величие замысла

___

Гул затих. Я вышел на подмостки…

«Гамлет» в переложении советских интеллектуалов

1

Слегка поднапрягшись, я мог бы сочинить еще одну, определённо последнюю историю[1], но теперь я совершенно не вижу в этом смысла.

Родионов оказался прав: из меня никудышний писатель. Я больше люблю читать чужие замысловатые повествования, чем конструировать свои. Нисколько не жалею о том, что пришлось попробовать, хотя, как наверняка догадывается тот въедливый читатель, который прочитал всё, от корки до корки, все шесть (или там двенадцать)[2] моих романов: обстоятельства, благоприятствующие подобной пробе пера, были ой как не ахти. Приходилось даже несколько раз переживать клиническую смерть, хотя по сравнению с реальной сингулярностью, которая давно висит над нами и скоро бесповоротно накроет всех — это мелочи. Слава Богу, что всё благополучно закончилось. Ну, или во всяком случае, перешло в совершенно другую стадию. Которую как-то легче принять.

[1] Как видите, дамы мои и милостивые господа, я больше не пользуюсь триггерящим наших забавных традиционалистов эвфемизмом: крайний. Если эта история увидит свет, она действительно будет последней. Игры кончились: я окончательно смирился с собственной человеческой конечностью и готов дать последний и решительный бой сингулярам. Феликс умер: да здравствует Рекс — печальный рыцарь без страха и упрёка. Он живёт по другим законам (жил бы, если бы только последняя повесть была написана, а так ему навсегда суждено оставаться смутным архетипом и нереализуемой проекцией)*

_______

* А впрочем, ничего страшного в том, чтобы оставаться всего лишь невоплотившимся образом, оказывается нет: грешный (эмпирический) человек всю свою короткую жизнь, порою, остаётся не более чем намёком на поражающее воображение инобытие: намёком, символом, водяным знаком, напоминающем о тяжести и глубине таинственных и лучших миров и жизни в них. Когда пытаешься облечь этот нереализуемый опыт в слова, получаются мрак и безысходность, и обесценивание собственного, надтреснутого по всем швам и статьям бытия. Но это враки: в самом опыте есть светлая печаль трагического, но нет ничего мрачного и безысходного. «Тот свет» удивительно светел, даже если это всего лишь иссушенная горячим испанским солнцем равнина, по которой блуждает на мосластом пожилом жеребце по-нехорошему худой странник с тупым копьём.Прекрасного рая я, признаюсь вам, никогда не видел, но и это тоже неплохо, пускай и муторно.

[2] Сперва я, как положено немолодому, но всё еще начинающему автору, трясся над каждой вышедшей в свет штамповкой, коллекционировал сигнальные экземпляры и обожал раздавать автографы, но очень скоро весь этот человеческий опыт реально приелся. По моим собственным подсчётам к бесконечному числу новинок, продолжающих являться под моим именем, я больше не имею никакого реального отношения. Я даже не узнаю те сюжеты и их героев, если такая книжонка внезапно попадает мне в руки…)*

_______

* Был такой случай недавно: мы попали под перекрёстный огонь под Бахмутом и два дня прятались от пуль в полуразрушенном доме на околице. Там, на кухне я нашел занятную книжицу без начала и конца, и за несколько часов прочёл её. Потом, много позже, когда у меня восстановилась связь с интернетом загуглил и узнал, что романчик имеет название «Охотник за головами», а автором значится неубиваемый Феликс Радловский. Действие, понятное дело происходит в наши дни и описывает наши реалии, хотя настоящий автор (если принять за данность, что в создании текста как-то вообще участвовал живой человек) имеет весьма смутное и искаженное представление об этих реалиях…

2

Относительно эпиграфа. Я никогда не любил стихи и не читал их. По молодости, правда, довелось мне накропать несколько строф, но по счастью тогда еще не существовало популярных сайтов «проза.ру», «стихи.ру» и прочей похабной вызвездени. Так что мой креатиффчег[1] благополучно канул в Лету.

Никита, заканчивавший школу на пару лет раньше меня, рассказывал мне показательную историю про своего одноклассника, который не мог запомнить наизусть стихотворение Демьяна Бедного про Ленина. В качестве общественной нагрузки Никиту обязали помочь отстающему.

— Всё просто, — говорю я ему (рассказывал Никита). — Повторяй за мной: «Засыпала звериные тропинки вчерашняя разгульная метель…»

А он хлопает глазами и говорит:

— Засыпала какие-то дорожки // …пурга.

— Стоп, — решительно качаю головой. — Давай по одной строчке: засыпала звериные тропинки…

— Дорожки засыпало, — зло сверкает исподлобья парень.

— Тропинки, — поправляю я, — засыпало звериные тропинки.

И тут он взрывается:

— Тропинки, дорожки, стёжки, …фуйложки. За какая, на пуп, разница?!

Он не мог понять, чем стихотворный текст отличается от прозаического. Понимаешь, Феликс? На слух не воспринимал разницы. И объяснять ему, чем ямб отличается от хорея было совершенно бесполезно. Легче выдрессировать белого медведя.

Думаешь, ему это как-то повредило в жизни? Да нифига подобного! Он — превосходный автомеханик, за полчаса может разобрать любой мотор, найти неполадку и собрать обратно как новенький. Но не любит ковыряться в дерьме и машинном масле, поэтому предпочитает подрабатывать бомбилой в Симеизе. Ты его всегда можешь там заметить: он самый видный среди них. А культура не для всех, даже на хрестоматийном уровне.

Короче, культура — не для всех, в отличие, к примеру от интеллекта. Но с интеллектом всё проще: либо человек клинический придурок, либо имеет тяму, которой сумел бы воспользоваться, если бы общество и система не мешали ему самореализовываться. Подозреваю, что естественная эволюция предполагает несколько иное соотношение идиотов и дельных людей: просто наши репрезентативные органы в лице школы, церкви[2] и государства производят непрерывный отрицательный отбор. В их действиях имеется несомненная логика: собственно интеллектуальные способности (в самом широком и гуманитарном смысле[3]) — это скорее разрушительный, а не созидательный инструмент. Грубо говоря: человек включает мозги только тогда, когда ему позарез необходимо обойти какое-нибудь общеустановленное правило. Если все у нас будут самые умные, то государство, школа, церковь и семья быстро исчезнут, не говоря уже об армии и полиции. Не уверен даже, что при таком раскладе сама частная собственность сохранится: и не потому, что я симпатизирую коммунистам. Просто человек на самом деле так устроен, что хочет всё для себя и ничего для ближнего. Могут, конечно, и договориться, но в это как-то слабо верится, если договор не будет постоянно скрепляться внешней силы. А внешняя сила — это возвращение государства, школы и общества, которым не нужны умные люди. Мы приехали туда же, откуда попытались смотаться, причём растеряли по дороге всё то хорошее, ради чего затевался весь этот шухер. Есть у революции начало, нет у революции конца. Хотя, если на минутку включим мозги, начала тоже нет. Это гадский уроборос, дышащий самому себе в жопу и уползающий очень быстро.

Ладно, проехали. Вернёмся к нашему Гамлету, про которого я так хотел рассказать. Однажды, во времена оны, я смотрел телевизор. А что? Я его всегда смотрел, пока в голове у меня не появилась эта херовина, позволяющая ловить любой эфир напрямую. Ну так вот: была такая передача: встреча с телезрителями в концертной студии Останкина. Куда приглашались самые разнообразные деятели культуры, и не только. В тот раз выступали делегаты легендарного коллектива театра на Таганке, а если поимённо: Юрий Любимов, Губенко и Золотухин[4]. Говорили почему-то преимущественно о Пастернаке. Том самом, что переводил Уильяма нашего Шекспира и многих других драматургов, чьи пьесы до сих пор в репертуаре наших театров. В процессе обсуждения выяснилось, что автор-переводчик писал также и собственные стихи. В частности, тот самый стишок, с которого начинается одноимённый спектакль на Таганке, и с которого наша история также начинается. Я про эпиграф. Вот этот:

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далёком отголоске,

Что случится на моём веку, —

ну, и далее по тексту. Если не слышали, погуглите: пастернак/гамлет. Сразу выскочит масса вариантов, это вам не какого-то там современного рифмоплёта искать. Но история не об этом. В какой-то момент из зала встала какая-то духовная дева и попросила присутствующих на сцене прочитать каждого своё любимое стихотворение Пастернака. Золотухин не растерялся, и тут же с выражением протарабанил «Гамлета», задействованного, как я уже говорил в одноимённом спектакле. Когда дошла очередь до Губенко, он выглядел немного растерянным, как напёрсточник, которого только что поймали за руку.

— Мне очень неловко, — сообщил он, глядя куда-то на люстру, а не в зал, — но это и моё самое любимое стихотворение. Мне кажется, Валера читает его немного неправильно. Поэтому позвольте, я тоже прочту.

И прочитал. От начала и до конца. На благо, что стихотворение не самое длинное. По итогу, Любимов попал. Он оказался в ситуации, из которой человек чести не смог бы выйти достойно, разве что размозжив себе пулей лоб. А что? Прямо тут, на сцене. Нормальное было бы шоу. Но поздние советские времена отличались относительным вегетарианством, а Юрий Петрович был тот еще тёртый калач и имел железные яйца. Не скажу стальные, поскольку походу они всё-таки проржавели…

Как вы уже догадываетесь, никакого другого стихотворения Бориса Леонидовича он наизусть не помнил. Но, сделав исключительную мину при плохой игре, прочитал нашего Гамлета в третий раз, заметив вскользь, что уважает безукоризненный выбор своих товарищей и не желает демонстрировать собственную эрудированность.

Ну вот и всё. А собственно, положа руку на сердце, откуда мы, неискушенные телезрители знаем о принце Датском? Исключительно от Пастернака.

[1] Автор данный строк пытается изобразить из себя сведущего человека, знакомого с самыми передовыми требованиями. Здесь он старательно имитирует так называемое олбанское наречие или «язык падонкаффф» — интернет-сленг, весьма популярный в начале–середине нулевых.

Аффтар, не выкорёживайса! — (замечание Н.Н. Проскурина)

[2] Заметьте, что я пишу это слово с маленькой буквы не из отсутствия мистического уважения к Небесному Иерусалиму, а лишь затем, чтобы подчеркнуть, что имею здесь ввиду не Церковь вообще, и даже не какую-либо конкретную конфессию, а лишь тот институт, который наши либералы так упорно и безрезультатно пытаются вычленить из государства.

[3] Говоря о «гуманитарном» я вовсе не пытаюсь произвести деление на физиков и лириков. Раньше я считал, что это разные вещи, пока Родионов мне не объяснил, чем на самом деле неточные науки отличаются от естественных, а искусство от науки. Это тема для совершенно отдельного разговора: кому интересно, могут потом спросить. Поговорим, разберёмся.

[4] Спойлер для умников и умниц: очень скоро эти трое посрались и начали раздербанивать общее наследие. Вы этого не можете помнить, а я такой старый, что помню всё.

3

Пока я неуклюже пытался изобразить корявого филолога, в голове болталась некая тривиальная, но неуловимая мысль: прям как то, что бултыхается в проруби[1].

Сейчас надо попытаться её сформулировать. Минуточку. Нет, затаилась.

Раньше у меня была превосходная, то есть неприхотливая память. Без малейшего усилия я извлекал оттуда самые причудливые имена, даты и даже события. Труднее всего было с иностранными словами: они не то чтобы не желали распознаваться, просто расшаренные мозги услужливо предлагали мне возможные варианты перевода, скрывая оригинал. Очень похоже на многоликого героя, таящегося за мерцающей непостоянностью своих масок и наблюдающего за происходящим с ним, как зритель из тёмного кинозала за драмой, разворачивающейся на экране. Разница между жизнью и синематографом в том, что жизнь больше похожа на телевизор, который герой смотрит в одиночестве. Теперь всё как плохое, или наоборот слишком хорошее кино, которое иногда удивляет идеей или удачно выбранным ракурсом, но полностью не захватывает. И дело не в режиссерской работе: пока ты жив-здоров, ты сам себе и оператор, и сценарист, и режиссёр. Нет, пожалуй сценарий пишет как раз кто-то другой, а ты играешь, пытаясь вжиться в не по фигуре скроенный собственный образ… Стоп!

…кажется мне удалось нащупать конец ускользающей нити, но в последний момент он выскользнул. Человек ведь ничего не забывает, совершенно ничего: просто в какой-то момент он перестаёт вспоминать. Ах вот: хотел предложить Родионову написать этот долбанный последний текст, чтобы перевернуть страницу. Как там: природа плетёт без развязки один бесконечный сюжет, но…

…надо включить его в раму, и это искусства залог, когда бесконечную драму врубают в один…

…эпилог. Эпилог, совершенно верно. Никто, кажется, не додумался рубить стих на строчки не по мелодической канве, не по рифмам, а просто так. Произвольно…

…как Бог на душу положит. Видите, здесь Он с большой буквы. Всё чётко. Но ясности нет. Легко сказать: найди Никиту и закажи ему небольшую повесть. Он ведь теперь, кажется ничем таким не занимается. Как и я.

Я занимаюсь поиском добровольцев в свой летучий отряд. Совесть моя чиста: беру только тех, у кого сложились трагические обстоятельства, несовместимые с нормальным течением физиологического существования. Я продляю им жизнь на своих условиях, но только если они ясно осознают последствия и готовы принять на себя подобный малорадостный дар. И Карл, безвременно сгинувший сумеречный гений, и Крим, которой было и есть начхать на человеков: главное чтобы слушались, и Родионов (если только он вообще в теме) мало заморачивались свободою выбора. У меня очень низкий процент обращённых в нашу веру из освидетельствованных. Самый низкий не только на войне, но и в мирное время, когда люди еще умели дорожить этой жизнью. Потому что многие отказываются, предпочитая ужасный конец неопределённости. Я бы и сам отказался, окажись я на их месте. Но у меня была совершенно определённая цель и причина, еще до того, как я променял всё на вздорную бабу. Нет, я не жалею о раз и навсегда сделанном выборе, хотя и не желаю оказаться в том новом мире, где альтернативы уже не остаётся. Даже такой призрачной, как у всех нас.

Но, представьте себе, многие находят банальную физическую картину альтернативой. Люди гораздо прозрачнее и цельнее, чем это может показаться на первый взгляд. Такие, каким был я, пока меня не погубили водка и роскошные женщины. Меня ведь, по юности моей, ангелы в темечко целовали, и сидел я супротив их за общим столом, как доднесь с вами сижу, и слушал их неуловимое слухом пение. Нет, в моём единичном случае это не метафора: всё так и было. А потом пошел по бабам и по кабакам, да и растерял всё. И добрые русские люди такие же: предложишь им сингулярность, а они в ответ сомкнут сухие синие губы и пытаются отвернуть зафиксированную голову, а тело уже не слушается. Есть правда и такие, которые из чистого упрямства ерепенятся: пытаются казаться как все. Но таких сама могила не исправит. Труднее всего с сектантами: правда не со всеми, есть и среди них люди искренние и пылающие, но чаще всего просто упрямцы. Я им про Фому, а они мне про Ерёму. Перед лицом Истины пытаются мне проповедовать: покайся, грят, грешник, прими Иисуса как личного Бога и отрекись от Вавилонской блудницы. Святую Церковь с блажной бабой путают. Но это всё равно лучше, чем планктон, которому всё пофиг. Говорите, на войне не бывает атеистов? Это так, зато здесь полно язычников, пытающихся сбыть никому не нужные души подороже. По долгу службы читал я на прежней должности книжку писателя Харитонова, там про это всё определённо сказано было. Называлась та брошюра «Мифы земли Уц в стране Нод». Тут мы теперь и пребываем, кроме тех, кто не променял свой Дар на яишницу.

Легко сказать: найди Родионова и заставь его дописать, чтобы поставить точку. Ну, или многоточие, хотя я предпочел бы любой определённый финал этой сингулярности. Чтобы люди помнили и не попадали по легкоумию своему в наши сети. Пусть лучше для победы сетки плетут.

[1] Эх вы-ы! Я ведь про говорящую рыбу, а не про то, что все вы в унисон подумали, пролетарии… Пошляки!

4

Полевая почта летает медленно, но у полковника свои резоны. Мессендж от Феликса я получил. Не сразу, но в достаточно сжатый срок чтобы лишний раз удостовериться: о нас не забывают. До конца этой жизни, если тебе посчастливится вовремя отдать концы, как это пристало нормальному человеку, ты будешь ходить, оглядываясь, и шарахаться собственной тени, пугаясь что они вот-вот вернутся за тобой.

Что самое обидное, умом я понимаю, что они не вернутся, если только ты сам очень их об этом не попросишь. Придётся буквально умолять, заламывая руки и, захлёбываясь слезами ворожить в пустоту, надеясь тронуть их силиконовые сердца. И, даже если твоё личное дело поднимут из архивов, ответ может быть далеко не очевиден. Феликс и Гава, а до них и Китаев с Ларским и великое множество других инвалидов Первой Технологической Мировой, не могли себе представить, что они не испытывают недостатка в кадрах. Напротив, причина, по которой они остановили свой выбор именно на нас банальна до парадокса: им нужны жертвы, а не добровольцы. Мы немногие из тех, кто нашли в себе силы сопротивляться их великому дару. Именно поэтому мы были отобраны. Несколько тысяч, может быть миллионов из семи с лишним миллиардов.

А когда человек сдаётся, его списывают в запас, как больше никому не интересную изломанную куклу.

Отдаю себе отчёт, что сильно подставляюсь, позволяя себе подобные мысли. Они могут подумать, что я еще представляю для них интерес, поскольку не до конца капитулировал. Меня ведь держали в клещах до того самого момента, когда я окончательно перестал рыпаться и искать выход. А потом всё внезапно закончилось, в один момент. Я поднимался быстрым шагом по лестнице, остановился перевести дух, и понял: их больше нет. И никого не стало. Что не мешает мне столько лет ходить, оглядываясь.

Как и любое правило, это знает исключения. Например Любимцев. Его они подняли несмотря на то, что он почти сразу же дал согласие на сотрудничество. И, похоже, совершенно искренне собирается и дальше соблюдать все пункты соглашения. Или Мурашевский, которого для чего-то отпустили, хотя как настоящий творческий человек он никогда бы не смирился с тотальным диктатом алгоритмов. Или Ганяшин/Регистров, которого по непонятным причинам сначала взяли в проект, а потом вышвырнули. Или не вышвырнули? Буквально Регистров Шрёдингера: то ли жизнерадостный недоумок, то ли трансчеловек.

Этих я отбирал сам, надеясь создать в системе критическую ошибку, которая приведёт к торможению и перезагрузке. Тогда бы у меня появились ненулевые шансы соскочить.

Но чудес не бывает: вернее, чудеса случаются на каждом шагу, но только лишь за пределами сингулярности. Здесь и сейчас мы видны им как на ладони, как в камере МРТ, хотя и нельзя сказать, что мы представляем собой объекты абсолютно прозрачные. Прозрачен только идеально синхронизированный прототип, создание которого является для них конечной целью. Или являлось. Так я считал, когда думал, что они пытаются захватить мир. Позднее я понял свою главную ошибку: им ничего не нужно захватывать, потому что выдающиеся политтехнологи прошлого заранее выполнили всю неблагодарную работу за них. Им просто остаётся непрерывно усовершенствовать почти безупречную модель управления. Пока мы пребываем внутри, нам не дано насладиться идеальным совершенством системы. Пытаясь сопротивляться, мы на самом деле являемся кластерами, послушно исполняющими возложенные на нас элементарные задачи.

Но давайте по порядку. Я — обычный крымский парень, который, до определённого момента жил себе как жил, и даже в армии служил, в отличие от того же Костика, который откосил от защиты родины, ссылаясь на слабые лёгкие. Не могу осуждать его за это, потому что тогда так поступали все. Ну или почти все, если вам так будет угодно. Я не такой, как некоторые, я сполна исполнил свой долг, в том числе интернациональный. Нет, в самом Афгане повоевать не довелось, но полгода, до полного вывода войск, мы проторчали на границе, пребывая в ожидании, что в любой следующий момент нас могут (и должны) пустить в оборот. Многих моих товарищей пускали, и они возвращались уже не теми, кем были. Особенно не повезло Духу: ему пробили череп и сильно раскурочили мозги, что повлекло, как говорят мозгоклюи, специфические особенности в общении. Но, должен вам признаться по секрету, Игорёк и до той войны был с большим приветом: я-то знаю, ведь мы дружили еще со школы, где-то с седьмого класса. С ним и с Костиком. После выпускного уже не пересекались, и следующая наша встреча произошла в госпитале, где он лежал весь забинтованный, а я — с нервным срывом. Что полная деза и враньё: никаких нервных припадков на самом деле не было, а была одна нелепая история, в ходе которой я сначала отказался подчиняться дедушке, а потом брякнулся в обморок совершенно нелепо и бестолково. При нормальном стечении обстоятельств после того, как меня бы откачали, мне должны были устроить по полной всё радости регулярной службы, но тут включился фактор моего парадоксального везения. Как раз синхронно с инцидентом по части происходила внеплановая проверка и члены комиссии заглянули в дежурку в аккурат перед тем, как я показательно брякнулся. По итогам, бедного солдатика, пытавшегося меня чморить, завернули под военно-полевой трибунал, а меня отправили в госпиталь, где я отлёживался до того, как через пару недель все узнали, что та, не наша война, нами проиграна. Потом за нас (меня и нескольких других таких же счастливых оболтусов) реально вписался какой-то там правозащитный комитет, и нас скопом списали на гражданку. Оформление бумажек заняло прорву времени, так что на родине всем показалось, что я отсутствовал достаточно долго. А на самом деле отделался, можно сказать, лёгким испугом, хотя никому, разумеется, об этом не рассказывал. Никогда, до этого раза. Разве что Косте, по пьяни. Но Костя умел хранить чужие скелеты в шкафу, хотя и считался человеком болтливым и легкомысленным. Он такими тайнами владел, что вы бы прифигели, если бы узнали хотя бы малую долю. Обидно, что вся эта инфа в результате даже не протекла сквозь трещины в иные миры, а досталась «…минусу». То бишь «Неокортексу». Но, признаться, после тех ужасов, которые я узнал от Феликса и полковника, меня это мало парит.

Мне повезло. Нам вообще чудовищно везёт по части невлипания в различные стрёмные приключения, пускай это везение и имеет оборотную сторону. Я благополучно избежал перспективы превратиться в пушечное мясо, а неокортексианцы так и не успели вживить мне в мозги свой чип, хоть я и растратил на их нечеловеческий проект лучшие годы жизни. Или всё-таки успели, и я, как и все вы, немного того, а? Как думаете?

Мне кажется, что вряд ли. Поймите, на моём месте им нужен был нормальный человек, пусть и умеющий с горем пополам обращаться с русским языком. Им всегда нужны добровольцы под конкретно заточенную задачу, и пускай их представления о том, в чём заключена свободная воля нормального человека отличаются от наших, пока ты не даёшь согласие тебя продолжают обрабатывать, не пытаясь грубо осчастливить. Как бы там ни было, мне дали доработать до дня окончания моего контракта и уйти на покой. Даже подыскали на выбор следующее место работы, предложили варианты. Короче, вели себя так, что не подкопаешься при всём желании. Мне не в чем их упрекнуть. Разве что, у меня до сих пор остаются подозрения относительно Кости. Не послужило ли поводом для его последнего импульсивного поступка то, что он случайно узнал правду о времени и о себе? Ну, или хотя бы часть правды. Но даже если и так. Вы плохо представляете себе реального Ларского, если полагаете, что его поведение состояло из чего-то там еще, кроме бесчисленных импульсов. Они ведь вводили его в различные симуляции, весьма правдоподобные, судя по тому, что он мне потом рассказывал. Он проживал параллельную жизнь в семидесятых годах своего века[1], мнил себя известным менестрелем, едва ли не самим Высоцким, пережил смерть своего альтерэго незадолго до того, как наложил на себя руки. Да, собственно, можно предположить, что и самоубийства никакого не было: а была только неудачная попытка вхождения в симуляцию. Рядом с тем, что осталось от его тела, нашли книжку Марины Влади, которая называется «Владимир, или прерванный полёт». Готов предположить, что всякий раз, когда Костя намеревался осуществить очередной прыжок в семидесятые (в прошлое, а не в будущее), он представлял, что становится на подоконник и сигает в окно. А здесь просто трошки ошибся и совершил смертельный прыжок взаправду.

Внезапная мысль: а что, если они нарочно не включили симуляцию и дали ему себя убить? Что если это не только не экстравагантный суицид, но даже не несчастный случай. Я не думаю. У них не было достаточно веских причин попускать подобное, тем более совершать это таким замысловатым образом. Им ведь позарез были нужны его мозги, они не стали бы рисковать их целостностью. Тем более, что насколько я понял, на место происшествия их группа выехала с опозданием и собрать всё что необходимо так и не удалось. А потому, в следующей фантастической жизни Ларскому пришлось стать не человеком, а…

…вы наверняка уже догадались кого, (или всё-таки что) они из него слепили…

[1] Здесь вынужден напомнить, что до нашего Константин так и не дожил — НР.

5

Да, совершенно верно. Тот самый кот, которого я подарил Феле: субъект, воипостазировавший звериную природу, но совершенно утративший собственную, простите меня за тавтологию, субъектность. Последние год или полтора до своего ухода Костя учился на философско-богословском факультете, где нахватался по верхам самых что ни на есть странных словечек. Именно этим логическим аппаратом превосходно оперировал учёный кот, которого безвременно покинувший нас хозяин завещал мне, в качестве прощального артефакта. Прикиньте, Костян не просто составил завещание: ему какими-то правдами или неправдами удалось заверить этот фиглярский документ у нотариуса. Гава получил гитару, совершенно расстроенную, на которой абсолютно невозможно было играть, вместе с правом исполнять песни на тексты мертвеца, Кате досталось оборудование дельтапланериста, купленное на оптовке в Митино и право на любое нематериальное достояние с использованием имени покойного, мне досталась записная книжка с его контактами и говорящий кот.

Блокнот я тут же попытался выкинуть в ближайшее к нотариальной конторе мусорное ведро. Кот посмотрел на меня осуждающе, я дал слабину и засунул книжку в карман. Она не представляла из себя никакой ценности: там были только имена, без номеров телефонов, какие-то замысловатые знаки: линии и кружки. Изредка нечитаемая тайнопись прерывалась набросками стихов, многие из которых я прекрасно знал наизусть: очевидно это были черновики. Хотя за свою короткую жизнь Костя успел написать всего одну более или менее законченную книгу, он до конца упрямо числил себя прозаиком, и к собственным поэтическим экспериментам относился с восхитительным легкомыслием.

Кота я тоже сразу же отпустил на все четыре стороны. Еще не сойдя с крыльца, на выходе от нотариуса, я опустил его на лапы и легонько подтолкнул под хвост ногой. Отчего-то я испытывал к нему некоторый необъяснимый респект: это был тот еще фрукт, умеющий заставить уважать себя самой осанкой и углом постановки хвоста.

— Свободен, братец, — кивнул я ему, непонятно зачем: никогда не понимал людей, разговаривающих про себя или вслух с выдуманными друзьями и домашними питомцами. Кот попытался состроить в ответ жалостливую физиономию. Я отвернулся, после чего решительно двинулся с сторону метро, едва не поскользнувшись на нижней ступеньке: в городе было скользко. В следующий раз я увидел кота, когда попытался избавиться от блокнота: он трусил за мной всю дорогу, соблюдая дистанцию, позволяющую сохранять ненавязчивость, и в то же время не отставая ни на йоту.

С тех пор он сопровождал меня в течение более шестнадцати лет: за это время ему приходилось несколько раз менять интерфейс и носителя. Но он всегда возвращался, иногда с некоторой незначительной задержкой во времени. Первый раз его при переходе улицы сбила машина летом девяносто шестого года, раскатав импортную электронную начинку метров на пятьдесят вперёд, так что не собрать. Я, конечно, попытался поднять с горячего асфальта хоть что-нибудь, чтобы отнести в ближайший киоск, где предлагали ремонт аппаратуры. На меня посмотрели косо. Я расстроился. Но той же ночью кот вернулся домой, как ни в чём не бывало: поднялся на лифте на двенадцатый этаж и мявкнул под дверью, якобы не сумев дотянуться до звонка. Я был тогда в Москве проездом и ночевал на чужой квартире, о которой мой компаньон не мог иметь никакого представления, от слова совсем. Тем не менее, он как-то нашел меня. Меня это не удивило.

6

Любимцев категорически предписывает не перечитывать нам только что написанное, дабы не поддаться преждевременному искушению редактирования. Должно быть он прав. Сдуру зачем-то посмотрел последнюю искаляканную[1] мною страницу, ну и теперь руки чешутся. Но нет, я не стану вымарывать написанное, просто скажу: всё неправда. Выходит так, будто я заранее знал о суперских сверхспособностях своего кота и вообще жил с ним ладно и дружно, как в гостях у сказки. А потом, в один переломный момент сделал своему закадычному другу Косте[2] ручкой и передарил кота Феликсу Радловскому, вместе с жестоким даром и вакансией автора бестселлеров.

Нет, конечно. Интрига в том, что все формальные признаки реалистического правдоподобия сохранялись. Да, я разговаривал с котом, и он часто отвечал мне, мы даже спорили, но тогда мне казалось, что я разговариваю с самим собой. Да, кот несколько раз возвращался ко мне, но, во-первых, у самой заурядной кошки девять жизней. Девять, Карл! Разумеется, я не воспринимал это полумагическое правило буквально. Мне казалось… Впрочем, нет вообще-то никакого смысла вспоминать, что мне тогда казалось. Твёрдо заверяю вас: законы природы и формальной логики (в моём их тогдашнем восприятии) строго соблюдались. Что касается котёнка, которого Лиза презентовала Радловскому и который родился якобы от черепаховой кошки, то я вообще не воспринимал его тогда как реинкарнацию своего кота. Я считал, что мой кот умер. За несколько дней до появления на свет Муркиного выводка, он навсегда ушел в закат и больше не появлялся. Я горевал по нему, и продолжаю горевать до сих пор, даже если теперь понимаю, насколько это глупо и неконструктивно. Но человек иррационален и в этом его главное, до сих пор непреодолённое преимущество перед трансчеловеком.

Теперь, что касается поста автора бестселлеров и всей, сопутствующей мифологии. Я никогда не знал наверняка чем занимаюсь, пока занимался этим, хотя, разумеется, догадывался, что здесь не всё так гладко и однозначно. Меня, как и мою команду, которую оставил мне Костя и которую я передал Феликсу по наследству: Каплуновского, Регистрова, Байтова, Лукина, Китаева, Любимцева и Мурашевского[3] (были и другие) держали в неведении.

Каплуновский был умён и лукав, как библейский змей.

— В этой стране больше нечего ловить, — сказал он в самом начале девяностых и тихо, мирно, без всяких напрасных конвульсий свалил за бугор. Раньше Жоры Неглинского, который умел и любил много пиздеть о неизбежности эмиграции. Простите за мой французский, но тут иначе не скажешь. Особенно, если ты интеллигент.

С Фомой Геннадьевичем мы познакомились уже в Москве, когда я подрабатывал сторожем в общеобразовательной школе. Еще когда на такую должность брали старушек и студентов. Байтов был директором той школы. Однажды осенью, на большой перемене мы вместе курили на крыльце и незаметно разговорились. Фома оказался отличным мужиком, не без пунктиков и прибабахов, но намного интереснее того, что из него слепили после инсульта и клинической смерти. Он почти наизусть знал «Краткий курс истории ВКП(б)», неплохо ориентировался в военной истории и русской поэзии XVIII века: особенно выделяя Сумарокова и Тредьяковского. Настольной книгой его был «Капитал» Маркса, который он читал с карандашом, выписывая в миниатюрную записную книжечку собственные размышлизмы. В общем человек с приветом, но при этом, в отличие от прочих совковых некрофилов, всегда на позитиве и, как говорили люди его времени, большой любитель жизни. Мы не могли не подружиться. А теперь из головы не вылазит мысль: была ли наша встреча чистым совпадением или случайностью? Помимо выполнения директорских обязанностей, Фома Геннадьевич преподавал в той школе информатику. Он был знаком с Эриком Мяаэ, который помогал школе за бесценок приобретать у KSV морально устаревшее оборудование… Может быть мир людей, объединённых общими интересами просто достаточно тесен, и не стоит разводить неоправданную конспирологию?

И у Каплуновского, и у Фомы имелась одна общая страсть: оба они с младых ногтей были яростные и матёрые графоманы. Известный неписаный закон: можешь не писать, не пиши, был писан не для таких людей, как они. При этом оба относились к своей роковой страсти с известной долей самоиронии.

— Я мог стать вторым Львом Николаевичем, но я слишком ленив и увлечён для таких дел, — говорил про себя Фома. — Не могу закончить ни один из своих великих романов. Тексты его и правда отличались невероятным объёмом и рыхлостью сюжета, не позволяющей поставить последнюю точку. Они напоминали бразильские сериалы, популярные в то время. Каплуновский напротив, всегда тяготел и неоправданному лаконизму. Его юмористические миниатюры были похожи на готичные эмбрионы невыношенных хорроров.

Мы подружились, то есть стали часто выпивать после работы. Точнее на работе, когда последние педагоги и ученики покидали школу и оставались только мы двое. Ни у кого из педагогического коллектива это не вызвало лишних подозрений: Байтов и до того имел привычку засиживаться в своём кабинете допоздна, перекладывая бессмысленные бумажки. Моё начальство оказалось куда более бдительным, так что несколько раз меня застукивали с проверкой. Я давно бы вылетел с этой службы, но Фома Геннадьевич каждый раз меня отмазывал. Он был славный мужик и мне очень обидно за то, что с ним стало потом. Впрочем, можно списать это на проклятие нескольких поколений: все они умудрялись сгорать на работе, занимаясь не всегда понятно чем. Тем не менее, держать школу в ежовых рукавицах у Байтова всегда хорошо получалось, ну и мир его праху, вернее его зомби. За два года до пенсии он неожиданно уволился и пошел в частную структуру: многие так делают. Это его добило, как мне кажется. А может быть он заранее был обречён. Я не знаю: в последние годы мы мало пересекались, ведь я уже сложил с себя обязанности автора бестселлеров, получив более интересное предложение.

Маркел Лукин был старинным приятелем Жоры и Каплуновского, тоже из Минска, но по идейным соображениям перебрался в Псков, потому что увлёкся новгородскими берестяными грамотами, вплоть до того, что даже считал себя учеником Зализняка. Что ж, кажется они хотя бы были знакомы, а то я знаю десятки учеников Лотмана, о существовании коих сумрачный тартуский гений не имел ни малейшего подозрения. Лукин писал острее и ярче всех нас, но обладал ярко выраженными чертами характера, мешающими коммуницировать с окружающими. Это спасло его от незавидной участи моего преемника, хотя в проекте его зачем-то оставили. Кажется, у них там в кадрах сидят мшелоимцы и крохоборы, не готовые упускать даже самый негодный человекоматериал. Впрочем, Маркел (в отличие от того же Регистрова) безусловно гений.

[1] Да-да, это не описка по Фрёйду, а креативлю проверенным дедовским методом, то есть использую бумагу и ручку. Самую обыкновенную бумагу, желтоватую, тонкую, ту, что не годится для принтера. И ручка самая простая, купленная за тридцать с чем-то рублей в киоске у метро, который раньше назывался «Союзпечатью». Чего там теперь только нет! Различные настольные игры, кружки с портретами Высоцкого, Талькова и Цоя (есть еще один наш современник, которого не хочу здесь упоминать, дабы не вызывать нужного хайпа: да, он очень популярен в народе), безразмерные футболки с теми же рожами (художника надо бы пришибить тапком, но пиплы хавают), многочисленные настольные игры, фигурки индейцев, ковбоев и викингов (благонамеренный советский школьник в виде меня не задумываясь отдал бы за один такой комплект почку), настольные игры на любой вкус, включая как новомодную «Эволюцию», так и олдскульный дорожный набор: шахматы–шашки–нарды (вы когда-нибудь видели, чтобы пассажиры на соседних полках поезда играли в шахматы? Я только в раньшей жизни). Любого незадачливого попаданца из счастливых восьмидесятых хватил бы реальный удар от такого конкретного изобилия, но мы только морщимся, проходя мимо и суетливо ускоряя шаг. Так вот, ручки я до сих пор покупаю там, хотя мне проели плешь о том, что респектабельнее пользоваться хотя бы «Комусом». Я не сноб. И да: я не доверяю цифровому письму. Не потому, что на бумаге пишется легче и лучше, а просто меньше шансов, что они раньше времени получат лишнюю возможность проверить что у тебя в голове, хотя ментоскопы и так просканировали всех нас давно и насквозь.

[2] Разумеется, наиболее проницательные из вас давно догадались, что кот Марс — не самая удачная реплика начинающих свой проект ксвэшников во главе с Карлом: прото-прототип покойного Ларского. Прототипы людей, особенно суицидников в то время обычно быстро самоубивались по второму и даже третьему-четвёртому разу: вот Карл и изощрился, упаковав слепок с сознания Кости (а скорее того, что от него осталось) в кошачью шкурку…

[3] Гаву индоктринировал уже Радловский. Я до последнего пытался оградить его от всего этого, но не срослось.

7

Кстати, между прочим: я как-то совершенно упустил из виду еще одного весьма занятного персонажа, оказавшего безусловное влияние на тот формат, который приобрел наш паралитературный проект. Моя забывчивость вполне объяснима: мы никогда не пересекались вживую, и даже не вели переписку. Грише Савичу (да-да, это тот самый Савич, с первого канала зомбоящика) западло общаться с людьми, которые не виляют за ним на полусогнутых и не являются его прямыми подчинёнными. Поэтому нам приходилось общаться через третьих лиц. Забавно, что на роль посредника он привлекал не только коммуникабельного Байтова, но и социопатического Лукина. Они доносили до меня его точку зрения, а я принимал её к сведению. Или не принимал. С моей стороны никаких позывов наладить обратную связь не происходило. Мне претит подобное отношение к окружающим, хотя самого Савича я в те времена даже весьма уважал. Он сделал мозговзрывательную программу с учёными, которые собирались в студии под багряной лампой после полуночи, и говорили о чём-то своём, не пытаясь быть понятными обычным простым зрителям. А после Гриша забил на хорошее телевидение и пошел ведущим в женское шоу, идущее не в прайм-тайм. Но случилось это уже тогда, когда ему удалось как-то свалить из нашего маленького цирка уродцев. Наверное, у него всегда была хорошая чуйка… Технически, то есть одновременно мы проработали в проекте недели три в последних числах августа–самом начале осени. А потом он исчез, сославшись на то, что у него начались съёмки где-то в Казахстане. Понемногу про него все как будто забыли, а его обязанности плавно и незаметно переложили на меня. Именно тогда, надо полагать, я занял ключевую вакансию, которую потом передал, инициировав Фелю. В который раз повторюсь: ни один из нас не подозревал о проведении эксперимента, и саму деятельность в его рамках мы рассматривали скорее как халтуру, чем как основную работу. Никто и подумать не мог, что это навсегда.

Китаев никогда как будто не был одним из нас, но в определённый короткий отрезок времени его присутствие осязаемо ощущалось в проекте. Где-то за пару лет до моего нежданного освобождения мы выпускали совместный сборник коротких повестушек. Идею подал Маркел: он предложил нам в рабочем чате, чтобы каждый предложил к публикации не что-то своё, но наиболее оригинальную и свежую вещь товарища.

>литераторы народ недружный, — прокомментировал он собственную идею, — чтобы сплотиться им обычно необходима весомая символическая фигура. Или бюрократическая, в виде редактора<

Фома Геннадьевич реагировал в своём обычном стиле: >всё оттого, что в юношестве не культивируется дух здорового советского коллективизма<

>литератору до́лжно быть чуточку индивидуалистом, — возразил Лукин, — только не надо при этом остервенело тянуть ветхое одеяло на себя: того гляди прорвётся<

>и что ты предлагаешь? — оборвал его я (Маркел всё еще продолжал что-то печатать, — как сплотить нашу маленькую команду, если у нас даже очевидная всем общая цель отсутствует?<

>ерунда. С целями у нас всё зашибись, у нас даже технические средства вполне приемлемые. Лично я не против, чтобы Байтов строил свой гипотетический коммунизм, если только он это будет делать у себя в голове, не навязываясь окружающим. Образ будущего, который мы создаём должен быть многовекторный. Твори, но не мешай жить другим<

>проблема в том, что коммунисты технически неспособны так жить< — тут же возразил кто-то (я уже не упомню всех по именам). Другой респондент, чьё имя моя память не сохранила добавил:

>Фома никогда и никому не мешает. Это Маркел вечно лезет со своими придирками<

>говори что предлагаешь, Маркел, — написал я, желая предотвратить надвигающийся срач, — или навсегда закрываем эту тему<

Я полагал, что они еще немного подолбят каждый о своём, а потом всё это бурление ожидаемо свернётся. Но, неожиданно для нас, Лукин представил достаточно прозрачный и удобоваримый проект.

Пусть каждый из нас найдёт одно чужое произведение, которое не кажется ему абсолютно провальным и напишет положительную рецензию. После этого желательно написать рецензию на произведение автора не входящего в нашу тусовку. Потом мы должны провести обсуждение этих рецензий и, сообразуясь с результатами обсуждения собрать материал для сборника. При подготовке издания к печати пусть тот, кто номинировал ту или иную вещь, займётся её редактированием. Разумеется, без излишнего волюнтаризма, сотрудничая с авторами. Но и без псевдоинтеллигентской мягкотелости: если какой-то автор начнёт слишком много кочевряжиться, желая сохранить первозданность замысла в ущерб общему делу, его мнением можно вполне пренебречь. Без лишних реверансов: сгруппированного таким образом материала с лихвой хватит на несколько говносборников.

>почему же сразу говённых?< — рыпнулся кто-то.

>да потому, — отписался Маркел, что в русскоязычном пространстве нормально писать умеют два человека: я и Китаев. Был еще когда-то Каплуновский, но он не пожелает с нами связываться<

Так имя Китаева всплыло впервые. Потом кто-то из участников той движухи номинировал его короткий рассказ на участие в сборнике. Абсолютно уверен, что это был не Лукин, потому что Лукин встал в позу и заявил, что два гения не имеют права публиковаться под одной обложкой. Сам он привёл в проект Регистрова, который оказался неизживаемым гемором, рекомендовав его следующими словами: парень конченый графоман и говнопрозаик, но звёзды с неба хватает. Графоманы тоже бывают разные.

В результате нескончаемых прений повести самого Маркела под той обложкой так и не оказалось. А новички Китаев и Регистров благополучно прошли отсев.

Алексей Кириллович оказался дельным сотрудником, хотя и сумел дистанцироваться от нашего междусобойчика. А потом, после публикации он опять надолго исчез из моего поля зрения.

8

Сделав еще один круг, попытаюсь наконец зайти на тему, ради которой решился написать это завершающее мой эксперимент эссе. Мне хотелось рассказать о том, как величие замысла способно погубить даже самое многообещающее начинание, в то время как небольшие и на первый взгляд совершенно лишенные амбиций проекты разрастаются в дьявольскую ризому, распространяя корни без начала и конца.

Теперь, когда комбинат по производству будущих авторов бестселлеров возглавил Любимцев, можно с лёгкой душой признать, что дело на мази: производство сценариев для будущих поколений прототипов поставлено на конвейер, а эфемерный призрак былого величия остался в недалёком прошлом: оно будет неуклонно таять и отступать, как размытая маленькая фигурка девушки, которая когда-то стояла на перроне и махала голубым платком, провожая незадачливого героя в его безвозвратный путь. Когда я был мал и по малости своей полагал, что знаю об этой жизни почти всё, песня про синенький платочек еще преследовала всех нас из каждого репродуктора, но описанные в ней трагические тени реалий уже воспринимались как безусловная архаика. А ведь тогда прошло еще сравнительно немного времени с окончания последней (на нашем прошедшем веку) большой войны: еще живы и бодры были её ветераны: наши отцы и деды.

Великая русская литература утонула в пучине времени почти так же незаметно, как зыбкая память о той войне. Да, мы продолжаем помнить и гордиться, мы почитаем наших ветеранов и наших классиков. И в нашей жизни пока еще остаётся место и творческому порыву, и подвигу. Но мы другие.

Как-то Китаев со своим учеником Меломаном шли по вечерней Москве, вдоль Яузы. Они разглядели на противоположном берегу надпись, сделанную каким-то отчаянным автором граффити:

Из ресторанов в КОСМОС не летают,

— гласила она.

— Как вы думаете, — спросил Китаев, останавливаясь и беря своего доброго знакомого за локоть, — что в жизни обычного человека представляет наибольшую ценность: посидеть после размеренного рабочего дня в ресторане, или устремиться в необжитые и тёмные фантастические ебеня? Нет, не подумайте, будто я отрицаю гражданский подвиг и жертвенность, но ведь подобная жертвенность, возведённая в повседневный принцип, есть ничто иное как клиническая шизофрения…

Время показало, что Китаев, к сожалению, ошибался, хотя мне иногда начинает казаться, что этот удивительный человек не ошибался никогда и всё предвидел. Те, кто принимают за нас решения в очередной раз поставили на жертвенность, а не на норму. Но мы другие, не такие как наши отцы. Поэтому, поставленные в ситуацию отсутствия выбора, мы чаще готовы пожертвовать собственной идентичностью, но никак не возможностью просиживать штаны в ресторанах. Мы оставили покорение космоса и литературу алгоритмам, а сами будем есть, пить, веселиться. Пока не умрём.

Сейчас ужасно захотелось пломбира. Те, кто пока еще остаются в теме, поймут.

9

Наконец, последних двух участников этого лирического междусобойчика отыскал я сам[1].

Изначально я возлагал ненулевые надежды на Александра Илларионовича Мурашевского, а Любимцева считал вспомогательной фигурой, призванной уравновешивать безграничный идеализм[2] первого. В итоге вышло всё как вышло: Мурашевский совершенно ушел в тень и (хочется надеяться, что навсегда) расстался с нами. То есть с ними. Как и я.

К середине нулевых у меня возникли серьёзные проблемы с мотивацией. Я совершенно не понимал, что я делаю и зачем, а главное не представлял, как разорвать этот порочный круг. Здесь-то и подвернулся Любимцев в качестве добровольного коуча. За два с половиной не индивидуальных онлайн-семинара[3] ему удалось поставить мне мозги на место. Как это получилось до сих пор совершенно не понимаю. Возможно сингулярность сыграла свою очередную злую шутку: он зачем-то нужен был ей, как и мне, хотя наши векторы стремлений никогда не совпадали. В Сергее меня всегда немного отталкивал его крайний рационализм, впрочем, рационализм этот, в отличие от прочих его версий, я назвал бы крайне трезвым и даже здоровым. И, тем не менее, надеюсь никогда не устану это повторять, феноменальным миром движет тайна, не постижимая рассудком. Из всех, кого я знаю, только Мурашевский это, кажется, понимает. Или, во всяком случае, чувствует лучше, чем я. Тем не менее…

[1] Но не Гаву — этого никто сюда не приглашал, он по собственной воле вляпался по уши, как бы там не считали он сам и другие причастные к этому лица, сжираемые чувством вины и ложной ответственности. Лично я всегда отделял друг от друга профессию и дружбу и пытался оградить своих друзей от тяготы деловых отношений, которые взвалил на себя добровольно. Феликс не уберёг Гаву, потому что у него атрофирован инстинкт о ком-то заботиться, если только речь не о весьма привлекательной женщине. К женщинам да, он относится совершенно по-особенному, как хорошие матери к своим капризным и неразумным чадам. А к друзьям — почти как к равным, но всё равно поглядывая на них слегка сверху вниз. Но вы и без меня успели неплохо понять и изучить натуру Феликса, так что кому я всё это тут рассказываю…

Он не счёл за необходимость опекать Серёгу как неразумное дитя, но определённо не вовлекал его в гадский проект. Можно, в конце концов, предъявлять ему за то, что он сделал слишком мало для того, чтобы вытянуть приятеля, пока тот не вляпался по уши. Но вы читали весь отчёт полностью и понимаете, что и здесь Феликс сделал больше, чем достаточно. Просто больная совесть — удивительно иррациональная вещь.

[2] Один бывший школьный учитель из Саратова как-то упрекнул меня в том, что я употребляю термин «идеализм» в разговорном, а не в историко-философском значении. Подтверждаю: я употребляю его именно так. Никаким в философско-культурном контексте идеализмом АИМ не страдает: ни субъективным, ни объективным, ни эмпирико-критистическим. Он в высшем понимании слова реалист.

[3] В первой сессии участвовали семь, а во второй уже аж тринадцать человек (чортова дюжина, что тут же породило множество острот и локальных мемов) — всё это были исключительно добровольцы, безнадежно разочаровавшиеся в качестве помощи, оказываемой дипломированными специалистами или просто пришедшие поддержать в начинании доброго коллегу. Никакого специального диплома у Сергея, как я понимаю, никогда не было: по образованию он историк, а призвание своё нашел совершенно случайно. Как и я, который попал на его интенсив благодаря несказанной удаче, либо совершенно случайно. Просто наткнулся на объявление в соцсетях и пошёл по ссылочке.

10

Мы как раз собирались выпускать второй сборник, и я предложил Любимцеву поработать с номинантами, как в профессиональном, так и в психологическом плане. Сначала он отказался, но вы же читали полный отчёт, так что должны понимать, что в «…минусе» умеют убеждать. /смайлик с исполненной вселенской скорби улыбкой/.

Между прочим, я забыл упомянуть тему первого сборника: раньше это было как-то неважно в общем контексте, а теперь приобрело значение. Изначально его предполагалось назвать «Дон Кихот XXI», потом, ввиду того, что потенциальные авторы поняли заявленную тему несколько шире, чем устроители конкурса, название трансформировалось сначала в «Дон Кихот сегодня», потом во «Вчера, сегодня, завтра» и, наконец просто в «Дон+» (Кихота предложил убрать я, сочтя что назвать книгу просто «Дон Кихот+» было бы, пожалуй всё же несколько дерзко. Мне до сих пор кажется, что я был тогда совершенно прав, хотя большинство членов редколлегии со мною по-прежнему не согласны. Что же, это их право и их проблемы. Остаётся только порадоваться, что дочерние структуры «Неокортекса» никогда не используют демократические процедуры в качестве единственного инструмента принятия решений. Короче, мне удалось продавить и настоять на своём.

Раньше я никогда не задумывался, почему в качестве протогероя был выбран именно Дон. Это казалось интуитивно понятным, ведь Дон Кихот один из архетипов Нового времени, сумевший пережить просвещение, модернизм и прочие -измы, дожив до современности. В каждом не до конца испорченном человеке спит Дон Кихот, и, к счастью, обычно спит крепко. Пусть продолжает спать, лучше не будить. Мы вот едва не разбудили…

Первоначальное задание конкурса было сформулировано достаточно прозрачно и в то же время предельно расплывчато: в современном сеттинге представить себя Дон Кихотом и написать небольшую (не превышающую объёма в три авторских листа) повесть о своих новых приключениях. При отборе во второй тур конкурса упор делался не столько на качество текста, сколько на лаконизм. Слишком длинные произведения сразу же теряли баллы, столь необходимые для продвижения в рейтинге.

А откуда всё-таки взялся именно Дон Кихот? Вы ни за что не догадаетесь, если только не знали заранее. Дело в том, что Гриша Савич, уходя из проекта подложил нам эту небольшую прощальную свинью. Он даже написал рассказ, который в окончательный текст, кажется, так и не вошел: его убрали в самый последний момент, накануне отправки макета в типографию. На благо текст занимал ровно одну тетрадь, так что кратность не была нарушена. Лично я бы оставил, но у тех наверху, которые принимают окончательные решения, свои принципы и лучше в них не вникать. Целее будем.

В общем, однажды со мной связался некий вьюнош (бледный, со взором горящим) и огорошил меня тем, что его начальник желал бы поучаствовать во втором издании Дон Кихота, которое мы собираемся запускать. Ни о каком втором издании я, как вы догадываетесь не был ни сном, ни духом. Я пробормотал, что это, должно быть, какая-то ошибка и собирался сбросить вызов. Мне даже показалось, что я сделал это, но красная кнопка почему-то не сработала, а молодой человек отстранённым голосом заверил, что никакой ошибки нет, и что Александр Илларионович при всей своей загруженности выражает заинтересованность в сотрудничестве.

Тут-то меня торкнуло. Я сообразил, что возможно сейчас моей головой творится реальная история.

— Александр Илларионович, — не веря вежливой настойчивости молодого человека переспросил я, — из Питера? Мурашевский.

— Он самый, — заверил референт, голос которого теперь казался мне хорошо знакомым. — Так вы примете на рассмотрение его статью? Она могла бы стать предисловием…

— Я должен уточнить… — пролепетал я, — не имею никакого понятия о новом сборнике.

Обуреваемый волнением, вызванным смутным предчувствием чего-то грандиозного, на этот раз я попал пальцем в красную кнопку. Я сделал сразу же несколько звонков членам команды, и окончательно убедился, что никакого сборника мы не готовим, а тем паче новых материалов для него не собираем.

Оказывается, центр принятия решений был крайне обеспокоен тем информационным выхлопом, который «Дон+» вызвал в ноосфере, а в особенности шлейфом, который до сих пор оставался, если верить аналитике. А аналитика, как известно, не допускает системных ошибок, даже если явно противоречит объективной реальности. Реальность спонтанна и поэтому имеет все права ошибаться, а аналитика создаёт то информационное пространство, в котором мы будем томиться на медленном огне до самого Второго Пришествия. Если, конечно, самоё главное событие не откладывается на неопределённый срок…

В общем, над нашим проектом возникла однозначная угроза расформирования, которая давно уже должна была быть реализована, если бы только алгоритмам было вообще куда торопиться.

С этими неутешительными известиями я собирался перезвонить референту Александра Илларионовича Мурашевского, прикидывая удобно ли сделать это уже сегодня или отложить звонок на утро: время успело перевалить за полночь.

К немалому удивлению своему я обнаружил, что его номер не определился.

11

Разгадка состояла в том, что сборник «Дон+2» действительно готовился в том же издательстве, в котором два с половиной года назад выпустились мы. Только инициатором, организатором и вдохновителем этого движа был человек со стороны. Ну, или не совсем со стороны, если принять за данность аксиому, что существуют сообщества, которые невозможно покинуть. Вы понимаете: мне крайне неуютна подобная точка зрения, ведь мне удалось однажды соскочить, ну или почти соскочить. Во всяком случае я так до сих пор продолжаю думать, и буду думать так, пока сухие факты не заставят меня не просто сомневаться… Сомнение продуктивно, а вот когда тебя буквально ткнули носом в ароматную субстанцию объективной реальности, это, знаете ли, мало мотивирует на дальнейшее прохождение квеста.

Гришу просто подпалил успех нашей книги, он почему-то решил, что может повторить. И начал искать спонсоров для своего альтернативного проекта. Спонсоры долго не находились, и в конце концов Савич не нашел ничего лучшего, чем издать сборник на собственные средства, сэкономив на гонорарах. Среди литераторов всегда найдётся пара десятков парнокопытных, готовых поучаствовать в свальном грехе бесплатно, или почти забесплатно, — второе, на мой заинтересованный взгляд, намного хуже первого. Причём дело не только в литературе: повсюду, куда ни ткни, найдётся масса людей готовых обесценивать чужой труд своим энтузиазмом. Причём делают они это из рук вон плохо, поскольку из жопы у них растут не только руки, но и те области, откудова неведомо как рождаются слова[1]…

Короче, найти толковых сотрудников, которым по какой-то причине не желаешь платить, довольно муторно. Но Гриша Савич был опытным кукловодом. Какими-то невероятными правдами и неправдами ему удалось привлечь к этому делу лучших. В частности Александра Илларионовича Мурашевского, которому он представился доверенным лицом составителя первого сборника, то есть меня. Савичу удалось заболтать его, убедив в том, что первый сборник получился слишком поверхностным, о чём составитель безразмерно жалеет и желает исправить собственные ошибки.

Отчасти это являлось полной правдой. Я, конечно, никогда ни о чём не жалею и ничего не пытаюсь исправить. Таков, извините, базовый принцип, с которым я пытаюсь с песнями идти вперёд по жизни. Но, если бы было о чём жалеть[2], и при этом можно было что-то исправить[3], я бы действовал точно также, как Гриша Савич.

[1] Любой самый захудалый популяризатор науки с ютуба за пятнадцать минут расскажет вам про сложную деятельность глубинного головного мозга в своём ролике, в котором он буквально расставит всё по местам, Вся беда в том, что нынешние популяризаторы науки, как и прочие видеоблогеры (извините, если кого-то обидел), принадлежат именно к той категории людей о которых здесь идёт речь.

[2] …было.

[3] …вряд ли. Как писал Михаил Булгаков о своей пьесе, которую они сварганили на пару с культпросветовским деятелем во Владикавказе, в голодном двадцатом году: «Я начал драть рукопись. Но остановился. Потому что вдруг, с необычайной чудесной ясностью, сообразил, что правы говорившие: написанное нельзя уничтожить! Порвать, сжечь… От людей скрыть. Но от самого себя — никогда! Кончено! Неизгладимо. Эту изумительную штуку я сочинил. Кончено!..».

12

— Ваша идея мне крайне импонирует, пусть воплощение её и чудовищно, — вещал Александр Илларионович по телефону. — Нет, только не надо предполагать сразу же, что я пытаюсь Вас хоть в чём-то переубедить и остановить.

Я давно уже понял, что пытаться обратить кого-то в свою веру — дохлый номер. Вы не согласны со мной? Полагаете, есть общие места, ради которых нельзя поступаться основополагающим принципом? Нужно и крайне важно настаивать на своём, если Вы твёрдо уверены в своей базовой правоте?

Что же, это по молодости. Я тоже был таким и набил немало шишек там, где без этого можно было бы…

…спокойно обойтись. Пока не понял, что основополагающий принцип упорядоченности мультивселенной — вторичность и дополнительность. И даже тогда, когда я испытал серию озарений, что позволили мне хотя бы отчасти соприкоснуться с этой тайной, я не отступился и не стал смотреть на вещи проще, как и полагается ограниченному смертному существу. Я принялся яростно проповедовать космическую толерантность, пытаясь тщетно транслировать ускользающий луч нетварного света: тот, что движет солнца и прочие астрономические светила.

Звучит несколько вычурно, согласитесь. Я давно уже, вслед за Тютчевым понял, что наш язык оказывает нам коварную услугу, и только поэзия способна отчасти преодолеть его косность. Помните, что Тютчеву на его хрестоматийное «мысль изреченная — ложь» отвечает Фет?

Как беден наш язык: хочу и не могуя передать того ни другу, ни врагу, то буйствует в груди прозрачною волною, но: у тебя, поэт, крылатый слова звук хватает на лету и закрепляет вдруг и темный бред души и трав неясный запах; так, для безбрежного покинув скудный дол, летит за облака Юпитера орел, сноп молнии неся мгновенный в верных лапах…

Ну да ладно, что-то я разговорился. Вероятно старею. Старики говорливы, но безобидны, в отличие от юношества, которое даже самые невинные разногласия пытается реализовать в виде неритуализированной агрессии. Война — дело молодых. Некоторые правда считают противостояние одним из главных рычагов развития культуры в широком понимании последнего слова. Культура ведь не сводится к отражению прекрасного и созданию шедевральных артефактов. Она всеобъемлюща. То есть, любое проявление внешнего мира, к которому так или иначе прикасается обладающий языком человек, тут же превращается в культурное явление. Разумеется, чаще всего такие единичные феномены не обладают самостоятельной ценностью. Но даже эта стремящаяся к нулю ценность, претворяет их в элементы всеобъемлющих иерархий. Да-да, я не случайно применил к аксиологии множественное число. Культур удивительное множество, как реализованных, так и не реализовавшихся в нашем универсуме. Про это сказано еще в «Пармениде» Платона, но ведь Вы же, конечно, не читали. Признаюсь, среди моих единомышленников найдётся всего несколько человек, которые сумели с трудом продраться сквозь этот текст. Многие, конечно, честно пытались, только вот ничего не выходит. Потому что великие тексты обладают удивительным свойством: они имеют характер и знают себе цену. Поэтому и не стремятся открываться кому попало.

Вот Евангелие, в качестве другого примера. Книга, которую точно прочло на несколько порядков больше людей. Текст, изменивший наш скорбный мир. А многие, как Вы думаете, дочитались в процессе до Христа? Я не говорю о той радости Встречи, о которой так выразительно и сентиментально рассказывал нам митрополит Антоний.

Нет, я не верю словам, позиционирующим духовный опыт напрямую. Вспомним еще раз диалог Тютчева и Фета… Это ни в коем случае не означает, что я пытаюсь как-то обесценить тот духовный опыт, который пытался показать нам владыка Антоний. Разумеется, Встреча состоялась. Вот только участниками этой Встречи были двое: Антоний и Господь. От силы четверо, где Трое из четверых — не люди. Вы совершенно верно меня поняли.

Но возвращаюсь к теме нашего диалога. Попытка реализовать величие замысла, сама по себе великая попытка. Пусть даже замысел этот никогда не принадлежал нам. Но, положа руку на сердце, скажите мне: есть ли под этим Солнцем хоть один замысел, на который унылый человек мог бы предъявлять свои права? Авторское право — не более чем оксюморон, простите за тавтологию!

13

Как многие уже замечали, происхождение нашего героя темно и странно. Если даже с доктором Фаустом всё более или менее ясно, а каждое последующее воплощение романтического архетипа не вызывает никаких сомнений в отношении своего генезиса: все они фигуры в той или иной степени демонические, или, как принято было говорить в обществе еще не окончательно победившей инклюзивности «неоднозначные». После того, как у старой-доброй нормы не осталось никаких видимых шансов на реванш, термин этот, разумеется, подкорректировали, но, видите ли, я мало слежу за современными трендами.

Мне не нравится тенденция называть грязь чистотой, а кретинизм — проявлением оригинального мышления. Тем не менее, если говорить о Доне, его печальную и нескладную фигуру трудно назвать иначе, чем неоднозначной. Чтобы было хоть немного понятнее, предлагаю на короткое время абстрагироваться от исторического контекста и задаться одним лишь простым, на первый взгляд, вопросом.

А именно: какие ценности защищает Дон? За что он ежедневно рискует собой, как какой-нибудь одинокий ковбой из вестернов моего босоногого детства?

Если не уповать на повальное слабоумие читательской аудитории, которая вовсе не кажется мне столь инфантильной, как её пытаются представить маркетологи[1], взять этот вопрос на первой же минуте не получится.

С одной стороны, Дон защитник попранной его современниками традиции. С другой, традиция ли это? Представление героя о добрых-старых временах лишены какой-либо связью с реальностью, как в настоящем, так и в прошлом. На это совершенно определённо указывает нам автор, такой же усталый и заблудившийся странник, как и его герой.

[1] Возможно я ошибаюсь.

14

Александр Илларионович сделал непреднамеренную продолжительную паузу, и Никита Родионов вынужден вставить что-то от себя. (Не потому, что мне есть что сказать, а просто потому, что меня так воспитали: всегда поддерживать любой разговор):

— Вспомнилось, знаете… В восьмом, кажется году, на самом излёте нулевых, в феврале месяце, Савич и Розанов[1] устраивали необычайно странную движуху в Крыму. Я был на одной из первых сессий. Там выступал человек, который по собственным его словам прикончил Достоевского. Убил, понимаете?

— В каком смысле? — насторожился Мурашевский.

— Разумеется в фигуральном. Произвёл полную деконструкцию текстов, показал нам, что Достоевский совсем не та фигня, которой нас учили в школе…

— А-аа, — скучающим эхом отозвался из телефона Александр Илларионович. — Ну, подобного следовало когда-нибудь ожидать.

— Так вот, — продолжил я, набираясь необъяснимой наглости, — тот чел рассказывал об отношении Достоевского к Дон Кихоту. Всем известно, что Фёдор Михайлович чрезвычайно ценил этот роман…

— Вы сильно преувеличиваете, Никита, — снова перебил мой собеседник, правда на этот раз в его голосе проскользнула тень не скажу заинтересованности, но во всяком случае любопытства, — немногие, я уверен, вообще в наши дни знают кто такой Достоевский.

— Но сериал по первому каналу многие наверняка посмотрели. В общем, не хочу с вами спорить. Тот человек, который сцец по Достоевскому, он утверждал, что Достоевский видел Дон Кихота совсем не так, как судящие о нём обыватели. Он разглядел в этом персонаже едва ли не грядущего антихриста…

— Вот это вряд ли.

— Да, я тоже так считаю. С одной стороны. Вы безусловно правы. Но, если посмотреть на вещи непредвзято, у того человека с крымского форума была достаточно ясная аргументация. Дон — самозванец, он берёт на себя ту ответственность, которую нормальный здравомыслящий человек взять не может. И это больше, чем просто рыцарство: он хочет контролировать едва ли не всё мироздание…

— Вам не кажется, Никита, что здесь Вы передёргиваете?

— Мне нет, я ведь просто пытаюсь пересказать чужой доклад. По мнению того докладчика, каждый герой эФэМ, начиная с Раскольникова и с подпольного человека — в каком-то смысле Дон Кихот. И одновременно — антихрист. Понимаете? Человек, безуспешно пытающийся брать на себя роль Высшего Судии.

Мурашевский задумался.

— Да, возможно в этом что-то есть, — сказал наконец он, после паузы. — Спасибо Вам, Никита, Вы сумели меня озадачить. Я позвоню позднее, относительно Гамлета, а сейчас мне надо обдумать. И переварить это.

[1] Вы же помните Розанова? Не того Розанова, который писал «Опавшие листья» и «Уединённое», не хорошего Розанова, а современного. Который вел ежедневную программу, кажется она называлась «Впрок», а может быть «Впрочем», и не вылезал из ящика, когда «смотреть телевизор» еще не стало мемом. А потом он одномоментно исчез , уступив место всем этим новым постыдным шоу от которых порядочных людей воротит. Мне-то ничего, я не смотрю их по совершенно другой причине: скукота смертная.

Так вот, был момент, когда Гриша Савич и Петя Розанов вдруг страстно полюбили друг друга, заполняя этой любовью всё свободное публичное пространство они ходили вместе на все мероприятия, куда их звали, не отступали друг от дружки ни на шаг и едва не целовались в дёсны. Ничего предосудительного при этом не происходило, говорю специально любителям извращенного подтекста. Представить себе Савича и Розанова в виде голубков само по себе травма на всю жизнь, угрожающая серьёзным осложнением репродуктивной дисфункции. Врагам не рекомендую такие фантазии! Нет, просто обычная мужская дружба, забытое в наши дни понятие…

Именно тогда Пете, с подачи Гриши, удалось замутить в Крыму некий форум: площадку на которой собирались люди, не вполне реализовавшие свой потенциал в публичном пространстве. Именно там я встретил человека, которого решил зачем-то упомянуть в разговоре с Мурашевским.

И таки да: вся это движуха пафосно и уныло сдулась одномоментно, когда Розанова почему-то убрали с телеэкранов…

15 тихий дон

(чудом сохранившиеся отрывки из статьи Китаева, которая предназначалась для нашего сборника, да так и опубликована нигде не была)

<…>

…к сопротивлению. Потому что, если попытаться отрешиться от критической массы культурного шлака, набрать в лёгкие побольше воздуха, медленно выдохнуть и посмотреть на ситуацию совершенно свежим и непредвзятым взглядом, сразу возникает вопрос: а кому вот это всё, простите вообще выгодно? Я сейчас не предлагаю исследовать глубинные мотивации героя литературного источника, я прошу вас задуматься над решением куда более разрешимой проблемы. Кто, каким образом, когда и зачем впервые заставил нас с вами воспринимать тощего испанского идальго бесспорным примером для подражания? Почему вся современная массовая культура пестрит позитивными отсылками к столь жалкому и беспомощному герою?

Ответ будет очевиден. Вернее, он не стоил бы выеденного яйца, если бы нас непрерывно не пытались невротизировать, навязывая нам выученную беспомощность, как единственную возможную стратегию поведения.

Друзья мои, я вынужден поделиться с вами одной маленькой и чрезвычайно неприятной истиной: вы всегда будете работать на систему, а система всегда работает против нас. Даже тогда, когда вам кажется, что ваши интересы в чём-то совпадают. Особенно в такие минуты. Для обретения относительной независимости не нужно бросаться в заведомо проигрышный бой, истерично реагируя на каждый возмутительный пункт новостной повестки. Следует запастись терпением и сохранять рассудок холодным, оставляя за собой возможность самостоятельно анализировать ситуацию, когда для этого представляется наиболее удачная возможность. И делать выводы на основании результатов этого весьма поверхностного анализа, а не поддаваться души прекрасным порывам. Но мы же с вами гордые рыцари без страха и упрёка, мы с детства пропитаны токсичными испарениями решительного донкишотства. Особенно те, кто, как им кажется, выбрал тёмную сторону прагматизма и реалистических устремлений. Потому что эти, амбициозные и успешные, расставили свои паруса против ветра, который несёт в пучину бесчисленное число прекраснодушных неудачников и их приземлённых, но неспособных на стратегическое мышление товарищей. Понимаете ли вы меня? Умный человек стремится попасть в ту точку, куда ему нужно, а не пытается идти наперекор мейнстриму. Донкишотство, вывернутое изнанкой наружу и отчего-то названное прагматизмом, остаётся тем же самым донкишотством. Как закоренелый антисоветчик остаётся до мозга и костей советским человеком в известном литературном анекдоте Довлатова.

Чтобы не ходить далеко, можно взять для примера протестное движение последних лет, не только в Москве, но и в странах ближайшего к нам зарубежья. Скажите, где и кому удалось добиться хотя бы малого из заявленных целей? Про наш безнадёжный вариант можно было бы вообще не говорить[1]… Но заметьте, там, где борцы с режимом достигли немыслимых для вечно перепуганного россиянина результата, разве это повлияло хоть сколько на улучшение качества жизни? Скорее напротив. Свобод повсюду стало на порядок меньше, а о качестве жизни даже говорить стыдно. А всё потому, что людей с прекрасными лицами не научили думать о последствиях. Вернее даже не так: им категорически запретили о них думать, потому что человек, задающийся разумными вопросами дрожащих тварей (как пышно и правдиво жить, например) он:

во-первых — не герой;

во-вторых — не прекрасный Дон Кихот;

и, наконец, даже страшно подумать, какой-нибудь зачморённый последыш какого-то там презренного Кургиняна или деструктивного Проханова. А по-простому, общечеловеческому — никуда не скачущий москаль.

Каюсь, я сам на первых порах наглотался дурманящего воздуха свободы и поддался невольному искушению. Спасибо властям, которые вовремя сберегли от неизбежных катастрофических последствий и припаяли мне совершенно символический срок за разжигание межнациональной розни[2]. Те, кого карающий маятник басманного правосудия оглоушил, качнувшись уже в обратную сторону поплатились либо более осязаемыми сроками, либо забвением и изгнанием.

Возможно ли было избежать подобной участи? Теоретически да, хотя история в этом смысле действительно не знает сослагательного наклонения. Я не могу припомнить ни один прецедент, когда бы борьбой с угнетением и несправедливостью руководили люди умные, расчетливые, осторожные и никак не контролируемые спецслужбами тех, против кого они, собственно, и выступали. Разве что президентскую кампанию незабвенного Вацлава Гавела, или Войну за Независимость Североамериканских Штатов. Но и там на простых обывателях использовали донкихотскую методичку.

Но чехи по итогу оказались мудрее иных наших мудрецов. Конечно же, многие из вас помнят Швейка, по удивительному стечению обстоятельств оказавшегося в роли национального героя этих странных ребят? Собственно Гавел всю свою недолгую политическую карьеру только тем и занимался, что отчаянно швейковал…

<…>

[1] Хотя можно и поговорить, если задуматься к чему в итоге привела череда городских праздников непослушания 2011 года и последовавшее за ним закручивание гаек. Последствия, увы, пока что не столь разрушительные как от победившей революции достоинства, но поймите: всё самое интересное еще впереди. Возможно, в самом ближайшем будущем нас ожидает движуха куда более страшная, чем наивные организаторы тогдашнего Окупай-Акбая могли бы себе представить. Хотя проклятая жизнь и так уже расплатилась с нами сполна. Как по отдельности, так и вообще.

[2] Это сейчас был сарказм: специально уточняю для особо понятливых, склонных толковать любые слова буквально. В отличие от властей, готовых в любой оговорке найти скрытый преступный смысл.

16

На этом обмылок, сохранившийся от уничтоженной статьи, обрывается. Может быть это и к лучшему, а то ведь я легко могу поддаться хорошо объяснимому искушению и опубликовать всё целиком. А это лишнее. Проговорённое слово — как фарш, и совершенно необязательно прокручивать его через мясорубку снова и снова…

К слову, там в заключительных абзацах автор сравнивает Швейка с Мимино, героем популярного одноимённого фильма и обвиняет создателей этого киношедевра в попытке реабилитировать всё то, что обличил и высмеял Ярослав Гашек. Также Китаев ни к селу ни к городу приплетает сюда песню знаменитого барда про «виноградную косточку в тёплую землю зарою» и вообще довольно некомплементарно отзывается о грузинах, которые (так ему кажется) провоцируют доверчивых русских на непростительное прекраснодушие. В его точке зрения присутствует, конечно, элемент здравого смысла, но, на мой взгляд, автор слишком носится со своими ксенофобскими комплексами и детскими обидами.

Хорошо, что статью в конце концов сняли, тем более что никакая это не литература, а крепко сработанная публицистика.

17 Георгий Данелия — русский Дон Кихот

(статья Гриши Савича, которая вошла во второй сборник)

(здесь приводится в выдержках, дабы соблюсти определённый баланс)

<…>

…безобразная выходка товарища Китаева характерна. Да-да, вы не ослышались: мы считаем Лёшу Китаева одним из наших, поэтому называть его господином, как это принято теперь среди значительного числа выходцев из наших рядов просто язык не повернётся. Как-никак, у меня отличное чувство родного языка (или, может быть, господин Китаев считает, что я, по невероятному вывиху его капризной фантазии, должен выучить идиш?! А-а, Лёша, что ты на это скажешь?

Если же посмотреть на это дело немного с другой стороны, невольно задашься вопросом: кто именно инициирует китаевские вбросы? Ответ очевиден. Это те же самые люди, которые лоббировали широкое применение позорной русской статьи в законодательстве, той самой, против которой господин-товарищ Китаев в своё время так отчаянно выступал. Между прочим, с той точкой зрения, которую гражданин Лёшка озвучивал тогда, я обеими руками согласен. Нельзя осуждать человека, не совершившего никаких действий де-факто приведшим к печальным последствиям. Даже если взгляды этого человека тебе омерзительны.

…омерзителен во всей этой ситуации не столько сам Китаев, сколько та анонимная, но совершенно конкретная группа товарищей, которая руководит им. Раньше они делали из большого здания на Лубянке, но насколько мне известно из моих источников, их методы в последнее время сильно эволюционировали…

…многие среди нас. Причём я имею ввиду вовсе не стукачей и не добровольцев, готовых по искреннему порыву оказывать содействие следствию. Советский опыт показал, что от таких мало толку. Дело защиты родины[1] нельзя доверять дилетантам. Поэтому с населением поручено работать таким людям, как Лёша Китаев. А именно — искусным провокаторам.

Нет, я отнюдь не осуждаю его за это. Я даже уважаю его искреннее стремление защитить русских, потому что в нашем замечательном государстве их, чего там греха таить, действительно притесняют. Русская культура и русская нация потерпели в ХХ веке значительные потери как человеческие, так и гуманитарные[2]. Так давайте не усугублять, отказываясь от того хорошего, что у нас еще осталось. Не нужно кидаться на собственную тень, словно это она, а не резиденты большого брата секретничают за нами…

<…>

…Китаев видит в фильмах Данелии желание в очередной раз чем-то обидеть русских. Я вижу в них те робкие ростки живого, что пробиваются сквозь засилье асфальта и собянинской плитки в обезображенном внешним управлением мегаполисе <…>

…трудно представить себе более русского человека, в добавок такого русского, которого можно полюбить, а не просто оставаться с ним из жалости, чем типичный герой фильмов Данелии. Пусть даже этот русский человек выглядит как типичный грузин и называется Валико Мизандари <…>

…помимо прочего, мой достопочтенный оппонент, сиречь Алексей Кириллович — сам стопроцентный, законченный, кондовый донкихотишко. Экземпляр настолько характерный, что при всём желании клейма негде ставить. Если вдуматься, он ненавидит реальных русских и обожает свою мечту о них. Пусть даже айсберг нашей цивилизации перевернулся, и то что было веками запрятано глубоко под водой оказалось у всех на виду. Геном исторического самосознания невозможно переписать. Да, его постоянно приходится редактировать, только здесь мы имеем дело с абсолютно нечеловеческой задачей. И кем является человек, пытающийся в одиночку взвалить на себя столь неподъёмную ношу, если не Дон Кихотом?!

А-а? Э-ээ… То-то и оно[3]!

Разумеется, я не вижу в этом ничего плохого. Несомненно, вся эта путаница возникает по той причине, что Китаев, как и все мы, до мозга и костей русский человек, только настоящий русский, а не высосанный из пальца заради какой-то завиральной идеишки.

Русские, такие какими мы знаем их по фильмам Игоря Масленникова и того же Данелии, не любят утомительную рутину, зато с удовольствием просиживают штаны в духане «Сам пришел», где пьют вино, играют на колоритных музыкальных инструментах, поют песни, танцуют и веселятся. А самому расторопному из них даже удаётся крутить шашни с женой духанщика.

Если такая картинка кажется вам слишком лубочной и идиллической, не исключено, что вы просто увязли в борьбе, утратили себя, вступив однажды в смертный бой с ветряками.

В глубине души Китаев помнит о нашем истинном предназначении. Его сокровенной мечтой является построение такой модели государственности, в которой мы могли бы целыми днями напролёт сидеть в подвальчиках старой Праги и пить хорошее пиво.

И это замечательная, пусть и нереализуемая мечта, потому что Россия — родина слонов и страна рискованного земледелия.

<…>

[1] Прошу отметить, что всегда пишу это слово со строчной буквы не от недостатка уважения, а лишь потому что стремлюсь избегать неуместного пафоса.

[2] Согласен: не слишком изящная конструкция получается, какое-то масло масляное. Китаев наверняка сумел бы сформулировать мою непритязательную мысль намного изящнее, но к сожалению в этом вопросе мы с ним остаёмся непримиримыми противниками <…>

[3] Мне кажется, или здесь Гриша пытается сымитировать интонацию рассказчика с детской пластинки «Алиса в стране чудес», популярной во времена нашего далёкого детства? (Рассказчик говорил голосом актёра Всеволода Абдулова).

18

Мне снова звонил Мурашевский.

— Знаете, Никита, то понимание Дон Кихота, которое вы приписываете Фёдор Михайловичу, весьма любопытно, хотя, конечно же, в корне ошибочно…

— Простите, что перебиваю, Александр Илларионович, но давайте сразу же договоримся: я не являюсь транслятором чужих идей, я скорее их ретранслирую…

— …да-да, разумеется. Так вот, идея, которую развивает автор той самой статьи, в корне порочна, хотя отчасти, разумеется, верна. Если мы ограничимся тем, что будем смотреть на нашего Дон Кихота в подобном ракурсе…

— Никто не заставляет лично вас принимать подобную точку зрения.

— О, обо мне не нужно беспокоиться: я взрослый человек и вполне способен постоять за собственный взгляд. Тем более, что по существу я готов согласиться с автором статьи насчёт самого Дон Кихота. С учётом определённой полифоничности… Скверно то, что этот человек, не желая выступать от собственного имени, апеллирует к авторитету Достоевского…

— Простите, Александр Илларионович, но мне кажется, что это вы сейчас передёргиваете. Автор того материала максимально корректен и ненавязчив. Правда он действительно чертовски хорошо пишет, что придаёт эссе избыточную убедительность. Но Вы тоже мастер слова, как и Китаев. Так что при желании Вам есть чем крыть…

— Простите, Никита, что уточняю: Китаев — фамилия этого молодого человека?

— Не за что. Не за что всё время извиняться, я хотел сказать. Нет, статья подписана псевдонимом: С.Е.Рафим. Полагаю, это означает…

— …давайте без разъяснений. Тогда кто такой…

— Китаев? Автор другой статьи, той что…

— Неважно. Меня в данный момент интересует исключительно этот серафим (с маленькой буквы). Я думаю, здесь намёк не столько на посланника Всевышнего, сколько отсылка к одному из падших ангелов. Впрочем, я мало чего смыслю в ангелологии, полагая эту хитрую науку, как вы выразились избыточной. Один очень хороший человек пытался объяснить мне недавно труд Дионисия Ареопагита, вернее того раннесредневекового автора, который подписался этим именем… Слишком много псевдонимов, Вы не находите? …алло, Никита?! Вы еще здесь?

— Да, я внимательно слушаю Вас, Александр Илларионович. Просто не хочу перебивать.

— Ага, спасибо, а то я и без вас всё время почему-то ухожу сегодня от темы. Знаете ли, всё это учение Псевдодионисия об ангелах, в изложении одного весьма достойного молодого человека, показалось мне удивительно скучным, до смертельного уныния. Если честно, я просто отрубился и пропустил мимо ушей половину материала. Потом на досуге решился переслушать запись и снова заснул. Всё-таки невероятно душная тема, как выражаются сейчас молодые… Или рассказчик попался не слишком удачный… В отличие от Вашего серафима, который, как Вы точно заметили умеет быть избыточно убедительным.

В этом-то и загвоздка.

19

Яков Друскин, один из наименее известных обэриутов сформулировал для нас принцип дополнительности. Подлинное наследие этой творческой группы вообще пока еще мало осмысленно.

По Друскину (и иже с ним) истина невыразима и неоднозначна. Тем не менее, ни о каком нравственном, а тем паче онтологическом релятивизме[1] не может идти и речи. Каждый единичный сознательный поступок, каждое озарение, позволяющее прикоснуться к Подлинному — уникально и имеет наивысшую ценность. Все противоречия окончательно снимаются перед лицом Живого Бога, которое мы не способны удерживать достаточно долго ни в своей памяти, ни в своём опыте[2]. Принцип дополнительности существовал испокон веков, во всяком случае он был известен уже тогда, когда была изобретена письменность. А возможно и ранее, если судить по наскальным изображениям… Но тут мы можем невольно интерпретировать увиденное нами совершенно превратно, опираясь на свой собственный опыт, который мог быть неизвестен пещерным художникам.

<…>[3]

Так вот, друг мой, ваш серафим безусловно прав в одном: в Дон Кихоте нет этой непреодолимой раздвоенности, составляющей суть всякого пытливого ума. Он абсолютно целостен, как могло бы быть целостно в этом двойственном мире только непреодолимое зло. И, в то же время — он всего лишь воображаемый друг старого идальго по имени Алонсо Кихано, улавливаете интригу? Сошедший с ума старик — живой человек, в отличие от своего альтерэго, которое в какой-то момент бесповоротно берёт над ним верх. Хотя почему бесповоротно? Ведь кончается всё вполне благополучно, хотя и совершенно трагически. Дон Кихот и сеньор Алонсо благополучно воссоединяются перед общей кончиной…

<…>

…где усилия авторов последующих эпох породили множество версий достаточно сильно повлиявших на первозданный образ изначального героя. Ваш серафим пытается доказать, что главные герои Достоевского от Раскольникова до младшего Карамазова, представляют из себя череду подобных реплик. Высказывание, не лишенное некоторой оригинальности, но само по себе несколько сомнительное. В основе тезиса г-на Рафима коренится недопонимание одной существенной мелочи: исходный Дон не пытается ни изменить мир, ни подчинить его своей неукротимой прихоти. Он просто принимает некую аксиому, превращающую его в идеального кантианца до Канта. Дон Кихот следует по сути единственному принципу: что бы ни случилось, веди себя так, будто от твоих поступков зависит восстановления того средневекового гомеостаза, который этот мир утратил и который нам сейчас так не обходим. Чувствуете разницу, Никита? Искривление мира возможно только по причине испорченности человеческой воли, а не наоборот. Тем не менее, как и любое озарение такое состояние трудно долго удерживать, поэтому наш герой регулярно изменяет самому себе. Трагический комизм изначального донкихотства не в том, что герой пытался понудить других к преодолению собственной человечности, а в том, что он сам, к счастью, так и не сумел до конца её преодолеть.

В этом и состоит, как мне кажется, величие замысла. Впрочем, не берусь утверждать.

Донкишоты последующих времён полностью отбрасывают стремление к подобному подвигу за ненадобностью. Для них мир представляет из себя нечто определённое, и человек составляет совершенно иную величину. К слову сказать, определённость эта на самом деле вовсе не так однозначна, поскольку от каждого конкретного случая к случаю она незаметно, но меняется. С одной стороны да: мы наш, мы новый мир построим, а с другой: а как он, если задуматься должен выглядеть этот новый мир? А чёрт его разберет!

Думаю, ежели бы всех персонажей Достоевского (в крайне сомнительной интерпретации г-на Рафима) собрать воедино, то вряд ли бы они даже сами между собой сумели бы договориться…

Но г-н С.Е. Рафим не ограничивает свою литературоведческую фантазию одним лишь Достоевским. По нему выходит так, что и mr. Pickwick — Дон Кишот, и Илья Обломов, и едва ли даже не бравый наш солдат Швейк.

Последняя версия, как представляется мне между прочим, достаточно любопытна сама по себе. Но как по мне, так этот ваш Швейк годится только для того, чтобы шокировать солидных дам. Есть такой тип Любительниц изящной словесности, который появился сравнительно недавно, не хотелось бы уточнять в какой именно момент. Работают такие женщины обычно в редакциях толстых литературных журналов, вернее раньше работали, когда я только делал первые свои шаги на зыбком окололитературном поприще. Я принёс свои стихи (довольно слабые, чтобы не сказать: исключительно эпигонские) одной такой, которая водила автомобиль, носила мужскую одежду и никогда не выпускала из желтых зубов беломорину… Во всяком случае мне ни разу в жизни не довелось увидеть её без папиросы.

И, мне очень стыдно, но в тех моих стихах была отсылка к Мандельштаму, его стихотворению о «Последнем солдате», помните: «Хорошо умирает пехота, и поёт хорошо хор ночной над улыбкой приплюснутой Швейка, и над птичьим копьём Дон-Кихота, и над рыцарской птичьей плюсной…» Дама не считала цитату, хотя была чрезвычайно эрудированна, уж поверьте мне, Никита. Зато её зацепило упоминание имени бравого солдата, так что она не удержалась тогда и прочитала мне получасовую лекцию, которую при желании легко было свести к одному лишь аргументу:

— Ваш Швейк подонок и дегенерат. Он отвратителен как своим отношением к женщине, так и своим отношением к родине.

Эту бесхитростно-бесспорную мысль она многократно склоняла и перемалывала на разные лады. А я? Я тогда был еще тих и безответен, да и в любом случае не стал бы ей возражать. Ведь, если говорить по существу, отбросив предложенный Друскиным принцип, я остаюсь с ней абсолютно согласен и по сей день. И не расценивайте, пожалуйста, лёгкую иронию, звучащую в моих словах так, как будто я пренебрежительно отношусь к этим прекрасным тёткам. На них всё держится, во всяком случае держалось до недавних пор, пока толстые журналы не перестали читать. Одна из этих замечательных женщин стала моей женой (правда моей жене каким-то чудом удаётся сохранять некую женственность), другая — моим добрым другом и наставником.

Нет, Никита, Гамлет — он намного интереснее как какого-нибудь самозванца, в виде того же Швейка, так и самого Дона, к которому его образ безусловно восходит.

— Простите, что перебиваю, Александр Илларионович… Когда я только закончил школу и работал слесарем в котельной[4]… Шел тогда по ТВ грузинский сериал про Дон Кихота: по общесоюзному, было это как раз накануне распада. Там начинается всё с того, что Дон Кихот встречается с Гамлетом и они рассуждают за жизнь…

— Ого, Никита! Мне весьма приятно, что вы это вспомнили. Как раз собирался об этом говорить…

[1] Не уверен, что Друскин или Мурашевский использовали именно эти понятия: я ведь записываю по памяти. Ну да ладно.

[2] Еще раз повторяю: у меня выходит совсем не то, что я услышал в телефонном разговоре, произошедшем много лет тому назад. Да и вообще, оглядываясь назад из моего сегодняшнего я не вполне даже уверен, что разговор этот имел тогда место. Вполне возможно, он приснился мне в одном из тех странных снов, которые так трудно бывает отличить от настоящего, потому что в памяти они неизменно запечатлеваются как нечто, имеющее подлинное место быть. В нашем случае это всего лишь слова, которые, как мне всегда казалось, врезались в мою память достаточно чётко и создали замысловатые нейронные хитросплетения. Но только начинаешь расплетать всё сыпется.

Да, я совершенно безответственно поддался первому порыву, когда получил весточку от тебя, Феликс, и понял, что закруглить книгу ты не в силах. А для тебя это должно быть вопросом жизни и смерти, раз ты рискнул вспомнить обо мне. Или мне только показалось? Ну да ладно: раз взялся за невыполнимую авантюру, нужно хотя бы попытаться закрыть гештальт. Возвращаюсь к тому, что когда-то писал (или не писал Друскин) и о чём постоянно говорит Мурашевский: усомнившись в подлинности своих воспоминаний я всё же убедился, что он всегда говорит об этом и всегда находит разные слова. О том, что мир одновременно непостижим и прост, что человек всегда знает где плохо, а что хорошо в конкретном случае, если только он не герой трагедии. Но при этом нельзя никогда наверняка указать ту границу, где свет переходит во тьму. Однажды я видел, как надвигается сильный дождь, Феликс. Он шел стеной и там, где был я было совершенно сухо: ни одна капля не упала на землю. А в нескольких метрах от меня, неспешно двигался навстречу мощный поток дождевых струй. Всего через несколько секунд я оказался внутри этого дождя: хорошо, что я сидел у окна в троллейбусе, а иначе моментально бы промок до нитки…

[3] Здесь Мурашевский долго рассказывал о пещере Альтамира и других шедеврах наскальной живописи, но к сожалению я неспособен воспроизвести этот фрагмент. Было познавательно и интересно.

[4] Да-да, вы совершенно правильно поняли: тут я его уел. Мы, дескать, ребята простые, университетов не кончали и с гениальными старушками водку из фарфорового сервиза не глушили. Он не понял, если не сделал вид. Слишком хорошо воспитан, чтобы такие уколы замечать.

20

Рыцарь печального образа и принц Датский… Здесь чрезвычайно важно вовремя остановиться, потому что едва обозначив эту тему, можно размусоливать её бесконечно.

Мы уже касались темы расщепления личности, но я хотел бы подчеркнуть один немаловажный аспект. Нет никакого подтверждения, что Дон и Санчо реальны внутри самого текста, понимаете меня? О чём тут речь. Некий человек, предположительно сеньор Алонсо, но вполне возможно, что это сам недостоверный рассказчик, сходит с ума и воображает себя странствующим рыцарем Дон Кихотом. Но у нас нет никакого основания считать, что похождения, описанные в повествовании, происходили где-то еще, помимо головы этого хрестоматийного безумца. А следовательно, Санчо Панса такое же больное порождение воображения, как и сам Дон Кихот. Просто другая часть расколотой личности, отвечающая за не за идейную составляющую, а за так называемый здравый смысл.

Какое отношение это может иметь к другому интересующему нас герою: тому, к которому на всём протяжении нашего разговора я всё пытаюсь подобраться. Я, наверное, утомил вас, друг мой, этим неожиданным приступом стариковской болтливости?!

Никита Родионов, (то бишь я), начинает сбивчиво уверять Мурашевского, что это не так. Получается у меня на хилую троечку с плюсом: в тот вечер я реально устал, так что мечтал только об одном: поскорее выпасть. Тем не менее, Мурашевский делает вид, что принял мои уверения за чистую монету.

— Мне очень приятно иметь дело с воспитанным молодым человеком, — говорит он, — что ж, постараюсь не слишком долго вас терзать.

Итак, Гамлет…

Такой же безумец, как сеньор Кихано (или другой еще более недостоверный рассказчик истории про Дон Кихота). Разница в том, что принц не пытается идти на поводу у собственного безумия даже в мечтах. Его цель: восстановить целостность (извините за намеренную тавтологию). И со своими задачами он справляется виртуозно, пусть это в конечном итоге и стоит ему жизни[1]. В этом смысле Швейк прекрасно интонирует Гамлету. Швейк отказывается от активного действия в пользу Санчо, а принц — в пользу рыцаря. В то время как сеньор Кихано даёт волю воображению…

Вряд ли Сервантесу или Шекспиру, а тем более Гашеку приходило в голову нечто подобное. Тем не менее, такая трактовка имеет полное право на существование. А почему, собственно, нет?

В том-то и состоит подлинное величие настоящего замысла: он всегда превосходит тот культурный багаж, который пытался вложить в него автор. Новые поколения читателей синтезируют новые и новые смыслы.

Нет, вот только не нужно записывать меня в постмодернисты. Мы с Сергеем Викторовичем[2], разумеется, имеем полное право формально считаться таковыми в глазах окружающих. Только мы за иерархичность, Никита, понимаете? В этом вся разница: постмодернисты упиваются невозможностью построения нормальной иерархии. Модернисты-то считали, что достаточно волюнтаристского энтузиазма, чтобы создать новый порядок на месте зияющих руин. Об этом грезит сеньор Алонсо, от этого сознательно удерживает себя принц Датский (очевидно полагаясь на Божью волю), это делает за своего героя автор Швейка (вот уж действительно омерзительнейший тип! Но герой у него получился великолепный).

А мы с Сергеем Викторовичем не настолько наивны, чтобы считать, будто наша личная аскеза приведёт к искомому результату. Слишком много гамлетов и швейков мы повидали на своём веку…

Мы просто воспринимаем утрату смыслов как личную трагедию. И продолжаем надеяться на чудо[3].

[1] Ну да, — замечаю я тут про себя (не хочу давать Мурашевскому лишнего повода для рефлексии), — если только конечно не принимать гипотезу, что Лаэрт — такая же часть расщеплённой личности принца, как Санчо — неотъемлемая часть расщеплённой личности Дона. «Или недостоверного рассказчика» — уточнил бы Мурашевский. Хотите продолжу? (шутка)

[2] Понятия не имею о ком это он. Даже не уверен, что корректно воспроизвожу имя-отчество (для полноты картины). За все прошедшие со времён того разговора годы ни разу не возникало нормальное желание гуглить и проверять. Поэтому я и не гожусь в классики: недостаёт здорового человеческого любопытства.

[3] Александр Илларионович говорил еще много умно и долго, но мой мозг совершенно взбунтовался и саботировал оставшуюся часть разговора. Всё, что смог воспроизвести и вспомнить, это только верхушка айсберга.

21

Ну вот, пожалуй, и всё, Феликс.

Разумеется всё — это еще не конец.

Не знаю как ты, а я совершенно утратил оптимизм на той работе, которой вынужден был заниматься последнюю тьму лет. Впрочем, в утешение могу лишь сказать: аврал подобен шторму и неслыханная тишь (Владимир Соловьёв[1] считал, что в ней можно увидеть лик Бога, но я не видел) наступает внезапно.

Так, я почти смирился, что мне до конца своих дней придётся имитировать прозу Константина Ларского, да покоится с миром его неразвеянный прах. Всего за несколько дней до того, как меня наконец убрали из проекта, заменив тобой, я размышлял о будущем и думал что всё навсегда.

Всё и правда было так. А потом я задремал и проснулся в совершенно ином незнакомом мире, где не было ни ужасной сингулярности, постоянно мерцающей под ногами фиолетовой воронкой, стремящейся засосать в блистающий мир совершенного бытия, ни величия замысла, позволяющего вопреки любым поползновениям здравого смысла бороться с непреодолеваемой энтропией.

Всё стало хорошо и старые шрамы больше не болели. Вместе с тем, из жизни пропали последние остатки какого-либо смысла.

Нет, я не жалею ни о чём. Я благодарен за то, что меня избавили от этого нескончаемого испытания. Быть художником слова — задача даже не просто ответственная, но дерзновенная до тошноты.

Мы, одни мы, отвественны за тот мир, в котором просыпаются несколько миллиардов людей, даже понятия не имеющих о том, что очередной автор выпустил очередной бестселлер, после которого всё уже не будет так как всегда.

И всё будет так, как всегда, потому что ты переписал не только будущее, но и саму историю этого мира. Тебе не страшно, Феликс? Если по-чесноку, то мне до сих пор немножечко не по себе.

Говорят Гоголь, выпустив в свет «Ревизора» всерьёз надеялся, что люди ужаснутся тому, что увидят и больше не захотят быть тем, что они есть. Люди узнали себя в персонажах, но не ужаснулись, а от души позабавились. Автор впал в чёрную меланхолию, и через несколько лет, не желая повторно проходить через всё вот это, сжег второй том «Мёртвых душ». А потом убил себя, написав собственную биографию, в которой лирический герой впадает в летаргический сон и его хоронят заживо. Спустя почти сто лет Розанов обмолвился, что Россия отравлена Гоголем, превративший её в злую карикатуру на самоё себя.

Но виноват ли Гоголь в том, что произошло с нами? И можно ли было избежать череды страшных событий, если бы третий том по мановению восстал из пепла?

У меня не хватает воображения представить подобное. Да я и не вижу в этом особого смысла. Возможно, прав в конечном итоге оказывается Мурашевский, который твёрдо убеждён: для того чтобы творить, нужно полностью отказаться от навязывания героям своей воли. Тогда величие замысла перестанет конфликтовать с реальностью, и мы отдохнём.

Отдохнём и увидим небо в алмазах.

Жаль только, что это будем уже не мы, а всего лишь наши прототипы.

[1] …да-да, «русский философ», а не кто бы там ни было еще!