаса и в том, в чём её обвиняют Лина и остальные.

Пролежав несколько минут тупо глядя на потолок, Влад заставил себя сделать звонок.

– Нашли?

– Нет. Мы ещё не всё послушали, но пока там нет ничего полезного. Но мы обязательно найдём. Или придумаем что-то новое. Главное, не сдаваться, верно?

– Верно.

Час ушёл на то, чтобы всё-таки собраться и вытереть лужу на полу. Вместе с испорченной тряпкой в мусорную корзину полетела коробочка из ювелирного. Можно, конечно, сдать по чеку, но продлевать агонию было выше его сил даже за такую сумму. А уж хоть на секунду тешить себя иллюзией, что его могут простить, и вовсе смерти подобно.

После Влад кинул номер Лины в чёрный список. И, немного подумав, вбил в поисковик запрос

«Бурение скважин».

Примечание от автора:

Благодарю за прочтение моей книги! Надеюсь, она доставила немало удовольствия и интересных часов.

На прощание я приберегла ещё один рассказ – точнее, легенду. В ней нет предательства и обмана, но мне всё равно захотелось включить её в сборник. Приятного чтения и до новых встреч!

14. Гошгар-бек и Айлия-ака

Большая долина приютилась под ногами могучей горы, исчезая в Великой степи там, куда не достаёт остроты и орлиному глазу. Обходили долину стороной жестокие ветра, не иссушал летом зной, не терзали зимой морозы, а плодородную землю питали воды мягкой и сильной реки, раскинувшей сетью ручьи и притоки.

Ценили люди даруемые им щедрость и защиту, и прозвали гору Гошгар-бек, реку – Айлия-ака, а дом свой-долину – Альманг-Теринг.

Так велико было уважение к Гошгар-беку и Айлие-ака, что почитали их наравне с богами. Два раза в год устраивались празднества в честь Гошгар-бека: едва на его вершине таял последний снег, и когда выпадал первый; а воды Айлии-ака по весне наполнялись венками молодых девиц, мечтающих о замужестве, и семейных – с мольбами о здоровых детях.

А как-то раз один мудрый вождь придумал поставить алтарь там, где воды Айлии-ака последний раз вздымаются на бурном пороге склона Гошгар-бека и становятся кроткими и ласковыми, готовясь напитать жизненной влагой просторы Альманг-Теринг. И так много людей приходило туда с благодарностями, молитвами и чаяниями, что окрепли духи Гошгар-бека и Айлии-ака, обрели неведомое ранее волшебство.

Лунными ночами, когда свет серебрил воды реки, в белом сиянии выходила на берег Айлия-ака, стряхивала с длинных рукавов кафтана хрустальные капли. Раскрывал объятия Гошгар-бек, целовал любимую, и гуляли они до первых рассветных лучей, благодарные людям за силу веры.

Цвели ирисы там, где Гошгар-бек говорил слова любви, разрастались тюльпаны там, где Айлия-ака смеялась от счастья.

И только одно омрачало счастье вечных влюблённых.

Мягкое, доброе сердце Айлии-ака каждый раз наполнялось горечью, когда кто-то приходил к алтарю с бедой. Падали людские слёзы в сильные и щедрые воды, летели слова мольбы к вершине Гошгар-бека. Гора оставалась глуха к стенаниям, но Айлия-ака кипела и пенилась на своём последнем пороге, сдерживая горе, чтобы не затопить долину своим плачем.

Много раз заводила Айлия-ака один и тот же разговор, и много раз получала один ответ.

«Молитва никогда не исполняется так, как задумано».

Иногда Айлия-ака спорила так горячо, что поднималась буря. Сверкали молнии из глаз рассерженного Гошгар-бека, ливнем лились слёзы его возлюбленной. Но всегда победа оставалась за горой:

«Разве мало мы даём людям? Я отгоняю ветра, ты наполняешь долину жизнью. Земля родит дважды в год, это ли не чудо? Твои воды доходят до Великой степи, ты видела, что бывает там, где нет нашей власти. Изумрудные луга внутри выжженной земли – чем не волшебство? Пусть люди сами вершат свои судьбы. Ты думаешь, что человек как клубок – у каждого своя нить, но это не так. Их жизни переплетены, как паутина, тронь одну – и неизвестно, чья отзовётся…».

Раз за разом соглашалась Айлия-ака, подчиняясь мудрости супруга.

Шло время. Поколения сменяли друг друга, река всё так же питала земли Альманг-Теринга в объятиях древней горы. Но с каждым годом люди к алтарю приходили всё реже. Жители долины пеняли на тщетность своих молитв, и покровительства им тоже стало мало. Всё меньше венков отправляли плыть по водам Айлии-ака, праздник Гошгар-бека стал проводиться раз в год, а то и вовсе забывался.

Слабела людская вера, а с ней – и человеческий облик покровителей долины.

Настала ночь, когда Айлия-ака не почувствовала тепла любимого. Грустно смотрела она на свои прозрачные руки, скучала по горячим поцелуям, пуще прежнего страдала о неисполненных молитвах.

«Айлия-ака, река сильная, кроткая, жизнь дарующая! Пощади, услышь меня! Не дай умереть сыночку моему единственному, с трудом выношенному, в муках рождённому! Не будет у меня других детей, а сын в горячке мечется, бредит, не спит, не ест, на глазах тает! Пощади, милостивая, прими подношение, от всего сердца молю, услышь меня…»

«Айлия-ака, прекрасная, вечная! Дай мне силы женской, поделись чарами и красотою своей… Не смотрит на меня желанный мой, всем сердцем любимый! Другую в жёны брать хочет… А мне свет без него не мил! Хоть сейчас в твои воды броситься… Гошгар-бек мудрый, всё вокруг видящий… дай прозреть любимому, пусть заметит он меня…»

«Гошгар-бек вечный, Айлия-ака добрая… Не дают мне в жёны сердце моё, жизнь мою, красавицу Айсулу… жесток отец её, несправедлив! Подскажи, где найти выкуп за мою возлюбленную…»

Застили тучи ночное небо, тревожный ветер подул с горы.

– Ну что нам стоит, любимый? Исцелить одного ребёнка, устроить замужество да подкинуть драгоценных камней. Иль не дорога я тебе, Гошгар-бек? Не желанны тебе мои поцелуи, не милы объятия? Веками холодными водами ласкала я склоны твои, неужель так быстро тебе надоело моё тепло?

Отвечал печально Горшгар-бек, протянув руки к любимой:

– Дорога Айлия-ака, дороже всего на свете. Милы мне объятия, желанны поцелуи. Но не купить нам людской благодарности. Раз уж стало им мало наших великих чудес, то за крохотные не вернуть нам веру и облик наш. У всего на свете есть причина, у всего своя судьба. Не хватит у нас ни сил, ни мудрости дёрнуть за одну нить, да удержать остальные. Порою смирение лучше деяния…

Топнула прозрачной ногой Айлия-ака, оттолкнула протянутые руки.

– Не верю я словам твоим, Гошгар-бек! Не мила я тебе, не желанна, коли крупицы волшебства пожалел. Не стану терпеть я, не смирюсь! Коль не нужны тебе мои объятия, так не получишь ты их, ни горячих, ни ледяных!

И разразилась буря, что не видывали в Альманг-Теринге вовек. Расколола река гору напополам, раздвинула берега, дабы ни каплей не касаться больше каменных склонов.

Юный Гачай пришёл первым к месту, где раньше был алтарь. Ахнул, глазам своим не поверив: на земле раскинулись россыпью изумруды и золото. «За такой выкуп отдадут мне мою Айсулу!»

Малыш Калсын проснулся без горячки, и попросил еды.

Занемог богатырь Джошкунэр, и охладела к нему его невеста, зато стала каждый день ходить тихая, милая Эмине.

Смотрела на это Айлия-ака и радовалась.

«Вот тебе и «не хватит сил», трусливый Гошгар-бек! И без тебя я справилась. Погоди, побегаешь ещё за мной, когда вернётся нам человечий облик…».

Долго восстанавливалось село после бури, много хлопот она принесла в долину. Однако же не сразу люди поняли, какая беда пришла в Альманг-Теринг.

Сквозь ущелье в теле Гошгар-бека проникли злые ветра. Айлия-ака, не питаемая больше ледниками, стала слабеть и терять силу. Разрасталась Великая степь, проглатывая плодородную долину. Не стала земля родить по два раза, а порою и первый урожай стал пропадать.

«Покинули нас милость Гошгар-бека и Айлии-ака, – роптали люди, – некому больше молиться, и надеяться больше не на что».

Не стали жители долины восстанавливать алтарь, а вместо того покидали «про́клятое место».

Но остались те, кого одарила волшебством Айлия-ака, и каждый день наблюдала она за их судьбами.

Вырос малыш Калсын, стал статным и сильным мужчиной. Отстроил дом, привёл жену. Но не даёт гнилое древо здоровые ветви, и рождались у него дети, один другого слабее. Не видел Калсын в себе причины, не помнил о своей болезни, и винил во всём жену свою. Каждый день она ходила к реке лить слёзы, а порой приходила и мать Калсына, и шептала:

«Айлия-ака, река сильная, кроткая, жизнь дарующая! Исцелила ты моего сына, но за что прокляла род мой? Нет у меня ни одного здорового внука. Раньше плакала я над одной кроваткой, а теперь над пятью могилками… Али мало тебе моего подношения? Забери что хочешь, жизнь мою забери, дай только родиться внуку здоровому…»

Джошкунэр взял в жёны кроткую Эмине, но так и не стала она ему по́ сердцу. Уходил он из дому, куда только мог, а однажды и вовсе не вернулся. Так и не узнала Эмине, сгинул ли муж её, или бросил доживать в одиночестве. Ходила она к водам слабеющей реки, стенала о доле своей.

И не просто так не хотел отдавать Айсулу Гачаю отец её. Растратил Гачай речные богатства, а новых нажить не сумел, потому как был ленив и беспечен. Растила Айсулу детей своих в великой бедности и нужде.

Молча плакала Айлия-ака, наблюдая за плодами своих чудес. Не осталось в водах её ни капли волшебства, чтобы исправить хоть что-то. А без поддержки Гошгар-бека утекали воды её всё дальше в степь, всё меньше оставляя жизни в долине. Вышло так, как молвила она в гневе: не было больше у влюблённых объятий, ни в людском облике, ни в истинном.

***

Далеко простирается Великая Степь. Жаркое золото сожжённых земель тянется, покуда хватает глаз, а потом вдруг упирается в зелёную долину у расколотой горы.

Живут здесь трудолюбивые, упорные люди, год за годом воюющие со степью за каждый клочок плодородной земли. В центре села возвышается памятник Коскун-ака, гордый и величественный. Любому путнику охотно расскажут удивительную историю Коскуна-ака, потому что помнят её, и передают из уст в уста.

Пять братьев и сестёр Коскуна-ака родились и умерли, не встав на ноги. Ничего не ждали от шестого младенца, отец его, Калсын, и не взглянул на него после рождения. Но не умер Коскун-ака, хоть и рос слабым и болезненным. В хилом теле жили сильный дух и пытливый ум. Всем интересовался Коскун-ака, много слушал и много думал. И не собирался покидать умирающую Альманг-Теринг, потому что привязан был к родине всем сердцем, и видел в ней себя – слабого, но любящего.

Было много учителей у Коскуна-ака, а что не могли подсказать ему люди, украл он, наблюдая за рекой и горой. Придумал он, как спасти Альманг-Теринг, как сохранить воду и возродить землю. Много лет уговаривал оставшихся жителей поступить по-его, и много лет трудились люди, возводя чудны́е каналы. И лишь перед самой своей смертью застал Коскун-ака долину такой, как рассказывала ему бабушка: зелёной и плодородной.

Завещал он похоронить себя у реки, близ подножья горы. И говорят люди, что раз в году, в яркое июльское полнолуние, бродят у могилы двое. Статный мужчина, вовсе непохожий на Коскун-ака, и прекрасная девушка.

Высмеивают тех, кто рассказывает эту часть истории – хоть бы и потому, что не было у Коскун-ака ни жены, ни возлюбленной. А пуще того смеются над словами, которые говорят друг другу те духи, не видя в словах этих никакого смысла:

«Молитвы никогда не сбываются так, как задумано»

«Пусть так. Но никогда наперёд не узнаешь, что лучше: смирение или деяние».