Вереск у моря

Вереск у моря

Мокрая, поддернутая гнилью листва, на мгновение вдавленная подошвой ботинка в сырую землю, яростно цеплялась к ней, создавая скользкую противную массу. Штаны, с налипшими на коленях кусками грязи, свидетельством неоднократного падения, покрывались все новыми и новыми рыже-коричневыми пятнами. Легкие отчаянно сжимались и разжимались, устало втягивая сырой туманный воздух. Глаза на молодом лице, покрытом морщинами страха и паники, подернулись влагой, из-за которой с трудом можно было разглядеть укутанный белесой пеленой лес. Где-то там, позади бегущего парня, послышался победный лай одичавшего пса, нашедшего в этом молочном безумии след своей добычи.

Молясь и рыдая, парень перепрыгнул ствол упавшего дерева и вырвался из гнетущей тишины леса. Под ногами захлюпало, а по штанинам зашелестели стебли вереска, все дальше и дальше затягивая беглеца в залитую белизной пустошь. Парень оскользнулся и упал. Он попытался встать, но ослабленные бегом и страхом ноги отказались повиноваться, лишь безвольно заскользили по грязи и стеблям, оставляя после себя колеи, тут же заполняющиеся противной жижей. Парень отчаянно всхлипнул и, обернувшись, увидел, как из леса вынырнул огромный пес, рассекающий своим черным как уголь носом клубы тумана. Бедолага взвизгнул и, рыдая, принялся рыскать по карманам в поисках спасительного предмета.

Пес, окрыленный своей победой и властью, триумфально шагал к жертве, агрессивно пригнув голову и обнажив желтоватые клыки. Парень закричал и взмолился, чувствуя приближение боли и смерти. Что-то хлюпнуло позади него. Щелчок и гром. Пес жалобно взвизгнул и заскулил. Снова бахнуло, и безжизненная туша, покрывшись бурыми ручьями, повалилась в зловонную жижу верескового поля. Парень растерянно смотрел на пса, выпускающего последние струи воздуха из ноздрей.

– Ты как, сынок? – раздался голос из-за спины.

Парень вскрикнул, обернулся и чуть отполз на четвереньках в сторону. Перед ним стоял старик в сдвинутой чуть назад теплой шапке болотного цвета и в охотничьей куртке. Светло-голубые глаза на морщинистом лице тревожно рассматривали несчастного. Старик покопался в кармане и извлек пару патронов. Хрустнув ружьем, он неторопливо вставил патроны и, хрустнув еще раз, взвалил ствол оружия на плечо.

– Вставай, дружок, тут еще несколько таких тварей бегает, а у меня с собой патронов маловато.

Все еще не веря своему счастью, парень с трудом встал на ноги, неуклюже оскальзываясь.

– Ну, пойдем, – сказал старик, махнув рукой куда-то в туман и, не дожидаясь парня, зашагал в указанном направлении, едва заметно прихрамывая.

Парень еще раз глянул на остывающий труп пса и поспешно захлюпал ботинками вслед за стариком, растворяющимся во мгле.

Идти пришлось недолго. Спустя всего пару минут пути послышался легкий рокот бьющегося о камни моря, и солоноватый ветер ударил в лицо. Из тумана выступили смутные очертания кирпичного двухэтажного домика с черепичной крышей, покрытой темно-зелеными бугорками мха. Справа от дома проступал нечеткий край обрыва, упирающегося в море, и покосившаяся от времени и непогоды лавочка.

Старик несколько раз шаркнул ногами перед дверью, убирая куски налипшей грязи и, посмотрев на испорченные лесным бегством ботинки парня, взглядом посоветовал ему сделать то же. Спасенный незамедлительно начал елозить подошвами о край каменного порожка. С трудом выковыряв пальцами остатки грязи, парень шумно выдохнул и последовал за только что зашедшим в дом стариком. Хозяин проворно разулся и, накинув куртку на крючок у двери, чуть пошаркивая ногами и прихрамывая, обошел стоявший в центре гостиной круглый деревянный стол, попутно любовно прошуршав старыми пальцами по потрепанным переплетам книг, греющихся на полках теплом тлеющих в них историй, и, наклонившись около пылающего жаром камина, запустил руку куда-то подле кресла.

– Ну, как ты? – спросил старик.

– Уже лучше, – ответил парень, с трудом справляясь со шнурком правого ботинка.

– Ой, прости сынок! Это я обращался к своей собаке.

Парень наклонился чуть в сторону и увидел большую корзину, в которой лежал старый лабрадор, прежде скрытый от взора столешницей. Пес часто дышал и печально, даже немного виновато, смотрел на старика.

– Её зовут Лора. Приболела немного на днях, чем-то отравилась, – сказал старик, поглаживая бедолагу по белесой шерсти. – Ну, ничего, родная, выживем! Ты держись! Я ведь только ради тебя и живу на свете.

Собака, будто поняв слова хозяина, тихо заскулила и подвинула ближе лапу.

– Ну,…а тебя как звать-то, сынок? – спросил старик, дружелюбно смотря на парня.

– Меня зовут Билл, – ответил парень, наконец-то справившись с ботинками, которые теперь стояли на коврике, сплевывая на него остатки грязи.

– Я гляжу, ты весь промок. Пойдем, я покажу тебе комнату для ночлега, – старик отставил в сторону ружье и торопливо зашуршал к лестнице, ведущей на второй этаж. – Там и одежда для тебя будет, а эту хорошенько просушим и почистим. Правда…– старик глянул на парня через плечо, – одежка будет тебе немного маловата, зато сухая! – старик довольно хмыкнул. – Меня зовут Джек, если что.

Старые потертые ступени лестницы заскрипели под тяжестью подошв старика и приглушенно захлюпали под мокрыми носками парня, повсюду оставлявшего стекающие и падающие с него капли. Джек открыл первую же дверь и, щелкнув включателем, зажег свет в небольшой комнатке с аккуратно заправленной кроватью, тумбочкой с простым светильником и миниатюрным письменным столом.

– Ты располагайся, – сказал старик. – Оставь мокрую одежду тут и прими душ. Он там, дальше по коридору, а я принесу тебе одежду.

Старик зашуршал в соседнюю комнату и, достав из шкафа футболку, штаны, носки и теплый свитер, вернулся в комнату гостя. Билл уже успел скинуть мокрую одежду и, как только старик вошел, быстро спрятал что-то под взбитую подушку.

– Ох! Сынок, ты можешь не переживать за личные вещи, здесь их никто не тронет, – успокоил старик парня.

– Извините, я не хотел вас обидеть, – залепетал Билл, – просто привычка. Там фотография моей девушки и ….

– Не переживай, я понимаю. Как говорится «доверяй, но проверяй», – хихикнул старик. – Иди, мойся, я пока вскипячу чайник.

Втиснувшись в футболку и штаны, Билл накинул на себя свитер, оказавшийся довольно просторным для него. Полноценно заскрипев досками ступеней, он спустился вниз и остановился у круглого стола в центре гостиной.

– Ты как раз вовремя, Билл! – сказал старик, выныривая с подносом из-за тонкой перегородки отделяющей гостиную от кухни.

Чуть звякнув чашками, Джек поставил поднос на стол и принялся расставлять все по своим местам.

– Садись, сынок, – жестом старик указал на стул возле камина. – Только будь аккуратен, не потревожь Лору.

Билл обошел корзину с собакой, с опаской взглянув на бедолагу – недавняя встреча еще не выветрилась из его памяти, но та посмотрела на парня взглядом приболевшего малыша, и сердце его в мгновение растаяло.

– Ну, расскажи мне, Билл, – начал старик, разливая чай по кружкам из блестящего от времени и заварки чайника, – как тебя занесло в эти края?

– Я заблудился. Я ехал в Бухту Свободы, там меня должны были встретить друзья. Мы собираемся отдохнуть, порыбачить и посетить Якорный Риф.

– Якорный Риф? Там красиво. Я сам там бывал несколько раз, – задумчиво произнес старик, улыбаясь своим воспоминаниям.

– Да, но только я из-за непогоды сбился с тропы и пошел через лес, а там этот сумасшедший пёс!

– Хех! Да, Билл, ты очень сильно сбился с пути! Отсюда до бухты 8 с лишним миль!

– Так много? – немного удивился парень.

– Да, сынок. Ну, ты не расстраивайся, все ошибаются, даже картографы, – авторитетно произнес старик, легонько ткнув себя пальцем в грудь.

– Вы были картографом, Джек? – заинтересовался Билл.

Да, я отработал картографом более сорока лет. Такая важная и интересная профессия, а главное спокойная и безобидная, – произнес старик, задумчиво смотря в чашку.

– А как вы пришли к этому? – с любопытством спросил парень, сделав большой глоток горячего чая, отчего все его нутро обдало жаром.

– Это произошло еще в годы войны, когда я попал в госпиталь из-за ранения, – старик приподнял правую штанину, обнажив кривой рубец шрама. – Хотя, если постараться, я могу вспомнить еще свои детские мечты.

Старик посмотрел в чашку. Белесый пар, закручиваясь вихрем, поднимался и медленно разрастался, измельчая в щепки стул под ним, отталкивая в сторону стол. Вся комната завертелась, растворяясь в теплом майском воздухе. Справа зашуршало раскрученное им переднее колесо велосипеда, чашка изогнулась и скрутилась в карандаш. Блюдце обмякло и стало блокнотом. Над головой зашумели дубовые ветви, играющие с ветром. Перед помолодевшим, десятилетним Джеком распростёрся шумный город.

Он сидел на траве и вглядывался в ровно торчащие стены здания, отделенные от этого безмятежного мира грузными и неказистыми крышами, источающими столбы пара из своих закопченных труб. Запомнив все хорошенько, он начал сосредоточенно выводить прямые линии кирпичных коробок и плавные силуэты окружающего ландшафта. Послышался шум скрипящих педалей и велосипедных покрышек. Джек вскочил на ноги и поспешно спрятал карандаш и блокнот в сумку. На дороге показались трое подростков, изо всех сил налегающих на педали. Завидев Джека, они подкатили чуть ближе и остановились.

– Так, так, а кто тут у нас? Джек! Снова гуляешь в одиночку? – язвительно произнес парень, остановившийся ближе всех. Двое его друзей весело загоготали. – А мы с ребятами как раз искали кого-нибудь, чтобы «поиграть»!

– А ты все никак не остановишься, Гэри? – ответил Джек, сурово сдвинув брови. – И как твоя гордость позволяет тебе драться втроём против одного? И есть ли она у тебя вообще?

Гэри побледнел. Его, прежде красивое молодое лицо с младенческим румянцем и густыми бровями, искривилось в злобной гримасе, отчего смольные волосы еще сильнее наползли на темные глаза. Его друзья недовольно надулись.

– Взять его! – крикнул Гэри и яростно скрипнул зубами.

Джек проворно вскочил в седло велосипеда и, что есть сил, принялся крутить педали, стремительно набирая скорость. По волосам пробежал ветерок, майка вздулась, как кошачья спина перед дракой. Позади, сквозь скрип трех велосипедов, слышался крик Гэри, подгонявший своих товарищей. Не чувствуя ног, Джек продолжал крутить педали. Ворвавшись на улицы городской окраины, Джек принялся лихо вилять между прохожими, не обращая внимания на их недовольные окрики и причитания. Оглянувшись на мгновение, он заметил, что преследователи чуть отстали. Неожиданно возникший перед ним мужик, толкавший огромную тачку, нагруженную песком, заставил Джека вскрикнуть и резко рвануть руль. Залетев в ближайший переулок, он чудом избежал столкновения. Крутанув несколько раз педали, он уперся в кучи мусора и высокие кирпичные стены зданий. Позади послышался радостный гогот преследователей.

Хулиганы соскочили со своих велосипедов и с кулаками налетели на свою жертву. Джек лихо наносил удары по своим противникам, но их численное превосходство все равно дало о себе знать. После очередного удачного выпада Гэри, Джек повалился на кучу мусора. В отчаянии, взревев как зверь, загнанный в угол, он схватил булыжник и, вскочив на ноги, наотмашь ударил обидчика. Раздался крик, и окровавленное лицо Гэри стремительно приблизилось к земле. Два его товарища замерли на местах с занесенными над Джеком кулаками. Тот замахнулся на них рукой с камнем, и противники, бросив друга, наперегонки помчались к своим велосипедам и растворились с ними в городской суматохе.

Гэри лежал на земле. Из рассеченной брови струйкой стекала кровь. Он тихо застонал и приоткрыл залитые кровью глаза. Джек, тяжело дыша, стоял над ним, все еще сжимая в руке камень. На секунду их взгляды встретились, и он увидел, как глаза Гэри расширяются от страха. Джек отбросил булыжник в сторону и, подхватив поверженного обидчик под руки, поднял его на ноги.

– Где ты живешь? – спросил Джек.

– Э?. ..На Брайт….Брайт Роуд 201.

Джек прислонил Гэри к стене и, подхватив велосипеды, наскоро присыпал их мусором как можно дальше в переулке. Вытерев платком лицо обидчика, он закинул его руку на свое плечо и вывел на улицу. Гэри не проронил ни слова за то время, что они шли по городу, лишь устало и рассеянно смотрел под ноги. Спустя четыре квартала Джек остановился и посадил его на ступени четырехэтажного здания.

– Позже я принесу твой велосипед, – мрачно сказал Джек и развернулся.

– Джек, постой, – промычал Гэри. Джек обернулся и увидел, что тот протягивает ему руку. – Прости меня, Джек. Будем товарищами?

Джек задумчиво посмотрел на испачканную грязью ладонь бывшего обидчика и, помедлив, пожал её. Гэри опустил голову и облокотился о перила.

Старик Джек допил остатки чая и посмотрел на Билла.

– И почему мы люди такие наивные, что можем становиться друзьями нашим обидчикам? – старик встал и заковылял на кухню. – Как ни странно, но я доверял Гэри, и мы дружили с ним довольно долго, – на кухне послышался скрежет духовки и шипение раскаленного масла. – После той стычки мы много времени проводили вместе, гуляя, веселясь и иногда даже хулиганили, – сказал старик, хихикая и ставя на стол перед Биллом огромное блюдо с запеченной рыбой и двумя крупными ломтями хрустящего хлеба. Сбрызнув свою рыбу и рыбу гостя лимонным соком, Джек принялся уплетать ужин.

– Ну, а что было дальше? Почему вы с ним перестали дружить? – полюбопытствовал Билл, отодвигая от себя блюдо с рыбьими костями и хребтом.

– Ну, мальчик мой, это не короткая история, – улыбнулся Джек, утирая лицо ладонью.

– Ну, хотя бы еще немного, – взмолился парень.

– Хорошо, тогда может еще по кружечке чая? – засмеялся старик.

Билл радостно кивнул головой. Джек вновь скрылся на кухне и вернулся с кипящим чайником для чая и миской теплого бульона с сухарями для Лоры.

– Очень часто я заходил в книжный магазин, что был в квартале от моего дома, но, поскольку денег на книги у меня всегда недоставало, я просто листал их, разглядывая картинки, а потом по памяти рисовал в своем блокноте. Я как-то пробовал и Гэри научить рисовать, но надо признать руки его были совершенно не пригодны к такой тонкой работе, – улыбнулся старик. – Примерно в то время я и понял, что рисовать то, что я вижу мне недостаточно. Я стремился уместить на лист блокнота гораздо больше и детальнее, чем это казалось возможным. Я хотел поместить туда весь мир, оградив его ото всех острыми краями страницы. Тогда-то я и стал листать не просто книги, а атласы. У меня была удивительная память на все эти мелкие штрихи и детали. Я умел подмечать то, чего не замечали остальные.

Шестнадцатилетний Джек, вжав голову в плечи, шёл по отсыревшей от осеннего тумана улице и отворачивал чуть в сторону лицо, когда прохладный ветер, вылетев из какого-нибудь переулка, мчался ему на встречу, разбрасывая газетные обрывки. С усилием он толкнул тугую деревянную дверь с небольшим окошком, и та, лениво поддавшись, впустила его внутрь и тут же с громким визгом петель захлопнулась, чуть не прижав ему руку.

– Добрый день, миссис Беррингтон. Как ваше здоровье?

– О, Джек, мой мальчик, это ты! Эх, и не спрашивай! Этот жуткий кашель мне уже надоел. Наверное, всё этот дрянной климат. Что сегодня будешь смотреть? – спросила миссис Беррингтон, ласково улыбаясь.

– Даже не знаю. Может снова атлас полистаю.

– Брось ты эти карты, возьми-ка лучше какую-нибудь книгу домой почитать. Только будь с ней аккуратнее. Торговля в этом году что-то плохо идет, пусть хоть кто-нибудь читает.

– Спасибо, миссис Беррингтон, но я так не могу.

В этот момент раздался шум падающих книг в дальней части лавки.

– Ой, Джек, пойдем, я познакомлю тебя со своей племянницей. Она теперь живет у меня и помогает мне после школы. – Женщина положила руку на плечо парня и повела его в сторону шума. – Только, Джек, – шепотом добавила миссис Беррингтон, – будь с ней аккуратнее. Её родители умерли от болезни две недели назад. Может у тебя получится хоть немного отвлечь девочку от горя.

Пройдя мимо нескольких полок, они остановились около большой кучи книг, рассыпанных на полу, и девушки, складывающей их в стопку.

– Джек, это моя племянница Лора! – торжественно представила миссис Беррингтон, – Лора, это Джек. Я тебе говорила, что в этом городе много грубиянов, но с этим молодым человеком ты сможешь найти общие темы для разговора, – женщина радостно заулыбалась.

Лора быстро выпрямилась и, задев стопку недавно собранных книг, вновь их завалила. Делая вид, что она поправляет свои длинные каштановые волосы, она украдкой смахнула слезу с тонких ресниц, обрамлявших её карие глаза. Чуть сжав тоненькие губки, она расправила свое голубое платье по изящной талии как истинная леди.

– Добрый день, Джек, – грустно пропела она.

Раздался скрежет двери, и миссис Беррингтон упорхнула навстречу редким посетителям. Лора и Джек стояли друг напротив друга, смущенно переступая с ноги на ногу. Джек наклонился и стал собирать разбросанные книги. Девушка присела рядом.

– Не слишком ли большая стопка книг для девушки? – спросил Джек.

– Я просто не хотела ходить дважды. Эти книги принадлежали моим родителям, – сказала Лора, положив последнюю книгу сверху. Джек поднял бумажную пирамиду. – Туда, – жестом указала она на ряды пустых полок. – Я собираюсь раздать их бесплатно, после всего мне тяжело на них смотреть.

– Миссис Беррингтон рассказала мне. Соболезную.

Лора несколько раз молча кивнула головой и принялась по одной расставлять книги на полке, изредка мягко проводя ладонью по корешкам, чтобы выровнять их. Джек наблюдал за плавными движениями рук Лоры, взглядом печальных глаз, едва заметными дорожками, оставленными слезами на её румяных щеках, бликами света, перебегающими по волосам, которые обрамляли изящный овал лица и тонкую шею, теряющуюся за грубым краем выреза платья. Он чувствовал, как в магазине становилось светлее и уютнее. Её вид и аромат, смешанный с запахом новых книг, пробираясь в легкие, дурманил сознание. Тело становилось все легче, и Джек не мог разобрать, виной всему то, новое для него, чувство любви или уменьшающаяся в его руках стопка книг.

– Скорее всего, виновата была стопка книг, – засмеялся старик, подкидывая в чашку несколько ложек сахара. – Что может знать о любви шестнадцатилетний юнец, переполненный гормонами? Но время шло, и наши с Лорой чувства крепли и взрослели вместе с нами, и вот, спустя месяц после моего восемнадцатого дня рождения, я смотрел на свое отражение, искаженное витриной магазина.

– Да сколько можно любоваться на себя, Джек? – сказал Гэри, хлопая друга по потертому плечу куртки. – Думаешь, она согласится? – засомневался Джек.

– Да ты глянь на себя, – Гэри встал рядом с другом и внимательно осмотрел его в отражении. – Как она может отказать такому красавчику, как ты? К тому же, вы уже два года не отходите друг от друга дольше, чем на два часа, – засмеялся Гэри. – Всё, довольно, Джек! Пора действовать.

Рывком открыв дверь, Гэри затолкал друга внутрь магазина.

– Чем могу вам помочь, господа? – раздался услужливый голос продавца, буквально выпрыгнувшего из-за прилавка, желая утянуть редкого посетителя в пучину ювелирной лавки.

– Добрый день. Слушайте, мой товарищ собирается сегодня сделать предложение руки и сердца весьма прелестной особе, – начал Гэри. – Но вот с финансами у нас, к сожалению, небольшие проблемы…

– Ни слова больше, господа, – перебил его продавец, – времена трудные, да и честно говоря, все эти безделушки слишком переоценивают. – Он небрежно махнул рукой в сторону витрины с самыми дорогими изделиями и продолжил, уводя посетителей дальше по лавке. – Позвольте мне показать вам необычайно красивые кольца по вполне доступной цене….

Спустя пятнадцать минут дело было сделано. Джек, крепко сжимая в руке дешевую коробочку, обвязанную лентой, шел на трясущихся ногах, подбадриваемый товарищем. Оставался последний поворот до магазина миссис Беррингтон и Лоры, когда товарищи услышали тихий свист и взрыв, сотрясший землю. Над зданиями взвился вверх столб пыли, камня и щепок. Затем еще один и ещё. Весь город поглотили взрывы, дым и паника. По городу стали блуждать огромные тени самолетов, яростно жужжащих двигателями. Минута, и все стихло. Джек поднял голову и осмотрелся по сторонам. Повсюду лежали обломки домов и разбросанные вещи, вырванные бомбежкой из уютных комнат. На тротуарах виднелись силуэты людей, застигнутых врасплох. Некоторые лежали без движения, кто-то тихо стонал, другие сидели с отрешенным взглядом и держались за окровавленные конечности и разбитые головы. Джек подполз к ближайшему телу и толкнул его. Им оказался Гэри. Тот поднял голову и, ничего не понимая, растерянно посмотрел на товарища.

– Ты как? – спросил Джек севшим от пыли голосом.

– Вроде бы цел, – ответил Гэри, садясь и стряхивая с себя пыль. – А ты?

– Тоже… – осекся на полуслове Джек из-за внезапно возникшей мысли. – Лора!

Парень вскочил и помчался за угол, спотыкаясь об обломки. Он бежал сквозь облако пыли, расталкивая людей и перепрыгивая через трупы, пока не оказался на месте. Старого потертого фасада здания с противно скрипучей дверью там уже не было. На его месте зияла огромная воронка, заваленная обломками соседних зданий.

– Это было самое тяжелое время в моей жизни, Билл, – сказал старик, задумчиво глядя в чашку. – Так я потерял её навсегда…

Старый Джек встал и, взяв в руки чайник, молча ушел на кухню.

Билл встал и, печально вздохнув, собирался подняться к себе, думая, что старик закончил разговор, но его внимание привлекло полотно, висящее в тени пылающего камина. Отодвинув в сторону стул, он подошел ближе, чтобы рассмотреть его. На картине была изображена вересковая пустошь, волнуемая сильным восточным ветром и упирающаяся в бушующее сине-зеленое море. Громадные волны, разогнавшись, упирались в огромные валуны и разбивались на тысячи мелких осколков. Серое небо, нависшее над всем этим пейзажем, погружало в печаль и тоску. Но, во всём этом хаосе противоречий и столкновений стихий, во всей этой неразберихе, крохотный солнечный луч, разорвавший мрачные тучи и осветивший небольшой клочок вересковой пустоши, казалось под самыми ногами художника, давал надежду на радостный исход, веру в то, что скоро всё это безумство прекратится, и мир вновь заграет яркими красками.

– О, вижу, ты заметил картину, – сказал вернувшийся из кухни старик, держа в руках вскипевший чайник.

– Это великолепная картина! – сказал Билл, едва сдерживая волнение.

– Еще бы! Это же одна из лучших работ Дамьена Дюмуа «Вереск у моря».

– Этого не может быть! Ведь она давным-давно утеряна! – воскликнул парень. – Откуда она у вас?

– А ты неплохо разбираешься в искусстве, – задумчиво произнес старик. – Эту я нарисовал сам. Если ты помнишь, я неплохо умел запоминать детали и зарисовывать их…. Впрочем, если хочешь, я расскажу тебе историю о том, как я увидел оригинальное полотно.

– Конечно! Я был бы рад, – сказал парень.

Джек жестом предложил гостю сесть за стол и принялся разливать чай по чашкам.

– Я уже и не помню, как оказался в грузовике, полном новобранцев с дрянными винтовками и едва пригодными штык-ножами. Помню, что вылезая из него, я рухнул на землю.

– Джек! Соберись, дружище! – сказал Гэри, поднимая товарища на ноги и поправляя на нем каску. – Мы на войне.

Джек благодарно кивнул товарищу и, поправив ремень винтовки на плече, встал в строй. Оглянувшись кругом, он увидел с десяток молодых парней с растерянными лицами и страхом в глазах. Кто-то нервно переступал с ноги на ногу, кто-то почесывал затылок. Один парень даже пытался закурить, но, не сумев совладать с трясущейся в руках спичкой, вынул изо рта сигарету и положил её в пачку к остальным. Повсюду слышался шум двигателей, брань, шорох одежд и постукивание винтовок о грубые края касок.

Внезапно, раздавшийся зычный командирский голос, быстро расставил неопытных юнцов в строю и скомандовал идти прямо. Никогда в своей жизни Джек не испытывал страха, подобного этому. Голос приказал остановиться, и он остановился. Голос приказал копать, и Джек принялся копать, не чувствуя усталости. Затем была самая страшная и долгая в его жизни ночь. Холодный осенний воздух струился в окопы, проникая под одежду и вызывая неуёмную дрожь. Изредка он проваливался в сон, но мысли о грядущем бое будили его, как яростный лай соседской собаки. Настало утро, и раздались команды, пронесшиеся по всем окопам, проникая в уши сотни солдат. Затем все загудело и задрожало. Орудия и танки принялись наперебой извергать из себя пламя и дым. Земля вздрогнула. Засвистевшие пули ударялись в насыпь и с брызгами земли пропадали в ней. Послышались крики, и полилась кровь. Джек зарядил винтовку и стрелял. Он не видел куда, и не знал, попал ли он в кого. Отсюда смерть ему не была видна. Но вот раздалась команда, и все как один, обезумевшие от страха и распаленные командирскими голосами, вылезли из окопа и помчались навстречу врагу или смерти.

До боли сжав руками цевьё и приклад, Джек ткнул налетевшего на него такого же молодого противника, как и он, с такой силой, что штык-нож, глубоко засев в теле, застрял между ребрами. Именно тогда он осознал, насколько легко и страшно лишать человека жизни. Обезумев от вида крови, струившейся из молодого бойца, и от осознания хрупкости своего тела, он неистово колол и стрелял. И вот, когда победа была одержана, когда стихли последние выстрелы и стоны, Джек обессиленно упал на дно окопа, и из его глаз брызнули слёзы.

– Что дальше? – в нетерпении спросил Билл, выведя старика из задумчивости.

– Что может быть страшнее первого боя? Второй бой! – отозвался старик. – А за этими боями были еще и еще. И вот, спустя год страданий, потерь и боли, настал тот самый бой. Уже привычные ко всему, мы стреляли из винтовок и стрекотали из пулеметов по противнику. Привычно выскочили из окопа и помчались навстречу неизвестности. Я помню, как мы бежали – Гэри впереди, а я чуть позади. Раздался грохот, и все вокруг поглотил белый дым. Когда я вынырнул из него, передо мной никого не было. Я обернулся и увидел лежащего лицом вверх Гэри. На его груди появились огромные пятна крови, которые все расползались и расползались. Я подошел к нему, не слыша звуков боя – только его предсмертное хрипение. Он посмотрел на меня глазами, заполненными слезами и паникой. Собрав оставшиеся в его теле силы, он произнес: «Мне жаль, что так получилось». И всё. Он скончался. Так я потерял своего друга.

Вокруг вновь всё зашумело и загрохотало. Я помню, как что-то ударило меня в ногу, а затем полоснуло по голове. Очнулся я уже в госпитале. Пролежав там несколько месяцев, я вновь научился ходить, но делал это, сильно хромая, так что командование не нашло для меня лучшего задания, кроме как охранять музей художественных искусств. Каждую ночь я бродил по просторным залам и, подсвечивая себе фонарём, рассматривал лучшие полотна во всем мире. Одним из самых любимых для меня была картина «Вереск у моря». Я часами простаивал перед ней, изучая её и запоминая каждый мазок и каждый оттенок цвета. И хоть потом у меня получилось нарисовать её очень похожей на оригинал, мне так и не удалось передать то настроение и те эмоции, которые испытывал художник.

Старик обернулся и принялся разглядывать полотно.

– У вас неплохо получилось, Джек, – похвалил Билл старика, тот в свою очередь смущенно махнул рукой. – А что же случилось с оригиналом?

– Предполагается, что он сгорел при пожаре.

– А что случилось на самом деле? – поинтересовался Билл.

– В тот день я шёл сменять товарища на посту, когда увидел, что часть здания объята огнём. Вокруг сновали бойцы с вёдрами, безуспешно пытаясь затушить пламя. Недолго думая, я рванул туда и, перепрыгнув заваленные и объятые огнём балки, ворвался внутрь. Прижимая руку ко рту и непрестанно кашляя, я сумел пробраться в ту часть музея, что еще не загорелась. С трудом отыскав в дыму картину и сорвав её со стены, я помчался прочь от подступающего пламени и выскочил через запасной выход. Я считал, что тогда меня никто не видел, и поэтому, найдя укромное место, я спрятал полотно, а позже забрал его.

– И как же вы его хранили?

– Всё просто. Так как музей сгорел, больше не было нужды его охранять. Меня быстро определили в картографы, и я спокойно носил с собой картину, пряча её в тубусе с картами.

– И где она сейчас? – поинтересовался Билл.

– Я не знаю, – раздосадовано ответил старик, печально смотря на парня. – Её у меня украли еще лет десять назад. Вот и вся история.

– Вот мерзавцы! – воскликнул Билл и слабо ударил по столу кулаком.

– Думаю, уже поздний час, – сказал Джек. – Пора бы нам ложиться отдыхать. Завтра будет сложный день.

Билл согласно кивнул и встал со стула. Пожелав старику спокойной ночи, он поднялся по скрипучим ступеням и исчез за дверью отведенной ему комнаты. Джек, пересев на кресло рядом с корзиной собаки, принялся легонько поглаживать шерсть питомца. Старик задумчиво уставился взглядом в темную стену.

– Она была жива, – шепотом произнес Джек, будто рассказывая собаке сказку на ночь. – В тот день, несколькими минутами ранее, Лора вышла из магазина, чтобы навестить свою подругу. Когда раздались первые взрывы, её откинуло ударной волной, и она, ударившись о стену дома, потеряла сознание. Я узнал об этом десять лет назад, когда судьба свела нас вместе. Я увидел её на ярмарке вместе с дочерью и мужем. Она долго ждала меня с фронта, пока однажды до неё дошли слухи о моей гибели. Даже после этого она ждала и верила, что я вернусь, но время берет своё и ломает любую веру.

Старик хотел ещё что-то сказать, но легкий шум камина и тёмная синева ночи заволокла его сознание, погрузив в глубокий сон.

Зайдя в свою комнату, Билл включил свет и, приподняв край подушки, достал из-под неё сверкающий серебром револьвер.

– Да старик, ты прав, – подумал парень. – Завтра будет сложный день.

Положив оружие на место, он повалился на кровать и забылся сном.

Старик проснулся от резкой боли в кистях. Что-то крепко стянуло их друг к другу. Открыв глаза, он увидел перед собой Билла, затягивающего узел веревки, обмотанной вокруг его рук и ног.

– Что ты делаешь? – спокойно спросил старик, немного щурясь от боли.

Билл затянул последний узел, встал и, отойдя на пару шагов назад, направил на старика револьвер.

– Где она, Джек?

– Где кто?

– Где на самом деле оригинал картины?

– Послушай меня, сынок, у тебя еще есть возможность, – старался образумить парня старик, – просто уходи, и тогда никто не пострадает.

– Да ты в своём уме, старик? Думаешь я уйду отсюда, не забрав картину стоимостью в десятки миллионов? – Билл сказал это так громко и яростно, что безмятежно дремлющая собака проснулась и приподнялась на слабых лапах. Она оскалилась, и шерсть её вздыбилась. Парень вздрогнул и перевел дуло револьвера на пса.

– Тише, Лора, тише, – успокоил собаку Джек. – Лежать, Лора, лежать!

Лора взглянула в уверенное лицо хозяина, затем легла на место и молча стала следить за каждым движением парня.

– Ты тоже успокойся, Билл. Не тронь собаку. Я покажу тебе, где картина. Развяжи меня, и я отведу к ней.

– Нет уж. Скажи, где она, и я сам найду, – ответил Билл.

– Хорошо. Тогда ступай на второй этаж, через комнату от твоей спальни будет дверь чулана. Зайди в неё и отодвинь коробки, в дальнем углу будет стоять картина, укрытая тканью.

Парень нервно перебрал пальцами по рукояти оружия и внимательно осмотрел старика. Убедившись, что тот хорошо связан и никуда не улизнет, он медленно пошел в сторону лестницы, все еще держа старика на прицеле. Затем он, скрипя ступенями, пошел наверх. Старик спокойно откинул край накидки на кресле и запустил пальцы между сиденьем и подлокотником, достав оттуда складной нож. Быстро разделавшись с веревками, он встал и размял руки. Затем взял ружье и, направив его на дверной проем, ведущий к лестнице, стал спокойно ждать, когда спустится Билл. Наверху послышались ругательства и топот ботинок по деревянному полу.

– Чертов старик, – послышалось на лестнице, – вздумал играть со мной в игры?! Да ты у меня сейчас на обе ноги захромаешь!

Разъяренный парень ворвался в гостиную и наткнулся на ствол ружья. Лицо его приняло бледный оттенок. Вялая рука попыталась поднять револьвер, но старик предупреждающе мотнул головой.

– Брось оружие, – сказал Джек, и Билл покорно откинул револьвер на стол. – Ты слишком глуп и неопытен для этих занятий, сынок. Ты не почувствовал, как изменился вес оружия без патронов после твоего вчерашнего купания. Сочинил неубедительную историю, да еще хотел угрожать мне в моём доме! Здесь повсюду спрятано всё то, что поможет выбраться из любой передряги. Поможет мне – не тебе. Это место очень недоброжелательно к таким типам, как ты.

– Кк…. Как я? – прохрипел парень.

– Выходи на улицу, – скомандовал Джек. Билл, дрожа от страха и паники, повиновался старику и, открыв дверь, вышел на обдуваемый морским ветром порог. – Вперед, – сказал Джек, ткнув парня стволом в спину. – Иди к обрыву.

– Пожалуйста, Джек! Прости меня! – зарыдал Билл, идя к обрыву на трясущихся ногах. – Отпусти меня, и я уйду отсюда и никогда не буду возвращаться!

– Думаешь, ты первый, кто мне это говорит? Я был уверен, что меня никто не видел тогда у музея. Я ошибся. Один увидел и рассказал другому, а тот еще одному. Так и пошла эта история по свету. Теперь каждый, жаждущий быстрой наживы, ищет меня. – Произнес старик, мрачнея. – Ни один тогда не забежал в горящее здание и не рисковал своей жизнью, зато все считают, что они вправе забрать у меня картину. Встань на колени, – приказал старик, когда они приблизились к краю обрыва, под которым бушевало неукротимое море.

–Пожалуйста! Не надо! Прости меня! – взмолился парень, падая на колени и рыдая.

– У тебя был шанс, – произнес Джек.

Старик прицелился и нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела перекрыл мольбы парня. Патрон проделал брешь в его теле, разорвав сердце на части, и бездыханное тело повалилось с края обрыва и пролетело добрую сотню метров, прежде чем с глухим хрустом удариться о камни. Старик глянул вниз и увидел, как море накинулось на добычу, скрыв её густой белоснежной пеной. Когда оно отступило, остался виден только голый камень, покрытый зелеными пятнами зацепившихся за него водорослей. Старик тяжело вздохнул и подошел к лавке. Прислонив ружье к спинке, он уселся на отсыревшее от непогоды сиденье и долго смотрел поверх беснующегося моря. Затем он закрыл лицо руками, и плечи его задрожали от вырвавшихся из его тела рыданий.

Где-то далеко, за много тысяч миль отсюда, в теплой и уютной гостиной собралась вся семья. Несколько шумливых ребятишек смеялись и бегали по комнате от весело улюлюкавшего дедушки. Лишь один, самый младший из всех, стоял, замерев на месте, и с любопытством смотрел на висевшую на стене картину с вересковой пустошью и морем.

– Бабушка Лора, а как называется эта картина? – спросил малыш, поворачиваясь к милой старушке.

Та обернулась и, взглянув на картину, тепло улыбнулась.

– Она называется «Вереск у моря», малыш.

Лифт

Отель «Норвежские Ворота» был построен в 1925 году талантливым пожилым архитектором Фридрихом Зельдманом. Он с невероятным упорством отстаивал свои идеи перед заказчиком по строительству этого здания, впоследствии ставшего мне родным домом. Прекрасный кирпичный фасад вызывал восхищение и восторг, как у его посетителей, так и у жителей города. Не было такого человека, который мог спокойно пройти мимо и не замереть на несколько секунд, любуясь великолепным творением архитектурного гения. Но, как и полагается у талантливых людей, фасад был всего лишь панцирем, защищающим жемчужину от завистливых взглядов. Только зайдя во внутрь отеля, ты осознаешь, во что именно вложил всю свою душу без остатка несравненный мастер. Здесь было не так, как в других отелях, в которые строители, подобно сорокам, тащили всё, что блестело и выглядело дорогим или таким и являлось. Нет. В отеле «Норвежские Ворота» всё было изумительно. Высокие, с изящной лепниной колонны поддерживали расписанный гравюрами свод, создавая ощущение, будто бы вы находитесь в храме. Массивные удобные кресла располагались вокруг роскошного, отполированного до хрустального блеска столика, огромные с неповторяющимися узорами ковры застилали ни с чем несравнимые полы из ценнейшей породы дерева, название которой хранится в секрете и по сей день. Опрятные, прямые как гвозди наилюбезнейшие клерки, приученные учтиво обращаться со всеми людьми вне зависимости от их рода и достатка, всегда помогут вам. А если вас, к несчастью, одолевает бессонница, вы всегда можете спуститься в фойе, где вас выслушают, поговорят, о чем вы только пожелает, с легким, принятым только в этом отеле акцентом, который так ласкает слух и убаюкивает душу. Как только вы попадали в главный холл, всё, что вас когда-либо тревожило, теряло смысл и сгорало в мягко потрескивающем пламени камина, обращалось в дым и уносилось сквозь трубы дымохода в небесную высь. И, как и случается в местах, где бывают тысячи людей, все предметы, которые в них находятся, начинают оживать, впитывая в себя слова, мысли и отпечатки человеческих душ, приобретая неповторимые образы и характеры. Так было и со мной. Фридрих Зельдман пробудил меня. Закончив своё творение и торжественно перерезав ленту, он, когда утихла вечерняя суматоха, зашел в лифт, сел на стульчик лифтёра и посмотрел вверх, на подрагивающий свет лампочки. Он умер там же со счастливой улыбкой на устах. В этот момент появился я. Я – лифт. Очень приятно познакомиться! Честно говоря, очень давно мне не терпелось рассказать вам свою историю. Я понимаю ваше удивление, вызванное тем, что я лифт, ну, всякое бывает. Я же не виню вас в том, что вы человек, ведь так? Поверьте мне, если отбросить все предрассудки о том, что лифт не может выражать свои мысли, да и вообще не умеет думать, то, вполне может быть, вам понравится мой рассказ.

А начинается он с обычного субботнего вечера. Я, как и всегда, с самого моего появления в отеле, целый день занимался ответственейшим делом – перевозил людей с этажа на этаж. Как обычно на выходных отель заполнился людьми, и не было ни одной свободной комнаты. С самого утра я, как сумасшедший, сновал между этажами, стараясь как можно быстрее доставить посетителей в их комнаты, где они смогут сбросить с себя одежды и отдохнуть от долгих поездок и от яркого, прогревающего землю, майского солнца. Не успевал я подняться на самый вверх, на пятый этаж, как меня тут же вызывали вниз нетерпеливые, утомленные люди, безучастно глядящие по сторонам и переступающие с ноги на ногу в ожидании моего приезда. Как только кабину покидал последний пассажир, в тот же миг я закрывал двери и мчался вниз, где в меня набивались люди, и я с усилием, жадно поедая электричество, снова тянулся вверх. Нелегкая это работа, скажу я вам. Вы и представить себе не можете, сколько нужно сил, чтобы так работать целый день, целую неделю, всю жизнь! Несмотря на тяжесть работы, я люблю её. Желание жить и двигаться во мне поддерживает не только электричество. Меня подталкивает и направляет любопытство. Люди, заходя в кабину, разговаривают о таких интересных и новых для меня вещах! Я с жадностью, с самого моего рождения, впитываю в себя любые знания. Это моя страсть! Я люблю учиться и познавать, хоть, к сожалению, я не смогу претворить ничего из услышанного в жизнь, мне не с кем обсудить то, что я узнал, но мне, честно говоря, это и не нужно. Мне нет надобности щеголять перед другими лифтами своими познаниями, меня влечет сам процесс, мое стремленье знать и думать.

Ближе к вечеру становится легче. Обитатели отеля, разодевшись в роскошные платья и костюмы, отправляются в театры, рестораны или на торжественные банкеты. Некоторые, надев на себя простые прогулочные одежды, выходили просто побродить по вечерним аллеям с расцветающими и покрывающимися пышной зеленью деревьями, или посещали шумные цветочные парки с каруселями, лавочками и кабинками продавцов сладостей. Кто-то шел полюбоваться закатом, сидя на каменистом берегу темно-синего моря. В это время я изредка навещаю этажи. Тихо сижу на первом этаже и слушаю житейскую болтовню клерков, облокотившихся о стол регистрации и время от времени учтиво приветствующих возвращающихся посетителей.

Веселые поболтушки клерков были в самом разгаре, когда дверь отеля распахнулась, и на пороге появилась пара. Мужчина был высокий, напыщенный, с саркастическим выражением лица блондин, одетый в дорогой костюм. Всё его существо вызывало острое отвращение и неприязнь с первого взгляда и первого совершенного им движения. Он небрежно махнул рукой клерку, давая понять, что тот должен терпеть все его причуды и обслуживать по высшему разряду. Иными словами, мужчина был отвратительный человек, но его спутница! Встречали вы когда-нибудь женщину необыкновенного ума и грации? Один лишь её взгляд мог вселить в вас уверенность в хорошем исходе дела, даже если ваша нога занесена над пропастью в роковом шаге от смерти. Её улыбка, мягкая, нежная, наполняет вашу душу до краев любовью. Нет, не той слепой любовью между мужчиной и женщиной. Светлой и всеобъемлющей любовью к миру, жизни, ко Вселенной. Движения тела таких женщин приковывают внимание своей плавностью, нежность и, одновременно, властностью и требовательностью. Это была уникальная леди, способная возвысить вас до небес и низвергнуть, испепелить вас в пламени отчаяния и безрассудства, но никогда, никогда не позволяющая себе так поступить даже с самыми гадкими и гнусными людьми. Она выше этого. Потрясающее, головокружительное изумрудное платье, обволакивающее изящную талию, подчеркивала грацию движений, придавая им магический эффект. Но ничто так не привлекало в ней внимание, как глаза. Они были цвета малахита, приковывающие к себе и проникающие остротой и прямотой взгляда в глубину твоего потаенного мира, освещая каждый его уголок и заполняя пустоты теплом и светом. Зарегистрировавшись, нахальный тип и изящно-лучистое создание прошли в кабину. Я плавно закрыл двери и медленно начал движение на указанный ими пятый этаж.

– Тебе понравилось? Не правда ли, Джереми сегодня был уморительным? – устало посмеиваясь, сказала она, наклоняясь к типу и нежно беря его под руку.

– Ага, – буркнул тот в ответ.

– Я давно говорю ему, что он должен организовать своё шоу! У него очень приятный и легкий юмор, – продолжила она, кладя свою щеку ему на плечо.

– Да, можно было бы.

– Ты не разговаривал с Джулией? Она недавно была в Новой Зеландии и рассказала мне о стольких удивительных местах! Мы обязательно должны будем съездить туда, как только будет возможность!

– Пфф,… возможность, – нервно произнес тип, чуть отстраняясь от женщины.

– Что с тобой? – произнесла она, окидывая спутника непонимающим взглядом.

– Сама знаешь. Ты столько тратишь денег на всякую чепуху!

– Это не чепуха! – произнесла женщина, обидевшись и по-детски надувшись.

– Зачем? Скажи мне, зачем ты раздаешь всем деньги? То дала какому-то оборванцу на издательство жалкой книжонки, то разорившемуся обувщику! Я понимаю, когда ты спонсируешь больницы, но зачем тебе было строить и теперь содержать эту «уникальную» школу? На что ты тратишь свое состояние!?

– Так надо! Каждый ребенок имеет право мечтать и созидать! И не важно, каково его здоровье! Я не хочу сейчас снова говорить об этом, я тебя прошу, давай оставим это! – мы прибыли на пятый этаж, и я распахнул двери. – Пойдем лучше выпьем чаю и побеседуем о чем-нибудь интересном, как мы любили делать это раньше? – произнесла она, выходя из кабины.

– Нет уж, давай не будем уходить от разговора... Сара постой…выслушай меня...

Двери закрылись, и я отправился на зов стоящего внизу сонного и уставшего от веселых танцев в клубе человечка, узнав лишь только имя этой прелестной особы – Сара.

Ближе к двум часам ночи, все постояльцы были в своих номерах и расслабляли свои переутомленные от выходного веселья тела, лёжа в мягких постельках. А я, как обычно, наслаждался тишиной ночного отеля, шумом майского ветерка за непреодолимой для меня дверью фойе и прокручивал в памяти все интересные разговоры, услышанные мной за сегодняшний день от постояльцев, бережно раскладывая их по смысловым полочкам.

– Ты читала книгу «Темнота наших лестниц»? – поймал я кусочек одного из разговоров двух женщин.

– Нет, а о чем она?

– О! Это фантастическая книга о страхах, обитающих в человеческих душах, и о ложности нашего восприятия самих себя. Автор так удачно подмечает такие, едва различимые в суете будней, тонкости мышления, что диву даешься!

–Интригующе! У тебя есть экземпляр?

– Надо бы тоже прочесть на досуге, такой будоражащий отзыв, – подумал я, когда дамы вышли и отправились к своим комнатам. (Да, да, я знаю! Но я же просил вас отбросить предрассудки. Мне тоже иногда хочется поучаствовать в разговоре).

– Мама! А ты знаешь, что у жирафа чёрный язык? – взахлеб, громко говорила маленькая девочка маме.

– Правда? – удивилась та. – А что ты еще знаешь о жирафах?

– Они…они не зевают! А еще,…еще они много-много кушают и любят лук!

– Лук?

– Да-а-а-а! – протянула девочка, а затем звонко засмеялась от восторга, дергая маму за руку и прикрывая ладошкой ротик. – У них длинные-предлинные шеи! Они могут достать до верха дерева, са-а-а-амого большо-о-ого! Я хочу покататься на жирафе! Мам,…а мам, а здесь водятся жирафы?

Я представил себе этих огромных исполинов, способных доставать до самых верхушек. Зачем им это? Наверное, они кушают листья! А какая у них окраска? Девочка, какая у них... А! Уже вышли.

Сегодня что-то мало было интересных разговоров. Остальные пассажиры говорили о погоде, еде, ценах и прочей скукотище.

Пока никого не было в фойе, я открыл двери, впуская в кабину свежий ночной воздух. О! Эта неповторимая магия ночи! Как много теряют люди, пропуская такие волшебные мгновения. Во всем этом столько красоты и чистоты! Прозрачные окна без утайки пропускают сквозь себя лунный свет, который белесыми лучами, изгибаясь, мягко стелется на предметы, придавая им завораживающий, мистический облик. Ночной мотылек, залетевший невзначай в открытую вечером дверь, ползал по стеклу и время от времени, обезумев от желания коснуться лунного диска, разгонялся и бился своим тельцем о прозрачную грань, желая разбить её, но, не имея на это сил, ненадолго отступал. Время от времени массивная мебель потрескивала, снимая с себя напряжение минувшего дня. За стеклянной входной дверью промелькнет, слегка шурша подошвами, темный силуэт какого-нибудь полуночного романтика. Легонько всколыхнется штора. И снова всё замирает.

Воскресенье.

Рано утром кто-то как-будто украдкой нажал на кнопку на втором этаже. Я вышел из дремоты, не понимая, что происходит. Вдруг до меня дошло, что это старенькая миссис Харрисон. Я сразу же помчался к ней и открыл двери. Пожилая женщина с приятными складочками у глаз, создававшими впечатление, что она все время беззаботно улыбается, зашла в кабину, закатывая за собой маленькую тележечку. Я медленно закрыл двери и начал плавный спуск вниз, постепенно сбрасывая скорость и останавливаясь так мягко, что перо, торчащее из её, каждый раз новой, шляпки, едва колыхнулось. Я открыл двери.

– Спасибо, – мило пролепетала она, каждый раз благодаря меня, и направилась к двери отеля.

– Хорошего Вам дня, – ответил я.

Миссис Харрисон – очень хорошая женщина. Она частенько приезжала в отель. Каждый раз она вставала рано утром, укладывала в свою тележечку мольберт, холсты, краски с кистями, карандаши и отправлялась на поиски очередного живописного местечка, проводя там весь день. Она всегда была добра и ласкова со всеми. Я познакомился с ней, когда она была еще юной. Однажды в кабинку забежали молодые парень и девушка. Их глаза сияли от счастья! Честное слово, я живу чуть меньше сотни лет, но такой блеск счастья и любви в глазах случается увидеть очень редко. Многие люди проживают свои жизни, не только ни разу не испытывая подобных чувств, но, порой, даже ни разу не видя их в других людях. Эта человеческая слепота вселяет в нас сочувствие к ним и некую обиду на избирательность любви. Но, что ж поделать – таковы её законы.

Они забежали в кабинку, повернулись друг к другу влюбленными, раскрасневшимися от бега и смущения лицами, и произнесли самые важные для них слова – слова любви. Я легонько обнял их, закрыв дверки, и повез не спеша всё выше и выше, прямо к небосводу и сияющим на нем звёздам. В этот момент я оберегал их любовь, их связь, образовавшуюся с яркой вспышкой между ними, давая ей окрепнуть и не позволяя никому вмешаться в этот священный процесс синхронизации судеб. Это один из самых волшебных моментов в мире. С тех пор мы виделись часто и видимся по сей день.

Через время в отеле всё зашумело и загудело, как и прежде. Снова я бегал от одного этажа к другому, перевозя шумные толпы людей. Туда-сюда, туда-сюда. Вверх и вниз, и снова вверх. Только к обеду отель опустел. Я стоял на первом этаже и ловил солнечных зайчиков, отражавшихся от полированного гостевого столика. На верхнем этаже кто-то нажал кнопку. Я еще раз «поймал» солнечного зайчика в кабине, закрыл двери и устало поплелся вверх. Пятый этаж. Бррр,… опять этот надменный тип! Он вошел, и я, быстро захлопнув двери, рванулся вниз, а затем столь же стремительно «вытолкал» его в фойе. Не обращая внимание на моё отвращение к нему, он подошел к клерку и начал непринужденно с ним болтать. Не ожидавший такого легкого общения клерк разинул от удивления рот и отвечал невпопад. Слегка скрипнула парадная дверь, и в отель вошли двое мужчин. Они прошли мимо ослепленного вежливостью клерка и зашли в кабинку. Щелкнула кнопка пятого этажа и я, должным образом выполняя свой долг, двинулся вверх. Мужчины ехали молча. Вдруг один из них издал хриплый звук и смачно плюнул на пол.

– Ах, ты ж! Что же ты делаешь, негодяй! Нет, ну надо же быть таким нахалом! Немедленно убери за собой, свинья! Как ты смеешь! Что за ужасное поведение! – меня всего распирало от негодования. Это же надо такому случиться! С виду приличные джентльмены, а так гадко себя ведут.

Они спокойно вышли из кабины, не обращая внимание на мою ругань, и, повернув направо по коридору, скрылись из виду. Я стоял на этаже минуты три не в силах успокоить свой гнев. Справа послышался звук грубо открывающейся двери и голоса.

– Тихо. Только попробуй что-нибудь вытворить, мигом пришью. Поняла?

– Да, – ответил женский напряженный голос.

Из-за угла показались три фигуры. Первые две – всё те же мужчины, которые так скверно себя вели в кабинке, а третья была женщина. Сара! Мужчины подвели её ко мне, и один нажал кнопку. Мне ничего не оставалось, кроме как открыть им двери. Они вошли внутрь, и я заметил, как один из мужчин приставил дуло пистолета к спине Сары.

– Вы верно ошиблись, – сохраняя самообладание, произнесла женщина.

– Молчать! – прошипел один из них. – Не ошиблись, Сара Томпсон.

Первый этаж. Фойе было совершенно пустым. Похитители с легкостью вывели свою жертву из отеля, посадили в стоящий на улице черный автомобиль и скрылись из виду.

– Беда! – подумал я. – Что же теперь делать? Надо что-то предпринять! Но что?

Осознавая своё бессилие, я просто стоял на этаже с распахнутыми дверьми. Никого не было рядом. Пустые лестницы. Пустое фойе. Только я. Тишина.

Неожиданно откуда-то справа донеслись голоса, и в фойе появились клерк и нахальный тип. Они весело смеялись и слегка покачивались. Мужчины раскланялись друг с другом в шуточной манере, и мистер Томпсон направился ко мне нетрезвым шагом.

– Где же вы были?! Вашу жену похитили, пока вы пропадали, где попало! Бегите быстрее в полицию! – отчитывал я его, пока мы ехали наверх.

Мужчина вышел на своем этаже и отправился в номер. Я остался ждать. Шаркающие шаги, звон и скрежет ключа, пытающегося попасть в замочную скважину, скрип приоткрывающейся двери, затем тишина. Приглушенный крик ужаса и топот бегущего бедолаги. Он подбежал ко мне и судорожно начал нажимать на кнопку, но, не дожидаясь пока я открою двери, стремглав понесся вниз по лестнице. Я за ним. Буквально вывалившись на площадку первого этажа и тут же вскочив на ноги, мистер Томпсон подбежал к клерку, стоящему с глупой пьяной улыбкой на лице, и, схватив его за плечи, начал трясти бедолагу и кричать, чтобы тот вызвал полицию.

Полицейские прибыли через двадцать минут. Целая бригада следователей со своими помощниками в течение часа крутились около комнаты мистера и миссис Томпсон. Наконец, закончив со всеми записями и фотографированием, они плотно забились в кабину, и, проехав вниз, вывалились бесформенной мрачной грудой на первом этаже.

– Да! Серьезное дело, серьезное, – заключил один плотный, невысокого роста следователь. – Тут явно поработали профессионалы! Но ничего, я и не такие дела распутывал!

– Я не думаю, что это были профессионалы, мистер Тёрнер, – предположил тот, что повыше и худощавее, пока остальная группа разбрелась по отелю для опроса зевак и поиска улик.

– Ну, ты здесь новенький, Уайт, пока смотри и учись. У тебя маловато опыта для таких заявлений, дружочек, – сощурив хитрые глазки, произнес отцовским тоном следователь Тёрнер. – Пойми, я же это не просто так сказал. Вот смотри, похитители, а их несомненно было двое-трое, прошли незамеченными мимо клерков. Аккуратно, не повредив дверей, вломились в номер жертвы и хладнокровно нанесли ей тяжелые раны. Ты же заходил в комнату? Видел сколько там кровищи?

– Да, но…

– Молодец! Правильный вопрос! Как они её похитили? Ответ прост, дружочек. Они принесли с собой ковер, в который и замотали жертву, таким образом сумев незаметно вынести миссис Томпсон из отеля, не оставив следов крови в фойе! Следовательно, мы ищем крепких мужчин, вероятно в форме службы уборки и с фургоном! А!? Понимаешь, что значит опыт?

– А как же…

– Верно! Пора приступать к поискам. А ты пока пойди и подробно запиши показания мистера Томпсона. Это будет твоим первым заданием! Тебе повезло начинать свою карьеру с участия в расследования такого преступления! Похищение миссис Томпсон – это тебе не ограбление закусочной! И тебе повезло, что ты работаешь со мной. Мистер Томпсон лично просил шефа, чтобы дело вел я! Так вот! Ну, ступай, – закончил он, похлопав парня по плечу, развернулся и направился к выходу.

– Тебе повезло! Сам лично просил! Профессионалы поработали! – передразнил Уайт своего наставника, заходя в кабину и нажимая кнопку. – Три дела распутал за два года, а возвеличивает себя, как… как… вот же болван! Там же в номере кровь разбрызгана ненастоящая! А ковер? – обратился он ко мне, – как они в тебя затащили длинный ковер, не ставя его на пол и не капнув с него кровью? Бред! Согласен?

И тут меня осенило! Надо срочно поговорить с Уайтом и сообщить ему всё, что я видел. На словах «согласен ли я с ним», я зажег все кнопки в кабине.

– Вот! – заметил он. – Даже лифт и тот понимает, что это все глупости!

Я снова зажег все кнопки.

– А! Так ты говорящий, – засмеялся Уайт.

Загорелись все кнопки.

Улыбка начала понемногу сползать с лица помощника следователя, заподозрившего неладное в таком совпадении.

– Может ты еще и похитителей помнишь?

Я снова зажег все кнопки.

– Уайт! Ты с лифтом разговариваешь! Дурак!

Я, в знак несогласия, зажег только половину кнопок.

Выскочив на пятом этаже, Уайт с удивлением вытаращился на меня, затем пятясь в задумчивости сделал несколько шагов, развернулся и пошел к номеру Миссис Томпсон.

Он появился передо мной снова спустя час. Уайт подошел к кабине, глубоко задумавшись, отчего его брови почти касались друг друга, а уголок рта нервно подрагивал. Он нажал кнопку – я открыл двери. Легкий лязг дверей привел его в себя, и, постояв немного, вспоминая предыдущую поездку, следователь развернулся к лестнице.

– Чего это он? – не понял я, даже немного обидевшись.

На первом этаже мистер Уайт преодолел толпу зевак, обсуждающих разыгравшуюся в отеле трагедию, и исчез в мареве майского дня.

Галдёж и обсуждения не прекращались до самого вечера. Чуть только стоило всем успокоиться, как в отель заходил какой-нибудь не знающий о происшествии постоялец и, будучи обескураженным таким количеством людей в фойе, задавал единственный приемлемый для такого случай вопрос: «Война началась?». Уже было замолкшие люди тут же бросались к несчастному непосвященному бедолаге, дабы объяснить, что за трагедия разбушевалась в отеле, разумеется, добавляя все новые и новые подробности. К шести часам версия приобрела поистине катастрофические масштабы. Дело было так: четверо вооруженных до зубов головорезов ворвались в отель и начали стрелять во все стороны (в этот момент один из постояльцев подбегал к столу и показывал отколовшийся, якобы от попадания пули, кусок). Они пробились к входу в лифт и умчались на пятый этаж, где схватили мужественно оборонявшуюся женщину, сильно ранив её в неравном бою, и утащили с собой. Пьяный клерк подлил масла в огонь, рассказав, как он, рискуя своей жизнью и уклоняясь от потока пуль из орудий негодяев, преследовал их до самого угла улицы (но при этом, разумеется, так и не разглядел номер и цвет автомобиля).

– Надо собрать отряд по поиску леди! – крикнул кто-то из толпы.

– Да! – тут же подхватила толпа, – верно!

Посреди всего этого безумия и бахвальства я разглядел маленькую фигурку пожилой женщины. Она пробиралась сквозь толпу и удивленно оглядывалась по сторонам. Леди зашла в кабинку, и я закрыл за ней дверки, тем самым спасая её от нескольких постояльцев, желающих донести до неё невиданную новость.

– Не сейчас, джентльмены! Леди нуждается в отдыхе! – настоял я и бережно, будто везу нечто хрупкое, доставил Миссис Харрисон на её этаж.

К полуночи всё стихло. Разумеется, усталость оказалась сильнее решительности, и поэтому организацию отряда решено было оставить на завтра. Я остался в фойе, с ощущением тревоги за жизнь милой Сары и пониманием того, что лишь немногие из толпы действительно о ней беспокоятся. А возможно, беспокоюсь только я.

Утро было тихим и спокойным. Отель молчал. Никто не выходил из своих номеров и не спускался в фойе, очевидно боясь после вчерашних громогласных заявлений показать всем своё заспанное и завравшееся лицо. Тем было лучше для меня, поскольку шум прошлого вечера и тревога не давали мне отдохнуть, и утром я ощущал себя уставшим и сонным. В отель зашел мужчина и прошел ко мне. Я, еле волочась по тросу от усталости, отвез его куда ему там надо было. Зевнув дверьми и одновременно выпуская его, собирался было уже уехать, как неожиданно услышал стук в дверь и раздраженный голос мистера Томпсона.

– Что ты здесь делаешь, дурень?! А ну, убирайся! Тебя могут увидеть! – буквально прорычал он.

– Я не уйду. Нужно поговорить по поводу оплаты, – ответил сиплый голос.

Я узнал этот голос! Он угрожал милой мисс Томпсон!

– А, ну пошли! – разъяренно прошипел мистер Томпсон.

Криминальная парочка показалась из-за угла и вошла в мои «гостеприимно открытые двери». Я начал спускаться очень медленно, внимательно слушая их разговор.

– Я заплатил вам аванс! – гневно начал мистер Томпсон.

– Его уже нет. Мы потратились на снаряжение для похищения и на содержание вашей женушки, – спокойно ответил сиплый негодяй.

– Держи, мерзавец! – сказал мистер Томпсон, протягивая похитителю деньги. – Только я должен быть уверен, что вы сделаете все как следует и затем немедленно покинете город!

– Непременно. – Все также спокойно ответил негодяй и добавил, – босс!

– Где вы её держите?

– На Роувзвуд стрит. В заброшенном здании завода. Там тихо, не беспокойтесь, – заверил он Томпсона, поймав на себе его тревожный взгляд. – Все по плану. Через час, на вас нападут мои люди, когда вы пойдете в полицию. Они пару раз ударят вас и передадут письмо с угрозами. А потом, все как вы и просили: нам деньги за выкуп, вам – смерть женушки.

– Все в силе. Смотри, не наломай дров!

Первый этаж. Злоумышленники вышли и разбрелись в разные стороны: сиплый негодяй вышел на улицу, мистер Томпсон зашел в каморку клерка. Я был поражен услышанным, и, не в силах устоять на месте, начал впустую метаться между этажами, иногда, все же, подбирая постояльцев, с диким гулом неся их в назначенную ими точку. Моё безумство продолжалось около часа, за который я успел передумать многое, но все было впустую, поскольку ничего конкретного я не был способен предпринять. Утомившись, я остановился перед фойе и замер. Сара будет убита. Никто не сможет остановить негодяя, и это было ужасно. Кстати о негодяе, вот он, только что вышел из каморки, с напущенной печалью на лице, в сопровождении сочувствующего его беде клерка. Мистер Томпсон учтиво простился со служащим и направился к ведущей на шумную солнечную улицу двери отеля, а затем, все с тем же страдальческим выражением лица, скрылся из виду.

Я знаю, что никогда не следует унывать. Уныние – это яд, медленно парализующий сначала наше настроение, затем мысли, образ жизни, а затем и тело, превращая его в полуживую массу разрозненных запчастей. Но, не смотря на это, вопреки правилам, иногда этого не избежать. Иногда – это необходимость.

Скажите, что мне оставалось делать? Я сидел на месте и не обращал внимания на гневные повторяющиеся нажатия на кнопку. У меня не было сил и желания реагировать. Недовольные постояльцы спускались пешком по лестницам и задерживались возле меня, чтобы высказать своё мнение по поводу моего поведения.

Скрипнула входная дверь. На пороге появился следователь Уайт.

– Мистер Уайт! – Радостно зажужжал я. – Как же здорово, что вы пришли! Вы и представить себе не можете, кто во всем виноват, и что он собирается совершить!

Следователь подошел ко мне и остановился, нахмурив брови. Он огляделся по сторонам и в нерешительности почесал одной ногой другую. Затем сделав глубокий вдох, решился и зашел. Я тут же заговорщицки прикрыл дверцы.

Мы ехали вверх в тишине. Несколько этажей следователь не произносил ни слова.

– Если ты и вправду говорящий, то остановись немедленно, – прервал он тишину.

Я тут же выключил двигатель и крепко уцепился за трос. Слегка качнувшись,остановился. Мистер Уайт вжался в угол с широко открытыми глазами. Так мы простояли минуту. Затем, придя в себя, он продолжил:

– Мне…кхм…мне нужна твоя помощь, – произнес он слегка подрагивающим голосом.

– Да, – ответил ему я светом кнопок.

– Тёрнер совсем запутался в этом деле. Да еще никак не отделается от своей дурацкой теории с ковром! Скажи, их было двое?

– Да.

– А ковер у них был?

– Нет. – (Боже мой, ну что за ребячество!)

– Отлично. С этим разобрались. Ты сможешь их описать?

– Нет.

– Плохо. Как же быть? Может, ты знаешь марку их машины?

– Нет.

– А цвет? Цвет был белый?

– Нет.

– Бежевый?

– НЕТ!

– Может черный?

­ – Да! – (как же мне ему объяснить про здание, где держат Сару, и виновного в её похищении?)

Будто услышав мои мысли, мистер Уйат спросил:

– А ты знаешь, куда они направились?

– Да! Да!

– Невероятно! Нам нужна карта. Где же взять карту?

Я, выжимая из двигателя максимальную скорость, рванул на первый этаж. Мистер Уайт буквально вывалился из кабины и беспомощно осмотрелся по сторонам. Заметив висящую на стене за стойкой клерка карту города, он проворно подскочил к ней и, оторвав её от стены, помчался обратно ко мне. Расстелив карту на полу кабины, он стал вводить пальцем вокруг схематично изображенного на ней здания отеля, постепенно расширяя круг и следя за моей реакцией. Так, в напряжении, прошли пять минут, когда, наконец, палец уперся в изображение здания завода на Роувзвуд стрит.

– Ура! Ты молодец! – Радостно вскрикнул мистер Уайт.

Выбежав из кабины, он сломя голову помчался на улицу, едва не сбив с ног хрупкую миссис Харрисон, что я, разумеется, осуждаю. Надо быть аккуратнее!

Дальнейшие события развивались стремительно. Через час в отель зашел, весь испачканный, в синяках и с затекшим глазом, мистер Томпсон. С трудом доковыляв до меня, он был очень раздосадован, осознав, что ему придется идти пешком на пятый этаж. А еще через двадцать минут в здание вошла целая свора полицейских, возглавляемых мистером Тёрнером, и журналисты жаждущие сделать удачный снимок задержания преступника, похитившего прекрасную Сару Томпсон. Фотографы едва успели занять удобные места и приготовить фотоаппараты, когда двое крепких служителей закона спустили вниз искалеченного своим же эгоизмом и жаждой наживы зачинщика похищения. Защелкали затворы камер, и посыпались вопросы к преступнику и мистеру Тёрнеру. В отличие от первого, второй очень охотно рассказывал о своих сыскных достижениях и хитром плане по спасению мисс Томпсон, и о том, как он «расколол» похитителей, таким образом выйдя на мистера Томпсона. Все начало стихать, но волна вопросов и щелчков фотоаппаратов вновь прокатилась по толпе журналистов, когда в дверях показалась все такая же изящная, но измученная минувшими событиями, Сара Томпсон, сопровождаемая мистером Уайтом.

Наконец, когда толпа, оттеснённая мощными плечами полицейских, покинула отель, мисс Томпсон и мистер Уайт зашли внутрь кабинки. Я был счастлив снова видеть это прекрасное создание, чувствовать слабый аромат её духов, легкую поступь ног, тихое шуршание юбки, и сияющую улыбку, которая так красиво смотрелась на её румяном лице. Мы не спеша поползли вверх. Сара переглянулась с мистером Уайтом, а затем подняла глаза на меня и тихо произнесла:

– Спасибо! Ты спас меня!

Не в силах удержать эмоций, я случайно слегка качнул кабиной. Слава Богу, никто не пострадал. Напротив, Уайт и Сара звонко рассмеялись.

Пятый этаж. Я распахнул двери, и мисс Томпсон, постояв в нерешительности, вышла. Замерев на несколько секунд, она резко обернулась и посмотрела нежным, добрым взглядом на мистера Уайта.

– Вам тоже огромное спасибо, мистер Уайт!

По лицу Уайта пробежал румянец, который вскоре весь скопился на ушах, отчего те стали похожи на две маленькие дольки арбуза. Сара махнула рукой на прощание и скрылась за углом коридора.

Знаете, вскоре необычная история любви миссис Харрисон будет не единственной, которую я знаю. Уж поверьте мне, кто-то так же забежит ко мне в кабинку, и я снова буду охранять этот священный момент синхронизации судеб….

Рожденный временем

В старый, крохотный зал университета редко ступает нога человека. Год из года он влачит свое одинокое существование, изредка навещаемый уборщицей, очищающей его полы от накопившейся пыли и сметающей её веником с жестких, поскрипывающих от тяжести времени, кресел. Деревянная сцена с изрядно провисшим занавесом прежде знала немало студентов, ставших актерским достоянием мира. Скучающий от одиночества зал посматривал своими старыми деревянными окнами на новый, недавно возведенный, молодой зал повышенной вместимости. Серое сентябрьское небо пушистыми клоками простиралось над крышами зданий. Сыпавшая с утра дождевая пыльца в мгновение превратилась в полноценный осенний дождь, печальной трелью бьющий по шиферной крыше. Тоненькие ручейки с легким шелестом стекали в бурый ветхий желоб и, проливаясь в покосившихся местах стыков, с треском разбивались об асфальт.

Если бы в зале был кто живой, он бы непременно вздрогнул от резкого скрипа распахнувшейся двери. Гремя жестяным ведром и громко стуча по полу шваброй, в зал ворвалась уборщица, принявшись лихорадочно наводить порядок. Целый час она работала тряпками и вениками, но ей так и не удалось смыть естественный налет старости, неизбежно ложащийся на все, чего касается время. Разве что свет сквозь очищенные окна стал ярче струиться дневной серостью по бездушным предметам.

Вслед за уборщицей в зал забежали несколько мужчин и, встряхнув занавесы, выровняли их. В центре сцены появилось роскошное, чуть ли не императорское, кресло. Ожидался важный гость. Ленивые студенты, подгоняемые строгими преподавателями, постепенно заполняли зал, рассаживаясь по местам, сначала по дальним, а затем, от безысходности, на передние, недовольно ерзая на старых и неудобных сиденьях. Наконец все смолкли и уставились на сцену с приготовленным для гостя креслом. Вновь пронзительно взвизгнула входная дверь, и в зале появился пожилой мужчина в сопровождении директора, непрестанно что-то нашептывающего на ухо гостю.

– Вы уж извините, мистер Хекерман, мы немного напутали с расписанием, и новый зал сегодня занят. Ох, как неудобно вышло!

– Не переживайте! Все хорошо, мне здесь даже больше нравится, если честно, – искренне ответил мистер Хекерман.

Старичок преодолел замерший зал, скрылся на мгновение в проходе за сценой, и, проворно поднявшись по четырем скрипучим ступеням, вынырнул из-за занавеса.

– Уважаемые студенты, к нам в гости заглянул прославленный писатель-фантаст, обладатель множества литературных наград, перечесть которые нам просто не хватит времени. Автор знаменитой книги «Рожденный временем» ¬¬ Том Хекерман, – громогласно пророкотал голос директора.

В зале раздались короткие, но громкие аплодисменты. Старичок легонько поклонился и, повернувшись к креслу, на мгновение замер. Лицо его приняло какое-то странное выражение смущения и нерешительности. Пробежав взглядом кругом, он торопливой походкой вновь скрылся за занавесом и вернулся через секунду, уже держа в одной руке простой стул, а второй сметая скопившуюся на сиденье пыль. Поставив стул рядом с роскошным креслом, он сел и облокотился рукой на подлокотник, довольно улыбаясь. Взгляд его ярких голубых глаз, поддернутых снизу влагой, пробежался по залу, заполненному молодыми людьми, и уперся куда-то в стену позади всех. Морщинистое лицо расслабилось и немного разгладилось. Студенты и преподаватели беспокойно заерзали на местах, не зная, как себя вести, какие вопросы задавать.

– Кто кого выбирает?... Человек события или события человека? – начал Том Хекерман, не обращая внимания на всеобщее смятение. – С этой мыслью, я вошел в подвал, намереваясь раскупорить новую бутылочку вина. Мне было двадцать два, прошло всего две недели с тех пор, как я сдал последний экзамен предпоследнего курса. И теперь, чувствуя подталкивающую меня в спину свободу, я намеревался уйти в загульный образ жизни, под коим подразумевал распитие легкого вина в приятной компании книг или бесцельные прогулки в окрестностях тихого городка.

– Пожалуй, это сойдет, – подумал я, наугад хватая первую же бутылку с потертой этикеткой. Взбежав вверх по лестнице, я быстрым шагом преодолел кухню, успев зацепить бокал и крохотный, обветрившийся кусочек сыра. Взбежав еще раз вверх по скрипучей, отполированной ногами поколений, лестнице, я оказался в комнате, расположенной под самой крышей. Именно здесь, на матрасе у окна, выходящего на цветущую, покрытую зеленью улицу, я и решил провести остаток лета. Дом был совершенно пуст: он принадлежал моему деду по отцовской линии, но, к сожалению, совсем недавно он скончался, отчего это скромное имение перешло в наследство к моей семье, вместе с огромной коллекцией изготовленного стариком вина, которое, к слову сказать, довольно высоко ценилось в высших кругах виноделов. Я сказал о его смерти «к сожалению», но на самом деле я не вкладывал в него того смысла, которым принято наделять эту фразу. Я совершенно не знал этого человека, которого видел всего раз или два в жизни. Он был гораздо лучшим виноделом, чем дедушкой, поэтому известие о его кончине не вызвало у меня ни толики грусти. Я лишь предложил родителям посторожить дом до тех пор, пока они не вернутся из отпуска и не решат, как с ним поступить.

– И всё же, кто кого выбирает: человек события или события человека? – я вновь вернулся к старым раздумьям, пригубив немного вина из бокала. – С одной стороны, человек волен в выборе своих действий, направляя течение своей жизни, выделяя из всех подмножеств русел те, что больше ему по душе. С другой стороны, кто сказал, что все события в мире ¬– это не закономерность? Ведь если вдуматься, быть может вселенная, уберегая хрупкий человеческий разум, подменяет единственно возможное течение жизни иллюзией бесконечности выбора…

Как я и говорил прежде, мне было двадцать два, я был переполнен эмоциями и мыслями, всецело поглощающими мое внимание, уводившими меня в мир бесконечных умозаключений. Вся жизнь моя была одним лишь странствием во мраке реальности. Я брал мир в свои руки и изучал его на ощупь, как маленькие дети, пришедшие на яркий свет из глубины истинной сущности. Я погружался в лабиринты раздумий, перебирая бесчисленные вариации мира, расписанные великими умами на множестве листах, силясь собрать их воедино, чтобы получить тот самый плод, что был спрятан от нас временем. Вкопаться вглубь, вгрызться в мякоть этого плода, чтобы увидеть семя истины, повелевающее этим миром. Иными словами, я хотел описать мир проще и понятнее, чем это было сделано ранними мыслителями. Краткость – вот что меня прельщало. Я презирал сам принцип описания сложным словом простых явлений и объектов. «Мир сложнее и многообразнее» – доносились бесконечные выкрики со всех сторон, но согласитесь, как же здорово было бы описать остов мира всего одним абзацем, предложением или словом? Сколько бессмысленных и губительных состояний преодолел бы человек, опираясь на такого рода знания.

Предаваясь рефлексии и мысленному празднословию, я проводил час за часом, день за днем. Когда мой мозг начинал болеть от переизбытка мыслей, а по телу пробегала нервная дрожь, я брался за чтение книг. Любая книга была мне в радость: от сложных произведений классиков и научно-философской литературы до бульварных романов и отчаянно глупых незамысловатых детективов.

Устав от размышлений о выборе «человек-событие», я с трудом дочитал детективную историю Рэя Сэндела «Голова заблудшей овцы» и, мощным глотком осушив бокал дедовского вина, решил отправиться в библиотеку за следующей партией книг.

Оставив дом позади, я шел по узкому тротуару вдоль дороги, на которой с трудом разъезжались редкие встречные автомобили. Укрытый раскидистыми кронами древесных исполинов от света вышедшего из-за тучи солнца, я шел к железнодорожной станции, огибая лужицы, оставленные небом пару часов назад на радость всему живому. Идти было недалеко: станция располагалась всего в каком-то километре от моего консервативного убежища. Я глянул на наручные часы – до часа дня оставалось всего пять минут, а это значило, что я имел все шансы опоздать на электричку. Я ускорил шаг, крепко сжимая книги в руках. Через пару-тройку минут я уже был в здании вокзала и, преодолев зал ожидания, несколькими нелепо огромными шагами пересек перрон и вскочил в предпоследний вагон. Едва я успел удобно устроиться в свободном кресле возле окна, как послышался лязг закрывающихся дверей, а в динамиках вагона раздался невнятный голос машиниста, предупреждающий пассажиров об отправке поезда и сообщающий название следующей остановки. Оплатив билет, я прислонился к подрагивающему окну вагона и безропотно помчался по рельсам.

Спустя пятнадцать минут я был уже на центральном железнодорожном вокзале города, а еще через десять минут неспешного хода – перед дверью библиотеки. Войдя внутрь, я очутился в уже знакомом мне зале с расставленными миниатюрными столиками и массивными мягкими креслами из дешевых материалов, настойчиво твердящих, что они не что иное, как самая настоящая кожа буйвола. Мой скептический взгляд, еще при первом моем появлении в библиотеке, дал им понять, что я нисколько не уверовал в их искусную ложь. Кресла ответили мне неприязнью и нежеланием иметь со мной дело, к слову сказать, подобное отношение было взаимным. Лишь только один парень лет двадцати семи, сумел примириться с таким положением вещей и, в каждый мой приход, уютно располагался в одном из кресел и сосредоточенно читал новую книгу. Мне казалось, он никуда и не выходил отсюда, столь часто я видел его тут. Чуть дальше в зале, в промежутках между бесконечными книжными шкафами, мелькал тонкий силуэт библиотекарши, непрестанно поправляющей очки с тонкой оправой, которые норовились сползти по носу, но как будто для этого созданная горбинка сдерживала их стремление. Вообще, я предполагал, что очки для этой женщины не были необходимостью, а больше относились к обязательному профессиональному атрибуту, как и лордотическая осанка, в ее случае приводившая к сильному прогибу в пояснице, что создавало впечатление наличия под платьем хвоста. Именно по этой причине про себя я называл её мадмуазель Лемур.

Возле шкафа с детскими книгами, повернувшись ко мне спиной, околачивался Оливер. Несмотря на то, что Оливер был моим ровесником, мы отдавали предпочтение разным книгам. Все объяснялось тем, что он был человеком иного интеллектуального состояния ума, но все это не имело для меня никакого значения. Я был твердо убежден, что он – один из самых лучших людей на земле, превосходящий всех. В чем прок высокого интеллекта, если человек – скотина?

– Привет, Оливер! – я мягко коснулся плеча паренька.

– Здравствуйте, Томас! – складочки в уголках глаз так близко прижались друг другу, что вот-вот переизбыток счастья вдавит его глаза внутрь черепа.

– Оливер! Ну сколько раз я тебя говорил, мы же с тобой друзья! Зови меня Томом.

Парень, сконфуженно улыбаясь, забегал глазами по залу, а затем восторженно выпалил:

– А можно я буду звать вас Томми?

–Звучит неплохо, – улыбнулся я. – Чем занимаешься, дружище?

– Мадемуазель Мэриόн попросила меня поставить книги как-нибудь красиво. Я хотел поставить их по цветам, но эта книга странная, – он показал мне сборник детских рассказов с желто-зеленым корешком. Брови Оливера напряженно сдвинулись, взгляд его принялся плавно перебегать с обложки на полку и обратно. В голове его решалась достаточно серьезная для него задача.

– Хм, Оливер, честно говоря, я не знаю как поступить, но одно я знаю точно – меня восхищает твоё умение творчески решать сложные задачи, как в прошлый раз с теми горшочными цветами.

Оливер вновь расплылся в радостной улыбке.

– Да, да! Я умею решать хворческие…хм…творческие задачи. Спасибо, Томми. Я решу эту задачу. Нужно просто немного подумать. – Он вновь нахмурился, смотря на книгу, и, приблизив руку со скрюченными пальцами к голове, стал тыкать указательным себе в бровь, бормоча что-то невнятное.

– Томас! Рада видеть вас снова здесь, – приглушенным голосом произнесла вынырнувшая из-за книжной полки, мадемуазель Мэриόн, видимо считая, что это придает ей некий магический облик хранительницы знаний.

– Добрый день, мадемуазель Мэриόн! – произнес я, изображая средневекового рыцаря, пришедшего к даме с поля боя.

– Ну, что у вас там, голубчик, – мягко произнесла дама, довольная встречей с благовоспитанным мужчиной.

– Прошу меня извинить за прошлый спор с Вами о книге «Голова заблудшей овцы», Вы несомненно были правы, – она отвратна. – Мадемуазель Мэриόн ликующе приподняла нарисованную бровку и властно чуть прикрыла глаза. Я выдержал повинную паузу и продолжил, – теперь я абсолютно уверовал, что могу доверять Вашему мнению. Не могли бы Вы найти для меня две-три книги более глубокого содержания, нежели это непотребство?

– Ну-ну, голубчик! Мы все же говорим о книге и писательском труде, – пристыдила меня мадмуазель Мэриόн. – Но я рада, что хоть кто-то, как и Габриэль, – она ласково взглянула на молодого человека в кресле, получив от него в ответ почтительный кивок, возымевший эффект, от чего ее самооценка вот-вот проделает в ней брешь и вырвется наружу, – решил взяться за свое интеллектуальное развитие. Сейчас я что-нибудь вам подберу, Томас, – сказала она и мгновенно затерялась между книжными шкафами.

Оставленный, по мнению мадемуазель Мэриόн, ослепленным её шармом, я блуждал взглядом по залу, невольно задержавшись на обложке книги, которую читал Габриэль.

– Читали её? – спросил парень, заметив мой взгляд.

– Да, годом ранее.

– Ну, и каково ваше мнение?

Оглядевшись по сторонам, я шепотом произнес – книга чудовищно абсурдна.

Габриэль мягко улыбнулся и согласно кивнул головой.

– Не знаю, как от нее отделаться. Подумываю сделать подкоп и сбежать отсюда, – хихикнул он.

В этот момент вернулась мадемуазель Мэриόн, неся две увесистые книги.

– Великолепно! – воскликнул я. – Предвкушаю отличный вечер. Ну что же, мне пора. Габриэль, вы идете? – решил я не бросать в беде парня.

– Как! Вы уже уходите? Но как же книга!? – воскликнула мадемуазель.

– Было бы невежеством с моей стороны прочесть эту книгу наскоро, мадемуазель Мэриόн, – начал Габриэль, с готовностью откладывая в сторону чтиво. – Мы хотели обсудить с Томасом…– в этот момент Оливер, все еще стоявший возле шкафа, издал ликующий возглас. Воспользовавшись моментом, мы помчались к нему, избавляя себя от необходимости придумывать убедительную версию побега.

– Томми! Габриэль! Я решил задачу! – довольный собой, Оливер смеялся и показывал в сторону полки. Та самая, непокорная его разуму книга, стояла посередине между книгами с зеленым и желтым корешками. Не жалея слов, мы наперебой нахваливали Оливера, за что мы были крепко обняты им и только потом смогли покинуть библиотеку.

– Спасибо за помощь, Томас, вы буквально вырвали мое растерзанное тело из рук этой милейшей особы, – в шутку сказал Габриэль, когда мы удалились от библиотеки на добрый квартал.

– Это долг каждого благородного мужа – не оставлять своих на поле брани.

– Я чувствую себя в долгу перед тобой за твой отважный поступок, могу я пригласить тебя на скромный обеденный пир в кафе, дабы отпраздновать победу над общим врагом?

– А почему бы и нет? – согласился я, и мы проворно заскочили в двери ближайшего кафе, спасшего нас от начинающейся бури дождевой пыли.

На ходу схватив меню, мы уселись за столик у окна, выходящего на тротуар с изредка пробегающими пешеходами. Где-то вдали замерцали всполохи молний, предваряющие рокот грома, который, подобно артисту за кулисами, выждав пару мгновений после объявления, является очарованной им публике. Сверху громко бахнуло, словно нерадивый сосед уронил шкаф, отчего в кафе все задрожало и завибрировало. На мгновение все стихло, а затем водяная пыль обратилась в крупные капли и устремилась к земле. Было очень приятно и уютно наблюдать за торжеством природы, сидя в сухом и безопасном кафе. В этот момент к нам подошла симпатичная официантка с широко распахнутыми карими глазами. Казалось, будто наше появление здесь доставляло ей невероятное удовольствие и приводило ее в трепет.

Я, не отводя взгляда от очаровательной девушки, не глядя в меню, заказал яичницу с беконом и апельсиновый сок. Мой спутник, оказавшийся не таким мягкотелым как я, заглянул в меню и заказал то же, что и я, только попросил еще две порции салата. Официантка, поерзав карандашиком в блокноте, кивнула, улыбнулась нам милой улыбкой и упорхнула прочь.

– Милая девушка, – поделился я своим впечатлением, на что мой собеседник, помрачнев, легонько кивнул головой. – Как же тебя угораздило взяться за эту книгу, Габриэль? Ведь теперь мадмуазель Мэриόн от тебя не отстанет.

– Эх, Томас, если бы у меня был выбор, я бы никогда не пошел по этой жуткой дорожке. Это единственная библиотека в городе, так что мне больше негде читать. Её предложение прочесть эту книгу неизбежно для всякого туда входящего.

– Отчего же ты не возьмешь книги домой? Там ей тебя не достать, – усмехнулся я.

– Я слишком долго сидел дома, теперь я только сплю там, и этого более чем достаточно.

– Любишь свободу и небо над головой? – поинтересовался я.

– Что-то вроде того, – усмехнулся Габриэль.

Разговор прервала подошедшая официантка с большим подносом, на котором красовался наш заказ для праздничного пира. Она легкими движениями расставила тарелки и стаканы на столе и подала мне столовые приборы. Набор оказался для одного человека и она, тихо ойкнув, помчалась за вторым и, вернувшись, положило его перед Габриэлем, легонько коснувшись своей рукой его плеча. Реакция товарища была стремительна и непредсказуема. Он вздрогнул, будто бы на его сиденье подали напряжение и ток промчался по всем его конечностям, отбросив его тело в сторону от официантки. Я замер на своем месте, держа занесенные над яичницей нож и вилку. Девушка, еще больше округлив глаза и раскрыв рот, стояла вытянувшись в струнку и поджав к груди кулачки. Остальные посетители обернулись на шум и с интересом наблюдали за происшествием. Габриэль всё также недвижно сидел на сиденье, упершись взглядом в столешницу, и часто дышал. Видя, что он не собирается ничего объяснять, и чувствуя все нарастающее напряжение, я, кое-как совладав с собой, спокойно и громко обратился к девушке:

– Извините пожалуйста моего друга, у него серьезная травма плеча, а вы невзначай коснулись его. С ним все будет в порядке, не беспокойтесь. – Видя, что девушка не движется с места, я настойчиво добавил, – можете продолжать работать.

Официантка покорно повернулась и пошла дальше по залу, все также держа сжатые кулаки у груди. Участливые посетители, ожидавшие разворота маленькой драмы в кафе, раздосадованные вернулись к своим тарелкам и больше не смотрели в сторону разочаровавшего их парня. Габриэль постепенно совладал со своим дыханием и, чуть выпрямившись, спокойно посмотрел на меня. Лишь только в этот момент я осознал, что толком не разглядывал его лица. Мягкие черты его бровей, скул, носа и губ выражали идеальное перемирие между женским и мужским началами, ведущие непрестанную войну в каждом человеке. Линии были тонкие, – но не чересчур, грубые, – но слишком. Над всем этим красовался венец из густых черных волос, которые выглядели притягательно аккуратными. Сам Габриэль был достаточно высок, что бросалось в глаза, даже когда он сидел за столом. Я пристально разглядывал его поистине красивое лицо, но не видел на нем того жестокого нахальства, свойственного всем красивым и знающим о своей красоте. Его карие глаза всматривались в меня. Казалось, что он смотрит не НА меня, а В меня. Будто бы за этой пульсирующей оболочкой находился тот незримый, бесплотный «я», сидящий за спиной костяной игрушки и легкими движениями управляющийся с бесчисленными нитями, подвязанными к суставам.

– Давно ты в этом городе? – спокойно, будто в кафе ничего и не происходило, спросил он.

– Две недели, – пробормотал я, покорно повинуясь вектору смены темы, заданному Габриэлем.

– Я тоже, – произнес Габриэль, приступая к поглощению яичницы. – Возьми, – сказал он, пододвигая одну из чашек с салатом, – это тебе. Я думаю, что ты слишком тороплив в выборе пищи. Тебе стоит немного разнообразить свое питание.

– А ты слишком тороплив в выборе интеллектуальной пищи. Тебе стоит разнообразить чтение, – пошутил я в ответ, чем очень позабавил Габриэля.

– Мне нравится в тебе твое остроумие. Давно я ждал этого. Думаю, нам имеет смысл подружиться.

– Определенно, – согласился я. – У нас есть общие интересы, враги и друзья.

– Не самое лучшее определение дружбы, – усмехнулся Габриэль. – А что за общий друг?

– Оливер.

– Верно, Оливер! – с теплой улыбкой вспомнил он о нём. – Славный парень.

– Честно говоря, я очень переживаю за него. Мне жаль его. Ему приходится жить в таком состоянии среди …кхм…других людей.

– Не жалей его Томас. Ты встретил человека, которому суждено стать одним из самых счастливых людей на земле. Все начнется с красок, которые ему подарят завтра, а затем, главное просто избежать неприятности… – Габриэль осекся на полу слове.

Образовавшуюся от его неожиданного обрыва предложения неловкость он запил апельсиновым соком. Я смотрел на него, не понимая, что он имел в виду.

– Какой неприятности, Габриэль? Ему что-то угрожает?

– По-моему, я немного увлекся в своей фантазии. – Он глянул в окно.

Больше мы не касались этой темы. С полчаса мы сидели в кафе, болтая обо всем, что накопилось в наших душах и томилось в них, не находя способа излиться наружу. Каждый из нас чувствовал внутренний пожар. Горели мысли и идеи, не способные появиться на свет без особого условия, – понимания. И, когда в буре слов возникла пауза, Габриэль вновь уставился в окно.

– Кажется, дождь уже почти стих. Пожалуй, мне стоит вернуться в библиотеку и постараться прочесть это нудную книгу.

– Понимаю, – сказал я, глядя ему в глаза. – Что главное в дружбе?

– Что?

– Не давить друг друга, позволяя жить каждому своей отдельной жизнью, не переплетая их в единую нить. Дружба не должна быть в тягость. А с остальным неплохо справляется брак.

Уголок рта Габриэля поддернула улыбка, и он довольно покачал головой. Мы встали из-за стола и, оплатив обед, вышли на отсыревшую улицу. Попрощавшись, я поднял воротник, уберегая шею от прохладного ветерка, побрел в сторону железнодорожной станции. Не успел я сделать и пяти шагов, как услышал окрик Габриэля. Я обернулся на его голос.

– Томас! Том! – кричал он. – Приходи завтра в библиотеку в двенадцать часов, и ты увидишь, как плетется нить жизни!

Зная, что я не смогу крикнуть также громко в ответ, я просто махнул ему рукой в знак согласия и, засунув книги подмышку, поплелся дальше.

Дома, стоя с кружкой горячего чая, я смотрел в окно и думал о сегодняшней встрече с Габриэлем. Как много странного произошло за те несколько часов, что мы знаем друг друга. Наши разговоры были интересны и разнообразны, но одно было ясно точно – Габриэль гораздо глубже и загадочнее, чем можно представить. Несмотря на то, что некоторые сказанные и совершенные вещи были пугающие, как случай с официанткой или рассказ об угрозе Оливеру, мне все равно не терпелось снова с ним пообщаться. Все же я пообещал себе быть настороже с этим парнем и, поставив кружку с остатками чая на стол, рухнул на матрас. Спустя мгновение тишину дома нарушало только мое сопение.

Проснувшись на следующий день, я первым делом распахнул настежь окно и, сев на матрас, стал любоваться прозрачным, синим небом и вдыхать первые теплые солнечные лучи, разбавленные прохладой воздуха. Лишь когда солнце стало набирать мощь и жалить кожу жаром, я встал и пошел в ванную. Выдавив на щетку горошинку зубной пасты и начав легонько елозить ею по зубам, я посмотрел в зеркало на свое отражение. Лицо было прежним. Хотя чего я собственно ожидал? Впрочем, мне показалось, что в его выражении появилось нечто новое, как будто бы события, которые только должны произойти в будущем, уже оставили свои следы, подбирая удобное местечко. Я замер и неотрывно глядел на отражение, стремясь понять: что это? Я настолько сосредоточился, что не заметил, как из моего рта выскользнула зубная щетка. Она упала в раковину, издавая пластиковый грохот, привлекая к себе внимание. Я отвлекся, а когда снова взглянул в зеркало – лицо приобрело то же дурацкое праздное выражение. Недовольно фыркнув, я поставил щетку в стакан и, умывшись, пообещал, что не спущу ей подобную выходку и куплю себе новую, но в глубине души осознавал, что она ни в чем не виновата, и мне не обязательно выполнять фиктивное обещание.

Покончив с завтраком, состоящим из хлопьев и молока, я посмотрел на часы. Девять часов. До двенадцати оставалась еще уйма времени, и я не представлял себе, на что его можно потратить. Что-что, а ждать я никогда не любил и не умел. Бесцельное шатание по дому с постоянной сверкой с часами угнетало и нервировало меня. Я решил сразу же поехать в библиотеку и почитать что-нибудь, уже будучи на месте.

Через час (мне все же пришлось ожидать электричку на вокзале) я вошел в библиотеку. В зале было пусто: только Габриэль неизменно сидел в кресле и читал. Завидев меня, он радостно улыбнулся и жестом указал мне на кресло рядом. Усевшись, мы принялись шепотом общаться, время от времени утыкаясь в книги с серьезным выражением лица, чтобы не вызывать у мадмуазель Мэрион подозрений в варварском нарушении нами тишины. Спустя час из-за полок вышел Оливер, ступая по ковролину своей немного косолапой походкой. Он тут же подбежал к нам, делясь новыми впечатлениями, но вынырнувшая следом за ним мадмуазель Мэрион, уволокла его в сторону, наказав разобрать огромную гору научных журналов и разложить их в стопки по годам и номерам выпуска. Закончив наставлять Оливера, она прошагала мимо, глядя на нас с высока, но мы были так увлечены чтением, что притворились, будто не заметили её взгляда. Как только она ушла в глубь зала, мы отложили книги и продолжили разговор. Неожиданно, Оливер, разобравший уже с два десятка журналов, резко выпрямился, сбив плечом несколько фолиантов с полки, и, остолбенев, уставился в окно. Мы с Габриэлем проследили за направлением его взгляда и увидели девушку, переходящую через дорогу. Она была одета в легкое летнее платье, а на голове красовалась забавная кепка с ушами Мики Мауса. Оливер нервно поправил рубашку и, немного запаниковав, взглянул на Габриэля. Тот жестами показал ему, что он должен быть силен и решителен, и ткнул пальцем в сторону двери. Оливер послушно кивнул головой и двинулся в заданном направлении. Я удивленно посмотрел на Габриэля, но тот все продолжал жестами давать инструкции по заранее составленному плану «перехвата» постоянно оглядывающемуся Оливеру. Закончив, Габриэль ткнул меня локтем в бок и произнес шепотом:

– Это то, о чем я тебе говорил, смотри.

Сквозь окно было видно, как девушка остановилась перед дверью, нерешительно топчась на месте, затем сделала глубокий вдох и рывком открыв дверь, ворвалась внутрь, едва не сбив Оливера. Оба раскрасневшиеся от смущения, стоял на месте, не зная что делать. Мы с Габриэлем приподняли книги повыше, наблюдая за ними поверх корешков. Сделали мы это вовремя – Оливер обернулся в нашу сторону, то ли ища поддержки, то ли смущаясь наших взглядов.

– Ну нет, брат! Тут ты должен биться сам! – прошептал я, на что Габриэль одобрительно кивнул, не отводя глаз от парочки.

Наконец, кто-то из них заговорил. Нам были слышны только отдельные звуки, отчего создавалось впечатление, что они говорят на каком-то своем, выдуманном языке.

– Видишь на ней кепку, Том?

– Ага.

– Это Оливер подарил ей неделю назад, – шепотом проговорил Габриэль, будто мы находились в переполненном кинотеатре, а он объяснял мне предыдущую часть фильма, чтобы я понял, о чем речь. Все это было так похоже, что я ждал, когда кто-нибудь шикнет на нас с задних рядов.

Да, ладно? – удивился я.

Разговор был прерван сменой событий между парочкой. Девушка вытащила из-за спины какую-то коробку и, покраснев пуще прежнего, протянула ее Оливеру. Они еще минут пять что-то друг другу лепетали, не зная, что делать дальше. На помощь пришел, будто бы невзначай, негромкий кашель мадмуазель Мэрион. Девушка испуганно заозиралась и, попрощавшись, поспешно скрылась за дверью.

– Нам пора, Том.

Мы подскочили со своих мест и, прежде, чем в зал вошла мадмуазель, успели обнять и похвалить Оливера за его мужество, а он в свою очередь показал нам коробку полную баночек с красками.

Выйдя на улицу, мы остановились в задумчивости: куда нам идти. Мы были не голодны, поэтому я предложил Габриэлю прогуляться в парк, пока солнечную погоду не испортили набегавшие с края города тучи. Он с радостью воспринял мою идею. Пройдя пару кварталов, мы подошли к входу в парк. Я купил пакетики с орешками в ларьке и, пройдя в безлюдную глубь парка, мы уселись на скамью в беседке. Я открыл свой пакет и стал бросать по одному орешку снующим по полянке белкам. Зверьки проворно подбегали, быстро отыскивали среди травинок упавшее лакомство и стремглав неслись на ближайшее дерево. Зацепившись острыми когтями за грубую кору, они с наслаждением грызли орехи, время от времени замирали и озирались по сторонам.

– Откуда ты узнал, что она подарит краски? – поинтересовался я.

– Как ты определяешь свою жизнь, Том? – спросил Габриэль, смотря в заросли парка и не обращая внимания на мой вопрос.

–Определяю? – произнес я, недовольный его манерой менять тему разговора.

– Ну, да. Если бы тебя попросили дать краткое определение своей жизни, как бы ты это сделал?

Необычный вопрос привел меня в замешательство.

– А насколько краткое определение?

– Насколько получится, пределов нет.

Я задумался. В моей голове собирались воедино все части воспоминаний за последнее время.

– Динамика в статике, – наконец ответил я.

– Динамика в статике? – переспросил Габриэль.

– Да. В последнее время я все чаще провожу время дома, лежа на матрасе. Мое тело неподвижно, но в голове происходит постоянное движение мысли.

– И о чем эти мысли? – Сказав это, Габриэль смутился и добавил, – если это конечно не личное.

– Ничего такого. Я просто размышляю о смысле сущего, закономерностях событий, времени и разуме и прочей чепухе.

– Ну, и к чему ты пришел?

– Ни к чему. Все что нас ждет – это пустота.

– Забавная теория. Поделишься?

– Чем тут делиться? Мы живем у подножия стены разума. Чем-то интересуемся, познаем окружающее, но как бы мы не старались, мы все равно идем вдоль этой стены, и так будет продолжаться до бесконечности. Всё, что нам остается сделать – это смириться, что этот мир не был создан для нас. Мы лишь побочный продукт, результат эксперимента тех, кто с легкостью переступает через непреодолимую для нас стену. Когда мы исчерпаем свои интеллектуальные ресурсы, от нас избавятся, как избавляются от мышей в лабораториях, предварительно собрав интересующие данные. И знаешь что? Вселенная от этого не опустеет.

– Ты мрачно настроен, мой друг, – опечаленно заметил Габриэль. Он встал и подошел к краю беседки, повернувшись ко мне спиной. – Хотя, может ты и прав.

– Да у меня тысячи таких теорий, Габриэль. Всё это забавы ради. Мы никогда не узнаем правды.

Габриэль молчал и один за одним подкидывал белкам орешки. Над парком повисла серая туча, и капля за каплей стали бить по крыше беседки.

– Хочешь, я тоже расскажу тебе одну историю? – наконец прервал молчание Габриэль, облокотившись о стойку подпирающую крышу.

– Да, конечно.

– Все начинается со Времени. Оно не начиналось, и оно не закончится. Оно просто есть. В разных местах пространства, именуемого Вселенной, были созданы планеты, на которых зародилась жизнь. Время стремилось к развитию и бесконечному познанию новых форм. Оно управляло движением. Там, где развитие подошло к концу, время недвижно. Там, где все еще развивается, движется и время. Однажды ко Времени пришло осознание, что оно не понимает созданное им живое. То, что происходит в нас и миллионах других живых во Вселенной, ему неведомо. Тогда Время породило живого сына на каждой из планет. Он должен был жить среди прочих: дышать, как они, питаться, как они, и думать так же, как думают они. Он стал чем-то вроде связного между этим миром и Временем. С древних времен один из сыновей скитается и по нашей планете, утомленный бесконечностью человеческой жизни. Я – тот человек, Том. Я – рожденный Временем.

Я замер. В моем мозгу творилось нечто невообразимое, в конце концов собравшееся в одну единственную мысль: парень чокнутый. Он рассказал мне какую-то неправдоподобную ерунду, а потом еще сказал, что он человек, порожденный Временем. Ну, и как мне теперь реагировать? С другой стороны, может он не больной, а просто пошутил или перефантазировал больше, чем обычно фантазируют люди? И вообще, какая разница кем он себя мнит? Все мы притворяемся и примеряем разные образы. Стоит ли мне говорить или доказывать ему, что он немного заврался? Но тут же возникает еще один вопрос: имею ли я право, даже совершенно уверенный в своей правоте, подвергать сомнению и расшатывать чей-то, хоть и выдуманный, мирок? Сложный вопрос.

– Ну,…и каково это? – выдавил я из себя. Видя, что Габриэль не понимает моего вопроса, я добавил, – быть рожденным Временем.

– Ты мне не веришь, – сказал он, улыбнувшись.

– нет, конечно верю,… – ответил я, запнувшись, и добавил, – на самом деле нет. Не обижайся, но это звучит глупо.

– Пойдем со мной. Я тебе покажу.

Мы вышли из беседки и, покрываемые легкой моросью, пошли к выходу из парка.

– Когда я касаюсь людей или каких-нибудь предметов, я могу видеть их прошлое и будущее. Это моя особенность. Она необходима мне, чтобы не становиться источником временных проблем. Если я ошибусь – многие неизбежно погибнут. Такова воля Времени.

Мы вышли из парка и медленным шагом пошли по одной из улиц, ведущих к центру города. Я шел молча и слушал, что говорит Габриэль.

– Я отвечу на твой вопрос. Я знал про краски, потому что видел это в будущем Оливера. Я знаю, что скоро он и эта девушка, которая сегодня приходила в библиотеку, поженятся. Оливер станет известным художником и, как я тебе уже говорил, будет одним из самых счастливых людей на Земле.

Мы шли по мокрой улице старой части города. Габриэль свернул в переулок и, дойдя до его середины, остановился возле стены одного из домов.

– Я могу не смотреть сквозь время, но только, если не касаюсь людей. Тогда я бессилен. Я вижу всю их жизнь в одно мгновение. Когда мы были в кафе, та девушка коснулась меня. Я прошу тебя, как друга, никогда не приближайся к ней. Она опасна. Много хороших парней покончат жизнь самоубийством, доведенные ею до края. Это – грязное существо, получающее истинное удовольствие от своих поступков. Это не все, что я видел о ней, но тебе и этого достаточно знать. А теперь, дай мне руку, и я покажу тебе, каково это – быть рожденным Временем.

Я стоял в нерешительности. Этот парень меня пугал. Но в его глазах было столько уверенности и спокойствия (впрочем, как и у всех психов, верящих в то, что они говорят). Терзаемый сомнениями, я протянул ему свою руку. Он взял меня одной рукой за кисть, а второй, коснулся стены дома. Ничего не произошло.

Я собирался было уже вырвать свою руку и уйти прочь от этого безумца, но неожиданно под ладонью Габриэля полыхнули слабые искорки. Стена под тяжестью его руки раскалилась, и через мгновенье волна света пробежала по стене с едва различимым для уха скрипичным звоном – так звучит пыль в первом весеннем луче. Я вздрогнул, но остался на месте. Снова раздался тихий звон, и из-под ладони вырвалось, все разрастаясь, кляксовое светящееся пятно, постепенно покрывшее весь трехэтажный дом. Стена, покрытая островками мха и осклизлой пеленой, разбивающей свет на радужные полосы, принялась вбирать в себя краски, постепенно окрашиваясь из грязно-багрового в ярко-красный. Неразличимый ветерок, сдувая излишки влаги, очистил кирпич от радужной оболочки, возвращая ему первозданную чистоту. Тающий мох скрылся в чистых и ровных швах кладки. Мгновение – и передо мной была стена здания, построенного десятки лет назад, с замазанными раствором трещинками. Новая волна света из-под ладони Габриэля испарила раствор, оголив трещины, зияющие темнотой бездны. Как края раны на человеческом теле, части стен потянулись друг к другу, сливаясь в единое целое. Выросшие из ниоткуда лесá, стремительно сокращая свою высоту с трех этажей до первого, потянули за собой здание, постепенно превратив его в руины. Ладонь Габриэля замерла над пустотой, где еще секунду назад была прочная, нерушимая стена. Вместо дома, была лишь груда камней, разрушенная безжалостной мощью бомбы, рухнувшей с небес. Где-то из-под камней торчали расщепленные на части ножки стола, а может быть и стульев. Разбросанная утварь и тряпьё проглядывали сквозь раны здания. В одну секунду вся пыль и камни поднялись, освобождая внутреннее пространство от гнета и, воссоединившись, превратились в почерневшее от старости двухэтажное сооружение. В секунду полыхнуло пламя, которое с жадностью впитывало в себя здание, не позволяя дыму вырваться на свободу. Подобно фениксу, рожденному из пепла, здание обрело былую красоту. Пламя, прежде истребляющее все, сжалившись, вдохнуло новую жизнь в этот дом. В выпиравшую наружу трубу потянулись сладкие ароматы пирогов, приправленные мягкими, белоснежными клубами дыма. Еще мгновение – и содрогнувшаяся земля вновь превратила дом в груду кирпича. Как и прежде, небывалая человеческая настойчивость вновь обратила камень в здание, возвышавшееся на добрых три этажа. Я посмотрел вверх. Там на стене почти под самой крышей, были развешаны потрепанные ветром и временем праздничные флаги. Время остановилось и пошло как прежде. Там, за карнизом, мелькнула рыжая прядь волос, а за ней показалась молодая девушка. Она пристально вгляделась в глубину переулка мутными от слез глазами. Где-то позади себя я слышал испуганные крики прохожих. Казалось, их крики долетали до второго этажа и, обессилев, падали мне под ноги. Еще секунда – и молодое тело с распростёртыми руками пронзило воздушную пустошь упало возле меня, покрыв мою одежду облаком красной пыльцы. Я замер, не в силах сдвинуться с места. Я смотрел на искореженное ударом тело, и видел, как жизнь покидает его, как угасают отблески судьбы в глазах девушки. Покачиваясь на слабеющих ногах, и поддерживаемый за руку Габриэлем, я наклонился к бездыханному телу девушки и коснулся пальцами ее шеи, все же надеясь ощутить удары её сердца. Оно молчало, раздавленное ребрами. В растерянности, я посмотрел на Габриэля. Он отпустил мою руку, предоставив меня самому себе.

– Надо вызвать врачей, – невнятно пробормотал я.

– Не надо, Том, ей уже не помочь.

– Мы не можем оставить её здесь… – сказал я, оборачиваясь к девушке.

Изувеченное тело исчезло. Вместо него в переулке лежали обрывки газет да пара стеклянных бутылок. Ни брызг крови, ни шумной толпы не было. Я посмотрел на стену. Она была прежней: мшистой с радужной оксидной пленкой.

– Что это было? – спросил я, чувствуя накатившую тошноту и головокружение.

– Таково быть рожденным Временем. Я вижу это повсюду. Каждый день.

– Ты сумасшедший! Что ты со мной сделал?!

– Том, прошу тебя, не пропадай надолго, нам еще есть о чем поговорить. Мне нельзя здесь долго оставаться.

– Убирайся прочь! – крикнул я, чувствуя нахлынувший страх.

Я отступил на пару шагов назад, инстинктивно переступив то место, где минуту назад лежала девушка.

– Тебе пора, Том, – спокойно ответил Габриэль.

Не слушая его больше, я развернулся и помчался прочь из переулка. Я бежал по мокрому тротуару, распугивая прохожих, торопливо идущих под зонтами. Несколько раз я едва не упал, оскользнувшись на мокрых, разбухших от влаги газетных листах, выдранных ветром из урны. Миновав пять кварталов, я прекратил бежать, чувствуя, что начинаю задыхаться. Я остановился, и, упершись прямыми руками в колени, стал выталкивать из легких раскаленный воздух, заменяя его дождливой прохладой. Прошло минуты три, прежде чем я смог начать спокойно дышать. Я выпрямился и, оглянувшись, не идет ли за мной Габриэль, пошел дальше, вниз по улице.

– То, что я видел, было путешествием во времени, – стал осознавать я, наконец совладав с паникой и страхом. – Хотя возможно, что это была просто галлюцинация. Очень реалистичная галлюцинация. В любом случае…

Мой процесс самообмана, был прерван смехом, донесшимся из переулка. Сквозь смех было слышно слабое хныканье. Я замедлил шаг, прислушиваясь к шуму. В переулке хулиганы приставали к человеку. Я остановился.

Я стоял в нескольких метрах от переулка, толкаемый в спину страхом порицания общества, и, давящим на грудь, страхом смерти. Ну, и что я должен делать? Общество, то самое, которое секундами ранее прошло мимо переулка, не заглянув в него, будет осуждать меня за то, что я не стал тем героем, который бросился защищать невинное существо, рискуя обзавестись металлом в боку. Я видел сотни женских взглядов, осуждающе смотрящих на меня и говорящих: что ж ты за мужчина такой, коль не посмел рискнуть своей жизнью и прошел мимо? Но сколько из них, даже имея оружие, прошли бы мимо? Сотни. Сколько мужчин, фыркающих подобно лошадям и упрекающим в трусости, жмутся в страхе в глубинах своих душ, сторонятся любой опасной ситуации? Мы восхваляем единицы вышедших победителями из схваток, но забываем про тысячи, на чьи гробы падают пригоршни земля и слезы матерей. Как часто жертвы, завидев идущих на помощь союзников, вступают в бой бок о бок с ними, а не убегают? Всегда ли жертва заслуживает спасения, а нападающий – кары?

– Отдайте! – крикнул из-за угла знакомый голос.

Через секунду из переулка вылетел туго скрученный рулон из нескольких листов ватмана. Перепуганный до смерти, я зашел в переулок и увидел припертого к стене Оливера. Один хулиган держал его, упершись предплечьем в горло. Второй, смеясь, вышвыривал одну за другой баночки с краской из коробки.

– Как ты вообще выжил, дурачок? – Сказал один, сильнее надавливая на шею Оливера. Тот захрипел, и лицо его стало краснеть, скрывая оставшийся на щеке след от удара.

Мое появление удивило парней.

– Что тебе надо? – спросил тот, что разбрасывал краски.

Одним коротким прыжком я налетел на него, проверяя на прочность его челюсть своим кулаком. В таких ситуация говорить не было моей тактикой. Парень пошатнулся и пьяной поступью сделал пару шагов назад. Оливер, не в силах больше вынести кислородного голодания с силой оттолкнул второго парня, и тот, не ожидавший нападения, потерял равновесие и рухнул на спину. Еще один мой удар, и противник, перевалившись через распростертого на земле товарища, рухнул без сознания. Пару раз щелкнув кулаком по лицу второго задиру, я наскоро собрал в коробку краски Оливера и я отдал ему её. Подхватив паренька одной рукой под локоть и подобрав второй лежащий в луже рулон ватмана, я повел его дальше по улице. Оставаться на месте и произносить пафосную речь: «еще раз вас увижу – прибью», было пустой тратой времени.

Прошагав мимо нескольких домов, мы ввалились в первое же многолюдное кафе.

– Ну как ты, Оливер? – спросил я, осматривая его с ног до головы.

– Они ударили меня и…и...испачкали мои листики, – сквозь слезы проговорил Оливер.

– Они получили по заслугам. В будущем им достанется еще больше, – ответил я, прижимая его голову к своей груди. Я гладил его по спине, стараясь успокоить.

– За что они со мной так, мистер Томми? Я сделал им плохо? – лепетал парень, рыдая пуще прежнего.

– Нет, Оливер, ты не виноват в том, что они такие. Ты не плохой человек.

– Они ударили меня, потому что я глупый, да, мистер Томми?

Я молчал и смотрел в его глаза. Я не имел ни малейшего понятия, как объяснить ему, что эти парни просто боятся. Они боятся быть такими, как он, и делают всё возможное, чтобы доказать себе и окружающим, что они не такие, что они умнее и лучше.

– Нет, Оливер, – просто ответил я. – Ты хороший человек, и они завидуют тебе. – Я потрепал по волосам. – Давай перекусим чего-нибудь.

Я купил нам по кружке чая и паре сэндвичей. Мы сели у окна и, поглядывая на улицу, принялись за обед. К концу второго сэндвича, Оливер успокоился и чуть повеселел, и даженачал рассказывать мне какие-то истории. Покончив с едой, мы вышли на улицу и побрели в сторону библиотеки.

– Они испачкали мои листы, – опечаленно произнес Оливер. – Мадмуазель Мэрион дала мне денег, чтобы я купил листы, а они их испачкали. Что же мне теперь сказать ей?

– Правду, Оливер. А насчет листов не переживай. У моего дедушки было одно средство для чистки листов. Я возьму их домой, почищу и принесу через несколько дней обратно.

– Правда!? – обрадовался Оливер.

– Правда, – улыбнулся я ему. – Ну, вот и пришли.

Я забрал у Оливера рулон с листами, обнял его и, дождавшись, когда он скроется за дверью, быстрым шагом пошел на железнодорожную станцию. Придя наконец домой, я, еле волоча ноги, поднялся на второй этаж, отбросил сверток измазанных грязью листов и, не раздеваясь, повалился на матрас, забывшись глубоким сном.

Весь следующий день я посвятил чтению. За ним еще один день. И еще один. Читая, я, время от времени, ловил себя на том, что смотрю поверх книги, уставившись взглядом в лежащую на столе ручку. Я мысленно представлял себе, как беру ее и записываю аккуратным, слегка размашистым почерком все минувшие события. Я писал и писал, все больше погружаясь в этот процесс, пока у меня не возник вопрос: а что же дальше? Стало совершенно ясно: как бы я не боялся того, что увидел, я не могу позволить этой истории остаться незавершенной. Хотя бы быстро, буквально несколькими предложениями, я должен «дописать» историю своей жизни до точки. Я встал и оделся в чистую одежду. Наскоро пересчитав количество листов в рулоне, я помчался на вокзал.

Купил в городе листы и, с тревогой в сердце, побежал в библиотеку. Габриэль был там. Я облегченно вздохнул. Не знаю почему, но я боялся, что он испарится, как лужица от солнечного тепла. Увидев меня, он отложил книгу и улыбнулся.

В те дни мы много разговаривали с ним. Мы проводили часы в парках, кафе, и просто блуждая по улицам. Он рассказал мне почти все, что знал. Всё, что мог рассказать. О жизни, людях, Вселенной, Времени…

Прерывистый звонок прокатился по старым коридорам университетского корпуса и, с силой надавив на скрипучие двери, ворвался в зал. Студенты, ободренные этим звуком, звуком свободы, нетерпеливо заерзали на дряхлых сидениях. Том Хекерман замолчал. Воспользовавшись паузой, директор университета произнесла свою специально заученную речь и, поблагодарив старика, все так же сидящего на стуле, скомандовала студентам идти на оставшиеся занятия. Том Хекерман не слышал этой речи, не видел, как в считанные минуты зал опустел, и как к нему подошла директор.

– Мистер Хекерман, вы в порядке? – спросила она, тронув старика за плечо. Старик вздрогнул и посмотрел на нее удивленным взглядом.

– Что?

– Вам плохо? – обеспокоенно переспросила директор.

– Нет, нет, дорогая. Я просто задумался. Вы не могли бы принести мне стакан воды?

– Да, конечно. Может позвать медсестру?

– Нет, не надо, со мной все в порядке. Просто немного устал, – сказал мистер Хекерман, улыбнувшись.

– Я принесу вам чего-нибудь перекусить из столовой, – сказала директор и, ласково проведя рукой по плечу старика, громко цокая каблуками, скрылась в недрах университета.

Старик остался один, вновь устремляя взор в пустоту.

– Он показал мне еще кое-что, – продолжил он. – Как-то раз мы были с ним в одном лесу. Габриэль долго вел меня по нему, пока мы не очутились на небольшом пяточке ровной земли, укрытой сверху кронами высоких деревьев. Справа был холм, слева крохотный обрыв, упирающийся в русло ручейка. Ты помнишь, как мы назвали тогда этот лес?

– Чистый лес, – ответил вышедший из-за занавеса молодой парень и, подойдя к старику, вгляделся в его лицо.

– Вот и настал тот день, Габриэль, – произнес Том.

– Здравствуй, друг, – ответил парень.

– Здравствуй, – сказал Том.

Габриэль подошел к креслу рядом со стулом друга и присел, коснувшись руки Тома. Оба они, старость и молодость, смотрели в пустоту зала восторженными, светящимися от счастья глазами, будто бы видя нечто особенное.

Пустота зала всколыхнулась, словно желе и, не выдержав натиска двух пар устремленный глаз, разорвалась. Клочья материи разлетелись во все стороны, тая подобно первому снегу, падавшему в теплом декабре. Они снова оказались в том самом лесу, и время снова повернуло вспять. Деревья, могучие и высокие, слабея, погружались в землю, подбирая листья и втягивая их в себя, превращая в крохотные зеленые почки. Могучие ветки сжимались, убегая прочь от солнечных лучей, и прятались внутрь ствола, который, истончаясь, втягивался в рыхлую почву. Повалившиеся стволы прошлого поколения воскресали, выныривая из земли, отбрасывая в стороны мох и пучки травы. Трава под ногами молодела и, ежась от морозов, зарывалась глубже в листву, которую в мгновение покрывали узорчатые льдинки, все обраставшие снегом, становясь глубокими сугробами. Крохотная снежная пыль, вздымаясь к небу, вытягивала жизнь из сугробов, превращая их в немощные лужицы, через мгновение обратившиеся дождем, пропадающим в по-осеннему черных тучах. Крохотный ручеек, разбух от дождей, смиренным потоком полез в гору, прибирая за собой сотворенный им хаос, поднимая стволы деревьев и оживляя их полные зелени ветви, заселяя склон жизнью. И так год за годом, век за веком жил этот лес, не оскверненный человеческим насилием. Чистый лес. Вдруг все погасло.

– И что теперь, Габриэль? – прошептал Том.

– Чувствуй, – ответил голос из пустоты.

И Том ощутил. Он стал частицей. Крохотной частицей. Затем еще одной. И еще одной. Он чувствовал их всех, миллионы появившихся, объединенных в единое целое. Он разрастался и разрастался. И, наконец, обрел форму, стал веществом. Крохотной каплей, скользящей в темноте сквозь каменистую породу. Внезапно на него нахлынуло ощущение Земли. Он познал всю её бушующую мощь, сокрытую в недрах, все изгибы скомканного как бумажный лист шара. Крохотной каплей он пробивался все дальше и дальше, и, ведомый чьей-то силой, он выскользнул на яркий свет сквозь серую гладь камня рассеченного пополам. Тоненьким ручейком, жадно цепляясь за травинки и избегая камней, он побежал куда-то вниз. Все дальше он струился, обретая силу и мощь могучей реки. Теперь не он боялся камней, а камни его. Шумным водопадом он падал вниз, разбивая булыжники, несясь сквозь джунгли, пока, наконец, не коснулся волнующейся глади океана, не ощутил всех его течений. Он почувствовал всю воду на Земле, он и был всей этой водой и, обратившись паром от жгучих лучей Звезды, он легким туманом понесся по небесам, ныряя в леса, пробегая сквозь листву, качая из стороны в сторону кроны. В мгновение он стал всем, что было на планете, ощущая абсолютно всё. Он становился больше и умнее. Спутники, планеты, звезды – стали крохотными, их движения – подвластными. Для него уже не было тайн. Он вбирал их в себя, образуя единый организм. И вот, когда все знания были собраны, когда познавать было больше нечего, он влился в зияющий темнотой и искривляющий пространство шар, став нечто иным, тянущимся, как и миллиарды других, тонкими светлыми нитями познания к единой сущности, к познанию Времени. Еще мгновение – и вспышка. Вскрикнув, он зашевелил ногами и руками. Теперь и он – рожденный Временем.

Подобие Бога

– Мистер Уайт! Мистер Уайт! Кажется, у нас есть нужные результаты! – взволнованный голос, доносившийся из пластины телефона, принадлежал Тому Холлу, который остался в лаборатории в ожидании результатов анализа по исследованию плазмоядерного луча. – Прилетайте скорее!

– Да Том, уже вылетаю, буду минут через пятнадцать-двадцать.

Гэбриэл Уайт завершил вызов и, сев на кровати, выгнул переутомленную спину, которая с глухими щелчками позвонков приняла свои анатомически приемлемые изгибы. Покрутив головой из стороны в сторону, разминая шею, он охватил взглядом панораму комнаты с разбросанными вещами, картинами с морскими пейзажами и кораблями, уносимыми ветрами вдаль к бескрайнему горизонту. Глаза мельком зацепили тумбу с открытым верхним ящиком, из которого свисали, переплетаясь в канат, рукава рубашки, и, скользнув взглядом по огромному цветку в углу, Гэбриэл бессмысленно уставился в окно, силясь разглядеть неясные очертания объектов в темноте бархатной ночи. Наконец, скинув дремоту с глаз, Гэбриэл глянул на светящиеся на руке часы и с неудовольствием заметил, что его разбудили в его самое нелюбимое время: в 3.25.

– Как же так? Можно было бы хоть в этот день не причинять мне боль?

Выдохнув из себя воздух вместе с раздражением, он встал с кровати, быстро убрался в квартире – он терпеть не мог беспорядок, а в этот день тем более не хотел оставлять после себя такой бардак. Умываясь после непродолжительного четырехчасового сна, Гэбриэл все время рассматривал свое лицо в отражении зеркала, отмечая неуловимые изменения, произошедшие за последний год. Несмотря на тяжелую напряженную работу, он все еще выглядел молодо: глаза все такие же яркие, правда, все же немного потускнела их голубизна, постепенно наполняясь ледяной серостью, неостриженные волосы приближались к середине лба, некоторые волоски стремились коснуться ровной линии бровей. Нос чуть вздернутый кверху, как у ищейки, учуявшей добычу, и немного тонковатые для такого лица губы, которые всегда немного раздражали Гэбриэла. Одев чистые черные брюки и футболку и натянув тонкую кожаную куртку, он вышел во двор. Не успел Гэбриэл сделать и пары шагов, как приступ тошноты и головокружения заставил его метнуться обратно в дом.

– Вот черт! Как можно было забыть оксишлем!?

Надев оксишлем, висевший на крючке около двери, и проверив состояние кислородного нагнетателя, он снова вышел наружу. Подняв голову вверх, Гэбриэл с удовольствием отметил, что небо, которое показывалось в своей первозданной чистоте довольно редко, сегодня сияло миллиардами пустынных галактик, и ни единое облако не нарушало покой вселенской пустоты. Завороженный этим зрелищем, он стоял, запрокинув голову назад, и чувствовал, что спокойствие постепенно снова поселялось в его душе. Сделав еще один глоток безмятежности, Гэбриэл направился к своему скьюверу – раритетному аппарату со спортивным дизайном, гармонично сочетающим в себе резкие и плавные линии, создававшие великолепные аэродинамические формы. В движение аппарат приводился четырьмя винтовыми двигателями, расположенными у днища машины и вращающимися вокруг своих осей, что придавало аппарату отменную управляемость.

– Сейчас таких красоток уже не выпускают, все предпочитают более компактные и менее шумные флайеры на плазмовой тяге. Глупцы! – налюбовавшись скьювером, Гэбриэл Уайт сел в машину и запустил двигатели, которые, развевая под собой пыль и сухую листву, набирали обороты. Он пристегнул четырехконтактный ремень безопасности и взялся за руль. Плавным нажатием ноги на педаль мягко приподнял скьювер над землей.

– Система контроля кислорода стабильна, – проговорил мягкий женский голос бортового компьютера.

Гэбриэл с облегчением снял оксишлем – по правилам этого делать нежелательно, но он ненавидел управлять машиной в шлеме. Уайт нажал сильнее на педаль и резко повернул руль, скьювер взмыл вверх, выполнив эффектный вираж в пустынном небе. Дом Гэбриэла располагался в отдалённой части города и уютно размещался на краю обрыва, под которым расстилался Бэксити. Спикировав вниз и задав эшелон полета, Гэбриэл спокойно повел аппарат в сторону лаборатории.

Он летел над ночным городом, чувствуя, что в последний раз наслаждается этим видом.

– Странно как-то это всё. Раньше я терпеть не мог этот город, а теперь с таким упоением смотрю на него и не могу насмотреться! Эти стройные ряды домов подо мной, такие чистые и лощенные, всегда вызывали у меня отвращение. Как и их жители, выходившие по утрам на улицы, рьяно натирающие и без того чистый асфальт дорог и тротуаров, как будто теперь это что-то изменит. Такие приветливые и терпимые друг к другу, такие внимательные и заботливые… какой теперь в этом смысл? Где же вы были раньше, когда наша планета молила о пощаде? – Гэбриэл с накатившим на него отвращением вперился взглядом в горизонт, туда, где рваные хлопковые облака, постепенно заволакивали темное небо и скрывали пепельные горы, прежде покрытые пышными лесами. Всё, до самого края города, было освещено фонарями, и повсюду мерцала реклама, создавая иллюзию безмятежной жизни, в которой теперь было так мало смысла. Власти города из последних сил пытались убедить жителей, что все не так плохо, что близятся перемены, и человечество вновь обретет былое величие! Не будет никакого величия. Бэксити – единственный уцелевший город на Земле. Только мы и умирающая планета. И когда жители узнают, что они обречены, от былой дружелюбности не останется и следа. Новая волна насилия и бесчинств прокатится по крупицам человечества. Раздумья Гэбриэля Уайта прервал вид торчащей в центре города трубы атомной электростанции, на которой мигали красные высотные огоньки. – Для чего этот памятник былого? К чему было оставлять это нагромождение бетона в качестве действующего музейного экспоната? Ведь уже давным-давно разработаны стабильные плазма́торы, – при этой мысли по лицу Гэбриэля проскользнуло выражение печали и боли. Снова вспомнилось, что его разбудили в 3.25, и то, что для него значило это время.

Это было время утраты. Десять лет тому назад, Гэбриэл Уайт, молодой, амбициозный двадцатитрехлетний парень в паре со своей женой Анабэль активно и без устали занимался развитием плазма́торов. Это был прорыв тысячелетия! Столько лет ученые всего мира бились над решением проблемы удержания и использования плазмы нового типа, и вот они – первые положительные результаты. Вконец вымотавшись от многодневной напряженной работы, Гэбриэл отправился домой, чтобы немного поспать и уж затем сесть за написание отчета, вместо него на смену заступила Анабэль. Гэбриэл проснулся от сильного гула и толчка содрогнувшейся земли. В 3.25. Это было время, когда возникшие вследствие сдвига поля резонансные частоты расплавили оболочку плазматора и колоссальное количество неконтролируемой энергии, прежде чем плазма распалась, испепелило здание лаборатории и всю восточную часть города, оставив полыхающие останки домов. Анабэль, как и тысячи жителей, были уничтожены за долю секунды. Они даже не успели осознать, что произошло. Этот день навсегда вошел в историю человечества как Великая Плазменная Ошибка… На лобовом стекле скьювера уже несколько секунд тревожно мигал красный значок. Гэбриэл, вынырнув из мрачных воспоминаний, резко потянул руль на себя. В миг скьювер замер на месте и в ту же секунду заработала система аварийной компенсации движения, создавая для пилота ощущение полета и постепенно уменьшая тормозную перегрузку. Мимо скьювера на полном ходу промчался длинный товарный грузовоз. Дождавшись, пока тот пролетит мимо, и загорится сигнал, разрешающий двигаться дальше в заданном эшелоне, Гэбриел снова набрал скорость.

Вот, наконец, вдалеке показалось здание лаборатории, стоящее на берегу широкой реки, которая, впрочем, уже сильно измельчала за последние несколько лет. Стеклянное здание в форме огромной капли очень отчетливо и красочно выделялось днем, ночью же с легким искажением отполированной поверхности окон отражало светящийся разноцветными огнями город, а верхняя часть его была и вовсе не видна в темноте небосвода. Лишь сигнальные огни вышки, находящейся на крыше здания, давали понять, какой оно высоты. Рядом со зданием располагались высокие ряды полуколец гравитационной парковки. На лобовом стекле скьювера вспыхнула зеленая стрелка, указывающая индивидуальную траекторию подлета на свободное парковочное место. Повинуясь указаниям бортового компьютера, Гэбриэл сделал вираж и совершил вертикальную парковку прямо посередине кольца на место 05И–25. Как только скьювер коснулся поверхности парковочной площадки, в работу включилось искусственное гравитационное поле. Надев оксишлем, мистер Уайт вышел из скьювера и направился к лифту.

Спускаясь вниз в стеклянной капсуле лифта, Гэбриэл рассматривал небольшой хвойный лесок, который отчаянно противостоял «капризам» природы, изо всех сил стараясь произвести как можно больше кислорода, которого, к сожалению, катастрофически не хватало.

– Если бы мы не упорствовали в своем безжалостном отношении к природе, если бы мы все понимали, что мы творим – этого можно было избежать. Но все было так, как было. И что мы теперь имеем? Мы погибаем из-за нехватки кислорода! Мы так к нему привыкли, что мысль о дне, когда мы будем умирать от его недостатка, казалась бредом душевнобольных! Теперь же половина поверхности планеты выжжена войной, три четверти растительности погибло, а та что осталась, не способна в полном объеме вырабатывать кислород из-за постоянно меняющихся температур и пепельных облаков, берущих свое начало у кратеров пробудившихся от древней спячки вулканов. Планета почти мертва, – при этой мысли мистер Уайт невесело улыбнулся. – Я помню еще те времена, когда все грезили полетами на другие планеты, верили в возможность их колонизации. Верили в способности человека к эволюции. Небывалая волна технологических и научных свершений окутала планету, сердце которой вскоре отказало как у давно болеющей старушки. Все верили, что мы, люди – вершина эволюционных свершений, все исправим или, по крайне мере, успеем улететь отсюда. Эти утопические мечты были расколоты реальностью на мелкие части, ранившие каждого жителя Земли и оставив им шрамы безнадежности. Достигнув ближайшей возможно обитаемой планеты, всех постигло разочарование. Человек не сможет обитать на ней из-за содержания в атмосфере планеты неизвестного ранее газа Глизия. Открытие нового элемента периодической таблицы ни у кого не вызвало восторга. Токсичность газа оказалась невероятно велика, а его количество при спектральном анализе планеты принималась за несущественную погрешность. Человечество потратило десятилетия на поиски и исследования новых планет, но безуспешно. До некоторых даже не удавалось долететь – в полете люди не выдерживали и сходили с ума. Всё, что оставалось это медленно умирать от удушья.

– Нулевой этаж.

Гэбриэл вышел из лифта и снял оксишлем. Пройдя добрую сотню метров по белоснежному освещенному коридору, он повернул налево, к служебной лестнице, ведущей на минус первый этаж. Преодолев еще один коридор, мистер Уайт увидел в его конце массивную металлическую дверь. Не снижая скорости ходьбы, он скорчил смешную гримасу, но датчик распознавания лиц и зрачков всё равно сумел выполнить свою функцию и в последнюю секунду распахнул дверь перед человеком, известным для него как доктор Уайт.

Зайдя после ярко освещенного коридора в помещение с сильно приглушенным светом, Гэбриэл замер на месте, растирая глаза, не привыкшие к полутьме. Как только перестали мелькать болезненные вспышки миниатюрных фейерверков и исчез высеченный светом образ коридора, он разглядел в помещении, похожем на огромный купол древнего храма, электромагнитное кольцо, оборудование на высоком постаменте и стоящий чуть в стороне от него стол. Над столом, сосредоточившись на работе, склонились мужчина и молодая девушка. Светлые отблески экранов вычерчивали силуэты их лиц, выделяя тенью образовавшиеся от изнуряющей работы морщины усталости. Гэбриэл, уже привыкший к полумраку, направился в их сторону, нарочито громко ставя ногу полной стопой на гладкий, отражающий пространство зала, пол, чтобы не испугать коллег своим появлением. Вопреки всем принимаемым мерам для заявления о своем присутствии, стоило ему приблизиться вплотную к столу, как мужчина, вздрогнув, отступил на пару шагов назад с выражением ужаса на лице. Девушка вскрикнула и, схватив мужчину за локоть, спряталась за его плечо.

– В чем дело Том? – произнес Гэбриэл, чувствуя вину за испуг друзей.

– М-м-мы думали, ч-ч-что это они приехали, – ответил мужчина вздрагивающим в такт с пульсом голосом, смотря в темноту слепым котенком и только по голосу узнав Уайта.

Том Холл, коллега мистера Уайта, говорил о «спонсорах» исследований – нескольких влиятельных людях, которые в последние для планеты мгновения жизни хотели заполучить в свои окровавленные руки путь к спасению их мерзких душонок. Весь последний год они выделяли немалые суммы (даже сейчас все еще подчиняются деньгам) для разработки ничего иного как временного перемещателя. Разумеется, ученые понимали, что им это нужно не для массового спасения обреченных жителей Бэксити.

– Ты им позвонил? – чувствуя нарастающий в нем гнев, произнес Гэбриэл.

– Они сами позвонили! – вспыхнула Молли Браун, выступив из-за спины Тома и уже забыв об испуге. – Сразу после звонка Тома тебе. Сказали, что собираются заехать к нам, мол, у них есть полезная для нас информация.

– А вы что им сказали? – немного остыв и коря себя за недоверие к друзьям, спросил Гэбриэл.

– Мы сказали, что собираемся домой и лучше бы нам встретиться утром, но они настояли, чтобы встреча произошла сейчас, – пробурчал Том оскорбленный выпадом коллеги.

– Не обижайся, друг мой, – примирительно начал Гэбриэл, – мы все на взводе из-за работы.

Том еще пару секунд хмуро смотрел из-под грозных кустистых бровей очерченных сверху широкой морщиной лба, чуть прикрываемой длинными темными волосами, а затем расплылся улыбкой, от чего лицо принимало форму правильного круга и наполнялось той энергией, которая присуща младенцам. Том всегда был отходчивым.

– Они всё знают, – уверенно произнес Гэбриэл, – иначе бы подождали с приездом до утра.

– Но откуда? – растерянно проговорила Молли.

– Ладно тебе, Молли. Они все время наблюдают за нами. Будем действовать по нашему плану. Времени ждать нет.

– Думаешь, у нас получится? – забеспокоился Том, похрустывая суставами пальцев.

– Выбора нет. – Гэбриэл взглянул на часы, – у нас не более пятнадцати минут до их прилета, так что давайте посмотрим результаты и подготовимся.

Гэбриэл приступил к изучению стопки бумаг, подготовленных его коллегами, быстро пробегая по строчкам записей и столбцам чисел, время от времени останавливаясь и возвращаясь на пару страниц назад, чтобы свериться с прошлыми отметками. Том и Молли торопливо рассыпались в разные стороны: Том подключал оборудование для запуска электромагнитного кольца и проверял стабильность плазматора, Молли же, в свою очередь, взбежала на постамент с размещенными на нем столом для перемещений, одним краем входящим в кольцо, и тремя громадными «клещами-разрывателями», настройкой которых она и занялась.

– Все готово, – доложил Том.

– И у меня, – отчеканила Молли, тонким пальцем потерев переносицу, и, подперев руками спину, с любопытством ждала, что скажет Гэбриэл.

– Отлично. Результаты и впрямь хороши, ребята! – Друзья довольно переглянулись. Время пришло. – Через пять минут начнем, я побуду у себя в кабинете – мне нужно подготовиться.

Том и Молли понимающе кивнули головами.

Зайдя в свой кабинет, Гэбриэл плотно прикрыл дверь и, сев на стул, закрыл ладонями лицо, вонзив острые локти в колени. Повисшую тишину прорезал тихий всхлип. Гэбрил, после утраты Анабэль, всегда стремился к этому моменту, но теперь, когда он стал настолько осязаем, как лежащая на столе книга или стоящий в углу горшок с цветком, он испугался. Время, отведенное на подготовку шло, а руки, по которым стекали вниз струйки слез, подрагивали в такт всхлипываниям и прижимались все плотнее и плотнее к лицу. Гэбриэл боялся не перемещения во времени и того, что он окажется далеко от своих друзей и комфорта нынешней жизни. Он знал, что не пройдет через временной разрез живым и невредимым. Он, как и Том, и Молли, узнал это еще несколько месяцев назад, когда им удалось произвести первые замеры. Ни одно физическое тело не способно преодолеть временное пространство, на это способно только одно состояние материи – душа. Душа должна проскользнуть по тонкой грани эпох и угодить в развивающийся человеческий зародыш в чреве матери. Шансы выжить были чрезвычайно малы.

– И все же они выше, чем у тех детей, которые уже погибли, и которым не суждено появиться на свет по нашей (и моей) вине, – промелькнуло в голове Гэбриэля. Мысль эта подействовала на него отрезвляюще. Оторвав руки от влажного, пропитанного слезами лица, он протянул руку к лежащей на столе книге. В ней он собрал всё мудрое и полезное, что оставило после себя человечество. Несколько месяцев он корпел над этой книгой, исписывая стопки листов, некоторые из них время от времени превращались в исчерканные комья, наполняющие корзину. И вот теперь Гэбриэль точно знает, что именно и как он должен поведать людям, чтобы они больше не повторяли ошибок будущего. Теперь его душа – это источник мудрости. Теперь он будет подобием бога для людей древности. Вернее, для них он и будет богом.

Повторив то, что он и так уже знал наизусть, Гэбриэл встал со стула, подошел к двери и, сделав глубокий вдох, решительно распахнул её. Том и Молли стояли у стола в ожидании его появления.

– Я готов. Включайте…, – слова Гэбриэля были заглушены мощным ударом в дверь. Эхо, многократно отражаясь от высоких сводов купола, с силой надавило на перепонки.

– Том! Почему дверь заперта? Немедленно открывай! – донесся голос «спонсора» из-за металлической преграды.

Гэбриэл рванул к столу на постаменте, на бегу срывая с себя куртку. Молли устремилась за ним, а Том приступил к запуску устройства.

– Гэбриэл! Мы знаем, что вы затеяли! Лучше откройте эту чертову дверь! Слышишь меня!? – Завопил «спонсор».

Гэбриэл лег на стол, а Молли подключила к рукам датчики. Внизу, под полом лаборатории, загудел, набирая мощь, плазматор.

– Взрывайте к чертям эту железяку, – отдал распоряжение «спонсор» своим подопечным.

Молли рванула к блоку управления, схватила тонкий синий шнур и, бегом вернувшись к Гэбриэлю, обвязала им его тело. Другой конец шнура был закреплен на блоке памяти с информацией о разработках перемещателя. Его Гэбриэл должен был унести с собой – без этого блока работа аппарата невозможна.

– Все готово! – крикнул Том, который только что выставил дату перемещения и теперь на экране светилась надпись: 0000 год.

За дверью послышались щелчки устанавливаемых зарядов.

Молли ласково посмотрела в глаза Гэбриэлю и, поцеловав его своими нежными губками в лоб, произнесла, – удачи! Спаси их! – Она развернулась и отошла к пульту управления.

– Запуск! – крикнул Том и нажал на кнопку.

Внутри электромагнитного кольца плазмоядерные лучи, с тихим треском вырвавшись из «клещей-разрывателей», рассекли пространство, и Гэбриэл почувствовал, как его начало затягивать в неизвестность. Он посмотрел в сторону друзей, желая в последний раз их увидеть и навсегда запомнить их лица. Молли стояла на одной ноге, сильно выгнув спину, разинув рот в безмолвном крике и широко раскинув руки. Ее волосы, обдуваемые сильным ветром, давящим на её затылок, спутываясь, прикрывали лицо и рвались вперед. Том, прикрывая одной рукой лицо, замер, головой вниз в полуметре от пола и высоко задрав ноги. За друзьями была видна плотная пелена ударной волны, покрывающая матовой рябью воздух и разрывающая встречные предметы на части. Вместо двери зияло отверстие, и повсюду разлетались полыхающие капли расплавленного металла. В светлом коридоре можно было, хоть и с трудом, разглядеть группу людей и искаженное яростью лицо «спонсора». Гэбриэл завис в невесомости, оказавшись на границе рвущих его в разные стороны прошлого и настоящего. Непреодолимая сила прошлого постепенно завладела трофеем и потянула его в свои объятия, обволакивая тело. Куски металла, меняя окрас и затвердевая, медленно поползли обратно на свои места, образуя прежнюю форму листов, петель, перегородок, и вскоре, слившись воедино, скрыли озлобленные лица. Волна схлынула, и Том, как и прежде, устойчиво стоит на ногах и выжидающе смотрит на Гэбриэля. Гэбриэл, все глубже ныряя во вселяющую страх бездну времен, видит себя, другого себя, лежащего на столе и нежные губы Молли произносящие напутственную речь, лениво растягивая слова, перебегая от буквы к букве, и целующие его лоб. Через мгновение всё померкло, и вот Гэбриэл, уже в кромешной тьме, невластный над своим телом, скользит по грани времен. Его тело с каждым мгновением все сильнее и сильнее сжимается и вытягивается. Он уже ничего не чувствует. Нервные импульсы не доходят до мозга, но он видит, как с него слой за слоем слезает кожа, обнажая внутренности и натянутые на скелет мышцы. Он видит как всё его трепещущее от страха существо, то, чем раньше был он, разрезается лезвием минувшего. Кости, не выдерживающие натиска, растираются в пыль и растворяются где-то там, в неосознанной и неощутимой тьме. Теперь он нечто иное, чем человек. Он мысль. Он душа. Еще мгновение – и он разум, сошедший в тело тонкой светящейся нитью. Он чувствует оболочку, дышащую и пульсирующую, впитывающую жизненные соки. Теперь он снова человек. Теперь осталось только ждать света – верного знака, что родилось дитя, которому суждено стать подобием Бога…