Велосипед

Глава 1

«Все мы родом из детства» — сколько раз вы слышали эту фразу Экзюпери и сколько раз соглашались с ней? Я — часто, потому что уверен именно детские «глаза» не знают сомнений. Ребёнок видит цель и говорит «хочу». Иногда полученное теряется в море бесконечных подарков, иногда полностью меняет твою жизнь.

В детстве свои желания я выражал редко, потому что твёрдо знал: лишних денег у мамы нет, поэтому не видел смысла просить. Терпеливо ждал. Оно, моё «хочу», к десяти годам полностью засохло и скукожилось, сменившись на практичное «А можем ли мы себе это позволить?». В большинстве случаев мы не могли, поэтому я во всём полагался на авось и решения взрослых. Так было до одного заветного дня в сентябре.

Моё детство пришлось на конец восьмидесятых. Я, мои друзья, соседи и люди вокруг жили в едином ритме: дети усердно учились, ходили на секции и постоянно пропадали на улице, взрослые тянули свою лямку, соседи знали друг друга в лицо и выручали в нужный момент. Постоянный дефицит учил меня беречь школьные штаны и куртку, бережно носить рубашки и кеды, радоваться садовой малине, гороху и ранеткам, а также безумно любить привозимый из деревни мёд в сотах. Я не буду описывать, как мы пытались жевать гудрон или поедали «калачики». Нет, я всего лишь попытаюсь объяснить, каким обычным делом были тогда магазины, в которых нечего купить.

Своим глухим эхом, тусклыми гудящими лампами и бетонно-мозаичным полом пустые отделы напоминали больничные коридоры. Иногда в них образовывались длинные очереди, которые неизбежно рассасывались через несколько часов. Мы с бабушкой, так как мама работала в две смены, периодически пропадали в них, и тогда пространство под шкафом и кроватью заполнялось рядами баллонов с «Дихлофосом», мылом или консервами про запас. В коридоре перед кладовой появлялись мешки с мукой и сахаром, а пластиковые вёдра с крышками наполнялись пакетами с крупой, макаронными изделиями и супами быстрого приготовления. Но чаще всего отделы оставались безлюдными. Так могло продолжаться месяцами. С друзьями я ходил в ближайшие гастрономы днём, потому что летом мы были предоставлены сами себе, а в другие времена года учились с первой смены. Там наша компания обычно покупала стаканы сока на разлив, чаще всего томатного, любовалась пирамидами консервов и на свой страх и риск играла в догонялки. До чего же замечательно было разогнаться и скользить по гладкому полу!

Универсамы же заменяли нам музеи. Больше всего я любил местный «Электрон» и отдел «Спортивные товары». Я мог долго рассматривать аккуратные ряды креплений, секундомеров, свистков, ракеток, мячей для тенниса, медалей, кубков и прочего. Сейчас довольно сложно понять, почему вид этого всего тогда поднимал настроение. Но он поднимал, и я имел привычку заруливать после уроков в «Электрон», чтобы насладиться единственным «живым» отделом.

Тут нужно объяснить, почему я всё делил на «настоящее и искусственное», «живое и мёртвое». Начну издалека. Дело в том, что мама воспитывала меня одна. Мы жили с бабушкой в её двухкомнатной квартире. Я рос без отца. Он ушёл от нас, когда мне было три, и умер в мои шесть. ДТП. При фразах «мать-одиночка» и «учительница в восьмидесятых» вам, скорее всего, представится тихая затюканная особа в невзрачной одежде. Это не про мою маму. По ней нельзя было сказать, что она одинока или в чём-то нуждается. Брюнетка с длинными вьющимися волосами, которые она закалывала в строгую «шишку». Она не пользовалась косметикой, та не была ей нужна. Любила стихи Рождественского и Евтушенко, ходила в театр. Звонким голосом весело пела и была душой компании. Обладая естественной красотой, она была твёрдо уверена, что не в этом счастье. За наш средний достаток (я знал, что мы живём не хуже других) и внешний вид нужно было благодарить бабушку, которая подрабатывала на кондитерской фабрике техничкой, и маму. Она помимо работы в школе шила одежду на заказ. Дома у нас повсюду лежали журналы «Бурда-моден» и каталоги «Отто», привозимые каждое лето из Германии маминой младшей сестрой.

Раз уж я начал рассказывать о родственниках, то добавлю, что, кроме младшей, у мамы была и старшая сестра, которая на пару с мужем работала на заводе. У них было трое детей. Все парни.

Бабушкины дети, как птенцы, постоянно слетались в гнездо и навещали её. Мы, внуки, отлично ладили. Особенно я и Серёжка, второй из моих двоюродных братьев. С ним мы были, как двойняшки: одного роста, телосложения и возраста. Разница была лишь в том, что Серёжка был тёмненьким и кареглазым, а я сероглазым блондином. В отца. С Серёжкой мы были похожи ещё и другим: оба хорошо учились, аккуратно писали круглым почерком в школьных тетрадках, утопали в книгах Волкова и мечтали о море. Несмотря на то что мы учились в разных школах и жили в разных концах города, мы были лучшими друзьями. Но встречи наши происходили либо на праздники, либо по выходным. В обычные дни я был окружён друзьями-соседями и маминой подругой. Тётя Люба жила через подъезд от нас. Когда-то они с мамой учились в одном классе и обе лелеяли мечту, что мы с Любкой, тёти Любиной дочкой, тоже подружимся. Этого не случилось. Нам было неинтересно друг с другом.

Теперь о том, как я научился различать искусственное и настоящее.

Однажды в мае (я только закончил второй класс) я нёсся во весь опор, стараясь опередить водящего в прятках и первым добраться до условного места, когда услышал брошенное в спину небрежное: «безотцовщина». Слово это больно ударило меня ядом между лопаток, выбило воздух из лёгких, заставило забыть о прятках и остановиться. Никто и никогда ещё не называл меня так.

«Безотцовщина». Мне сразу вспомнились печальные глаза мамы, её слёзы и жалобы на сложную жизнь, перешёптывание воспитательниц в подготовительной группе, когда мы только переехали, и смущение бабушки, когда она рассказывала знакомым, что мама растила меня одна.

«Безотцовщина» — жестокое слово. Презрительное и высокомерное. Меня словно прошили током. Словно со всей силы ткнули в больное место. Как будто без отца я не мог жить как все, но почему-то жил, а сейчас мне напомнили о том, что я не имею на это право.

Чуть ли не с самого садика я знал, что такое прозвище указывало на неоднозначность происхождения. «Нагулянный от женатого», — так мне когда-то пояснила бабушка. Быть безотцовщиной означало быть странным. Везде говорили, что дети в СССР рождались только в браке и только в полной семье. Бабушка постоянно ругала маму за развод, говорила, что надо было терпеть ради ребёнка, или наставляла маму, чтобы та нашла нового мужа. Мама расстраивалась и разводила руками: «Где же его взять?».

Я никогда не считал себя безотцовщиной, потому что отец у меня был. Я его хорошо помнил и даже не думал доказывать кому-то, что меня не нагуляли. Ну расту без отца и что?

Я обернулся. Признаюсь, что голос узнал сразу и хотел убедиться, что ошибся. Я не ошибся. Мамина подруга, сидела на скамейке среди тёток из нашего дома и едко улыбалась. Надеюсь, что никто из вас не сталкивался с такими улыбками: жёсткими и безжалостными. Разрезающими тебя на части.

Я стоял, как дурак, смотрел на тётю Любу, которая ещё вчера угощала меня пирогом с рыбой, и не мог понять: за что? Почему она произнесла такое? Моё детское изумление невидимыми каплями стекало с непроницаемой улыбающейся маски женщины, не оставляя на ней и следа. Потом я спохватился, что меня давно «нашли». Тогда я развернулся и побрёл к нашему дереву. Я старался не подавать виду, что расстроился. Получалось плохо. Когда я оказался на приличном расстоянии, спину обдало дружным женским хохотом и обожгло уже другим: «Ничего Димка не расскажет. Он у Гальки мямля». Но я рассказал, а мама не поверила и поделилась с тётей Любой. Я затаил на них двоих обиду. Маму простил к вечеру, а тётю Любу не смог. На следующий день мы опять были у неё в гостях, и она, как ни в чём не бывало, угощала меня магазинными пирожными. Я не взял ни одного, потому что понял, что мамина подруга не настоящая, а искусственная. Она врала маме и врала мне. Притворялась наполненной жизнью, а у само́й было пусто внутри.

Сейчас, спустя года, я понимаю, почему мама тянулась к ней. Тётя Люба была для неё идеалом, потому что имела то, чего так хотелось маме: мужа, дочь и малютку сына, собственную квартиру и «Жигули». Маму привлекали в подруге стабильность и женское счастье. Позволю себе предположить, что мама надеялась когда-нибудь стать такой же. Не дай бог! Знаете, что прошипела мне на ухо лучшая подруга мамы в тот вечер? «Ты, оказывается, ещё и ябеда, а не только жалкий безотцовщина». Я убежал домой и плакал, забившись за диван. Ничего никому не рассказал, но очень расстроился. Я не понимал и до сих пор не понимаю, за что она так обошлась со мной?

Забегу вперёд и признаюсь, что впоследствии я отпустил тёте Любе её грехи. Когда мой сын уехал учиться в Томск и неожиданно загремел в больницу с ковидом, именно тётя Люба, которая к тому времени давно жила там (они переехали, после того как их Любка поступила в Универ), носила моему ребёнку котлеты и супы. Сама. Без просьб. Это я знаю точно. Мама не хотела беспокоить её. Я тем более. Кто знает, что двигало старой маминой подругой, но я благодарен ей за помощь.

Так же, как и людей, я делил и отделы магазинов. Одни были стабильно мёртвыми и искусственными, их не спасали даже внезапные очереди, другие же всегда оставались живыми и настоящими.

Возвращаясь в тот памятный сентябрьский день, когда я изменил свою судьбу, скажу, что совершенно не думал тогда ни о своём статусе «безотцовщины», ни о тёте Любе, ни о чём-то печальном ещё. День был прекрасным — осень радовала тёплыми днями и яркими красками. Я только что начал ходить в пятый класс и ещё не до конца осознал, что лето закончилось. К тому же я был счастлив из-за того, что последний урок отменили — наш физрук уехал судить какие-то соревнования (кажется, это был забег на длинную дистанцию). Моя соседка, подруга и одноклассница, Соня умчалась домой, а я брёл вдоль «Электрона» и строил себе рожи в отражения витрин. Универсам, как всегда, был сер и пуст. Я зашёл внутрь, повернул направо и удивился. Мой любимый отдел был полон народу. Вдалеке за всеми этими людьми, ровными рядами стояли новенькие «Камы» и «Салюты». Невиданная роскошь для того времени. Все умели кататься на великах, и я тоже. Как это вышло?

Тут надо вновь вернуться к тёте Любе и признаться, что после её «безотцовщины» я больше не был прежним. Я сторонился взрослых и робел, стал тише в школе. Я избегал учителей и родителей одноклассников, потому что боялся, что кто-нибудь из них спросит: «Каким был твой отец? Почему вас бросил?» Разве я мог сказать правду, что он пил и бил маму? Мама бы не простила такое, потому что считала подобные признания унизительными, а отца уже и не было в живых.

«Безотцовщина». Я отходил в тень, прятался, как будто меня нет. Как будто это не я. Поэтому, когда в конце того неприятного из-за тёти Любы лета, дядя Витя, отец моей подруги Сони, вышел на улицу и позвал её, я сразу сел на подвал. Дядя Витя подарил Соне «Школьник» и начал учить её кататься. Мой, когда был жив и трезв, подарил радиоприёмник «Маяк». Может быть, и велосипед бы подарил, да не успел.

Я не отсвечивал. Сидел себе и свистел тихонько под нос. Ждал, когда они закончат. Других ребят во дворе не было, а лазить одному по радуге или висеть на турнике было скучно. Соня довольная, как слон, сияла от счастья, не попадала по педалям и постоянно валилась с великом в руки своего отца. Тот смеялся и предлагал дочке попробовать ещё. Я смотрел на них и завидовал, потому что дядя Витя был самым лучшим отцом на свете. Во-первых, он был врачом в нашей глазной поликлинике и всегда ходил в костюме, как комиссар Каттани из «Спрута». Во-вторых, имел «Ниву». Машину, которая могла проехать где угодно. В-третьих, каждое лето он вывозил своих на Чёрное море. В добавок к этому Сонин отец не пил и не ругался. «Положительный мужик», — называла его бабушка. Дядя Витя и правда был положительный. Не отец — мечта.

В общем, я сидел и покорно ждал. Дядя Витя устал ловить Соню, снял пиджак и сел рядом со мной. Расстегнул ворот рубашки. Вздохнул. Я встал и уже собирался пойти к турнику, как меня остановил вопрос:

— Димка, ты чего такой насупленный?

Я обернулся и, глядя в потное лицо дяди Вити, попытался понять — думает ли он про меня «безотцовщина». Потому что если он так думал, то это было плохо.

— Чего молчишь? Хочешь и тебя кататься научу?

Я хотел. Очень. Но сказать об этом не мог. Я же «безотцовщина». Разве можно, чтобы чей-то отец меня учил? А вдруг тётя Люба пойдёт с работы и увидит? Когда её муж однажды учил меня делать правильный бумажный самолётик, она кривилась и злилась. Вдруг и сейчас ей не понравится? Обзовёт меня и дядя Витя передумает, а то и вовсе запретит Соне играть со мной? Или сама Соня обзовёт меня так? Вдруг наши родители перестанут дружить?

У моей мамы и Сониной было много общего. Тётя Лора тоже любила шить и вязать. Они постоянно обменивались выкройками и схемами узоров. Иногда мы ездили к Сониному семейству на дачу, правда, потом мама всегда печалилась из-за того, что она одна. Однажды призналась бабушке: «Сложно мне дружить с семейными. Слава богу, что Лариса не опускается до ревности».

— Ну? Решайся! — вернул меня в реальность дядя Витя.

— У меня велика нет, — промычал я и попятился назад. Площадка перед домом казалась самым безопасным местом.

— Зато у тебя есть подруга. Точнее, настоящий друг, — подмигнул устало Сонин отец и вытер пот платком. — Правда, дочка?

Соня довольно кивнула. А я поёжился. У мамы тоже была подруга. Лучшая. Но это не мешало ей обижать меня.

Соня подвезла ко мне велосипед, и я решился, потому что она была настоящая. Живая. Своя. Моей подружке-соседке можно было доверять. В школе она часто выручала меня по математике, никогда не ябедничала нашей учительнице, не то что тёти Любина Любка. Соня не обзывалась. Могла огреть чем-нибудь за дело. Никогда не врала. Мы сидели с ней за одной партой и честно делили бабушкины бутерброды. Сонина мама всегда давала ей собой два яблока и шоколадные батончики. Мы пировали и не ели столовскую еду.

Честно говоря, я был уверен, что кататься на велосипеде сложно. Уж больно часто Соня падала и виляла рулём. Со мной вышло иначе. Я поехал сразу. Ровно и хорошо.

— Ого, — воскликнул дядя Витя. — Да ты молоток, Димка! Прирождённый гонщик.

Ну, и всё. Благодаря доброте своего соседа я стал чемпионом двора. Я не шучу. Это правда. Я действительно им стал. Самым настоящим чемпионом. Героем и победителем. И хотя мама и бабушка говорили, что я слишком маленький и хилый, чтобы иметь собственный велик, я катался круче всех. Я катался на всём: «Школьниках», «Салютах», «Камах», «Уральцах» и даже пробовал под рамой взрослика. Моё лёгкое тельце помогало мне. Я не ездил, я летал. Гнал до свиста ветра в ушах. Все пацаны и девчонки, кроме Любки, с радостью одалживали мне своих железных коней, чтобы их «машина» пришла первой в дворовом заезде. Это было неимоверно круто и одновременно горько. Потому что я был чемпионом за чужой счёт. Велосипеда у меня так и не было. Поначалу я просил у своих. Очень. Но из-за постоянных «На это нет денег», «Кто его будет тащить на пятый этаж?» и «У нас нет места, чтобы его поставить» постепенно смирился и сдался.

И вот я смотрел на то, как все эти мужчины и женщины расхватывали редкий товар, и думал об одной «Каме», что стояла отдельно от всех. Бракованная. Без грипсы (резиновой ручки) на руле. «Калека какая-то», — так обозвал её один толстяк в оранжевой кепке. Мимо неё проходили. Она была никому не нужна. Мне хватило одного взгляда, чтобы осознать: небольшой, с маленькими колёсами, складывающийся, этот велосипед подходил мне по росту, и его смело можно было поставить у нас дома, к тому же из-за брака, его могли не купить в ближайшее время.

План созрел быстро. Я знал, что по пятницам у мамы три урока и большой перерыв до второй смены. Если я потороплюсь, то мы успеем забрать «мою» «Каму». Если приведу маме все свои доводы, она не откажет. Просто не сможет. Такой замечательный велосипед! От него невозможно отказаться.

Как же был взволнован и смел! Я чувствовал себя так, будто пробудился от сна. Был взбудоражен до холода в пальцах рук.

И вот, я стоял перед грозной продавщицей спортивного отдела, вытянувшись в струнку, преданно глядя в глаза, и голосом отличника, убеждал дать мне отсрочку. То, что это можно сделать, я подсмотрел у других покупателей. Один мужик только что отложил велик на полчаса. Я старался. Говорил проникновенно и с выражением. Если бы меня услышала моя учительница, то посерела бы от зависти. Я никогда не читал так стихи. Я был настоящим артистом. Уверенно улыбался и убеждал. И знаете что? Эта непробиваемая тётка в чёрной жилетке начала поддаваться моему убеждению. Она кивала и постукивала пальцами в такт с моими словами. Я стоял перед ней и тайно радовался тому, что нас весь месяц заставляли ходить в парадной форме. Это было очень кстати. В белой рубашке, отутюженном пионерском галстуке, с обожаемой мамой, стрижкой под «теннис», я был очень хорош и внушал доверие. «Картинка, а не ребёнок», — восхищалась утром бабушка.

— Я быстро. Очень. Поверьте, — я откинул со лба чёлку, пытаясь произвести впечатление на блюстительницу спортивного товара. Она неожиданно насторожилась:

— Пообещаешь и убежишь. Или мать не захочет купить.

— Захочет, — я сделал честные глаза и начал уверенно врать, чего никогда не делал раньше. — Мама давно хотела, просто возможности не было. Велосипеды же только сегодня привезли.

— Соглашусь, а ты обманешь, — не сдавалась женщина-кремень. Я ошибся, и вид приличного мальчика на неё совсем не действовал.

— Не обману, — пообещал я искренне.

За спиной начала волноваться очередь. Кто-то даже выразил желание, чтобы меня побыстрее прогнали от кассы.

— Далеко тебе бежать? — бросила продавщица, не обращая ни на кого внимания.

— Рядом. В двадцать первую школу, — признался я и тут же понял, что сглупил.

Продавщица нахмурилась и резко отстранилась. Скорее всего, она, как и все в городе, была наслышана о подвигах старшеклассников из маминой школы.

— Иди-ка ты отсюда. Не мешай работать, — закричала она.

Онемевшими пальцами я вцепился в стол, который заменял прилавок, и затараторил. Я нёс сущую ерунду, но не мог остановиться.

— Моя мама там работает. Она хорошая. Ведёт «Труды». Учит девочек. Поверьте. Не мальчишек. Девочки её очень любят. Они даже на производственных машинках шьют. Мужские трусы и женские халаты. Мама научила, как на УПК (учебно-производственный комбинат).

По настороженному лицу продавщицы пошли трещины. Она начала мне верить.

— У мамы швейных машинок целый кабинет, — я перешёл на срывающийся шёпот. — Она очень хороший учитель. Пожалуйста, тётенька!

Тут я не выдержал и расплакался как девчонка.

— Пожалуйста! Пожалуйста! — роняя слёзы, жалко просил я.

И она согласилась. Представляете? Согласилась! То есть по правде, — согласилась женщина-кремень не сразу. Сначала заколебалась, но тут стоя́щий за мной дядька нетерпеливо сказал:

— Оставьте вы уже для него велосипед и займитесь нами. Чего уж. Парень не подведёт. Видно же, что не хулиган.

Я обернулся, не веря своим ушам, и посмотрел на него с такой благодарностью, с какой не смотрел даже на Деда Мороза, когда ещё верил в него.

— Хорошо. Десять минут, — уступила продавщица. Моё сердце провалилось к пяткам и застыло там. Я размазал слёзы по щекам. Десять минут? Не полчаса? Я же не успею. Не знаю почему, но я вдруг обречённо выдал:

— У меня только мама. Я без отца.

— И что? — хмыкнула продавщица. — Думаешь, из-за этого все будут жалеть тебя?

Тут я сильно удивился. Жалеть? При мне никто никогда не жалел безотцовщин.

— Разве вы не поэтому отказываете мне?

— Ты мешаешь мне работать. Кому какое дело есть у тебя отец или нет? Есть деньги — покупайте, нет — не покупайте. Не морочь мне голову. Подумаешь, отца нет. И с матерью нормальным человеком вырастешь. Сколько после Великой Отечественной детей осталось без отцов? Все в люди выбились. Никто не прикрывался этим фактом.

— Я не прикрываюсь.

— Ты слышал? Десять минут. Время пошло. Что у вас? — женщина-кремень кивнула дядьке.

Я совсем сник.

— Послушайте, какие десять минут, — вмешалась вдруг дядькина жена. — Взрослый за такое время не добежит. Дайте ему хотя бы полчаса. Посмотрите, какой хороший мальчик.

Вы только представьте! Чужая мама, зная, что я безотцовщина, попросила дать мне больше времени! Я был сражён её щедростью. Сердце оттаяло и забилось. Вот же повезло какому-то пацану с такими родителями! То, что у них пацан, я не сомневался. Эти двое выбрали «Салют». Велик с большими колёсами, я на него даже смотреть не стал. Смысл? Я же мелкий. Дальше, я дождался, пока вершительница моей судьбы написала записку «Отложен на двадцать минут», прикрепила к «моему» велику и побежал.

Вы, конечно, можете не поверить, — десятилетний ребёнок отложил велосипед? Но это правда. Я правда это сделал и опьянел от собственного успеха. Я бежал за мамой в школу и не верил тому, что только что произошло. Это было нереально. Первый раз в жизни мне не отказали! Мало того, мне ещё и помогли, и поверили! Людям было абсолютно всё равно на то, что у меня нет отца. Я был крут! Мог всё! Оставалась сущая ерунда — уговорить маму. В успехе я не сомневался. С моими доводами сделать это было проще простого. Я опасался другого. Во-первых, где-то там, на краю сознания, я понимал, что времени мне дали совсем мало. Едва-едва. А во-вторых, я ещё ни разу не приходил в мамину школу один.

В восьмидесятые у нас не было лицеев и гимназий, но были условно «элитные» школы, обычные и школы для «сброда». Так за глаза называли учреждения, где учились ребята с окраин города, частного сектора или живущие в общежитиях. В первом типе школ учился я, в третьем работала моя мама. Понятное дело, что из-за этих причин я летел в школу не разбирая дороги. Летел и жалел о профессии мамы. Ну почему она не была учительницей «Русского» или «Математики»? Тогда мне было бы проще. Как вы понимаете, я не соврал продавщице. Мама действительно учила готовить и шить девочек и совершенно не имела авторитета у парней. Никакого. Для учеников двадцать первой школы, которые на весь город слыли бандитами и хулиганами, я был чужим. Ребёнком учителя, которая ничего для них не значила. Меня всегда пугало их дерзкое поведение и резкие голоса. В нашей «пятнадцатой» всё было совсем не так. Призна́юсь вам, я мальчик, воспитанный мамой и бабушкой, их боялся. Боялся до жути. До ужаса. До дрожи в коленях. Я боялся их даже больше, чем быть осмеянным взрослыми. Боялся, но всё равно бежал, перепрыгивая через бордюры, как скаковая лошадь, потому что помнил: я — крут. Я могу всё!

Конечно, вы уже догадались, что пройти в мамину школу без приключений не получилось. Сначала всё шло хорошо, я пересёк аллею и вбежал во двор. Тут нужно пояснить, что непонятно, по какой причине, парадный вход никогда не работал, заходить нужно было с запасного — с противоположной стороны здания через узкий тёмный тоннель. Мне не повезло — была перемена, и двор перед школой был полон ребят. Кроме того, в том месте, где нужно было сворачивать на тропинку, ведущую к тоннелю, дрались. Напомню, как это было тогда: в плотном кольце возбуждённых подростков кто-то бился не на жизнь, а на смерть. Моё стремление добраться до мамы разбилось об это кольцо. Я застыл, как кролик перед удавом, и струсил. Круто развернулся и побежал назад.

Мне стыдно рассказывать, как потом я метался по аллее. То бежал к забору школы, то возвращался. Я плакал. Орал. Злился на себя и на ребят. В бессилии опускался на землю и бил по ней кулаками. В свою защиту скажу, что я был домашним десятилетним мальчишкой, которому постоянно рассказывали разные страсти об учениках «двадцать первой». С раннего детства мне твердили об их выходках, и я точно знал, что все парни, что там учились — хулиганы и будущие преступники.

Наконец, прозвенел звонок на урок, и я рысью рванул к тоннелю. Я убеждал себя, что прошло не так уж много времени и я успею. Но не тут-то было. В тоннеле курили старшеклассники. Один из них со словами «Деньги есть?» загородил мне дорогу. Я затрясся от ужаса, завизжал, как умалишённый, и припустил назад. Я пулей вылетел со двора школы. Упал на траву и зарыдал, прощаясь с «Камой».

Не знаю, сколько я пролежал. Может полчаса, может, пару минут.

— Ты чего так убиваешься, мальчик? — раздался над ухом женский голос, и меня тронула за плечо чья-то рука.

Я сел. Меня трясло. Я проморгался, вытер слёзы, высморкался и уставился на стоя́щую передо мной женщину с коляской.

— Тебя кто-то обидел? — спросила она участливо.

— Нет. Да. Там хулиганы! — в моих ушах шумело, как после долгого плавания.

— Разве? У меня в этой школе сын учится.

— В самом деле?

Оглушённый её признанием, я посмотрел на неё другими глазами. Оценивающе. Мог ли её сын быть одним из тех старшеклассников или тем хулиганом, что недавно дрались во дворе? Нет, не мог. У таких, как она хорошие дети. Я понял это, потому что женщина чем-то походила на мою маму: такая же красивая, приятная и кареглазая. Так, странно, прошло столько времени, я совершенно не помню её лица, только общие черты, зато малыша и коляску до сих пор могу описать в мельчайших подробностях.

Как вы понимаете, я вывалил этой женщине всё. Она грустно покачала головой и сказала:

— Пошли.

— Куда? — не понял я.

— Найдём твою маму. Велосипед-то ждёт.

— Мы не успеем уже, — я вновь заплакал.

— Успеете. Уверена. Пойдём.

И мы пошли. Мне было хорошо и спокойно. Беспокойство о «Каме» отошло на задний план. Я был занят тем, как лучше провести по узкой тропинке коляску и как поднять её на крыльцо.

Когда мы вошли в школу, урок закончился и в коридоре было полно учеников. Я второпях поблагодарил свою спасительницу и умчался искать маму.

В кабинете её не оказалось. Я пробежал по этажу и нашёл её у служебного туалета. Она о чём-то беседовала с другой учительницей.

— Димка, — ахнула мама. — На кого ты похож? Что случилось?

Я тут же начал рассказывать, захлёбываясь в словах от нетерпения.

— Не части. Медленнее, — попыталась притормозить меня мама.

Я остановился и сказал главное:

— Мы сейчас должны идти в «Электрон». Я оставил велосипед. «Каму». Пожалуйста, мамочка.

Мне казалось, что прошла вечность. Прозвенел звонок. Мамина собеседница ушла. Шум в коридорах стих. Мы всё ещё стояли. Мама смотрела на меня, как будто видела в первый раз. Потом поправила мои слипшиеся от быстрого бега волосы, одёрнула брюки, воротник, галстук и рубашку.

— Хорошо, — тихо согласилась она.

И мы пошли. Нет, мы побежали. Моя мама в своих лодочках на каблуках и строгом костюме с узкой юбкой бежала вместе со мной. Я держал её за руку и улыбался. Я оценил всё: и её быстрое согласие, и спешку, и то, что она не сказала ни слова о том, что у нас нет денег. Только спросила, когда мы переходили дорогу:

— Куда мы его поставим?

— На балкон. Он же складывается, — прошептал я сухими губами.

Всё было отлично, и я уже строил планы на вечерний заезд, когда смущённая продавщица окатила нас ледяной водой:

— Его купили. Сразу же. Минут через десять после того, как ваш мальчик убежал. Я сняла записку. Думала, что он соврал и не вернётся.

— Дима никогда не врёт, — холодно припечатала её моя мама, и я смутился. Продавщица тоже. Извинилась и попросила прощения.

Что было дальше? Я не заплакал. И даже не сильно расстроился. Мне было уже нечем. Все мои нервы израсходовались в аллее перед двадцать первой школой, пока я умирал от собственных страхов.

Мы шли домой, мама что-то говорила, а я её совершенно не слышал. Я вспоминал ту женщину с коляской и гадал, что она делает сейчас. Может, всё ещё гуляет? Представлял, как тот дядька и тётенька привезли домой «Салют» и осчастливили своего сына. Я думал об осунувшейся из-за своего поступка продавщице и жалел её. Думал о пацанах, что учились в маминой школе и ходили туда каждый день одни. Думал о том, о чём не думал раньше: в «двадцать первой» не могли учиться одни лишь хулиганы. Хорошие обязательно там тоже должны были быть. А ещё я думал о том, что неважно каким был мой отец и что теперь его нет. Главное, что у меня есть мама.

— Надо же, — воскликнула она и резко остановилась. — Ты, оказывается, совсем взрослый и самостоятельный. Такое провернул.

Я молча кивнул. Мама понятия не имела, через какие собственные круги ада мне пришлось пройти.

— Знаешь, что, Димка, — мама присела на корточки и притянула меня к себе. — Ты прости меня за то, что я сейчас скажу.

Она замялась и выпалила, глядя в сторону:

— Хорошо, что велосипед кто-то купил. Денег-то совсем крохи. Не хотела тебя расстраивать. Месяц только начался, из заказов только брюки укоротить, а пенсию за тебя ещё не дали.

Рядом с нами топтались по асфальту голуби. Они деловито подбирали невидимые крошки.

— Ничего, — выдохнул я и вспомнил, что сегодня Соня уедет со своими на дачу и значит, я не покатаюсь на её «Школьнике».

Я захотел есть и спать. Вся эта затея с «Камой» меня изрядно утомила. Я был одновременно горд собой от того, как действовал, и унижен, потому что спасовал. А ещё на меня благоприятно подействовало то, что столько взрослых встали на мою сторону, хотя я не вёл себя достойно.

— Я сам себе его куплю, когда вырасту. Не переживай. Обещаю.

Мама рассмеялась, обняла меня и расцеловала. Потом отвела домой, мы пообедали, и она вернулась на работу, а я закутался в плед и лёг читать «Жёлтый туман».

Если вы думаете, что история про велосипед на этом закончилась, то ошибаетесь. «В жизни порою бывает хлеще, чем в кино», — любила повторять моя бабушка. — «Такое может произойти, что и нарочно не придумаешь».

На завтра, в субботу, навестить нас приехала мамина старшая сестра и привезла моего друга-брата. И пока мы хлебали на кухне мой любимый суп с фрикадельками, Серёжка с горящими глазами признался, что вчера отец подарил ему «Каму». Успел купить последнюю. Правда, без грипсы, но это ерунда. Они уже обмотали нужное место чёрной изолентой.

Замечали, что в жизни так часто бывает: один бьётся за что-то и не получает, а второму то же самое достаётся совершенно без усилий? Почему так устроен мир? Кто знает. В одном я уверен точно: ничего не случается просто так.

Я слушал тогда Серёжку и ничего не чувствовал. Настолько был спокоен, что даже не стал спрашивать, в каком именно магазине ему купили «Каму». Скажу больше, я до сих пор не знаю этого, потому что это неважно. Главное в этой истории то, что я осмелел, опять начал доверять взрослым, перестал пугаться чьих-то глупых слов и научился действовать. Больше я не плыл по течению, перестал быть удобным ребёнком и соглашаться во всём с кем бы то ни было. Я учился смотреть своими глазами.

В седьмом классе Соня с семьёй уехала в Киров, и я затосковал. Даже за парту к себе никого не пустил. Поругался с классной. Потом уговорил маму перевести меня в «седьмую», туда, где учился брат Серёжка. Ни разу не пожалел об этом, хоть и приходилось каждый день мотаться через весь город. Я нашёл новых друзей, увлёкся биатлоном, окончил школу с отличием. Мама и бабушка очень гордились. Что до моей славы чемпиона гонок на велосипедах, то она осталась со мной навсегда, хотя одалживать велики я прекратил сразу, как начал ходить на тренировки — неловко было спортсмену и взрослому лбу клянчить. Свой велосипед я купил в двадцать семь лет. «Стелз Фокус» с кучей скоростей, алюминиевой рамой, пружинно-эластомерной вилкой. Двухподвесный. С оборудованием «Шимано» и дисковыми механическим тормозами. По словам продавца-консультанта, он замечательно подходил для лёгких прогулок. Для меня же все эти характеристики были второстепенными. Я выбрал его не за них, а потому что этот «Фокус» был тёмно-красного цвета, с небольшими колёсами и рамой наискось. Не сказать, чтобы прям совсем, но он очень походил на ту самую «Каму», которую я так и не купил когда-то. Скажу больше, мой «Фокус» до сих пор жив, и я действительно использую его для прогулок.

Экзюпери прав — все мы родом из детства, а это значит, что детские мечты обязательно должны осуществляться.