Верхом на вездеходах

Миозит и физкультура

В Туве на шурфах я сумел заработать свою первую профессиональную болезнь – миозит. Проще говоря – воспаление костной мышцы, которое я подхватил, копаясь в грязи и глине на шурфах или просто посидев на холодных камнях – подпопники в те времена были ещё очень большой редкостью. Нога моя в бедре болела и не хотела сгибаться, поэтому ходил я как Михаил Казаков в фильме «Здравствуйте, я ваша тётя!», чем сильно радовал всех своих однокурсников. Так что ко мне довольно надолго прилепилась фразочка:

- Я старый солдат и не знаю слов любви!

В больнице мне прописали кучу мазей и процедур, а также освобождение от занятий по физкультуре на два месяца, из-за чего мы так крепко поругались с заведующим спорткафедрой университета, что он наотрез отказался ставить мне зачёт за год. «Ну нет, так и не нужно, я в университет пришёл на геофизика учиться, а не на спортсмена» - решил я, старательно грызя гранит науки и не догадываясь, как круто изменит мою будущую жизнь этот в общем-то дурацкий незачёт.

Весной 1988 года народ начал собираться на производственную практику. Предложений куда ехать на практику было довольно много, но интересных только два: морская геофизика на Камчатке и электроразведка в Нарьян-Маре. Если честно, то оба предложения были настолько вкусными, что я на какое-то время впал в ступор. С одной стороны мне жуть как хотелось съездить на Камчатку: вулканы, море, далёкие острова… А с другой стороны – в Нарьян-Мар собирались ехать все мои друзья. Собственно говоря, они-то и уболтали меня ехать в Нарьян-Мар.

Душистый город Новодвинск

В Архангельский аэропорт Талаги мы прилетели ранним утром. В этот раз к нашей дружной компании - Валере, Шурику, Андрею и мне – присоединились ещё трое: Андрей Горбунов, Женя Ланцев и наша однокурсница и по совместительству жена Шурика Лена. Да-да, на третьем курсе большинство моих однокурсников успело пережениться, и только мы с Валерой ходили молодыми, красивыми и ещё совсем не женатыми.

Из аэропорта наш путь лежал в город Новодвинск, где находилась база одноимённой геофизической экспедиции, в которой нам предстояло трудиться в ближайшие два месяца. Ну а если точнее, то в Ненецкой геофизической партии этой самой экспедиции. Автобус №140 лихо домчал нас до Новодвинска, и мы направились к неожиданно молодому на вид начальнику экспедиции, который встретил нас довольно радостно:

– Земляки приехали! – обрадованно сказал он. - Я ведь тоже в Перми учился. Сегодня отдыхайте, а завтра с утра будем устраивать вас на работу, как раз должны «ненцы» подъехать.

Вахтовый ГАЗ-66 отвёз нас в Новодвинск, где мы заселились в общежитие неподалёку от Архангельского целлюлозно-бумажного комбината. Суровая вахтёрша, явно заставшая на своём посту ещё Великую Отечественную войну, предупредила нас о недопустимости проноса и распития на территории вверенного ей участка спиртных, спиртосодержащих и слабоалкогольных жидкостей. После того, как мы это клятвенно пообещали, нам были милостиво вручены ключи от двух комнат с видом на бумкомбинат. Удивившись затхлому воздуху в комнатах, мы побросали вещи, раскрыли окна нараспашку и отправились гулять по городу.

Около общежития перед прогулкой

И первое, что нам бросилось в глаза, а точнее в нос – это запах. Практически весь город пропитался какой-то невообразимой палитрой запахов. Истинный парфюмер наверняка распознал бы в ней лёгкие нотки целлюлозы и горечь кислот, разбавленные дикими ароматами сульфидов и щелочей, используемых при производстве бумаги. Но мы были весьма неискушенными в этих вопросах, поэтому через некоторое время начали мечтать если не о противогазах, то хотя бы о простых ватно-марлевых повязках.

– Господи, - пробурчал Женя, тщетно пытаясь прикрыть нос платком. – Как они здесь живут-то?

– Ни за что не поеду сюда жить, - сказал я, ещё не догадываясь, что именно с этого дня свяжу свою жизнь с этим городом на долгие 7 лет. Всё-же жизнь, бывает, выдаёт очень изысканные сюрпризы.

Прогуливаясь по довольно скучной улице Ворошилова, мы совершенно неожиданно наткнулись на вино-водочный магазин. Поржав над тем, что наконец-то наткнулись на местную достопримечательность, мы свернули на другую улицу прошлись по ней… и снова вышли к этому же самому винному магазину. Ну это безобразие, решили мы, и снова отправились гулять. Полчаса спустя мы снова оказались у этого же магазина. Нет, ну это судьба, поняли мы! Отстояв длиннущую очередь в магазин, (всё же на дворе - самый разгар борьбы с пьянством и алкоголизмом), мы приобрели пару бутылок настойки «Стрелецкой» поскольку пьянствовать не собирались. К слову сказать, выпить мы их не смогли, поскольку настойка оказалась жутко острой на вкус. Такой острой, что Женька, под наш дружный хохот, сожрал всю закуску на столе, запивая рыбные консервы сгущённым молоком.

Когда же мы вернулись в общагу, нам стало понятно почему были закрыты окна в комнатах: за время нашей прогулки комнаты насквозь пропитались запахами бумкомбината. Пришлось закрывать окна обратно в надежде на то, что запах химии постепенно выветрится, после чего завалились спать.

Разбудило меня яркое солнце, светившее прямо в глаза. Глянув на часы (а часы у меня тогда были абсолютно не убиваемые «Командирские», механические и со стрелками) я заорал:

– Подъём! Проспали!! Двенадцать часов уже!!!

Ничего не понимающий народ повыскакивал из постелей и начал судорожно одеваться: всё-таки за два года армии мы все научились быстро и без раздумий подниматься по тревоге. Надевая штаны, Женька глянул на свои электронные «Сейко» с калькулятором и будильником, которыми жутко гордился:

– Да блин! – сказал он. – Так ещё же 12 часов ночи!

– Да какой ночи! – возмутился я. – В окно-то глянь. Солнце вовсю светит.

Новодвинский целлюлозно-бумажный комбинат глубокой полярной ночью.

Солнце действительно светило вовсю, правда на улицах было совершенно пусто: не ездили машины, не ходили люди. Вроде бы день, а такое чувство, что весь город вымер - очень странное зрелище, если честно. Быстрее всех осенило Шурика:

– Так это белые ночи! – воскликнул он. – Мы ж на севере сейчас!

Поругавшись и пофотографировав «ночной» Новодвинск, мы снова завалились спать. Все-таки на завтра нас ждали великие дела.

Голубая жидкость

«Ненцы» на следующий день в экспедиции не появились, поэтому мы, потолкавшись в конторе, отправились на прогулку в Архангельск – всё же уехать за «тыщу вёрст» от дома и не посмотреть на местные достопримечательности было бы довольно глупо.

Архангельск в то время – настоящий город контрастов. С одной стороны это ультрасовременное здание речного вокзала, очень красивая набережная и высотки на улице Энгельса, а с другой – деревянные бараки и очень сильно меня удивившие дощатые тротуары. Такие я разве что в деревенской части своего посёлка видел, а тут – прямо в центре столицы не самой маленькой области! Но больше всего удивил нас магазин «Океан».

Во-первых, он был двухэтажным. Только представьте – целых два этажа забитых рыбой и морепродуктами! А во-вторых, это, конечно, ассортимент. Для жителя Перми середины 80-х годов, привыкшего из всей рыбной продукции видеть разве что консервированную морскую капусту на полках, это было что-то вроде попадания в рыбный рай. Чего там только не было! На первом этаже какое-то невообразимое количество замороженной рыбы, да ещё таких наименований, про которые мы и в жизни не слыхали, а на втором консервы, пресервы, копчёности и солёности. И опять же я впервые увидел в продаже консервы из щуки, окуня, камбалы и ещё десятка каких-то практически неизвестных мне рыб. Жаль, что всё это покупать не было смысла, поскольку впереди нас ждали два месяца в поле – не поедешь же в поле с этими консервами. Поэтому мы купили килограмм свежезамороженных креветок и отправились дальше. Выйдя из магазина, неожиданно наткнулись на парня, пьющего какой-то голубой напиток прямо из горлышка бутылки. Всё бы ничего, но единственная жидкость голубого цвета, которую мы знали в то время – стеклоочиститель с очень странным названием «Бло». Не, его, конечно, тоже пили разные маргинальные личности, но вот чтобы прямо так, посреди улицы…

– Ну ни фига себе, Архангельск! – восхитился Андрей Горбунов. – Бло прямо посреди улицы пьёт!

Пройдя ещё немножко, мы увидели маму, поившую ребёнка таким же голубым напитком. Потом стайку школьников с ним же в руках. У нас закрались сомнения, а точно ли это Бло? Как-то не вязался стеклоочиститель ни с ребёнком, ни со школьниками. Да и первый парень на бича не был похож. Чтобы разрешить свои сомнения, мы забежали в ближайший гастроном. Голубой напиток совершенно неожиданно оказался лимонадом под названием «Карлсон». Не знаю, кому в голову пришла такая оригинальная идея – красить лимонад в голубой цвет, но на вкус он был вполне неплохой, однозначно вкуснее обычного советского «Буратино». А вернувшись в Новодвинск, мы наткнулись на ещё один лимонад голубого цвета – «Мальвину», только был он потемнее да поярче.

Так что этим вечером мы барствовали: ели креветки и запивали их голубым лимонадом, а Валера на радость всем побрил голову наголо. Не знаю уж зачем, но выглядеть после этого он стал весьма брутально.

Тучкино. Начало пути в 200 километров

А на следующий день в конторе экспедиции наконец-то появились долгожданные «ненцы» - начальник отряда Ненецкой партии Яков Карлович и два геофизика Марс и Игорь. Увидев нас, начальник вначале даже оторопел: он-то ожидал увидеть студентов-третьекурсников, а на встречу к нему пришли стриженные под ноль парни, больше напоминавшие только что вышедших на свободу уголовников, поскольку то время так коротко стричься было просто не принято - разве что человек собрался идти в армию или только что вышел из тюрьмы.

Разобравшись с причёсками, начальник ввёл нас в курс дела: в этом сезоне нам предстояло заниматься электроразведкой методом МТЗ, но не из Нарьян-Мара, как планировалось, а на Зимнем берегу – так в Архангельской области называется берег Белого моря к северу от Архангельска. Как раз в это время там были найдены первые архангельские алмазы, поэтому срочно потребовалось изучить глубинное строение земли в этом районе, а МТЗ в этом деле – один из лучших электроразведочных методов.

Итак, что же такое МТЗ, оно же магнитотеллурическое зондирование. Видели когда-нибудь северное сияние? Оно появляется в результате столкновения солнечных частиц - корпускул с магнитным полем Земли. Это на небе, а в самой земле из-за этих самых частиц появляется естественное электромагнитное поле. Возбуждается, как любят говорить геофизики. Его ещё называют теллурическим, т.е. земляным. А поскольку корпускулы Солнце излучает постоянно, то и ток этот в земле существует тоже постоянно, даже несмотря на то, что он переменный. Геофизики научились пользоваться этим самым полем в своих тёмных целях: гораздо проще использовать халявное электромагнитное поле, чем таскать на себе громоздкие батареи и аккумуляторы для его создания. Сам метод основан на том, что чем ниже частота поля, тем глубже можно заглянуть вглубь земли – на 20-30 километров, а то и больше, главное, чтобы аппаратура сумела поймать и записать токи такой низкой частоты. В общем, не забивайте себе голову, я-то на МТЗ собаку съел, диплом по нему защитил, а вам это, может, и вообще ни к чему.

В общем, предстояло нам заниматься этим самым МТЗ, о котором мы в то время знали чуть больше, чем вообще ничего – собственно единственное, что мы точно знали, так это то, что такой метод действительно существует. Работа нам предстояла весьма «весёлая» - за сезон нужно было отработать профиль длиной в 200 с лишним километров, проехав с работой на вездеходах практически весь Зимний берег.

Наш профиль. Поморье - это бывшее Тучкино.

Через каждые пять километров на профиле нужно было проводить зондирование, после чего – очередной переезд и очередное зондирование. По этой самой причине Яков Карлович категорически отказался брать Лену – постоянные переезды на вездеходах по девственным лесам и болотам сложны даже для мужиков, что уж тут говорить про девушку. Шурику, естественно, тоже пришлось отказаться – не мог же он оставить жену одну, ну а мы пошли собираться в дорогу: получать на складе рабочую одежду, накомарники, спальники и марлевые полога. Скоро сказка сказывается, да не быстро сборы делаются: пока обежишь все инстанции, да всё получишь – семь потов сойдёт. Но наконец машина была загружена и мы отправились на полевую базу партии в посёлок Тучкино.

Закат в Тучкино.

В то время Тучкино выглядело как цыганско-геологический табор: вместо домов – вагончики на колёсах и лыжах, вместо автобусов – вахтовки и вездеходы. Нам выделили какой-то крутой импортный бало́к (то ли венгерский, то ли румынский) с кухней, холодильником и отдельным отсеком для отдыха, очень сильно напоминающим четырёхместный купейный вагон. Правда, долго пожить в нём нам не удалось, поскольку уже на следующий день мы, загрузив вездеходы, выдвинулись к реке Золотице на первую точку профиля. Сидя верхом на вездеходах!

Вездеходы! В Тучкино я впервые увидел знаменитый ГТС, он же ГАЗ-71 – основную рабочую лошадку геологов всего Советского Союза. Если до этого в поле мне доводилось ездить и возить грузы на лошадях, то нынче нас везли на себе маленькие, но очень сильные гусеничные машины. С комфортом, правда, было не очень: кузова ГТС-ок были доверху набиты полевым барахлом, поэтому ехать нам приходилось сидя на моторном отсеке. Не очень удобно, особенно когда приходится уворачиваться от ветвей или падающих деревьев, зато очень тепло и сухо даже в дождь, поскольку моторный отсек сильно греется от работающего двигателя.

На три бригады нам выделили всего лишь два вездехода, поэтому какому-нибудь из них приходилось возвращаться к одной из бригад и делать две ходки вместо одной. Не очень-то удобно, если честно, особенно если учесть, что на переезд иной раз тратился целый день. Но всё это было впереди, а на первой точке все три бригады встали вместе чтобы сделать сверку всех электроразведочных станций и провести первые контрольные измерения.

ЦЭС-2 и с чем её едят

«22.06.1988 – Выехали на профиль. Устроили лагерь. Установили станцию» - так записано в моём дневнике производственной практики, который какими-то неведомыми путями вернулся обратно, хотя я точно помню, что сдавал его вместе с отчётом. Это всё же официальный документ с кучей печатей и штампов, удостоверяющий что студент третьего курса геологического факультета Зубенин Д. И. действительно проходил производственную практику в Ненецкой геофизической партии с 17.06 по 20.09.1988 года. Но, впрочем, что-то я отвлёкся…

Лагерь на Золотице

Лагерь мы поставили на берегу реки Золотицы километрах в двух от Тучкино. Поскольку работа нам предстояла мобильная – три-четыре дня на точку с последующим переездом на новое место, то и лагерь наш напоминал цыганский табор. Палатки просто-напросто натягивали на каркас безо всякого солидного основания, спать нам предстояло на раскладушках, а вместо столов использовались ящики из-под магнитных датчиков и магнитофона. Да-да, я не оговорился – именно из-под магнитофона, поскольку он был непременной частью нашей цифровой электроразведочной станции ЦЭС-2. Сейчас, конечно, никого не удивишь цифровой аппаратурой, но в то время ЦЭС-ка на фоне самописцев и древних стрелочных приборов, с которыми нас знакомили в университете, выглядела как ракета по сравнению с телегой. Какой-то невообразимый аппарат, который САМ выполняет всю работу: регистрирует вариации электромагнитного поля земли и записывает их на магнитную ленту. Ну а мы нужны только для того, чтобы раскинуть сеть датчиков, следить за работой бензоэлектрического двигателя АБ-0,5/400, да вовремя менять магнитные ленты в магнитофоне. Ага, те самые магнитные ленты на бобинах длиной 525 метров - до дискет, лазерных дисков и флешек прогресс в те времена ещё не успел докатиться.

По нынешним временам выглядела ЦЭС-2 весьма солидно: две стойки с усилителями, трансформаторами и преобразователями сигналов по 35 кг каждая. И это не считая 20-килограммового магнитофона и осциллографа, по которому мы отслеживали вариации поля и работу датчиков. Солидная станция требовала солидного места, поэтому располагалась она на деревянном настиле в красном углу палатки – у задней стенки напротив входа. Все рабочие материалы записывались на магнитофонные бобины 525м, которые затем отправлялись в Новодвинск, где их обрабатывали на компьютере. Если не ошибаюсь, то на БЭСМ – большой электронно-счётной машине. Простых смертных в компьютерное царство тогда особо не пускали, а меня в то время программирование не очень-то интересовало. Кто ж знал, что всего через 9 лет меня практически пинками заставят сесть за компьютер, а ещё через год меня от него будет за уши не оттянуть…

Золотица, на ней мы и рыбачили, в ней и мылись

Но, впрочем, я снова отвлёкся. Итак, палатку мы поставили, станцию в неё запихнули, теперь осталось сделать так, чтобы она заработала. А для этого к ней нужно подключить бензогенератор и датчики. Ну с генератором всё просто: подключили, бензин залили, за стартер дёрнули. Не заработало. Свечу продули, карбюратор подкрутили, катушки просушили, за стартер дёрнули. Ну, тут уж как повезёт, может и завестись, если все звёзды на небе сошлись и настроение у движка хорошее, а так… А так к концу сезона я его мог, как с АКМ в армии - с закрытыми глазами полную разборку-сборку провести, и по звуку движка определить, что у этой железной скотины в данный момент плохо работает.

Станция стоит, лампочками моргает, движок тарахтит, электричество выдаёт – осталось только раскинуть датчики, поскольку никакая самая умная станция без них всё равно ничего не запишет. А датчики для МТЗ непростые: два магнитных датчика в виде двухметровых труб, два магнитометра М-1 и две электрические линии по 150 метров каждая с электродами для приёма электрической составляющей электромагнитного поля Земли. И ставить их нужно не абы как, а строго по буссоли (это такой ну о-о-о-очень продвинутый компас) в направлении север-юг и восток-запад. При этом для магнитных датчиков и магнитометров нужно было выкапывать ямки, куда их и прятали от случайных помех и дождей, а для электрических линий желательно было найти сырое место для лучшего контакта с землёй. И вот как раз для этого и нужны были студенты, поскольку подпускать к станциям нас не спешили, а вот копать ямки и растягивать провода – самое подходящее занятие для начинающих геофизиков. Естественно, студенты не были бы студентами, если бы не попытались облегчить себе работу «рацпредложениями». Одна пара студентов, заметив что буссоль показывает направление прямо на солнце, решила особо не париться, а идти «по солнышку» - и на дальнем конце линии встретилась со второй парой, раскладывающей линию перпендикулярно первой паре. Пришлось растягивать линию заново.

Растягиваем электрическую линию по буссоли.

Вот на этом-то и заканчивалась наша работа, поскольку всё остальное время, а если точнее то 27 часов, станция в автоматическом режиме записывала вариации электрического поля на разных частотах, и теперь вся работа оставалась оператору, который должен был следить за работой станции и вовремя менять в магнитофоне очередную ленту. Ну а на долю студентов оставались все бытовые заботы по лагерю.

Кстати о быте

Хорошо, когда полевой лагерь строится надолго, например, месяца на 3-4, а то и на все полгода. Тогда можно и баньку соорудить, и туалет поприличней, да и столовую с поваром завести. А вот что делать, если весь полевой сезон приходится кочевать, не останавливаясь на одном месте дольше трёх дней? Баню с поваром, столовой и тёплым туалетом на вездеход не загрузить, так что приходится выкручиваться.

Полевая летняя баня

Поскольку лето выдалось весьма жарким, то купались мы практически ежедневно, благо озёр и рек в Архангельской области столько, сколько я нигде больше не встречал. А что может быть лучше купания в озере после жаркого дня?! Правда, наши купания пользовались неизменных успехом у местного кровососущего населения, которого к нашему великому сожалению в Архангельской области было даже больше, чем рек и озёр. Так что приходилось нам иной раз разводить дымные костры на берегу, прежде чем лезть в воду. Ну а вместо бани мы использовали классические оцинкованные тазики, в которых грели воду на костре или бензиновой печке. Стирали тоже в тазиках, поскольку банно-прачечных комбинатов в лесу не предусмотрено. Был, правда, ещё один способ для особо ленивых: привязать грязную одежду к длинной верёвке и закинуть подальше в речку – главное, чтобы течение в ней было побыстрее. Тогда через три дня замоченные таким образом штаны довольно неплохо отстирывались даже без мыла и стирального порошка. Если, конечно, не уплывали, сорвавшись с верёвки. Особенно активно этим способом пользовались «маслопузые» – так себя называли наши водители-вездеходчики. Хотя их пропитанные маслом робы проще было отмачивать в бензине, чем в реке.

Стирка в поле не отличалась особой оригинальностью

Готовили, естественно, тоже сами, тем более что готовить еду из консервированных супов, бич-пакетов, круп и тушёнки – не самое сложное занятие, хоть и не самое вкусное. А из вкусного у нас были разве что повидло, да ландорики – пресные оладьи, классическая полевая выпечка. В нашей бригаде чаще всего приходилось готовить мне: всё же за два года армии и два полевых сезона я научился готовить вполне сносную еду даже из самых скучных продуктов. А хороший повар в поле всегда на вес золота. Да я и не против был – свободного времени у нас было много, так почему бы и не поколдовать у костра или примуса.

С туалетом, конечно, тоже никто особо не заморачивался – стоит-ли строить серьёзное сооружение, если пользоваться им придётся всего пару дней? Так что каждый находил для себя укромный уголок в лесу, благо леса вокруг вполне хватало на всех. Собственно это ещё одна причина, по которой наш начальник был против девушек в отряде – очень уж бытовые условия у нас были скромные.

Водители, средние частоты и таинственная пропажа

Итак, настроив свои электроразведочные станции и проведя первые контрольные и рабочие измерения, мы двинулись от Золотанки на юго-восток, в сторону деревни Патракеевки. Вся наша компания разделилась на три бригады под руководством начальника отряда Якова Карловича и геофизиков Марса и Игоря. Я практически с первого дня остался в бригаде Якова Карловича, Андрюха с Валерой попали в бригаду к Марсу, а Андрей Горбунов с Женей – к Игорю. Начались суровые трудовые будни. Ну как суровые - самыми сложными в нашей работе оказались переезды. Особенно тяжко доставалось нашей бригаде, поскольку наш водитель Саня Бугров практически впервые сел за рычаги вездехода и ездить по лесу жутко боялся. До такой степени, что иной раз Якову Карловичу приходилось идти перед вездеходом, показывая водителю безопасный путь. Естественно, что подобный способ передвижения не обходился без приключений: однажды наш вездеход въехал меж двух берёз так «удачно», что повис в воздухе, когда берёзы, раздвинутые мордой ГТС-ки сошлись обратно и зажали его примерно по середине корпуса! Ни о каком движении не могло быть и речи – вездеход просто не доставал до земли гусеницами, а стало быть не мог сдвинуться с места. Часа три мы выпиливали его из берёз, поскольку из всего шанцевого инструмента у нас были только топоры да двуручная пила – знаменитая «Дружба-2». А пилить-то приходилось практически лёжа, вровень с землёй, чтобы не оставлять пеньки, иначе вся наша работа была бы напрасной. В общем, провозились долго, зато Саня в этот день узнал много нового о себе, своих умственных способностях и особенностях своей анатомии.

Бригадам Игоря и Марса повезло больше, поскольку их водитель Вовка Смирнов водил вездеход чуть-ли не с закрытыми глазами. Водила он был действительно классный: лихо пролетал по болотам и легко форсировал любые речки, в которых Саня Бугров регулярно застревал. Но к концу сезона Саня всё же научился водить свою колымагу: может и не так хорошо, но и ненамного хуже Володи Смирнова. Ну а больше всего наши «маслопузые» любили тырить друг у друга что-нибудь из вездехода: хоть отвёртку, хоть банку солидола, но обязательно нужно было спереть. Так что вечером после встречи вездеходов по лагерю частенько раздавалось:

– Вовка, гад! Ведро спёр! Ну ничего, я у него накидной на 24 увёл.

На следующей встрече они торжественно обменивались свистнутыми ключами, вёдрами и банками с тосолом, чтобы через полчаса снова что-нибудь увести из соседского вездехода. И так они развлекались практически весь сезон.

Наши маслопузые: Вовка Смирнов и Саня Бугров

Ну а мы работали. Устанавливали датчики, растягивали электрические линии, возились с движком. Парни время от времени менялись в бригадах и только я оставался в бригаде начальника. Практически с первого дня Яков Карлович с истинно немецкой педантичностью всерьёз задался целью сделать из меня оператора ЦЭС-2: гонял по всей станции, учил её включать, настраивать, проводить проверки, менять режимы записи – так что через пару недель я вполне спокойно мог его заменить на ночном дежурстве. Да-да, именно так – у нас были ночные дежурства на станции.

Всё дело в том, что не во всех режимах станции можно было записать качественные вариации магнитотеллурического поля: если на высоких и низких частотах поле штормило всегда очень сильно, то на средних частотах мы чаще всего наблюдали полный штиль. Насколько я знаю, сейчас эту проблему сумели обойти более чувствительной аппаратурой и более качественной обработкой записанных материалов, но в те времена приходилось иной раз по неделе ждать, когда поле на средней частоте наконец-то начнёт «гулять». Причём по закону подлости гуляло оно практически исключительно по ночам, поэтому и приходилось сидеть ночами перед станцией, благо два года в роте охраны приучили меня «стойко переносить тяготы и лишения караульной службы». Особенно если под руками имеется кружка с горячим чаем и томик Ильфа и Петрова.

Многие могут удивиться – зачем столько сложностей с записями поля? А всё очень просто: если высокие частоты дают информацию о самой верхней части Земли (примерно до 50 м), а низкие отвечают за очень большие глубины от 2 км и ниже, то средние частоты отвечают за самую ценную глубину – от 50 метров до 1-2 км. До такой глубины можно легко добуриться и даже докопаться, например, глубина карьера знаменитой алмазоносной трубки «Мир» около 750 метров. Естественно, пропустить такой диапазон частот мы никак не могли.

Чтобы не было скучно сидеть за станцией, начальник решил обучить нас с Андреем Горбуновым, который в первое время прописался в нашей бригаде, преферансу. За игрой время пролетало незаметно и даже весело, так что иной раз мы умудрялись засиживаться за пулькой до утра, попутно записывая капризные средние частоты. И вот, как-то раз, закончив всю работу на точке и проиграв в карты часов до 2 ночи, начальник решительно сказал:

– А может, нам взять да переехать на следующую точку? Чего ждать-то?

И правда, пока стояли белые ночи, переезжать с одной точки на другую можно было и по ночам – лёгкие сумерки нисколько этому не мешали.

Разбудив Саню Бугрова, мы разбежались собирать лагерь и установку, под бухтение водителя:

– Совсем, что ли сдурели, картёжники? Куда ехать-то собрались? Ночь на дворе!

С трудом успокоив Саню большой кружкой крепкого чая и огромным бутербродом с повидлом, мы закидали вещи в вездеход и тронулись в путь. На счастье, следующая точка располагалась неподалёку от старого тригонометрического пункта, чью вышку было видно за пару километров.

Тригонометрический пункт, он же тригопункт – геодезический знак, координаты и высота которого определена с очень большой точностью. Выглядит он как бетонный столбик, над которым возвышается вышка, иной раз высотой в десять метров, а то и выше. Установкой таких пунктов занимался, например, Георгий Федосеев, знаменитый автор «Злого духа Ямбуя» и других, не менее замечательных книг. Сейчас, в эру GPS и космических технологий тригопункты потеряли свою ценность, но в те времена это был единственный способ точно привязаться на местности.

Наш тригопункт оказался совсем уж ветхим, ставили его скорее всего ещё в 30-х годах. Палатку мы приткнули неподалёку от него, сразу же установили станцию, раскинули датчики, завели мотор, поставили первую плёнку на запись и завалились спать, поскольку к этому моменту все уже бродили по лагерю, как зомби. Всё же ночные переезды не способствуют бодрости и активности.

Как обычно, первым проснулся я - жаворонковая натура и шило в одном месте никогда не давали мне долго спать. Для начала я прибрал вещи, разбросанные вокруг вездехода, слушая возмущённые вопли начальника, доносившиеся из палатки:

– Господи, студент! Когда ты уже угомонишься!

Так выглядел наш лагерь сразу с высоты тригопункта

Угомониться мне совсем не хотелось, поэтому аккуратно сложив и накрыв брезентом ящики с продуктами, я занялся обедом. А ещё через полчаса, привлечённый запахом приготовленной еды, из палатки начал выбираться народ. Яков Карлович, по заведённой привычке, начал утро с зарядки: всегда завидовал этой его черте характера – вне зависимости от погоды и настроения ежедневно делать зарядку и купаться. Купаться я с ним тоже ходил, но вот зарядку делать наотрез отказывался. Умывшись, народ разобрал чашки и расселся обедать.

– А где Андрей? – неожиданно спросил Яков Карлович. – Он уже пообедал?

– Нет, никто ещё не ел, - ответил я. – Может, он не проснулся?

Мы заглянули в палатку, но там его не оказалось. Не было его и в кабине вездехода, и в кузове. И за палаткой он тоже не прятался.

– А мы его случайно на старой точке не оставили? – спросил Саня.

– Да вроде не должны были, - с сомнением в голосе произнёс начальник. – А если оставили, то он должен догадаться нас по следу найти. Но, наверное, нужно навстречу к нему пойти, мало ли что.

Для начала я решил забраться на тригопункт, чтобы посмотреть сверху – не видно ли где нашу пропажу. Вооружившись биноклем и фотоаппаратом я полез вверх по скрипящей конструкции и на маленькой площадке на самом верху тригопункта наткнулся на безмятежно спящего Андрея.

– Блин, Андрюха! – растолкал я его, – Мы тебя уже час разыскиваем, а ты тут запрятался!

– Ты знаешь, меня в палатке комары задолбали, я сюда и залез, - немилосердно зевая, поведал мне Андрей. – А тут так классно: солнышко греет, ветер комаров сдувает… Я и уснул.

Прокричав с тригопункта, что потеря нашлась и продемонстрировав её стоящим внизу начальнику и водителю, мы решили осмотреться вокруг. А посмотреть было на что – с вышки открывался просто великолепнейший вид на окрестности. Только ради этого зрелища стоило залезть на столь ненадёжную и ветхую десятиметровую конструкцию. Когда ещё получится посмотреть на северные болота с высоты птичьего полёта?

На Чёрном озере

Чем ближе наш отряд подходил к Патракеевке, тем гуще становились леса, а болота наоборот уменьшались. Хотя суше они от этого не становились. И на одном из этих самых болот мы совершенно неожиданно наткнулись на ступень от ракеты. Изломанную, помятую но вполне узнаваемую! Для Якова Карловича это был самый настоящий Клондайк! Микросхемы, транзисторы и конденсаторы с золочёными контактами – мечта любого электронщика. Большая часть этого добра оказалась разбитой, но и то, что насобирал наш начальник вполне хватило, чтобы пару дней он ходил с такой довольной мордой, словно выиграл «Волгу» в лотерею.

А ещё через некоторое время эти ступени нам стали попадаться довольно регулярно: какие-то практически полностью развалившиеся или утонувшие в болоте, а некоторые вполне даже целые. Понятно, что вывезти их из тех мест практически нереально, но вот почему их не ликвидировали? Неужели это настолько бросовая и несекретная техника? Вспоминая, как солдаты из нашей части с Байконура два месяца разыскивали в Семипалатинской области упавшую ракету, я не переставал удивляться такому разгильдяйству Плесецких ракетчиков.

Между тем в отряде закончился чай, а геолог без чая вроде как и не геолог вовсе, а так – погулять вышел. Как без чая решать сложные геологические и геофизические проблемы? А как гостей встречать без обязательной кружки круто заваренного и чёрного, как дёготь, благородного напитка? Да вообще никак! Так что пришлось нам переходить на подножный корм, а если точнее, то на древесный. Потому что вместо чая мы стали пить берёзовый гриб чагу. Чай, она, конечно, полностью не заменила, зато на окрестных берёзах было её видимо-невидимо.

Чага – древесный гриб, который растёт исключительно на берёзах. Выглядит она не очень-то симпатично: нарост на дереве тёмно-коричневого, почти чёрного цвета, а на срезе – ярко-коричневая с желтоватым оттенком. На вкус она напоминает чай с привкусом кофе и древесных опилок. Говорят, что чай из чаги обладает какими-то шибко хорошими лечебными свойствами, но тут я врать не буду, может и лечит, а может и нет. Но мои работяги из сейсмопартии пили её с похмелья, чтобы организм почистить: очень уж мочегонные свойства у неё сильные.

Но вот мы добрались до озера Чёрного, что расположено в 15 километрах от Патракеевки, самой южной точки нашего 200-километрового профиля. Ага, очень оригинальное название: в Архангельской области десятки Чёрных озёр и ничуть не меньше Чёрных речек – дело в том, что местные болота окрашивают реки и озёра в цвет очень крепко заваренного чая, ну и как их ещё называть? А обитают в таких озёрах и реках чёрные окуни и не менее чёрные щуки. Прямо как в детской страшилке: посреди одного чёрного-пречёрного леса, в одном чёрном-пречёрном озере живёт чёрный-пречёрный окунь…

Возле охотничьей избы на Чёрном озере

На озере мы снова встали всеми бригадами на контроль: если 5% контрольных измерений мы сделать обязаны, то делать их гораздо приятнее в каком-нибудь хорошем месте, чем посреди болота. Стоять всеми бригадами вместе было очень здорово, особенно для нашей студенческой банды - всё же целый месяц мы виделись только во время переездов! По вечерам мы ловили чёрных-пречёрных окуней и щук в озере, а сразу по приезду устроили баню в охотничьей избушке, стоящей на берегу озера. Аккуратно вынеся из избы все вещи - спички, свечи, кое-какие рыбацкие снасти да несколько мешочков с крупами, лежащими в старинном сундуке - чтобы не испортить их во время мытья, мы отмыли избушку внутри, после чего растопили печку и вскипятили на ней воду для мытья. Вы просто не представляете, какое это блаженство - помыться в хорошо протопленной избе, а не в палатке! В благодарность неизвестным охотникам мы оставили в избе немного консервов и прочитанные за время работы журналы, благо Игорь, один из геофизиков, привёз с собой из дома целых три мешка газет и журналов, которые он выписывал просто пачками.

Вообще, про охотничьи избы на севере можно рассказывать бесконечно долго. В отличие от мелких и хлипких дощатых домишек, которые можно встретить на Урале, архангельские охотничьи избы сделаны на века. И это сказано не для красивого словца – не раз мне попадались избы с вырезанными над дверью датами «1896 годъ», «1883 годъ». В такой избушке можно спокойно перезимовать: там всегда есть запас продуктов, дрова, инструменты и даже лески с крючками и блёснами для рыбалки, а также спички, свечи и газеты с книгами и журналами для развлечения. И, само-собой разумеется - печка. Чаще всего это обычная железная буржуйка, но пару раз мне попадались настоящие русские печи. Не лень же кому-то было тащить в лес кирпичи! Двери в избы не запирают, разве что подпирают поленом от любопытного зверья. Но и отношение к ним соответствующее – не дай бог в такой избе что-то взять без спроса и не вернуть на место! Тут легко можно по шее от своих же товарищей схлопотать, поскольку избушки эти могут спасти чью-нибудь жизнь, ведь порой от них до ближайшего жилья – десятки километров!

Чёрное озеро на закате

На второй день после приезда на Чёрное озеро Валера отправился в поход за липой, которую заметили во время переезда «где-то там не очень далеко отсюда». А всё потому что Валера в предыдущем сезоне мыл золото в Туве и стал знатным промывальщиком. Естественно, что весь месяц до него докапывались, дабы он показал мастер-класс по промывке золота в ближайшей речке, но Валера стойко отнекивался и всем объяснял, что для промывки нужен лоток. Непременно липовый. И вот, совершенно неожиданно, липа нашлась. Каким лешим её занесло в Архангельские болота и как уж она на них выжила – неизвестно, но липу заметили и теперь уж Валере было не отвертеться от изготовления лотка. С собой он позвал Женю, товарища безотказного и смелого, хоть и не очень-то приспособленного к полевой жизни. Пообещав Жене классное приключение, Валера уговорил его пойти с ним за липой. Прихватив двуручную пилу и топоры, товарищи отправились в путь. Вернулись они уже в сумерках, с трудом таща на себе здоровенное и сырое липовое бревно - попробуйте-ка пройтись по болоту, постоянно выдирая из него ноги, да при этом с грузом на плечах!

– Прикиньте! – с трудом отдышавшись, начал возмущаться Женька. – «За тем леском, за тем леском!» Мы километров пять отмахали, пока добрались до этой липы. А их там с десяток! Валера самую толстую выбрал – мы её часа два пилили, а она, зараза, вся гнилая внутри оказалась! Верхушку всё же взяли, зря что ли ходили?

Чуда не случилось - вершинка липы тоже оказалась гнилой внутри, делать из такой липы лоток было просто бессмысленно.

Мальчики, в каких войсках служите?

На третий или четвёртый день начальник предложил съездить в Патракеевку, купить чай да свежий хлеб. Ну на это мы завсегда согласные: интересно же побывать в цивилизации после месяца жизни в лесу.

Быстренько собравшись, вся наша компания за исключением Марса, который остался следить за работой станций, на вездеходе отправилась в путь. На полпути от деревни вездеход неожиданно застрял в довольно гадком болоте, так что пришлось его мужественно выковыривать, как того бегемота из стихотворения, используя в качестве средства спасения здоровенное бревно, которое в обязательном порядке всегда лежало на борту ГТС-ки. Бревно цепями цепляется к гусеницам вездехода, и водитель работая ими, въезжает на бревно, вытаскивая таким образом вездеход практически из любой трясины.

Выбравшись из болота, двинулись дальше и вскоре выехали на лесовозную дорогу. Неожиданно чуть ли не из-под самых гусениц вездехода выскочил мелкий зайчонок и побежал по дороге от нашего громыхающего чудовища. Видимо, зайчонку не хватило ума отскочить в сторону, поэтому пробежав метров сто, он лёг прямо в колею и сжался от страха и усталости. Вытащив его из колеи, мы отпустили бедолагу в лес, а сами отправились дальше.

Фотосессия с зайцем

Быстро сказка сказывается, да не быстро вездеход едет. Те 15 километров, что отделяли наш лагерь от Патракеевки мы добирались часа два, практически со скоростью пешехода, и только последние пару километров промчались с ветерком по лесовозной дороге. И вот, наконец, появилась деревня с разрушенной церквушкой на берегу северной реки Мудьюги, которую нам пришлось проехать вброд, на радость местной пацанве, рыбачившей на реке. Местные, кстати, точно так же переходили реку вброд, благо Мудьюга в районе Патракеевки довольно мелкая. Сама деревня запомнилась какими-то могучими домами, сложенными из брёвен в два обхвата и не менее могучими заборами из-за которых казалось, будто мы едем не по деревне, а по какой-то древней крепости.

– Кержаки строили. На века, – объяснил нам Володя Смирнов. – Их тут до сих пор много живёт.

Кержаками что на Урале, что в Архангельской области, называют староверов. После принятия церковной реформы при царе Алексее Михайловиче разошлись приверженцы «старой» веры по всей стране, забрались в самые глухие места, где их было не найти властям. В конце 19 века веру старого обряда разрешили, но за 200 с лишним лет кержаки настолько привыкли жить наособицу, что даже в деревни свои иноверцев не пускали. Да и сейчас они не очень-то общительны, держатся только друг за друга.

Развалины церкви в Патракеевке

Магазин в Патракеевке был под стать окрестным домам, такой же брутальный и кряжистый. Зайдя в него, мы просто онемели: такого ассортимента мы уже давненько не видели даже на Большой земле! Рядом с хомутами и сёдлами висели джинсы, цветной телевизор соседствовал с керосиновой лампой, а самое главное – конфеты и печенье! Такого ассортимента сладостей я, если честно, не помнил со времён конца 70-х годов. Тут тебе и «Красная шапочка», и «Кара-Кум», и «Золотой ключик» с «Кис-кисом», и даже подзабытые «А ну-ка отними»!

– Так не берёт никто! – ответила продавщица. – Тут всем только хлеб нужен, да сахар с солью. А конфеты вообще не покупают. Вы-то брать будете?

А то! На радостях мы накупили целую коробку сладостей. Чай мы тоже не забыли купить, а вот с хлебом обломились – его здесь выпекали на собственной пекарне и только по счёту. Но конфеты вполне неплохо подсластили нам эту новость. На обратном пути возле брода мы подобрали старушку, пытающуюся перебраться через реку на другой берег.

– Садись, бабушка, довезём с ветерком! – радостно заорал вездеходчик Володя Смирнов.

Бабушка несмотря на свой солидный возраст довольно лихо запрыгнула в кузов вездехода, а когда выходила, то, наклонившись к Андрею Горбунову, тихонько спросила:

– Мальчики, в каких войсках служите?

– В броне-кавалерийских, - не моргнув глазом, гордо ответил Андрей.

А ещё через пару дней вертолёт отвёз всех студентов и геофизиков обратно в Тучкино, откуда нам предстояло двигаться уже на северо-восток, в сторону деревни Нижи. Ну а вездеходы отправились в Тучкино своим ходом.

Снова Тучкино, снова сборы

Как же всё-таки прекрасно снова очутиться в цивилизации после месяца жизни в лесу в компании электроразведочной станции, вездехода и трёх мужиков! Тучкино, конечно, с большим трудом можно было назвать цивилизацией, всё же ни магазинов, ни кинотеатров там не было, зато в наличии были дома-вагончики, люди, собаки и даже какое-то подобие улиц. По которым так приятно пройтись вечерком после самой настоящей бани с парилкой. Эх, были бы там ещё и тёплые туалеты… Наверное, самая заветная мечта любого геолога в поле – это тёплый туалет, где можно с комфортом устроится хоть на два часа с книжкой, а по нынешним временам и со смартфоном или, на худой конец, с баллончиком освежителя воздуха, не боясь что самую чувствительную часть тела в самый неподходящий момент начнут грызть неутомимые комары, а зимой эта самая часть тела не отморозится до хрустального звона! Но что-то я расчувствовался…

Итак, в Тучкино мы первым делом посетили баню, а вторым – склады сейсмопартии, где нас обещали снабдить продуктами по полной программе.

– Нарьян-марцы! – завидев нас, радостно завопил Аркадич, завхоз сейсмопартии. – Заходите ребята, берите что хотите, для вас ничего не жалко! Правда, ничего нет, но берите, ребята, берите!

– Тушёнка, сгущёнка, сахар, чай, крупы и овощного чего-нибудь! – выкатил список наш начальник Яков Карлович.

– Да, конечно-конечно! – засуетился Аркадич, расталкивая пузиком ящики с консервами. Вот тут тушёнка, борщ - забирайте три ящика. Солянка есть, макароны, рис. А сгущёнка только в трёхлитровых банках, другой нет. Берите-берите, съедите за сезон.

– Да нафига нам трёхлитровые! – возмутился Яков Карлович. – Как мы их хранить-то будем? И как с ними по-твоему переезжать с точки на точку - в обнимку с банкой? Давай нормальные!

– Да ведь нету, ребята, совсем нету. Вон у Юры спросите, - Аркадич показал пальцем на проходящего мимо парня в штормовке, в котором я, к великому удивлению узнал своего знакомого ещё по пермскому университету. Когда-то давно, ещё до моей службы в армии, мы с ним занимались в секции спортивного туризма и вот неожиданно встретились за тридевять земель в Архангельской области. Радостно поприветствовав меня, Юра заглянул в склад и сказал:

– Да вот же сгущёнка, Аркадич! – он показал на несколько ящиков с радостным младенцем на этикетке и надписями на греческом языке. Если честно, мы бы никогда в жизни не догадались, что это сгущённое молоко, а не какое-то детское питание.

– Так ведь мало её! – физиономия Аркадича скривилась, как будто он проглотил лимон. – Ладно, дам две коробки маленьких и две трёхлитровых банки. И даже не уговаривайте, у меня этих трёхлитровых полсклада – брать никто не хочет.

Заодно он всучил нам ещё ящик детского мясного пюре в маленьких баночках приговаривая: «У меня тут таких мелких детей нет, а консервы есть – не выкидывать же!» К слову сказать, мы это детское питание довольно быстро съели, намазывая его на хлеб, как паштет. Вполне неплохая штука оказалась, только вот совсем несолёная, но уж с этим-то мы справились.

Продукты мы утащили к себе на склад, а я с трёхлитровыми банками сгущёнки отправился в гости к молодым специалисткам из Новосибирска, буквально недавно устроившимся на работу в сейсмопартию. Эту идею подсказал нам Юра:

– У них точно сгущёнка была, а так-то им какая разница: из большой банки её есть или из маленькой?

Парламентёром назначили меня, мол у тебя лучше всех язык подвешен, тебе и карты в руки, банки в зубы и паровоз навстречу. Делать нечего, пришлось идти, раз уж люди в меня верят. Соскучившиеся по общению девчонки затащили меня к себе, где полночи поили чаем под жалобы о своей тяжёлой жизни: и пообщаться-то им не с кем, одни бичи вокруг, и в поле-то их не берут, заставляют в камералке сидеть или в складе Аркадичу помогать… В общем за болтовнёй и чаем засиделся я в гостях до глубокой ночи, а когда вернулся в балок с ящиком сгущёнки, то народ уже вовсю дрых, завесив свои койки марлевыми пологами. И только над моей койкой никакого полога не было, зато на ней лежала записка следующего содержания:

– Дима! В балке очень много комаров. Виновники открытых окон и комаров лежат рядом и внизу от тебя. Доброжелатель.

Комаров было действительно много, так что всю оставшуюся ночь я провёл в борьбе с этими кровопийцами. Что только не приходится вытерпеть ради ящика сгущёнки!

А на следующий день из Патракеевки приехали вездеходы. Пора было собираться в новую дорогу. Всё утро до обеда мы провозились с загрузкой вездеходов, с которой нам очень активно помогал пятилетний пацанёнок, неизвестно по какой причине болтавшийся возле складов. Понятно, что суета возле вездехода привлекла его внимание. Подбежав, он тут же завалил нас кучей вопросов, как умеют только дети: «А это зачем? А куда вы поедете? А вы сегодня поедете? А вот эта штука зачем? А у вас ракетница есть? А стрельнуть можно?» В общем, продравшись сквозь сотню детских вопросов мы разрешили мальцу помочь нам с погрузкой – вы бы видели, с какой гордостью он тащил к вездеходу складной брезентовый стульчик или пыхтя от усилий, пытался затащить раскладушку или доску в кузов.

Загрузка вездехода - дело серьёзное

– А где твоя мама? – поинтересовались мы, закончив, наконец, с погрузкой.

– А, мамка на работе, а папка в лес уехал, - совсем по-взрослому махнув рукой, ответил мальчуган.

– Ну пойдём тогда обедать, проголодался наверное?

– Ага! – кивнул головой пацан.

Но сначала мы с ним сходили к его дому, очередному балку, только более солидному, чем наши румынские «бочки». Никого дома не оказалось, так что оставив записку, мы отвели мальца к себе, чтобы накормить его настоящей геологической кашей. Наевшись гречки с тушёнкой парень откровенно начал засыпать – столько впечатлений за день его маленький организм выдержал с трудом. Пришлось отвести его спать в спальный отсек, иначе он уснул бы прямо за столом. Правда, долго поспать ему не удалось – буквально через пятнадцать минут к нам в балок ворвалась его мама.

– Где Вовка! – с порога закричала она.

– В спальне спит, - ответили мы. – Да Вы не волнуйтесь, мы его покормили и спать уложили.

Пролетая в спальню мама заглянула в кастрюлю:

– Он ЭТО ел?!

– Да. И чай пил. С печеньем.

Подхватив сонного сына на руки, сердитая мама вышла из балка, попутно ругая его на всю улицу. А на следующий день мы выехали из Тучкино. Впереди нас ждал путь на северо-восток к деревне со странным названием Ни́жа.

Лукошко, полное морошки или Сон в летнюю ночь

Чавкая сапогами по грязи, мы с проводником пробирались по кочкастому болоту, утонувшему в утреннем тумане, таком густом, что в нём терялись даже звуки. Намокшие от тумана и болота по́лы брезентового плаща тяжело били по ногам, а тяжёлый рюкзак пригибал к земле.

– Долго ещё? – прокашлявшись, спросил я.

– Да скоро придём уже. Тут недалече, - не оборачиваясь, ответил проводник.

Неожиданно из тумана вынырнула лошадиная морда, чуть не уткнувшись в моё плечо. Лошадь обнюхала меня, фыркнула и из тумана послышался голос:

– Это они!

– Бежим! – заорал проводник и бросился бежать, отбросив мешающую слегу. Я рванул за ним. В тумане появлялись и исчезали смутные силуэты преследующих нас всадников. В какой-то момент проводник исчез, видимо мы где-то разбежались в этом проклятом тумане. Внезапно я выскочил на край обрыва. Внизу, практически незаметная сверху, шумела река. Недолго думая, я скатился вниз и затаился в какой-то нише, промытой водой. Наверху раздалось лошадиное фырканье и послышались голоса:

– Ушёл!

– Ничего, далеко не уйдёт!

«Вот же, блин, приснится такое, ни на какую голову не натянешь!» - я открыл глаза. Палатка, набитая спящими людьми, сотрясалась от могучего храпа спящих людей, который заглушал даже стук работающего бензогенератора и щёлканье индикаторов на панели электроразведочной станции. Обувшись, я вышел из палатки, по пути оторвав от связки вяленого окунька, одного из пары десятков рыбьей мелочи, наловленной нами на Чёрном озере неподалеку от Патракеевки.

Рядом с палаткой поблёскивало Олмужское озеро: типичное болотное озеро с водой цвета крепко заваренного чая и глубиной в полметра воды и пять метров ила. Купаться в нём было ужасно неудобно, приходилось очень аккуратно плавать у самой поверхности, чтобы не зацепить ил, иначе можно было выйти из воды грязнее, чем зашёл в неё.

Накануне мы заехали на эту точку из Тучкино. Ещё подъезжая к озеру мы удивились необычному красно-жёлтому цвету болота на его берегах. Но наше удивление пришло в полное изумление, когда наш вездеход наконец остановился и мы соскочили с него на землю. Всё болото было усеяно морошкой и было её так много, что она окрасила его во все оттенки красного и жёлтого. Ни до ни после я больше не встречал такого чуда! Не сговариваясь, мы всей своей бригадой вместе с вездеходчиком упали на колени и стали собирать морошку горстями и есть, есть, есть… Через полчаса, объевшиеся но счастливые, мы разгрузили вездеход и отправили его назад, за второй бригадой, которая всё ещё сидела в Тучкино в ожидании переезда. Поставив палатку и раскинув датчики, мы начали работу, которую вскоре пришлось остановить, поскольку поднялся сильнейший ветер, который заглушил помехами все полезные сигналы с датчиков и попытался сорвать и утащить в своё ветреное гнездо нашу палатку.

На Олмужском озере, только посмотрите как раздуло палатку!

Вскоре подъехали на вездеходах вторая и третья бригады, точно так же, как и мы, зависли на морошке, после чего, сытно отдуваясь и икая, отправились дальше по профилю на свои точки. А уже ближе к ночи к нашей палатке вышли сейсмики с вёдрами, наполненными морошкой. Во главе компании шёл завхоз Аркадич, следом за ним Юра и ещё пара незнакомых мне человек.

– Нарьян-марцы, привет! – радостно заорал завидев нас, Аркадич. – Вездеход дадите, до Тучкино добраться? А то наш на болоте сломался, когда ещё его водила починит.

– Так нет у нас вездехода, с другой бригадой ушёл. Только завтра вернётся – ответил Яков Карлович.

– И что нам делать теперь? – расстроился Аркадич.

– Сегодня у нас переночуете, а завтра наш приедет – отвезёт. Или ваш раньше починится.

На том и порешили. Так что ночью наша шестиместная палатка вместила целых восемь человек. Не считая электроразведочной станции. В палатку затащили ящики и соорудили из них, досок и брезентовых плащей какое-то подобие нар, на которых уместились гости – в тесноте, да не в обиде, как говаривали наши предки. А глубокой ночью к лагерю подъехал отремонтированный вездеход, громыхая наполовину оторванным балансиром, подвязанным на какую-то сложную систему из алюминиевой проволоки и изоленты.

– До Тучкино-то доедешь? – скептически спросил Аркадич, осмотрев замечательный образец кинетического искусства.

– До дороги точно дотяну, а там и до Тучкино недалёко – философски заметил водитель, наливая себе чай из поданного чайника.

Пришлось устраивать на ночлег ещё и вездеходчика – не ночь же глядя им ехать на еле живом вездеходе. В итоге наша палатка стала напоминать банку селёдки в собственном соку: тесно, душно и жутко некомфортно. Полночи я трепался с Юрой, вспоминая спортивную кафедру и общих знакомых, а под утро наконец-то уснул, чтобы быть разбуженным очень странным сном, о котором я и рассказал в начале главы.

Утром сейсмики уехали на своей колымаге, а мы продолжили работу, прерванную ветром и гостями. Ну а я сделал пару банок морошки в сахарном сиропе для родителей: у нас в Перми эта ягода - нечастый гость.

На Волчьих озёрах

Отработав точку на Олмужском озере, наша бригада двинулась дальше. Следующим местом нашего лагеря должен был стать северо-восточный берег Волчьего озера. Если точнее, то это не одно озеро, а целая цепочка узких озёр длиной в 7 километров, протянувшиеся с юга на север – подобные цепочки озёр для Архангельской области совсем не редкость, и некоторые такие из них тянутся на десятки километров, например, те же Мегорские или Верхотинские. В общем, бригада Марса, в которой работали Валера с Андрюхой, встала лагерем на самом южном конце этой водной цепочки, а мы – на её северном окончании. Естественно, что по пути к ней мы заехали в гости к Марсу, который добрался до озера раньше нас. Пока начальство решало свои начальственные вопросы, мы болтали между собой на свои студенческие темы, а наши доблестные водители уединились в вездеходе у Вовки Смирнова. Ничто вокруг не предвещало проблем.

Общаются...

Но когда мы, вдоволь наобщавшись, собрались ехать дальше, то наш бессменный водитель Саня Бугров как-то очень уж странно блестел глазами, загадочно улыбался и дышал, старательно отворачиваясь в сторону от Якова Карловича. Когда же начальник забрался в кабину вездехода, то странное поведение Сани сразу же стало ясным:

– Пил? – донёсся из кабины грозный рык Якова Карловича. Начальник старался поддерживать в отряде сухой закон, да и в принципе слыл противником пьянства.

– Да я немножко, полкружки всего! – отвечал водитель.

– Если что случится с вездеходом, прибью! – И с этим добрым напутствием мы тронулись в путь к месту будущего лагеря.

Ласково светило солнце, освещая лес и нагревая кабину вездехода и то ли солнце, то ли «полкружечки» самогона, то ли всё это вместе – но наш водитель расхрабрился не на шутку. Видимо он почувствовал себя за штурвалом штурмовика, не меньше. Если раньше он объезжал самые мелкие берёзки, то сейчас он начал таранить на своём пути все встречающиеся деревья. На наше великое счастье ехать по лесу нам почти не пришлось, поскольку вдоль всей цепочки Волчих озёр протянулось огромное болото, но адреналина в этой поездке мы наелись по самые уши. Довезя нас до места лагеря с какой-то неимоверной для нашего вездехода скоростью – всего лишь за час, Саня открыл дверь вездехода и радостно воскликнув: «Приехали!» – тут же вырубился прямо в кабине.

Ну а нам не осталось ничего другого, как пойти разгружать вездеход и ставить лагерь. Будить усталого «лётчика» было всё равно бесполезно.

***

Что делают настоящие мужики на озере да ещё в хорошую погоду? Правильно, достают удочки, накачивают резиновую лодку и отправляются на рыбалку. Мы так и сделали после того, как поставили лагерь и включили станцию на запись вариаций электромагнитного поля Земли. Первым в плаванье отправился начальник, пока мы с Толиком Малышевым, недавно принятым на работу, готовили обед и дежурили у станции и двигателя. Если точнее, то на станции дежурил я, поскольку к этому времени уже свободно мог заменить начальника на посту оператора. Ну а обедом занимался Толик – уж что-что, а суп из консервированного борща или макароны по-флотски сделать совсем несложно. Саня Бугров по причине глубокого похмелья тихо страдал в кабине вездехода, радуя нас своим бледным видом.

Волчье озеро, прекрасно в любую погоду

Примерно через час довольный начальник притащил к палатке с десяток крупных окуней и пожаловался на щуку, которую он чуть было не поймал на обычный крючок. Но не пофартило: щука возле самой лодки отцепилась и ушла в глубину. Заслышав про щуку, Толик, позабыв про обед, схватил спиннинг с удочкой и убежал к лодке, так что доваривать обед пришлось уже нам.

К обеду Толик притащил ещё окуней, которых у нас набралось уже целое ведро и я даже вызвался их пожарить, хотя чистить окуней то ещё удовольствие – все руки о плавники исколешь, пока бронированную шкуру счистишь. Так что на чистку рыбы я подрядил весь коллектив: хотите жареной рыбки – потрудитесь! Неожиданно со стороны озера донёсся странный ритмичный шум: вшух-вшух-вшух!

– Что это за фигня по озеру ездит? – удивился начальник и пошёл к берегу, а мы с Толиком и Саней двинулись вслед за ним. Из-за дальнего мыса появилась длинная рыбацкая лодка и порулила в нашу сторону. Когда она подошла поближе, то стал понятен источник шума: в лодке сидели Андрей и Валера: Валера сидел на вёслах, а Андрюха ритмично выгребал из лодки воду большой консервной банкой, копируя звук водомётного двигателя. Подойдя к берегу, ребята выскочили из лодки.

– И где вы этот дредноут откопали? – заглянув в лодку полную воды, в которой свободно и непринуждённо плавала пара окуней, спросил Яков Карлович.

– На берегу нашли, - ответили парни. - Она рассохлась совсем, давно, видать, брошена. Мы борта немножко законопатили да и поплыли к вам. Сначала вообще ручьём вода шла. Сейчас доски разбухли, так поменьше течь стала.

Выпив с нами чаю, Валера с Андрюхой засобирались обратно – дело шло к вечеру, а им ещё 5 километров грести до своего лагеря. Ну и я с ними немножко проплыл, когда ещё на такой посудине побывать доведётся, правда недалеко, всё же ночью мне предстояло дежурить на станции, ловя теллурики, т.е. пытаясь записать вариации магнитотеллурического поля на средних частотах. Теллуриков я в эту ночь не дождался, зато нажарил целое ведро окуней – занятие ужасно нудное, зато результат вкусный. В 6 утра я безжалостно разбудил всю бригаду на завтрак – зря я что ли полночи с рыбой возился?! После чего с чувством глубокого удовлетворения завалился спать – дежурство моё закончилось.

Большая стирка

На следующий день в лагере началась большая стирка: если те же трусы-носки или рубашку можно просто постирать на руках в речке или озере, то попробуйте-ка постирать на руках штормовку или вкладыш от спальника.

Вкладыш – это по сути, та же самая простынь, только сшитая коконом, так же, как сам и спальник. И точно так же, как и простынь, его приходится стирать, что не очень-то удобно в полевых условиях. Поэтому самый простой вариант стирки вкладыша: положить его в таз или в ведро, залить водой, засыпать стиральным порошком или хозяйственным мылом и прокипятить на костре. Вроде и не сложно, но занимает это очень много времени. Всё же великая вещь – стиральная машина, жаль только, что в поле её с собой не прихватишь.

Пока я занимался кипячением вкладыша, ко мне подошёл Саня. Посмотрев на мою стирку, он спросил:

– А свой комбез я так постирать могу?

– А какая разница? – спросил я. – Закидывай его в ведро, да на костёр ставь, я скоро место освобожу.

– Так у меня он в бензине замочен, - сказал Саня.

– Ну тогда отмой от бензина сначала, - подумав, ответил я, после чего снял с огня ведро со вкладышем и отправился полоскать его.

Отмывать комбинезон от бензина Саня было лень, поэтому он аккуратно слил бензин из таза с комбинезоном обратно в бочку, налил туда воды и поставил таз на огонь. Знатный получился фейерверк! Нагревшиеся пары бензина рванули так, что костёр раскидало метров на пять, а некоторые головёшки улетели ещё дальше. Сане очень повезло, что он не захотел стоять у костра, а отправился к вездеходу, иначе ему наверняка пришлось бы проститься и с усами, и с шевелюрой.

– Вы тут совсем обалдели, что ли? – возмущённо закричал Яков Карлович, выскочив из палатки. – Решили весь лагерь уничтожить?

– Да я просто постираться хотел, - пробормотал Саня, разглядывая выуженные из таза остатки комбинезона, - Хм, если заштопать, то вполне ещё можно таскать…

– Диверсанты, блин, - хмыкнул начальник, - Понаберут молодежь…

А ближе к обеду в лагерь на своей страшной лодке приплыл Валера. Правда теперь уже под парусом, сделанным из рубероида, палок и обломков старой раскладушки. В этот раз лодка протекала гораздо меньше – видимо доски в воде разбухли и затянули большинство мелких щелей.

Выпив с нами чая и немного поболтав, Валера отправился обратно, но тут уже в гости засобирался я. Отпросившись у начальства, я взял нашу резиновую «трёхсотку» и отправился с ответным визитом в лагерь к Марсу.

Первый пункт в технике безопасности на полевых работах – начальник всегда должен знать, куда отправился его подчинённый. Хотя бы для того, чтобы знать в какой стороне его потом разыскивать придётся, поскольку люди умудряются заблудиться в самых нелепых ситуациях. В Мойвинской партии рассказывали историю про одного работягу, который заблудился, выскочив ночью из палатки по малой нужде. Утром он, конечно, нашёлся, но всю ночь просидел в речке, отбиваясь от комаров.

Итак, отпросившись у начальства, я запрыгнул в лодку и отчалил от берега. В спину мне дул попутный ветерок, подгоняя мой «воздушный шарик», так что до лагеря Марса я добрался довольно быстро, даже особо не устав махать вёслами. Разве что пара проток доставила некоторое неудобство. Так что добрался я до южного берега довольно быстро, примерно за час – почти рекордное время для резиновой лодки на 5-километровой дистанции. В гостях я засиделся до самой вечерней восьмичасовой связи, после чего отправился обратно, рассчитывая добраться до своего лагеря так же быстро, как доплыл до лагеря Марса. И не угадал.

В гостях у Марса

Ветер, который в начале путешествия был моим помощником и попутчиком, теперь стал дуть в лицо, тормозя и отбрасывая лодку обратно. Намаявшись в борьбе с ветром на самом первом озере из длинной цепочки, я стал плыть вдоль берега, стараясь максимально укрываться от встречного ветра, который к вечеру разгулялся не на шутку. Плыть вдоль самого берега не очень-то удобно: вёсла регулярно путались в листьях кувшинок или застревали в зарослях камыша, но стоило только выйти на чистую воду, как ветер тут же относил лодку на 20-30 метров назад и приходилось начинать всё заново. К лагерю я подплывал уже в полной темноте с ноющими от постоянной гребли руками и вытянутой мордой свадебной лошади. Хорошо хоть небо было чистым и Луна освещала мне путь к лагерю.

Нагоняй за позднее возвращение я конечно получил, зато как же хорошо спалось после такой прогулки!

Я буду звать тебя Фантомас!

Закончив работу на Волчьих озёрах, наша бригада отправилась дальше – следующая точка находилась на берегу Мегорских озёр, которые по Архангельской традиции состоят из длинной цепочки разнокалиберных озёр, озёрищ и озерков, соединённых протоками и протянувшихся с запада на восток на целых 25 километров. Места эти, хоть и дикие, но очень и очень красивые. Просто представьте себе палатку, стоящую на берегу озера в окружении корабельных сосен и высоченных берёз. Добавьте сюда ярко-голубого неба и немножко белого ягеля под ногами, глубокую синь озёрной воды и вы получите слабое представление о том, как выглядят на самом деле Мегорские озёра.

Добраться до всей этой красоты очень сложно, во всяком случае в те времена нужно было обладать нехилым упорством, чтобы преодолеть десятки километров глухой тайги и болот, скрывающих озёра. Тем не менее неподалёку от лагеря мы нашли заброшенную охотничью избушку, которой давно уже никто не пользовался. Вот уж не знаю, кто и в какие времена сюда добирался, но сложенная из кирпичей печь внутри избы вызвала моё неподдельное уважение – это ж надо было так расстараться!

Поставив палатку, установив станцию и раскинув сеть датчиков мы с большим трудом завели один из наших бензогенераторов (к середине сезона движки на них начали «уставать» от постоянной нагрузки, поэтому теперь мы возили с собой уже не один, а три АБ-шки) и начали работу. Яков Карлович с Саней Бугровым отправились на рыбалку, а в лагере остались только я да Толик Малышев. Я смотрел за работой станции, а Толик валялся на раскладушке, смачно грызя сырую картофелину. Неожиданно он спросил:

– Дима, ты же в армии служил?

– Служил, - ответил я. – А к чему спрашиваешь?

– Постриги меня, а то волосы надоели, - ошарашил меня Толик.

– Э… - только и смог ответить я. – Вообще-то я стричь не умею.

– В армии служил? Служил! Значит стричь умеешь. У нас в деревне все армейцы стричь умеют, - ошарашил меня Толик своими аналитическими способностями.

Весь мой армейский опыт стрижки состоял в бритье налысо пары голов своих сослуживцев на сто дней до приказа, о чём я совершенно честно сообщил Толику, но он было просто неудержим. Покопавшись в баулах, Толик извлёк на свет божий ножницы с расчёской и сказал:

– Стриги!

Ну что же: хозяин – барин. Я честно попытался изобразить на его голове хоть какое-то подобие причёски, полчаса ходя вокруг него с ножницами и расчёской. Но – не судьба! То, что в итоге у меня получилось назвать причёской было весьма затруднительно. Даже в очень сильном подпитии. Оглядев дело рук моих при помощи карманного зеркальца, Толик глубоко вздохнул и спросил:

– А брить-то точно умеешь?

А ещё через десять минут Толик разгуливал по лагерю, поглаживая голую как биллиардный шар голову и тихонько бормоча про себя что-то на коми языке. Зато на вернувшихся рыболовов он произвёл просто неизгладимое впечатление!

– Вылитый Фантомас! – заржав, сообщил Толику Саня. – Тебя теперь в кино можно снимать, будешь самого главного злодея играть.

– Ну ничего-ничего! К концу сезона обрастёшь заново, - усмехнувшись протянул Яков Карлович. – Времени ещё вполне достаточно.

Когда леший водит

На следующий день к нашему лагерю подъехала бригада Игоря, в которой в то время работали Женька с Андреем Горбуновым: закончив работу на предыдущей точке, они переезжали на новый пункт наблюдения, находившийся примерно в пяти километрах от нас к северу на реке Мегре. Посидели, поболтали, попили чайку, похихикали над новой Толиковой причёской... Время близилось к вечеру, поэтому ребята не стали засиживаться, чтобы успеть встать на точку до темноты. Но вечерний сеанс связи они пропустили.

– Что-то долго они добираются, - сказал по этому поводу Яков Карлович. – Ладно, утром пообщаемся.

Но утренний сеанс связи они тоже пропустили.

– Проспали они там что ли? - удивился наш начальник. Но и на дневной сеанс они тоже не вышли, и тогда начальник всерьёз забеспокоился. Три пропущенных сеанса связи — это уже серьёзно. Мало ли что может случиться с вездеходом в тайге или на болоте?! В итоге всё же решили дождаться вечерней связи и если Игоря на ней снова не будет, то на следующий день с утра выдвигаться на поиски. А ближе к вечеру мы заметили на озере какую-то лодку, плывущую прямо к нам. И это на севере Архангельской области, в местах где на сотни километров одни болота, никакого жилья, и где проще встретить какого-нибудь медведя или лося, чем человека!

Начальник быстро сбегал в палатку за биноклем. В бинокль стало видно что лодка - классическая надувная оранжевая трёхсотка. Такими лодками в то время обильно снабжали практически все геологические партии и отряды. Были они и у нас в каждой бригаде. Но геологов-то, насколько мы знали, сейчас здесь точно нет! А если это наши, то почему на лодке?!

Мы запрыгнули в свою резинку и поплыли навстречу. В подплывающей к нам посудине сидели жутко уставшие Женька с Андреем. Завидев нас, они очень сильно оживились.

Потерпевшие вездеходокрушение

– Мы вот плывём и спорим: найдём вас или нет? – наперебой начали рассказывать они. – Мы от вас когда уехали, почти всю ночь на вездеходе ездили – круги по болотам нарезали. Заблудились напрочь! Мы с Женькой наверху сидели – смотрим, а Луна то справа от нас, то вдруг слева окажется. Под утро на Мегру выехали, да застряли наглухо – вездеход в какую-то ямину угодил.

Ясно было, что нужно идти к нам за помощью, вот только куда? Вдоволь накатавшись по болотам они теперь откровенно побаивались возвращаться назад по своим следам. Хрен его знает, куда эти следы завести могут. Оставался только один вариант – сплавиться по Мегре до озёр, а уж там постараться найти наш лагерь. Вот только вместо 5 километров пешком по болотам, парням пришлось плыть 10 километров по извивающейся болотной речке, да ещё и против течения! Так что к нашему лагерю они подплывали уже совсем уставшие и замученные. Мы зацепили лодку потерпевших вездеходокрушение на буксир и отправились к лагерю.

Вечерело, поэтому решили выехать к Игорю с утра пораньше, тем более что он наконец-то вышел на вечернюю связь и Яков Карлович с ним об этом договорился. За ночь мы записали последнюю бобину рабочих материалов, так что с утра пораньше спокойно собрали лагерь и выехали на поиски заплутавшего вездехода.

Как ни странно, но до места, где нас ожидали Игорь с вездеходчиком Вовкой Смирновым, мы добрались весьма быстро. Разве что вездеход наш в очередной раз застрял в болоте, но даже провозившись с его вытягиванием, мы добрались до потерпевших вездеходокрушение всего часа за полтора. Естественно, в первую очередь Яков Карлович вдоволь повеселился над Игорем:

– Ну ты даёшь – в трёх соснах заблудился! По компасу-то не судьба была ехать?

– Так я по компасу, - оправдывался Игорь, почёсывая пальцем в затылке. – И по карте. А вот чёрт его знает, как закрутился.

– Вообще чудеса какие-то, - рассказывал в это время Володя Смирнов. – Еду-еду, вдруг, хопа, снова на свой след выезжаю! Вот как так-то, по прямой же ехал! Леший водил, не иначе.

Вытаскиваем бегемота из болота

Ох и тяжкая это работа – из болота тащить бегемота! Мы, конечно, не бегемота вытаскивали, а вездеход, но промаялись с ним ничуть не меньше – завяз Вовкин вездеход весьма качественно. Пришлось и слегами - толстыми и длинными жердями помогать, приподымая ими нос застрявшего вездехода, и брёвна подкладывать… Часа через два, заляпавшись грязью с ног до головы, мы всё-таки вытащили его из болотистого берега Мегры. После чего, собрав разбросанные вокруг вещи потерпевших, мы выдвинулись к месту будущего лагеря Игоря. Там мы и оставили потерпевших разбивать лагерь и растягивать установку, а сами отправились дальше на север, на новую точку.

... Четыре часа спустя мы снова оказались возле лагеря второй бригады, о чём узнали, заметив в траве линию электрических датчиков. Начальник затормозил вездеход, и мы, бросив его в перелеске, отправились в лагерь второй бригады. Теперь ржали уже они.

– Да мы полдня слушаем, как вы вокруг нас круги нарезаете, - радостно сообщил Игорь, начальник второй бригады, - Ждём уже, когда на чай заглянете.

Ну какой же полевик откажется от чая! Напившись чая и наболтавшись, мы расслабленным шагом отправились к нашему вездеходу.

– Ты хоть помнишь, где мы вездеход оставили? - задал коварный вопрос начальник.

– Конечно помню! - нисколько не сомневаясь ответил я и бодрым шагом направился в сторону перелеска. Я-то в лесу хорошо ориентируюсь, в отличие от начальника. Мы подошли к предполагаемому месту стоянки. Вездехода не было! Наш вездеходчик истерически заржал, а начальник тихо сказал:

– Так, быстро ищем вездеход, не дай бог узнает кто, стыда не оберёмся!

Полчаса мы бегали по всем ближайшим перелескам. Нашёлся вездеход совершенно не там, где мы ожидали его найти.

– Всё, - сказал начальник, - Едем по компасу!

И мы медленно потащились на север, сверяясь с компасом каждые триста метров. Когда же, наконец, добрались до своей точки, то был уже поздний вечер. Поэтому станцию в тот день мы так и не запустили.

А ещё через день Вовка Смирнов, перевозивший на новое место бригаду Марса, снова заблудился в этом же самом месте. То ли действительно леший безобразничал, то ли вездеходных следов на болоте оказалось уж слишком много.

Полевая коптильня

Закончился август, а вместе с ним подошла к концу и наша практика. Если точнее, то мы с Валерой решили остаться ещё на пару недель до окончания работ «по производственной необходимости» чтобы денег подзаработать. Да и перспектива по приезду в Пермь попасть вместо аудитории на колхозные поля тоже не особо радовала. Между нами говоря, была у отъезжающих и ещё одна уважительная причина – все они, кроме нас с Валерой, уже успели обзавестись семьями, поэтому и спешили добраться домой побыстрее.

А пока нам всем, и уезжающим, и остающимся, было выдано последнее, но очень важное задание – охранять лагерь со всем отрядным имуществом (станции цифровые электроразведочные – 3 штуки, магнитофон отечественный – 3, вездеход - 2), пока остальные члены геофизического отряда отдыхают на отгулах в Архангельске. Поскольку все мы успели отслужить в армии, то охрану несли чётко по принципу: солдат спит – служба идёт. На второй или третий день спать нам надоело, поэтому решено было сгонять на ближайшую речку, наловить хариуса и закоптить его. Да не какого-нибудь горячего копчения, а самого настоящего – холодного! Благо нам с Андрюхой уже доводилось этим заниматься в свой первый полевой сезон на Урале. Правда, коптильня там была стационарная, ну так и мы кой-чему за три полевых сезона научились. В общем, идея понравилась всем. Осталось дело только за рыбой, которую ещё наловить нужно было.

Вот за что я люблю Архангельскую область – так это за её реки и озёра. Мало того, что таких красивых озёр я больше нигде не встречал, так они же ещё полны рыбы! Не зря же местные говорят вместо «Пойду на рыбалку» - «Пойду за рыбой». Ага, как в магазин, блин.

Неподалёку от нашего лагеря протекала речка с весьма «оригинальным» названием Берёзовая, на неё-то мы и отправились. Через год нам с Андрюхой доведётся сплавляться на резиновой лодке-трёхсотке по этой самой реке, увозя в лагерь продукты с утопленного вездехода, но кто же об этом знал в то время…

А хариус на Берёзовой знатный

Итак, мы, всей честно́й компанией отправились на рыбалку. С нами пошёл даже Женька, хотя этот сугубо городской товарищ рыбалку видел разве что по телевизору. Так что пришлось учить его делать удочку и объяснять, как нужно правильно рыбачить. Получилось у него не очень, но парочку хариусов он сумел выловить. Домой мы вернулись уже под вечер и сразу же закинули рыбу в рассол, чтобы к утру она успела просолиться.

С утра рыба была вытащена из рассола и развешена на свежем воздухе – в отличие от горячего копчения, для холодного рыбу желательно подвялить. А пока рыба сохла на архангельском солнышке, мы приступили к изготовлению полевой коптильни. Для этого в болоте выкопали траншею, в которую положили трубу от печки – буржуйки, после чего засыпали её мхом и торфом – они прекрасно охлаждают идущий по трубе дым. С одного выхода трубы выкопали очаг, а на другой выход одели печное колено, чтобы дым шёл вверх и создавалась тяга. Иначе как дыму объяснить, что ему надо вот сюда, а не в другую сторону? Над выходом трубы сделали саму коптильню: вбили четыре кола и намотали верёвки, на которые будем вешать рыбу. Вуаля! Коптильня готова!

Хариус подвялился к вечеру. Пока развесили рыбу в коптильне, пока замотали коптильню брезентовыми плащами, пока разводили костёр – наступила ночь. Для холодного копчения рыбу нужно коптить часов 5-6, поэтому кому-то придётся всю ночь провести у костра, не давая ему потухнуть или сильно разгореться. Решили бросить жребий, но неожиданно Женя сообщил, что он согласен последить за костром, поскольку спать ему всё равно не хочется. Мы, конечно, тут же согласились – что мы дурные какие, чтобы отказываться от такого предложения?

В шесть часов утра Женька поднял нас громким криком:

– Подъём! Пошли хариуса смотреть!

Отчаянно зевая и потягиваясь, мы выбрались из спальников и вышли на улицу. Утренний туман укутал всё вокруг белым покрывалом, спрятав от нас и лес, и болото. Было сыро и зябко. Мы подошли к коптильне, от которой шёл сбивающий с ног запах дыма. Давясь набежавшей слюной, мы стали аккуратно снимать брезентовые плащи с кольев. Вот сейчас, ещё немножко… В мыслях уже начали проплывать картины жирно поблёскивающих, золотистых от дыма рыб, висящих на верёвках. И вот, наконец, снят последний плащ, и перед нашим взором предстали ряды чёрных, наполовину обугленных рыбин, каким-то чудом не успевших сгореть полностью. Плащи тоже пострадали: пуговицы на них оплавились, а сами они порыжели и намертво пропитались дымом.

– Женька! Проспал, зараза!

– Да я не, я на минутку! – пытался оправдаться виновник торжества. Он действительно заснул, и не уследил за костром, который разгорелся слишком сильно. Рыбу сначала хотели выбросить, но зелёная жаба задавила наш порыв, поэтому решили её попробовать. Оказалась она вполне не плохой на вкус – обуглилась только верхняя часть, а внутри рыба практически не пострадала.

Хорошо, что у нас ещё оставался вяленый хариус, так что мы заправили вторую партию в коптильню – вторая партия получилась правильной: золотистой и блестящей. И обалденно вкусной.

«Знаменитое охотничье рагу»

Ждать вертолёт нам пришлось долго: сначала его пару дней отменяли из-за погоды, а потом пограничники устроили какие-то свои учения и закрыли небо ещё на три дня. В общем, когда вертолёт наконец прилетел, то отъезжающие студенты готовы были готовы порвать всех вокруг. Ждать – всегда тяжко, а ждать после двух месяцев в тайге когда предстоит встреча с молодой женой – тяжко вдвойне!

Но вот вертолёт всё же прилетел, привёз начальство, вездеходчиков и нового рабочего взамен уезжающих студентов. Ребята отправились в Пермь, а мы с Валерой остались, как было написано в записке, переданной для университетского начальства: «в связи с производственной необходимостью». Я оставался в бригаде Якова Карловича, а Валера – у Марса. А новый рабочий Иван Саенко, круглый и очень жизнерадостный мужичок предпенсионного возраста, отправился в бригаду Игоря. Впереди нас ожидали ещё три недели работы, переездов и новых приключений.

Прилетевший с отдыха начальник практически прямо у вертолёта вручил мне мешок со свежей капустой и радостно сообщил:

– Держи, студент! Порадуй нас чем-нибудь капустным!

– Окейно, Яков Карлович! – не менее радостно ответил я, судорожно вспоминая, что же мне известно о капусте. Если честно, то до этого максимум что я делал с ней – это нарезал её на шинковке для засолки, а вот готовить капусту мне ещё ни разу не доводилось. Мама нас с отцом на время приготовления обедов с кухни обычно выгоняла, так что все мои знания о приготовлении пищи основывались на личном опыте армейской службы, туристических походов и двух полевых сезонов. И если с картошкой, мясом, рыбой и всяческими консервами я «общался» легко, то с капустой столкнулся впервые. Совершенно неожиданно мне вспомнилась детская книжка «Фердинанд Великолепный» про пса, который решил стать человеком. Там в одной из глав рассказывалось про «знаменитое охотничье рагу», которое знакомый Фердинанда готовил из капусты, картошки и дичи. Дичи у меня не было, зато была капуста, картошка и полукилограммовая банка тушёнки, густо смазанная солидолом. Что такое «рагу» я, если честно, тоже не особо представлял, поэтому решил действовать по интуиции: нарезанную картошку с капустой закинул в котёл, слегка обжарил, после чего добавил тушёнки и поставил всё это тушиться примерно на полчаса. К моему большому удивлению «знаменитое охотничье рагу» было сметено практически моментально! Так что ещё пару дней подряд мне пришлось исполнять его «на бис» - восхищённая публика никак не хотела отпускать меня со сцены, т.е. с кухни.

Как-то раз я рассказал эту историю жене и сыну, после чего пришлось его приготовить. Правда, вместо тушёнки я использовал свежее мясо, но сам принцип оставил тем же: обжарить и потушить. Как это ни странно (всё же полевая кухня довольно специфичная), но и в этот раз рагу было съедено с большим удовольствием.

Но что самое интересное, когда я попытался найти этот рецепт в книжке, то не нашёл! Той самой книги у меня не сохранилось, а в найденной на просторах интернета было написано про бигос! И никакого «знаменитого охотничьего рагу»! То ли переводчик другой, то ли решили это название заменить в новых изданиях.

Скит

Тем временем наш отряд продвигался дальше на север, и чем дальше мы шли, тем меньше становилось лесов, зато болота начали разрастаться до каких-то необъятных размеров, подавляя нас своим величием и запахами. Никогда раньше не знал, что болота могут издавать огромное количество запахов: мимо некоторых мест мы старались проскочить как можно быстрее, настолько удушающими миазмами нас обволакивало, зато в других местах мы наслаждались густыми ягодными ароматами. К нашему сожалению, воняли болота гораздо чаще, чем приятно пахли, а ведь нам там приходилось не только их проезжать, но и жить на них!

Впереди на профиле нас ждало Койдозеро, выглядевшее огромным даже на карте. Вот только между нами и озером лежало здоровенное карстовое поле, настолько изрытое карстовыми воронками, что больше всего напоминало заросшее лесом поле какой-то древней битвы. Бригада Игоря первой сунулась в эти места, но была вынуждена объехать карстовое поле с востока, поскольку сплошные завалы из поваленных деревьев, огромные ямы, заполненные тёмной водой и мрачный хвойный лес не пропустили их к озеру. О чём Игорь и предупредил нас на вечерней связи.

Весь вечер мы с Яковом Карловичем изучали карту, придумывая, как бы объехать это поле. Соваться туда смысла не было никакого, с юго-востока поле подпирало довольно гиблое болото с большим количеством промоин и только с северо-запада к Койдозеру можно было подобраться довольно спокойно. Пусть это выйдет на 15-20 километров длиннее, зато вездеход не угробим во всех этих буераках и не утопим в болоте.

Итак, мы потихоньку пробивались на вездеходе к западному окончанию Койдозера как вдруг совершенно неожиданно вылетели на здоровенную поляну, на которой стояло несколько домов. Точнее, дом был один - огромный, длинный домина из толстенных, потемневших от времени брёвен. Рядом стояли пара бань, какие-то сараи и высоченный сарай для сушки сетей - точно так же, как и дом, срубленные на века. Невольно возникало ощущение, что мы с разгона угодили из конца двадцатого века в век восемнадцатый, а то и раньше – очень уж всё вокруг выглядело древним. Время явно остановилось в этих местах лет триста тому назад.

Начальник вытащил карту, и мы стали её разглядывать. На карте было Койдозеро, было Куприяново озеро, были карстовые поля... А вот никакого поселения на карте не было!

Что это за поселение? Если заброшенная деревня, то очень уж всё вокруг выглядело жилым, даже несмотря на то, что нас никто не вышел встречать. Если жилая - то почему её нет на карте? Похоже, что мы ненароком наткнулись на староверческий скит. И это, если честно, совершенно не радовало. Староверы не любят чужих людей, и как они отнесутся к нам - мы не знали.

Бросив вездеход на краю поляны, мы подошли к дому. Дверь дома была не заперта, обычное дело в тех краях. Для заблудившегося человека подобный дом может стать единственным спасением в этих негостеприимных местах.

Вблизи дом просто поражал своими размерами: он растянулся в длину метров на двадцать если не больше. Наверняка под его крышей были запрятаны и овины, и сеновалы, и амбары как это принято в северных деревнях. Хозяев в доме мы не нашли, а все жилые комнаты кроме гостевой в нём были закрыты на здоровенные замки.

Не найдя хозяев, мы вышли из дома, прикрыв входную дверь. Скит скитом, но нам было нужно ехать дальше. Объезжая поляну со скитом мы проехали мимо маленького кладбища с замшелыми резными деревянными крестами с крышами-голубцами и надписями, выполненными самой настоящей кириллической вязью. Сколько же лет этому кладбищу – страшно представить!

До Койдозера мы добрались уже к вечеру, когда солнце окрасило небо во все оттенки красного и розового. О том, чтобы ехать вдоль озера по берегу, не могло быть и речи, стоило только увидеть суровые утёсы, возвышающиеся по обеим берегам. Самые настоящие утёсы – такое чудо в исключительно низинной и болотистой Архангельской области мне довелось увидеть впервые. Да и потом я утёсы видел разве что на Тимане. Только там вообще горы наоборот: сверху – тундра, снизу – горы. А тут прямо самые настоящие белоснежные скалы, как где-нибудь на Урале. Ехать по ним, да ещё в потёмках – равносильно самоубийству. Поэтому мы поплыли. На вездеходе.

Дело в том, что ГАЗ-71, он же ГТС – вездеход плавающий. Теоретически. Практически мы это его свойство ещё ни разу не использовали. Поэтому перед поездкой по воде вездеход был загнан на маленький холмик так, чтобы под него можно было влезть. После чего Яков Карлович с Саней залезли под вездеход и проверили, закрыты ли сливные отверстия и цело ли днище. Не найдя в лодке (так называют корпус вездехода) никаких посторонних отверстий, Яков Карлович сказал:

– Поехали! – и махнул рукой, явно кому-то подражая.

Плыть по озеру на вездеходе весьма долго и нудно, поскольку наш дредноут полз со скоростью улитки, которой, как известно, вообще спешить некуда - она свой дом на спине таскает. Так что 4 километра мы прошли часа за полтора, успев при этом довольно сильно замёрзнуть. Ночи ближе к осени становились уже совсем холодными. Единственной отрадой на этом пути стала встреча с парой лебедей, спокойно плывущих на фоне здоровенной скалы и звёздного неба. К лагерю Игоря мы причалили практически в полной темноте, удивив бригаду до крайности.

– Вы на нём через всё озеро плыли? – больше всех удивлялся вездеходчик Вовка Смирнов. – Да на нём же через лужу опасно переплывать - утопнет!

Переночевали мы в охотничьей избе, стоявшей неподалёку от лагеря второй бригады – для того, чтобы поставить палатку посреди ночи да ещё после целого дня в пути у нас не оставалось никаких сил. А изба была знатная – с большой русской печкой, на которой лежала здоровенная шкура белого медведя. Вот под этой шкурой мы и провели ночь, чтобы на следующий день двинуться дальше по профилю к своей точке.

Бешеный заяц

Ваня Саенко, новый рабочий Игоря, пришедший на смену уехавшим домой студентам, был в полном восторге от нашей работы. Вообще-то он работал коком на одном из ледоколов (то ли на «Арктике», то ли на «Ленине»), но на время отпуска решил пошабашить, устроившись на месяц в геологическую партию. К нам вообще много моряков приходило работать: видимо много общего в нашей работе. Работу в бригаде Ваня воспринимал как самый настоящий отпуск:

– Это вам не 200 человек накормить! – восклицал он, готовя очередное невообразимо вкусное блюдо из обычных консервов, добавляя в них какие-то специи, привезённые из дома в необъятной сумке, или варя кисели с компотами из местных ягод и трав.

Вообще он, как хомяк, всё время что-то собирал, сушил, варил, мариновал и засаливал. В итоге бригада Игоря обросла банками, коробками и вёдрами, забитыми дарами местной природы. И когда в конце августа Ваня получил квиток о зарплате то жутко удивился:

– Вам за это ещё и деньги платят!? – воскликнул он, разглядывая довольно приятную трёхзначную циферку в графе «к выдаче», - Да я бы и бесплатно поработал у вас!

И он горделиво посмотрел на очередной рукотворный Эверест из банок и коробок с грибами и ягодами, подготовленных им к отправке домой. А из прилетевшего вертолёта уже выгружали присланные для Вани новые коробки с пустыми банками и вёдрами, чтобы было куда складывать солёные подосиновики и варенье из черники. А поскольку вертолёты к нам летали довольно часто (бензин-то наши вездеходы жрали просто бочками) то и Ваня без работы не оставался.

С одним из вертолётных рейсов Ивану прислали сеть для рыбалки, причём каких-то гигантских размеров: если в высоту она была примерно 2 метра, то в длину все 15 а то 20 метров с огромными ячейками, явно рассчитанными на ловлю каких-то крокодилов. Вот только одна беда – сеть была откровенно старой и драной. Так что в один пригожий денёк Ваня растянул её на болоте, чтобы залатать все крупные дыры. Сидя на складном брезентовом стульчике он латал очередную дыру, когда в дальнюю от него часть сети влетел здоровенный заяц и естественно там запутался. Бросив работу, Иван рванул к палатке за ружьём. Пока он копался, выискивая патроны и заряжая двустволку, заяц порвал сеть и сбежал, так что когда Ваня выскочил из палатки с ружьём, то косого уже и след простыл. Зато в сетке появилась новая дыра.

Унеся ружьё обратно в палатку, Ваня начал чинить новую прореху. В это время заяц, сделав огромный круг по болоту снова выскочил к лагерю и опять угодил в сеть! Иван снова побежал в палатку за ружьём, но когда выскочил из неё – косой снова сбежал, проделав очередную дырищу в многострадальной сети.

Плюнув с досады и выстрелив от избытка чувств в воздух, Ваня собрал сеть и волок её в палатку несмотря на то, что народ активно убеждал его оставить сеть на болоте – глядишь к ужину зайцев наловить сумеем! Сеть Иван в итоге починил, и мы даже воспользовались ею, когда стояли на море, но вот зайцы в неё больше не попадались.

Очень мокрый поход и красные трусы

Наступил сентябрь, а мы всё так же с работой пересекали Архангельскую область от моря и до моря. Все уже порядком устали: и люди, и одежда, и палатки с раскладушками, и даже вездеходы к концу сезона начали гудеть как-то устало и натужно. Чем ближе мы подходили к морю, тем больше болота начинали напоминать настоящую тундру. Каждые пять километров одна из бригад останавливалась, и в течение трёх-пяти дней вела запись электромагнитного поля на очень большую и страшную станцию под названием ЦЭС-2. Остальные бригады проезжали следующие пять километров и тоже останавливались для работы. Иногда станции останавливались рядом для записи контрольных измерений и сверки станций. Так было и в этот сентябрьский день: бригады геофизиков Игоря и Марса встали рядышком на берегу мелкой речушки, а наша бригада промчалась мимо них на север к морю. До моря мы, конечно, не доехали, поскольку до него оставалось ещё около сорока километров, но вместо пяти километров рванули сразу на десять, потому что нас попросили оставить одну точку для оставшейся бригады… И у нас закончился бензин. Обсохли напрочь.

Ну обсохли и обсохли – велика беда. Тем более что до точки-то мы добраться сумели. Тем более что в ближайшие два-три дня должен был прилететь вертолёт с бензином и продуктами. Вот только на вечернем сеансе связи мы задали координаты не этой, а предыдущей точки! А сейчас мы остались без связи, поскольку рация у нас запитывалась от бензинового генератора, а бензин-то и закончился. Ближайшая же от нас радиостанция осталась в десяти километрах к югу, и кому-то явно нужно было возвращаться назад.

На улице шёл противный мелкий осенний дождь: в такую погоду очень хорошо сидеть в палатке, возле пышущей жаром печки и слушать, как стучит дождь по брезентовой крыше. Или пить обжигающий чай из большой кружки, перечитывая «Двенадцать стульев» или «Фаворита» Пикуля. Выходить на улицу в такую погоду не хочется. Совсем. Но нужно – ведь в противном случае мы рисковали застрять на этой точке без продуктов и бензина неизвестное время. Кому-то придётся идти.

Начальник с надеждой посмотрел на меня. Ну оно и понятно: водителя не пошлёшь, он в картах ничего не понимал, сам начальник в картах-то разбирался, но страдал очень необычным недугом – топографическим кретинизмом в запущенной стадии, умудрялся заблудиться в ста метрах от палатки даже при наличии компаса и карты. Оставался только я – студент, комсомолец, техник-геофизик и наконец, просто очень хороший человек. Глубоко вздохнув, я сказал:

– Яков Карлович, давайте карту. Пойду я.

Сложив карту в планшетку, а завёрнутые в полиэтиленовый пакет спички в карман, я вышел из палатки. Дождь на улице лил всё также уныло и монотонно, явно не желая прекращаться.

Ходить по болоту тяжело, в этом можно быстро убедиться, стоит только раз пройтись по нему километра два. Ноги всё время вязнут, так что каждый шаг сопровождается громким чавканьем, с которым сапоги выдираются изо мха, при этом всё время приходится смотреть в землю, чтобы случайно не влететь в промоину – няшу. Но ходить по насыщенному дождём болоту хуже в несколько раз: приходится практически всё время идти по колено в воде, разлитой поверх болота. Так что первые пять километров до реки Нижи я шёл около двух часов. Берега её густо заросли лесом, и это вносило приятное разнообразие в окружающий унылый пейзаж. К этому времени я уже здорово промок, а в лесу можно было бы развести костёр, немножко обсушиться и отдохнуть, с комфортом посидев на какой-нибудь валёжине.

Неожиданно я заметил здоровенный, штабель брёвен на краю леса, и направился к нему. Ничто так не привлекает внимания в тайге, как следы человеческой деятельности. Особенно там, где их встретить никак не ожидаешь, ведь вокруг на десятки, а то и сотни вёрст можно встретить лишь редкие охотничьи избы, да и то большей частью заброшенные. Штабель брёвен оказался густо заросшим мхом и даже мелкими деревцами, верхние брёвна рассыпались в труху, зато в нижней части штабеля нашлась вполне неплохая ниша, в которой можно было спрятаться от вездесущего дождя. Я забрался в нишу и растянулся на брёвнах. Интересно, кто, зачем и в какие годы заготовил этот штабель дров? Как его собирались вывозить, ведь до ближайшей деревни отсюда не меньше сорока километров. И самое главное – почему его забросили? Вопросы, вопросы...

Тут я заметил бутылку, засунутую в щель между брёвнами, и вытащил её наружу. В 80-х годах в Союзе было не такое уж большое разнообразие бутылок: зелёные винные, длинногорлые водочные, пивные «чебурашки» да «бомбы» из-под шампанского. А эта бутылка была очень необычной – тёмного стекла и с рифлёной сеточкой в верхней части. Ни разу в жизни мне не доводилось видеть подобных. Только много лет спустя, разглядывая в Интернете советские плакаты 30-х годов, я наткнулся на свою бутылку, изображённую на рекламе томатного сока. Вот так получается, что сидел кто-то на том же самом месте, что и я, пил томатный сок из бутылки, а потом засунул её между брёвен, где и нашлась она спустя 50 с лишним лет.

Бутылку я засунул себе в карман и отправился дальше. После болота пройти по лесу было одно удовольствие. Правда недолгое – путь мне преградила речка Нижа. И шириной то она была всего метра полтора-два, но настолько густо заросла по берегу мелким кустарником, что перепрыгнуть её было практически нереально, только переходить вброд. Зная коварство болотных рек, я уверенно раскатал болотные сапоги, смело вступил в воду… И ушёл в неё по грудь!

Из речки я выбирался минут десять – за скользкие от дождя ветви тальника и траву зацепиться было практически нереально, да ещё и залитые водой раскатанные болотники добавляли к моему весу лишних килограмм 30, мешая выбраться на берег. Наконец мне удалось зацепиться за какой-то крепкий корень и выкарабкаться из воды. Было жутко холодно, но мои спички безнадежно размокли в кармане, бутылка выскользнула из кармана и отправилась в путешествие к Белому морю. Хорошо хоть с картой ничего не случилось – офицерский планшет сохранил её в целости и сохранности.

Меня начало потряхивать от холода: всё же сентябрьские купания не входили в мои планы. Поскольку спички размокли, а зажигалки в то время в обиходе практически не использовались, то костёр было не разжечь и у меня оставался один единственный вариант не замёрзнуть – двигаться. Наскоро отжав одежду, я отправился дальше – мне оставалось пройти ещё пять километров по чистому болоту.

Мой мокрый поход

Это новое болото оказалось ещё более мерзким: всё в длинных проплешинах чёрной торфяной жижи, которые постоянно приходилось обходить. Мне совсем не хотелось выбираться ещё и из болотины. Сколько же лишних километров я накрутил! Наконец вдали показались палатки – мне всё же удалось добраться до цели. Я зашёл в ближайшую палатку – так и есть, геофизики резались в преферанс.

— Это что за кикимора болотная? – взглянув на меня, рассмеялся Игорь. – Откуда ты выпал?

Мне выдали сухую одежду, налили горячего чая и пять капель технического спирта. Как сказал Марс: «Не пьянства ради, здоровья для!» Да и честно сказать, употреблять этот напиток, настоянный на резиновых сапогах и с лёгкой ноткой машинного масла можно только в самых крайних случаях.

Потом был сеанс связи, на котором мы передали координаты своих лагерей и заявку на бензин, после чего засели за преферанс. Пулька сама себя не распишет.

На следующий день вовсю светило солнце, было тепло и даже немножко обидно. Зато погода лётная. Уточнив на утреннем сеансе связи, что вертолёт готовится к вылету, мы отправились готовить вертолётную площадку. Ну, как готовить: выбрали на болоте более-менее сухое и открытое место, воткнули белые флажки по квадрату 20 на 20 метров, вытащили приготовленные к отправке рабочие материалы (магнитофонные бобины с записью вариаций электромагнитного поля Земли), пустые бочки из-под бензина и стали ждать борт. И тут, неожиданно выяснилась одна неприятная вещь: на фоне по-осеннему яркого и пёстрого болота ни флажков, ни бочек не было видно!

– Марс, у тебя ракетница есть? – поинтересовался Игорь.

– Ракетница-то есть, да ракеты к ней кончились, - хмыкнул Марс. – Сам же на день рождения выпрашивал пострелять. Ладно, будем надеяться, что нас заметят.

Не заметили. Прилетевший вертолёт кружил километрах в двух от лагеря, в тщетных попытках отыскать его. То ли штурман молодой попался, то ли где ошибка при передаче координат, ясно одно – нас не видят. Покружив над предполагаемым местом лагеря, вертолёт развернулся и ушёл в сторону моря.

Больше всех разволновался Ваня Саенко, ожидающий очередную посылку с пустыми банками из дома. Он бегал вокруг нас, размахивал руками и постоянно спрашивал:

– Что делать-то? Что делать-то?

– Надо какой-нибудь красной тряпкой размахивать, - ответил Игорь. – Ваня, у тебя есть тряпка?

Ваня на минуту задумался, а потом выдал:

– У меня трусы красные есть, подойдут?

– О, трусы они точно увидят! – с трудом сдерживая смех, сказал Марс. – Тащи бегом!

В это время послышался гул вертолёта – лётчики долетели до моря и теперь возвращались точно по координатной сетке на карте к нашему лагерю. Ваня выскочил из палатки с красными трусами в руках и начал отчаянно размахивать ими в воздухе. Видимо, всё же это помогло, поскольку вертолёт практически сразу бухнулся на площадку. Мы разгрузили груз, предназначенный Игорю и Марсу, ну а я забрался в вертолёт и отправился в свой лагерь уже по воздуху.

Впереди нас ждало Белое море и конец сезона.

На Белом море

С этим вертолётом я получил письмо от Андрея. Неважное это было послание – в нём Андрей писал, что меня собираются исключать из университета в связи с отсутствием оценки по физкультуре за год. Блин, обидно было бы вылететь из универа из-за какого-то физо! Первый день я себе места не находил и придумывал способы, как бы выбраться с поля, пока Яков Карлович не успокоил меня:

– Ты особо не переживай, мы тебе такую характеристику напишем, что в аспирантуру без экзаменов примут. Слушай, а может тебе направление на предприятие оформить? – подумав, добавил он. – Ну тогда тебя вообще на руках носить будут. Вот только после учёбы придётся сюда на работу ехать. Ты как на это смотришь?

Немного подумав, я согласился получить направление: во-первых это решало мои возможные проблемы с работой по окончанию университета (а то пошлют по распределению куда-нибудь в центральную Россию, я ж там со скуки помру!), ну а во-вторых… А во-вторых, мне здесь просто понравилось! За два месяца я просто влюбился в эти мрачные и суровые места, да и работа была как раз по мне: всё время в движении, в поиске – о чём ещё можно мечтать в 20 лет!

В общем, я дал добро. Начальник по вечерней связи передал начальнику экспедиции моё пожелание работать в Новодвинской экспедиции после университета, а тот выслал соответствующее письмо на кафедру нашего факультета с обоснованием моей задержки на работе в связи с производственной необходимостью. И всё заверте…

Зато теперь я мог вздохнуть и свободно продолжить работу в отряде, тем более что работы той оставалось всего ничего. С записью вариаций магнитотеллурического поля Земли проблем у нас не было, поскольку практически еженощно всё небо полыхало северными сияниями такой интенсивности, что осциллограф на станции разве что не подпрыгивал, настолько мощными были вариации поля.

Тем временем становилось всё холоднее и холоднее. По утрам палатка покрывалась инеем, а по берегам рек и озёр время от времени появлялся ледяной припай. Чувствовалось, что зима уже совсем не за горами. Лес практически пропал, остались только узкие его полоски вдоль рек, зато всё остальное пространство теперь занимало одно огромное и бескрайнее болото. Скорее даже не болото, а самая настоящая тундра. И вот, наконец, мы вышли на берег моря. Все три бригады снова встали вместе, чтобы завершить сезон контрольными работами, а попросту говоря, просто немножко отдохнуть от постоянных переездов и связанных с ними проблем.

Море… В детстве очень хотелось побывать на море, на настоящем море: с большими волнами и мощным прибоем, с чёрными скалами и большими красивыми раковинами. В 13 лет я впервые попал на море, когда родители отправили нас с другом в Жданов (Мариуполь) почти на два месяца погостить у его деда. Как же я радовался! Правда ожидания мои не оправдались. Не было там ни чёрных скал, ни прибоя с брызгами, да и ракушки там были какие-то мелкие и невзрачные. И вообще Азовское море очень сильно напоминало наше Камское водохранилище: такое же мутное и скучное, разве что вода в нём солёная. В общем, сплошное разочарование, а не море. И вот я снова попал на море. Только теперь уже на Белое.

С одной стороны, море здесь тоже напоминало наше Камское водохранилище вблизи моего посёлка: те же высокие глинистые берега, тот же песчаный берег, усыпанный вынесенными на берег стволами деревьев. А с другой стороны сразу было видно что море это – северное. Очень уж тяжело волны накатывали на берег, очень уж сурово выглядела тёмная и мрачная морская вода. А ещё там были приливы и отливы. Никогда бы в жизни не поверил, что вечером море за какой-нибудь час может уйти от берега на полкилометра, чтобы утром как ни в чём ни бывало шуметь у самого обрыва. И ещё – запах. Ни с чем не сравнимый запах морских водорослей, огромными валами выброшенных морем на берег! Поначалу меня даже мутило от огромного количества йода, которым моментально пропахло практически всё вокруг. Йодом пахла одежда, им несло от спальников, палаток и даже в чае чувствовался лёгкий йодистый привкус. Привыкнуть к нему, конечно, можно, но очень сложно.

Практически в первый или второй вечер Ваня Саенко с Вовкой Смирновым решили поставить свою знаменитую сеть. Мы с Валерой конечно же решили им помочь – ну разве можно отказаться от очередного приключения! Сеть решили ставить на отливе. Делается это так: во время отлива сеть относят как можно дальше от берега где её раскладывают на берегу, прикрепляя нижней частью к земле. Во время прилива вода поднимает сеть, а колышки, которыми она закреплена, не дают ей уплыть. В общем, всё просто. В теории. Судя по всему Ваня с Вовкой знали об этом примерно так же – в теории.

Для начала мы устроили ночные гонки за морем. Как только мы раскладывали сеть и начинали её закреплять как вдруг оказывалось, что море ушло ещё на 100 метров, поэтому мы снимали сеть и бежали с ней к морю, где всё повторялось снова: поставили, ушло, побежали догонять. Наконец нам надоело гоняться за водой - мы закрепили сеть и отправились спать в надежде на богатый утренний улов.

К нашему великому разочарованию утром сети на месте не оказалось! Видимо прибой размыл слабый песчаный грунт и сорвал нашу сеть с колышков. Расстроенные Вовка с Иваном отправились на её поиски вдоль берега в надежде, что её всё же вынесло на берег. И действительно нашли! Правда километрах в трёх от лагеря, закрученную в комок и всю утыканную какими-то палками. Распутывая сеть в лагере, они неожиданно обнаружили, что в неё попалась мелкая, размером чуть больше ладони, камбала. Есть в ней было практически нечего, поэтому рыбку выпустили в небольшую лужу, располагавшуюся неподалёку от палаток. Ну а я начал приучать её выполнять команду «К ноге!» Стоило только поставить ногу в воду, как камбалка тут же подплывала и пряталась под сапогом, тараща из-под него свои глаза.

Поскольку работы у нас уже особо не было, то я большую часть времени болтался в окрестностях лагеря. Сходил вдоль побережья моря на восток километров за пять, но ничего особо интересного не обнаружил, разве что какую-то старую разбитую лодку. А вот на западе, совсем неподалёку от лагеря в небольшом леске я совершенно случайно наткнулся на маленькую часовенку. Поставлена она был так, что с берега её было практически не видно, зато наверняка хорошо заметно было с моря.

Внутри часовни стояла огромная икона святого Николая под стеклом и в богатом окладе. Между иконой и стеклом была навалена здоровенная куча денег: больше всего там было советских копеек, но внизу виднелись даже царские медные монеты. Вокруг иконы были развешены иконки помельче, посвящённые самым разнообразным святым. Видно было, что часовенка и иконы весьма старые, хотя самые старинные иконы на досках были убраны на полочку под иконостасом, правда, изображения на них уже совсем не были видны. Всё же в те времена увидеть рабочую часовенку (а в том, что она рабочая, я нисколько не сомневался – очень уж она ухоженная) было очень необычным делом.

А ещё мы с Валерой катались по морю на резиновой лодке, а Валера даже умудрился искупаться в море. Ну, как искупаться: во время одного из плаваний он выронил весло. Так что пришлось ему за ним сплавать. Что не очень-то весело при температуре воды чуть выше нуля. А целыми днями мимо нашего лагеря косяком летели гуси, спешащие на юг. Подлетая с моря к высокому берегу они делали резку свечку и взмывали вверх. Грандиозное зрелище, особенно когда это происходило в пяти метрах от лагеря.

Но вот записана на магнитофон последняя катушка вариаций магнитотеллурического поля Земли и к нашему лагерю уже спешит вертолёт, чтобы вывезти нас в Тучкино, откуда нам с Валерой предстояло добираться в Архангельск, а оттуда домой – в Пермь. Закончился очередной мой полевой сезон.

Сложный выбор

Первым делом вылетев с поля мы с Валерой отправились в контору Новодвинской геофизической экспедиции за расчётом, печатями в дневник по практике и справками в трудовую книжку. Заработали мы около тысячи рублей, что по меркам 80-х годов было весьма значительной суммой.

Конечно же мы отправились гулять по Новодвинску. Пробежаться по магазинам после трёх месяцев в поле – увлекательнейшее занятие! Заодно заглянули и в спортивный магазинчик, хотя спортом ни я, ни Валера особо не увлекались. Зашли в магазин, а там лыжи стоят. ПЛАСТИКОВЫЕ! Тот, кто в Советском Союзе занимался лыжами, наверняка вспомнит что пластиковые лыжи тогда были жутчайшим дефицитом, на которых разве что в секции разрешали бегать, да и то избранным. А тут сразу две пары – бери не хочу! Пара беговых и пара полупластиковых попроще. Валера сразу же вцепился в беговые: стоили они то ли 100 или 110 рублей, т.е. очень дорого в отличие от вторых, которые стоили около 80 рублей.

– Классные лыжи! - сказал я. - Бери, не прогадаешь.

– А что так дорого-то? – тяжело вздохнул Валера, – может те, что подешевле, взять?

– Бери подешевле, – согласился я, – для прогулок – в самый раз.

– Я бегать буду! – задумался он.

– Тогда беговые бери, в чём проблема-то?

– Так они дороже.

– Тогда бери дешевле.

– Но они же хуже!

– Тогда бери дорогие.

Через полчаса нашей высокоинтеллектуальной беседы продавцы тихо икали под прилавком, уже не в силах смеяться, я был готов прибить Валеру любым тяжёлым предметом, и только виновник торжества, нахмуря брови, в очередной раз вопрошал меня – какие всё-таки лыжи ему взять.

... Лыжи он всё же купил. Те, что подешевле. И всю дорогу до дому ругал меня, что я не уговорил его купить лыжи подороже. А придя в общежитие мы неожиданно обнаружили, что забыли поставить какую-то печать в дневнике по практике. Снова разгорелся спор!

Валера старательно доказывал мне, что нужно обязательно поставить эту печать, иначе практику не зачтут, а я – что печать эта нафиг никому не упала, поскольку этих печатей в дневнике и так выше крыши: одной больше, одной меньше – никто и не заметит. Опять же справка о прохождении практики у нас на руках имелась. Да и на самолёт мы могли опоздать: вылетал он днём и нужно было ещё успеть доехать до аэропорта со всем нашим барахлом. Спорили мы часа два и в результате решили, что утром я с рюкзаками и лыжами еду в аэропорт, а Валера – в экспедицию, где ставит печати, после чего в темпе вальса тоже мчит в аэропорт.

Ранним утром я, сгибаясь под тяжестью двух рюкзаков и новеньких Валериных лыж, с большим трудом вскарабкался в автобус № 140, следующий рейсом Новодвинск-аэропорт Талаги, под сочувственные взгляды пассажиров. Всё же не каждый день людям приходится видеть человека, обвесившегося рюкзаками сзади и спереди, да ещё и как дурак с лыжами в руках посреди осени. Доехав до аэропорта я кое-как выгрузил своё барахло и сдал его в камеру хранения. После чего решил съездить прогуляться в Архангельск – до вылета самолёта оставалось ещё часа три.

Вышел я где-то в районе магазина «Океан» и практически сразу наткнулся на Валеру! Он шёл по улице, таща в руках какую-то коробку.

– Валера! – заорал я. – Ты же должен был ставить печати в дневник!

– А ты знаешь, я подумал что ты прав, - спокойно ответил Валера. – Справки у нас есть, печати в дневнике тоже какие-то имеются.

И простодушно добавил:

– Я вот плеер кассетный себе купил!

– Блин, Валера! – возмутился я. – Я тут как ишак барахло таскаю, а ты плееры покупаешь!

– Ну хочешь, я поеду печати поставлю?

– Да поздно уже, не успеешь, - ответил я, махнув рукой. – Пойдём лучше в кафешку. Мороженого поедим, кофе выпьем.

Кофе с мороженым примирили меня с жестокой реальностью и я даже повертел в руках новенький плеер, купленный Валерой. Плеер действительно был прикольный: непривычно маленький и ярко-красный. Затем мы двинулись в аэропорт – самолёт ради нас никто задерживать не станет.

В самолёте, на котором мы летели в Пермь, лыжи в багаж не приняли, поэтому они валялись под ногами в салоне, мешаясь пассажирам и стюардессам – и в итоге кто-то, в очередной раз наступив на лыжи, отломил носок одной из них.

Вместо эпилога

Первым делом по возвращении в Пермь я съездил в университет: нужно было решать вопрос с моим исключением. Зайдя в деканат я отправился к замдекана факультета Валентину Александровичу. Он посмотрел письмо от начальника Новодвинской экспедиции, прочёл характеристику, написанную Яковом Карловичем в дневнике по практике, заглянул в мою зачётку после чего перевёл свой взгляд на меня:

– Ну и что мне с вами делать, Дмитрий Иванович? Вот тут за Вас товарищи просят, друзья Ваши уже раза три прибегали – просили, чтобы не исключали. С работы о Вас хорошо отзываются, просят чтобы Вас к ним после учёбы направили. И оценки хорошие, а вот зачёта по физкультуре нет.

– Так мы с преподавателем поссорились и он пообещал, что зачёт мне ставить не будет. Пусть меня к другому переведут, я за прошлый год готов отработать.

– Ладно, - подумав, сказал Валентин Александрович. – Пока не исключим, но стипендии лишим. А если к концу семестра не отработаете – пеняйте на себя.

Я действительно перешёл к другому преподавателю физкультуры, который первым делом решил проверить меня на нормы ГТО. Ха, испугал! После армии с её нормами ВСК (военно-спортивный комплекс), нормы ГТО — это же детский лепет! В общем, преподавателя я очень сильно удивил, поскольку мой прошлый препод наговорил про ему меня всякие гадости. Отрабатывать прошлый год мне тоже пришлось, готовя по первому снегу лыжню для бега, зато к концу семестра в моей зачётке красовался зачёт по физкультуре, а в следующем семестре я стал получать сразу повышенную стипендию - целых 46 рублей.

Ну, а Валентин Александрович меня запомнил, поэтому весной на экзамене по теории поля выжал из меня все соки, пытаясь подловить на незнании его предмета, но и я не лыком шит: уж к его-то экзамену я готовился особенно тщательно.

Но это уже совсем другая история.