Венки

Глава 1

В детстве меня каждое лето ссылали к бабушке на Урал как неблагонадежный элемент. Бабушка жила в маленьком городе, где все было устроено просто: одна улица вела к автовокзалу и кладбищу, другая, пересекавшая ее к площади, к вечному огню. По ней и шли все самые торжественные местные мероприятия. Так вот на углу этих двух улиц как раз и стоял наш дом и двор, поэтому мы мальчишки из этого двора похороны наблюдали чаще, чем праздники.

Праздники в городке вообще были какими-то неубедительными. На День Победы не было салюта, но была трансляция из громкоговорителей на площади и маленький, буквально крошечный парад. На День города ставили старую кривую сцену. А вот похороны всегда были сделаны с душой. Оркестр, венки, гроб, процессия, лица. Даже ритм у этого всего был серьезнее. Не «быстрей-быстрей», а так, чтоб ты понял: все, брат, доигрался.

Мы, пацаны, услышав издалека похоронный марш, вылетали со двора мгновенно. Если бы нас в детстве так звали обедать, как медные трубы звали смотреть на чужую смерть, мы бы выросли чемпионами по послушанию.

Впереди шли обычно шесть мужиков, они несли гроб на длинных тканевых лентах, перекинутых через плечо. И уже тогда, лет в пять, я смотрел не на покойника, а на тех, кто его тащит. У них на лицах было написано одно и то же: «Господи, когда уже дойдем… Да сколько там еще… Левая рука отваливается…»

До кладбища было километра два. Но для тех, кто нес гроб, это было не просто два километра, а полноценный полумарафон.

И вот тогда я впервые подумал очень странную, но, как мне до сих пор кажется, не самую глупую мысль. Почему после смерти человек обязательно должен доставить неудобство живым еще и физически? Мало того, что все плачут, так они еще и спины себе надрывают. Если ты при жизни был нормальный, зачем ты людей мучаешь? А если был сволочь, так ты и после смерти продолжаешь в том же духе.

Я тогда твердо решил: меня только кремировать. Сжечь к чертовой матери и не устраивать из моего ухода все вот это вот. Хотите скорбеть — скорбите конечно, но без вот этого всего.

А еще мы бегали на кладбище. Не потому что мы были готами или малолетними дебилами, хотя не факт. Просто детям вообще многое кажется нормальным, если рядом взрослые не орут. Кладбище было старое, тенистое, тихое. Там росли высокие деревья, и почему-то именно там впервые становилось понятно, что мир не состоит целиком из мороженого, велосипедов и мультиков.

Мы ходили между могилами и читали ленточки на венках: «Любимому мужу». «Дорогому отцу». «От безутешных коллег». «От друзей». «Помним. Любим. Скорбим».

И у меня уже тогда возникало ощущение, что на кладбище почему-то попадают исключительно святые. Ни одного мудака. Ни одного жулика. Ни одного зануды. Ни одного человека, который при жизни пил кровь из родных, орал на соседей, занимал деньги и исчезал, изменял, врал, портил всем воздух своим характером.

Нет. Судя по венкам, под землей лежали сплошь ангелы.

Меня это, даже мелкого, смущало.

Я не мог понять, а плохие люди что, не умирают? Или умирают, но им пишут то же самое что и хорошим? И если да, то зачем? Кому этот цирк? Мертвому уже все равно. Живым — стыдно сказать правду. Получается, венок — это такая последняя попытка соврать всему миру.

С возрастом я, конечно, не подобрел. Просто стал лучше различать оттенки вранья.

И вот недавно умерла моя бабушка.

Та самая. Уральская. Которая варила компот, знала, кто в городе с кем живет, и говорила человеку в лицо ровно то, что о нем думает. Великое, между прочим, качество. Сейчас за такую прямоту людей либо увольняют, либо называют токсичными. А тогда это называлось просто характер.

Я приехал на похороны, и город оказался ровно тем же самым. Те же улицы, тот же ветер, та же площадь, на которой ничего не происходит, и то же кладбище, куда все в итоге приходят.

В день похорон я отправился за венком.

Ритуальный магазин, как и положено, был такой же, как и везде: искусственные цветы, черные ленты, лампадки, какие-то фарфоровые голуби. За прилавком сидела женщина с лицом человека, которого уже ничем не удивишь. Я выбрал венок.

Она спросила:

— Что писать будем?

Я говорю:

—В смысле?

— На ленте. Текст какой?

И тут она достает тетрадь, а там заготовки. Как меню в кафе, только вместо «цезаря с курицей» — «Светлая память дорогой маме», «От любящих внуков», «Навеки в наших сердцах», «Помним, любим, скорбим».

Я смотрел на это и понимал: бабушка бы сейчас встала из гроба только для того, чтобы сказать: «Это что за клишированная галиматья?»

Потому что она была живым, резким, смешным, упрямым человеком. Она ругалась на почтальона, подкармливала чужих кошек, один раз запустила тапком в телевизор из-за новостей и всю жизнь рубила правду так, будто у нее вместо языка был садовый секатор.

Она не говорила «люблю» каждые пять минут. Она просто накрывала тебе ночью одеялом, если ты во сне раскрывался. Вот и вся ее лирика.

Продавщица смотрела на меня устало.

— Ну что писать-то?

И я вдруг вспомнил себя маленького. Как стою на улице, слушаю марш, смотрю на мужиков с гробом и думаю, что после смерти неплохо было бы хотя бы не врать.

И впервые в жизни мне не захотелось ни издеваться, ни умничать, ни заказывать ленточку с надписью «конченой мрази», как я много лет шутил про собственные похороны. Потому что шутка шуткой, а правда, оказывается, иногда очень тихая.

Я сказал:

— Пишите: «От внука. Спасибо за лето».

Продавщица подняла на меня глаза.

— И все?

— И все.

Она даже переспросила:

— Без «скорбим»?

— Без. Она бы не одобрила.

И вот с этим венком я шел потом по той самой улице, на которой в детстве смотрел на чужие похороны. И впервые понял, что венок нужен не мертвому. Венок — это твоя последняя записка человеку. Последняя возможность не облажаться.

Можно, конечно, написать, как у всех. «Любим. Помним.» Универсальный набор слов, как пластиковые тарелки на поминках.

А можно честно. Хоть раз.

Спасибо за лето. Спасибо за то, что кормила. Спасибо за то, что не сюсюкала. Спасибо за то, что была настоящей.

И мне вдруг стало легче.

Потому что, наверное, любовь — это не когда ты после смерти человека сочиняешь про него красивую ложь. Любовь — это когда ты наконец находишь для него простые, не стыдные слова.

Без пафоса. Без этого вечного вранья поверх цветов.

Просто: «От внука. Спасибо за лето».

И, честно говоря, я бы сам когда-нибудь хотел именно такой венок.

Без «невосполнимой утраты». Без фальшивых фраз.

Чтобы кто-то подошел, посмотрел на ленту и сказал: «Ну да. Похоже на правду.»

А это, мне кажется, и есть лучшая эпитафия для любого человека.