Вечность

Глава 1

Тихим был летний день. Никто не стрелял. К вечеру все отправились на просеку за малиной. А он вызвался подежурить в окопах. Наблюдать за противником.

Нечего было наблюдать. Противник, наверное, тоже куда-то отправился. Но, конечно, в траншеях за речкой так же само оставались наблюдатели, всегда готовые пострелять.

Молодой офицер вытащил табакерку. Закурил. Да, тихий выдался день. Но с утра куковала кукушка где-то на просеке. И он сдуру взялся считать. Выпало пять. Раз за разом пятикратное ку-ку. И теперь молодой офицер прикидывал в уме: неужели через пять лет война ещё не закончится? Но что можно было прикинуть? Ничего.

Он не спеша докурил папироску. А после… После молодой офицер вдруг полез из окопа. На бруствер. Как будто в атаку. Но без оружия.

Он встал на валу во весь рост. И скрестил на груди руки. Как памятник. Перед ним была река, за нею окопы противника, но он глядел дальше. Насквозь.

Тишина вспучилась волнами. Осыпался под ногами песок. А он увидел вечность. Воочию. И он прошептал:

– Вот он я, вечность. Целуй, если хочешь.

Вжик. Вечность ответила. Метеорит. Вжик. Вжик. Метеориты. Он глядит в глаза вечности. Бездонный космос. И метеориты. Глаза вечности добрые. И прекрасные. Как прекрасны эти глаза!.. Метеориты.

Снизу за ноги тащат. Вернулись товарищи. Как они не понимают: очи вечности так прекрасны. Глаза женщины не сравнятся. Только отблеск. Как рифма.

Ухнул снаряд. Прямо в бруствер впаял. Обдало песком. В ушах звон. Но уже всё. Успокоились. Не стреляют больше. Нет метеоритов. Ползёт вошь по лицу. Обнаглела. Уползает от вечности.

Рябой денщик отряхнулся и ухмыляется:

«Повезло благородию. Немчура рано спит. Пулемётчик, видать, зенки не протёр».

Ротмистр тоже отряхивается. Разгладил усы.

«Поэт не поэт, а голова должна быть на плечах. Через речку попасть – ты же сам знаешь! Когда глаз намётан, погоны даже видны».

Качает головой ротмистр. Недоволен.

«Нет, Гумилёв, тебе к доктору надо. А потом отпуск проси. Я поддержу. Ну что такое на тебя нашло?!»

Нет, он не скажет. Вслух – ни за что. Но ведь всё так и есть. Пушкин убит на дуэли. И Лермонтов тоже. А он вызвал на дуэль всю немчуру сразу. И они промахнулись. Достоевский стоял на эшафоте с мешком на голове. Он стоял без мешка. И видел вечность. Воочию видел. И когда-нибудь он это расскажет. За всех тех, кто не смог рассказать. Но слова должны вызреть. Нельзя торопить. Потому и молчит Гумилёв.

Вошь уползла. Темнеет. Звенят жестянками котелков. Несут ужин. Кажется, для него. Каша.

Ложка. В его руке ложка. Что ложка? Он видел вечность. Не хочет он каши. И малины не хочет. Он видел её. Несказанную. Саму-самую. Видел!

Стемнело. Выпали крупные звёзды. Вылезти снова – под звёзды, там так хорошо, там – свобода… Нет. Рябого денщика оставили при нём. Схватил за руку. Не пускает.

«Сядь, вашблагородь, пригнись. Не надо!»

Почему же не надо? Ну почему? Всё сразу увидеть, в один миг все эти годы, всё сразу как на ладони: что было, что будет, вся красота…

Не пускает денщик. Говорит, что пора идти к лошадям, господин ротмистр ждут-с. Ну, пусть так. Всё равно. Он видел – и он расскажет. Когда-нибудь. Когда вызреют слова. Через пять лет.

А через пять лет он опять стоял на эшафоте. На этот раз на дуэль вызвал не он, на этот раз вызвали его. Вызвал сам Рок, погубивший Россию. И потому у этой дуэли не было правил. Совсем никаких. Он больше не сможет вернуться в окоп.

Что ж, пусть так. Он попросил покурить. Рябой денщик поднёс ему папироску. Товарищ денщик.

Он курил с наслаждением. Никуда не спешил. А потом… Потом он широко улыбнулся. Потому что вечность снова заглядывала ему в глаза. Это было прекрасно. Несказанно прекрасно. И губы его прошептали:

«Вот он я, Вечность. Целуй. Прямо в сердце!»