Вечное Возвращение

Глава 1

I

Осень с тихим безразличием подглядывала из-за окон за человеком, который с остервенением нарезал круги по комнате. Он явно был чем-то взволнован – какой-то паразитирующей мыслью, которая извивалась и судорожно вонзалась в воспаленную голову.

– Боже, да разве может всё повторяться снова и снова. Возвращаться заново. В таком же обличье. Да это безумие какое-то, – говорил сам с собой Сергей Бездонный, расхаживая по маленькой и грязной комнате.

Тени прятались по углам и, несмотря на ясный день, исступленно посмеивались над­ человеком, а солнечный свет, – пробиваясь сквозь блокаду из штор, – выжигал черные волосы Сергея и мешал думать. Казалось, все предметы каморки были против жильца: они оскалились, как голодные гиены, и ядовитой улыбкой провожали его цикличную поступь.

– Ну вот, родился я, прожил жизнь, умер. А после снова. Точно так же. И так до бесконечности, – не унимался Бездонный. – А как же выбор? Ведь я могу его менять. Но поменяю, допустим… А потом опять в начало. Возможно, я способен выбирать собственную жизнь раз за разом, строить её иначе. Нет, что-то тут не так!

Сергей вдруг остановился – яркий луч с остервенением ударил его по лицу. Бездонный схватился за сухую щеку и ему показалось, что по ней стекает алая кровь. Он быстро побежал к мутному зеркалу, вгляделся в него, но увидел лишь измученно-тощее лицо – никакой крови не было.

– Ага, кто-то решил меня обмануть! Думает, я испугаюсь! И как все буду вечно спать и не видеть… – громко произнес Сергей, но на последних словах затих, затаился, как преступник, пойманный в ночи. – А сколько дней я уже не сплю? Может, прилечь. Буквально на часок. Всего на один… Ну уж нет! Если засну, то никогда не проснусь. Кому-то просто не хочется, чтобы я добрался до истины!

Он вдруг почувствовал присутствие тайны, которая хохотала над ним и с укором тыкала в него длинным и костлявым пальцем. И в мгновение ему пришло осознание – он уже смотрел в это зеленовато-липкое зеркало, видел свое болезненно-строгое лицо и думал о вечном повторении всего сущего. Бездонный залился тягучим, клокочущим смехом и повалился на пол, который принял его худое тело в холодные объятия. Тогда потолок стал грозно смотреть на Сергея. Он будто шептал: “Я уже таращился на тебя, жалкого человека, и буду вонзаться в тебя снова и снова. Раз за разом”. Бездонному внезапно стало страшно и до отчаяния тоскливо, как маленькому мальчику, которого заперли в темном чулане.

– Я так хочу правды. Дьявол, кто-то должен знать ответ. Точно должен. А что если… – шептал Сергей, хватаясь за собственное безрассудство, как тонущий в болоте цепляется за соломинку, и вдруг до него дошло. – Они молчат, но знают. Всё, всё знают. Ха-ха, как же я раньше не догадался!

II

Черный силуэт, как нелепая зарисовка уставшего художника, выскочил из квартиры и понесся по лестничной клетке. Бычки от сигарет лежали на запачканных плитах, а бутылки устилали подоконники облезлого подъезда, который напоминал старый склеп; терпкий запах табака отравлял пространство, а что-то терпеливое и невзрачное сидело у каждой двери и ожидало, когда придет время начала конца. Казалось, то была сама смерть, наблюдавшая пустыми, как серое небо, глазами за всеми.

Послышался стук ботинок по влажным ступеням – Сергей, сильно торопясь, стал спускаться. Эхо раскручивалось в воздухе, и сдавленное дыхание мужчины звучало отрывисто и быстро, чем напоминало последний вздох висельника сквозь пережатую удавкой шею. И чем дольше бежал Сергей, тем больше верилось – лестница бесконечно уходит серпантином вниз, и ей нет конца, и не существовало её начала.

Когда Сергей всё же наткнулся на железную дверь и оказался на улице, то хлесткий ветер вскружил черные волосы, а холодное солнце окропило изнуренное лицо.

– Ах, какой воздух, – почти радостно сказал Бездонный, но вдруг насупился и напрягся, будто кто-то посмотрел на него и усмехнулся. – Нельзя ему верить. Никому теперь нельзя доверять.

Опавшая листва, словно тонкий лед, хрустела под вялыми ногами Сергея. Он шел хмурый и задумчивый, не замечал встречных ему людей и точно проваливался в глубокую инсомнию. И чем дальше отдалялся Бездонный, тем сильнее его тяготило болезненное сияния дневного света – оно въедалось в кожу и нашептывало о нереальности происходящего. Звуки начинали сливаться в однотонный вой, в ушах предательски звенело и свистело, а какой-то паразит вновь вцепился в воспаленный ум и стал барахтаться, вызывая боль и отвращение: мысли кололи нещадно и не знали усталости. Когда Сергей очутился у входа на кладбище, которое ежедневно созерцал из своего окна, то с горечью и дрожью произнес:

– Ответ всегда был так близок. Тьфу, прямо перед моим носом!

Блеск бледного пекла поливал невзрачные кресты ласковым огнем; а шелест листвы навевал элегическое настроение – хотелось заснуть крепким сном и навечно забыться. Было тихо и обманчиво спокойно. Могилы оказались пустыми, а некоторые из них – давно брошенными и забытыми. Широкая аллея, которую устилали лепестки искусственных цветов, молчаливо прокладывала путь в виде потрескавшейся брусчатки; а деревья, наклонившись усталыми ветвями к земле, робко покачивались при смрадном дыхании осеннего ветра. Туманно-взволнованный человек ощущал этот запах – витающую гниль пожухлых листьев – и ему становилось всё сложнее сохранять крепость здравого смысла.

Сергей шагал мягко и осторожно, будто боясь нарушить чей-то покой. На кладбище было безлюдно и глухо, как в затянутом дымкой болоте. И мужчина начал снедающим взглядом всматриваться в потертые и мрачные лица. Но эти блеклые отпечатки людей с молчаливым упорством не замечали его – внезапного гостя, забредшего в омут скорби и гробового безмолвия. Тогда Бездонный стал припадать к ним, хвататься за монолитные надгробия и неистово требовать:

– Вы и так знаете, чего я хочу. Почему же тогда молчите? Ну, отвечайте же! Я должен знать. Правда, мне это очень нужно. Наверное, больше всего на свете… Вы снова вернулись к жизни? Тогда почему я вижу вас здесь? Существует возвращение после смерти или нет? Умоляю, скажите мне! Вы что не видите, как я страдаю?

В каком-то взвинченном состоянии Сергей, убежденный, что его слышат, но не хотят слушать, метался от могилы к могиле, кланялся и взывал о помощи. Но мертвецы продолжали молчать – они, как ослепшие затворники, в одиночестве хранили тайну и не желали ей делиться. Бездонный в бессилии чуть не заплакал и упал на колени возле невзрачного и истертого временем изображения молодой женщины. Она смотрела на него равнодушным взором и словно напевала: “ Ты уже стоял возле меня на коленях… Видел моё юное лицо и желал невозможного”. В этот миг Сергей нежно коснулся её черно-белой щеки, пробежал пальцами по губам и ласково поцеловал в ледяной лоб. Но девушка всё так же продолжала с жестоким хладнокровием испепелять его безликими глазами, в которых точно сияла какая-то невыразимая и безграничная пустота.

– Понимаешь, всё в природе циклично. Зима сменит лето, а лето – зиму. Так и смерть с жизнью. Ты умерла, но снова живешь. И не думай, что я шучу… Только мне почему-то страшно. Вдруг я ошибаюсь? Как считаешь? Я уже спрашивал других, но они спят и ничего не понимают. А ты всё видела. Ты была там, но от чего-то не хочешь рассказывать… – говорил дребезжащим голосом Сергей с каменной плитой, как вдруг сухая, с большим ожогом на запястье рука схватила его за плечо.

– Ты почему к могилам пристаешь? Вандал? – грубым тоном произнес кладбищенский сторож, чья тень презрительно легла на щуплого человека.

Бездонный обернулся и пугливо уставился на высокую фигуру, напоминавшую в тот миг черный обелиск, странно растворявшийся в едкой белизне измученного дня.

– Эм, я… Я просто хотел спросить. Здесь нет ничего такого... – лепетал Сергей, спотыкаясь на каждом слове. – Это… Как бы так сказать… Вы всё равно не поймете.

Сторож слушал с невозмутимым видом и с каким-то глубинным безразличием, как человек, уставший от жизни. А его опухшие щеки, тяжелые веки и красноватый нос намекали на пристрастие к выпивке, которую так любят люди, живущие рядом с печалью, мертвецами или Россией.

– Ты на поминки пришел или на похороны?

– Нет. Я всего лишь хочу узнать… – отвечал Сергей, пытаясь связать хаотично выпадающие слова.

– Тогда тебе здесь делать нечего. Проваливай.

– Прошу, разрешите посидеть ещё немного. Она вот-вот всё расскажет.

– Кто расскажет? – спокойно спросил сторож, пожевывая липкие усы, и недоверчиво перевел бутылочно-желтые глаза на Сергея.

– Да вот же, – указал Бездонный на старое надгробие.

– Так, катись ка отсюда к черту.

Когда охранник вытолкал упиравшегося нарушителя и выставил за черную калитку, тот, – освободившись из цепких рук, – отпрыгнул в сторону и чуть не поскользнулся. Сторож, оставшись за забором, прищурился, нахмурил лохматые брови и громко сказал:

– И больше не появляйся! Понятно? Чтобы я тебя здесь не видел.

– А вы знали, что уже говорили мне это, – ядовито прыснул Сергей, огорченный стечением обстоятельств. – Мы уже виделись много раз. Сотни, тысячи, возможно, миллионы раз!

Тяжело дыша, внимал его бредни пожилой человек с прежним бесстрастием, а после сплюнул, махнул рукой и пошел в свою каморку, похожую скорее на деревянную будку.

– Вы хоть понимаете, что смерти нет?! Над ней смеется возвращение! Оно всё подминает под себя. Потому что у возвращения есть своя чистая и непоколебимая воля!

– Вот же идиот. Точно поехавший. Смерти у него нет. А они тогда что? Хе-хе, живые что ли?– иронично бубнил себе под нос сторож на ходу, но что-то вдруг ранило его, заерзало нещадно в груди, и он торопливо скрылся.

Ветхая деревянная дверца захлопнулась, и Сергей остался один в присутствии лишь душевной горечи и потрепанного ворона, который сидел на неказистой ветке, вертя изогнутой головой по сторонам.

– И что теперь? – обиженно произнес Бездонный, отряхивая запачканные штанины, как внезапно к нему подкралось что-то неуловимое и будто дразнящее из-за пелены сознания.

Он выпрямился в полный рост с видом внезапного понимания какой-то мучительной задачи, которую уже много лет никак не мог решить. Его мышцы вдруг разом задрожали, как колосья на поле под сильным ливнем; Сергей заходил и задышал часто-часто, потирая вспотевший лоб; а грязные ботинки, уносясь от кладбища, торопливо зашаркали по пьянящей серости дороги. Со стороны Бездонный выглядел крайне взволнованным – он то застегивал, то расстегивал на подранном пальто пуговицу, ковырялся обгрызенными пальцами в карманах и нервно подергивал шеей.

– Вот же я дурак. Откуда им было знать. С чего я вообще решил! Они ведь тоже спят и будут спать. Умрут, родятся и ничего не вспомнят. Да, да… – шептал он, покусывая нижнюю губу. – У возвращения есть воля, и мы все пляшем под эту дудку, и оттого сами безвольны. Оно безжалостно и порабощает как живых, так и мертвых. А если я сам проявлю волю…

Какой-то червячок пробивался сквозь чертоги разума, как через непроходимую чащу, и всё полз и полз в темную даль. А Сергей, раздражаясь свинцово-блеклым светом, так и семенил до самого дома, пытаясь поймать навязчивые мысли, которые хихикали над ним и ускользали. Ловушка захлопывалась, и Бездонный даже не заметил – червь уже впился в его наивное сердце и стал аккуратно высасывать кровь…

III

Весь оставшийся день мужчина находился в своей крохотной кухне – он сел на шаткий стул, поскрипывающий под грузом тлеющего тела, и ждал ночи. Только когда солнца шар стал заплывать за горизонт, Сергей встал, подошел к окну и долго, пристально наблюдал за его медлительно-протяжным уходом. В этот раз сияние почему-то не тяготило беднягу, и он словно заметил в нем что-то прекрасное – какую-то необъяснимую радость, от которой хотелось веселиться до утра, не зная усталости. И Сергею вдруг захотелось верить, что существует такая тропа, которая избавит от всех мучений и приведет к чему-то по-настоящему светлому.

– Вот бы остаться в этом мгновении навсегда. Эх, хотя бы на эту ночь, – невольно произнес Бездонный, прислонив ладонь к запотевшему стеклу.

Ленивое пламя заката озаряло раздетые деревья Люберецкого кладбища, делая их похожими на людей: они, как приговоренные к казни, старались скрыть болезненную наготу и, приняв неизбежность, погрузиться поскорее во мрак. Пылающее колесо лучей на последнем издыхании касалось пыхтящих труб и мутных зданий меркнущего города, заползало в квартиры и ласкало утомленные души. Казалось, оно тронуло и Сергея, в памяти которого стали всплывать меланхоличные образы затянутого дымкой прошлого.

– Возвращение никогда не даст мне покоя, – снова слетело у него с языка, а в груди послышался явственный шелест ностальгии.

Он вспомнил, как будучи ещё подростком, поселил странную идею в своей неокрепшей голове. Она пришла без стука – ворвалась, погасив надежды, стремления и свет. Но было в ней что-то притягательное и изящное. Нечто такое, о чем Сергей поначалу лишь мечтал, лежа в кровати перед сном. В такие моменты больше всего его тяготила жизнь с её укладом: он видел в ней бессмысленное повторение одного и того же. Люди, как и всё остальное, напоминали ему насекомых, бредущих по кругу с завязанными глазами – они точно спали и как-то механически перебирали лапками, по инерции нащупывая путь. Окутанный подобными мыслями, Сергей мог ворочаться до самого рассвета. Но однажды появилось “оно”, и юноша пришел к выводу – у бесконечного круговорота существования концовки просто нет, как и не было отправной точки. С тех пор, пока неспешно протекало время, Сергей взрослел, а прореха сознания всё увеличивалась. И он, – оказавшись заложником в своей же тюрьме, – не заметил, как стал изможденным, постоянно сомневающимся и одиноким.

– Но теперь-то я найду выход. И мне больше не нужны доказательства. Да и какой, черт подери, толк от них? Жизнь сама одно сплошное подтверждение, – говорил спертым голосом черноволосый мужчина, когда пекло уже спряталось за горизонт, а к городу потихоньку подкрадывалась всепоглощающая тьма.

Бездонный снова присел и крепко задумался. Он размышлял, как соображает всякий, чей мозг, работавший долгое время на пределе, не может более удерживать информацию и, связывая абсурд в логическую цепочку, скидывает ненавистную ношу. Секундные стрелки часов плелись по циферблату, делали солнышко и скатывались вниз. Сергей вглядывался в них и всё больше убеждался в своей правоте, но в одночасье начинал чувствовать себя обманутым. Вскоре ему почудилось, что стены пульсируют – они медленно сжимались и словно собирались раздавить хозяина квартиры, как беспомощную букашку. Дрожал и черный потолок, грозно смотрящий сверху. Сергей догадывался, что он опять противно хохочет, и боялся поднять голову. А когда задребезжал стул, то находиться в помещении стало до жути невыносимо. Вскоре часовая стрелка перевалила за двенадцать, затем – за час, за два, но Бездонный продолжал сидеть, как прикованный. И только когда стукнуло три, он встал, схватил что-то и направился к выходу.

– Пускай круговорот будет вечен. Пусть все бредут по нему вслепую. Я впервые сделаю собственный выбор и… Сломаю волю возвращения. Да, именно так! Оно больше не будет иметь власти надо мной. Сон кончится. Я покину реальность и выйду из круговорота страданий! Эх, господи, если бы это было так просто… – с пылом говорил Сергей, лихорадочно топчась у двери и потирая вздувшийся левый висок. – Нет! Он мне не хозяин. Я убью его! Сегодня же убью!

Мрак под знаменем ночи захлестнул обитель людей, и сладострастное отчаяние пролило лунный блеск на неосвещенную улицу. По ней ступал Сергей – шагал уверенно и бойко и лишь слегка опасался неизвестности. Тень, как верный спутник, следовала за ним по пятам и уже обо всем догадывалась: она проплывала между дворами и закоулками, предвидя, куда идет её хмурый обладатель. Его путь был прежний, но теперь он шел не за мертвецами. Бездонный приближался к тайне и с какой-то неоправданной уверенностью знал – в этот раз она не посмеет ускользнуть…

IV

Краски долгого ноябрьского сумрака растекались по скорбному месту, сгущались и застывали на могильных сооружениях, делая их ещё печальнее, чем днем. Сергей, перепрыгнув через ограду с противоположного конца от входа на кладбище, будто свалился в банку с чернилами и сразу же испачкался: он плюхнулся в лужу, и грязь выплеснулась на него, попав мутными каплями даже на лицо. Было мокро и до мурашек холодно – морозный воздух залезал под одежду и царапал съежившееся тело Сергея; а небесная колесница ночи вонзалась в его сухие глаза, которые быстрым вальсом скакали по сторонам. “А может всё-таки уйти…” – вдруг пронеслась трусливая мысль, но, не успев раздуться, тут же была задушена Бездонным. И он стал осторожно прокладывать путь сквозь безликие полки могильных плит.

Сотни очей втихомолку следили за ним. Казалось, они восстали из сырых, промозглых гробов, сели на корточки и пристально, как надзиратели, гипнотизирующим взглядом уничижали Сергея. Он чувствовал их присутствие и старался не подавать виду, но страх то и дело трусцой подбегал к нему и щекотал шею. Ступая мягко и плавно, Бездонный прогонял его сердитой ухмылкой и не срывал маску, пока не заметил сквозь ветви тусклый огонек – горящее окно жилища сторожа. В тот момент синеватое лицо мужчины сделалось жалостливым, будто что-то внутри него не желало видеть это слабое свечение.

– Я должен прикончить его. И ничего плохого здесь нет. Он снова станет тем, кем был. Я просто помогу себе. Вот и всё… – успокаивал себя Сергей в тени сияющих серебром берез.

Через лунную аллею пробежал человек, похожий на горбатого призрака, и спрятался за неказистой могилой. На него тут же уставился в анфас томный портрет юноши лет девятнадцати. Сергей судорожно пробежал по меркнущим в черноте буквам, но смог разобрать лишь одно слово – “Расприн”. Нечто удручающе-безысходное и сложно объяснимое было в гравировке этого парня, который, как минорный аккорд, вносил нотку печали в общую композицию ночи. Но Бездонный уже не обращал на него внимания – он потерянно прильнул к промозглой плите и принялся выжидать. С места его засады, расположенной прямо у подножия каморки, просматривались даже очертания жильца – сквозь мутное оконце виднелся силуэт, снующий по единственной комнатушке. Сергей трясущейся рукой достал из кармана кухонный нож и, увидев свое отражение в нем, на мгновение ужаснулся – оно было бледным и восковым, как замерзшая и потухшая свеча. Затем Бездонный поспешно положил резак на землю и уверил себя, что в любую секунду сможет выпрыгнуть из укрытия и убить.

– Он выйдет на обход, непременно выйдет. Я дождусь его, дождусь, – словно чужим голосом тихонько шептал Сергей, свернувшись калачом, как прокаженный на усыпанной чумными трупами площади.

Каждая минута длилась целую вечность. Сердце начало стучать всё быстрее и быстрее, а его биение раздавалось так громко и настойчиво, что Бездонному мерещилось – сторож уже услышал этот стук, ощутил дуновение смерти и поэтому боится выходить.

– Не заставляй меня идти к тебе. Пожалуйста, умоляю… – сквозь зубы шипел безумец, теряя уверенность в своих силах.

Мысли тем временем сплетались в кишащий клубок; они с кровожадностью вгрызались друг в друга, разрывая бестелесную плоть зловонными ртами. Как вдруг мужчина заметил в них что-то странное и до крайности нелепое. Оно застенчиво пряталось за убийцами сознания и робело при каждом их движении. Перед Сергеем внезапно предстала его семья, какой-то яркий день у озера на даче и собака, радостно вилявшая хвостом. Ему разом стало дурно: эти образы настолько контрастировали со всем остальным, что никак не укладывались в кипящей голове.

Бездонный, скорчившись в лице, покачнулся, стукнулся лбом о черную плиту и еле слышно пискнул; его руки яростно впились в мерзлую землю, а по спине пробежала холодная дрожь. Бешеное сердце заколотило ещё сильнее – Сергей задергался, заерзал, проваливаясь ботинками в покрытую белой пеленой почву. И когда он уже вздумал бежать прочь, то желтый свет упал возле него, осветив грязно-золотистой струей осыпавшиеся листья. Бездонный остолбенел и неожиданно представил, как он – слабый и худой человек – прячется под покровом ночи в полумраке погоста и собирается пролить чужую кровь. Это показалось ему дичайшим сумасбродством, которое не могло быть правдой. Но реальность с ненавистью отнеслась к Сергею, и сторож уже вышел на вечный обход…

– Ну, хоть раз, да надо сходить. А то в этой лачуге задохнуться можно, – ворчал поддатый старик, пошатываясь и чиркая зажигалкой.

Бездонный, изо всех сил стараясь не двигаться, задержал дыхание и замер, но случайно покачнулся и наступил на гадкую веточку, которая коварно хрустнула. Раздался треск – кровь мгновенно застыла в жилах. И вдруг, как из кошмарного сна, до Бездонного донесся хриплый бас:

– А, что это такое? А-у-у, там кто-то есть? Опять что ли воровать пришли?! Мать вашу, как же вы меня достали!

Подул ласковый ночной ветерок, а вдали послышался приглушенный собачий лай. Слабые возгласы бродяг, – сновавших по пустынным улицам, – еле слышным бурчание пролетали мимо кривых и унылых деревьев. Стояла приятная ноябрьская ночь. И будто посреди умиротворения и спокойствия одно лишь кладбище погрузилось в безудержный ужас и хаос.

– Я знаю, что ты там! А ну выходи, дрянь! – сипел сторож, включив фонарь и направив его сияние в сторону могилы, за которой сидел скрюченный и оторопевший страдалец.

Сергей окоченел и не мог пошевелиться: страх безжалостно поглотил его целиком и стал переваривать. “Нет, нет, нет…” – растерянно повторял внутренний голосок, напоминавший овечье блеянье при виде острых клыков. Но тонкие пальцы уже обвили нож и погрузили его в колотящуюся ладонь. Старый охранник грозно зашагал в сторону нарушителя – Бездонный, как измученный узник концлагеря, вдруг выскочил из засады и на мгновение ослеп от броского света. Тайна проскакала перед глазами. Смерть выглянула из-за луны. И Сергей бросился на сторожа с истошным воплем загнанного зверя.

V

­– Тсс… Перестань! Тсс! Прошу тебя… Хватит, хватит! Молчи… Т-с-с!

Когда маленький человек в очередной раз проткнул грузное тело острием невзрачного лезвия, то оно обмякло и перестало сопротивляться. Сторож часто заморгал, и кровь тонкой струйкой полилась у него изо рта. Сергей, – охваченный тихим тремором, – положил его на брусчатку и смотрел, как тот умирает, чтобы родиться вновь; он суетливо наклонился перед ним и, заглядывая в чернильную бездну глаз, поглаживал седые волосы старика скользкой ладонью. Сторож хрипел, дышал тяжело и редко, как гаснущий уголек, но уже не мог ничего сказать; ощущая его зловонно-пьяное дыхание и стонущий крик сердца из-под левого ребра, убийца затаился – именно в эту секунду к нему явилось какое-то сомнение, мутнеющее за пеленой разума. И непонятным для Сергея было то, что он не чувствовал свободы, не испытывал облегчения и не покинул реальность – одно лишь кощунственное бессилие внезапно нависло над ним.

–– Всё в порядке… Сейчас, сейчас закончится… – как полоумный шепелявил убийца, с болезненной растерянностью мотая клочьями подранных волос.

Прямо над Бездонным по скатерти небосвода плыли угрюмые облака. Они огибали тускло-янтарный диск, величественно парящий в вышине, и уносились в бескрайнюю бездну. При лунном огне липкая кровь на руках была такой черной, что хотелось плясать в грязном угаре и плакать долго и горестно. Но всё случившееся было столь непохожим на правду, отчего пришедшее минутой ранее сомнение притаилось и язвительно отступило. И только когда Бездонный внимательно, с долей заботливой сосредоточенности вновь поглядел на старика, – который мертвенно-белый лежал возле него, – оно стало свирепо кромсать преступника изнутри. В мгновение убийца с ужасом осознал, что смерть сторожа, представлявшаяся ему той точкой, за которой время останавливается, – ещё не конец. И тут же эта жуткая мысль пробудила панику, за которой оскалилась безжалостная действительность ноябрьской ночи…

– Что же это такое…– блеял оторопевший человек, будто столкнувшись с кошмаром из собственного сна. – Я же не этого хотел…

Сергей не прекращал бормотать, покрываясь брезгливыми судорогами в лице, но сбился и испугался, словно тайна стала тыкать в него длинным и костлявым пальцем. Она хохотала, пряталась за могильными камнями и, выскакивая из-за тщедушных крестов, говорила: “Хотел. Именно этого и хотел. Убил и будешь убивать. Снова и снова. А я буду подглядывать за тобой и смеяться. Раз за разом”.

Тьма сгущалась и так близко надвигалась сверху и сбоку, будто хотела удавить Сергея. Как никогда прежде, он ощущал её присутствие, и белки его сделались ненастоящими, как у слепого. Тогда Бездонному почудился глухой ропот, доносящийся из под земли, – откуда-то снизу раздавались скрипучие вопли, напоминавшие крики утопленников из толщи болота. “Мертвые хохочут” – подумал Сергей и вздрогнул, припав к трупу сторожа, как заблудившийся сын обнимает мать. Но тени продолжали тянуться к убийце и кусали продрогшую спину уродливыми языками. И тут Сергей ощутил странный звук. Он шел из груди почти остывшего покойника, и когда Бездонный прислушался, то понял – это был изодранный, грохочущий смех. Жалкий убийца оставил место преступления, резко вскочил и рванул в темноту, как чумной, удирающий прочь от громадной и зловещей стены.

Бездонный несся сломя голову и, не зная усталости, пробивался через колючие ветви, которые, как шипы тернового венка, разрывали на нем одежду и резали кожу. Казалось, босая и нагая смерть, одержимая властью, хотела унести его в темную даль – забрать с собой в пристанище унылого томления и оставить там навечно спать. Было до умопомрачения темно, и Сергей, перепрыгивая могильные оградки, напоролся ногой на железный кол и взвизгнул. “О, боже… Только бы жить... Ничего больше не нужно…” – сквозили распаленные мысли, пока Бездонный освобождал кровоточащую стопу. И когда со вздернутой болью помчался он дальше, то заметил вдали черный забор, облитый оранжево-едким светом.

Как единственная надежда сверкал одинокий фонарь; а спасительный запах жизни сладко и радостно окутал Сергея, которому неожиданно захотелось просто слиться с ним и никуда не исчезать. Он одним прыжком перескочил через забор – запачканный кровью нож вылетел из кармана, а за ним покатился по хладному асфальту Бездонный и застыл, содрогаясь при каждом вздохе и болезненно улыбаясь. Но затем случилось нечто ужасное – зазвучал пронзительный крик:

– А-а-а! Боже!

Сергей мученически колыхнулся, точно перед ним предстала бездна, открывшая черный зев. Он приподнял пульсирующую голову, и его взгляд стал до крайности жалок, как у приговоренного к повешенью. В нескольких метрах от него стояла оторопевшая девушка, скрестив руки на груди. Она хотела вновь закричать, но кто-то словно зашил её уста невидимой нитью.

– Тише, тише… Я тебя не трону. Только тише… – лживо-тающим голосом произнес Сергей, похожий на сгусток чернил, вылитых на тротуар.

Как назло, узкий переулок, соединявший кладбищенскую изгородь и ряд частных домов, между которыми пролегала дорога, был пустой – только несколько фонарей, как маяки в окружении темных вод, одиноко светили, разгоняя ползучие тени. И посреди этого пейзажа, – нарисованного ленивой кистью и мутными красками, – по какому-то року судьбы оказались двое. И теперь они смотрели друг на друга, как из собственных снов, и им было страшно.

Испугавшаяся девушка выглядела, как те женщины, которые грязные, даже когда кажутся чистыми: её кожа была землистая и смуглая, а одежда вульгарная и местами порванная; но в ней сверкала какая-то необъяснимая красота, как у райского цветка, которому пришлось расти в сумерках чахлого города. Она застыла на месте, как прикованная, и не знала, что делать. Сергею же страстно хотелось жить, а это падшее существо могло столкнуть его воскресшую надежду в смердящую яму, из которой он только что вылез. “Проклятие. Она расскажет. И меня запрут в клетке и будут держать там, как зверя”, – думал Бездонный, чье сердце опять загрохотало, разнося бурлящую кровь по венам.

– Милая, помоги. Подай руку. Мне нужно встать, – говорил он, и что-то странное завозилось внутри его души.

Девушка недоверчиво шагнула вперед, а её тонкие ноги задрожали, как хлипки ножки стула под весом самоубийцы. “Что же ты тут забыла, глупая? Уходи, уходи…” – заблеял овечий голосок. “Убью, убью! И буду жить. Только бы жить…” – загрызли острые клыки ягненка. И вдруг блудница косым взглядом заметила валявшийcя в стороне липко-багровый нож и, обрывисто взвизгнув, быстро попятилась назад.

– Стой! Нет! – закричал не своим голосом Сергей и стал через боль подниматься. – Это не я! Стой, дура!

Но она не останавливалась, и её прядь смоляных волос уже развевалась в ядовито-медовом свете редких огней. Бездонный поднял резак и понесся за ней, и что-то отупляющее и заслоняющее действительность второй раз зажглось в нем. Девушка истошно звала на помощь, но переулок молчал, как мертвое тело, и не хотел пробуждаться.

– Остановись, гадина! – продолжал реветь Бездонный, волоча за собой пробитую ногу, как культю, и ощущая невыносимые рези в ступне.

Сергей отставал из-за предательски ноющей ноги, но что-то помогало ему бежать и раздувало внутри ярко-червонный пожар. “Только бы жить” – опять проскользнула настойчивая мысль и забежала в объятую пламенем обитель сознания. Бездонный уже представил, как убил девушку, и как её живые глаза потухли, и побледнела кожа, а губы задрожали и замерли, покрывшись синевой; и в этом ему чудилось спасение – ведь вожделенно мечтал он о жизни в ту минуту, как любое существо, столкнувшееся со смертью. Но ступня, ударившись о камень на дороге, вдруг заплакала кровью, и Сергей снова рухнул на асфальт, как человек, волочивший большой деревянный крест на Голгофу.

– Помоги, помоги встать. Как хочу жить! Дура, дура…

Искалеченный человек всё кричал и кричал ей вдогонку, изнемогая под бременем безумия, но девушка уже исчезала из вида – её ровные и плавные очертания растворялись во тьме, а рьяная фаталистичность покрывала их. Тогда Бездонный завалился на спину и, ощущая влажную вонь осени, уставился на темно-оранжевый фонарь. Не смотря на столь холодную пору, под ним на удивление собралось множество ночных насекомых, и странное безволие ощущалось в каждом их движении – они точно спали и как-то машинально перебирали крылышками и лапками, интуитивно нащупывая путь. И так наблюдал за ними в бреду Сергей, окутанный каким-то сложно объяснимым чувством – некой истомой, лживо ласкающей тело. Но, увидев вдали яркие фары, которые приближались и становились всё ярче и злее, хромой убийца скрылся в тенях и побрел окольными путями домой. А смерть, казалось, уже вывела его на плаху и обвила удавкой шею…

VI

Когда Сергей, ковыляя через дворы и переулки, прижимаясь к стенам домов и прячась во тьме, оказался у входа в квартиру, то глубоко вздохнул. По пути его пару раз замечали бродяги и своры голодных собак; они глазели на оборванца и, видя в нем родственную душу, молча жалели бренное, израненное тело. Теперь же, отперев непослушными ключами дверь, Бездонный вернулся домой и выглядел, как покойник; и его глаза – искусственные бельма – погасли и стали стеклянными.

– Она расскажет, – вполголоса произнес Сергей, остановившись в прихожей. – Что же я наделал…

Уже выползал из-за горизонта карминный рассвет, просачивался в окна и окрашивал помещение в пунцовые тона; а чернь, рассеиваясь и прячась по углам, со злобой отступала, чтобы вернуться вновь. Сергей зашел в комнату, и его тут же вырвало на паркет; он свалился на колени, как перед собственным трупом, и стопа снова взвыла от боли. И вся эта грязь отчетливо говорил ему: “Ты не сделал за жизнь ни единого выбора. И тебя так и будет выворачивать здесь. Раз за разом”.

– Безумие какое-то. Это должно быть сон. Страшный сон, – шептал сквозь приступы тошноты Сергей. – Я убил его, чтобы освободиться от жизни и чуть не убил её, чтобы жить. Боже… Нет, это всё-таки правда…

Бездонный, держась за живот, дополз до кровати и уткнулся в одеяло, а затем заплакал, как плачут дети и старики – он взревел горько и внезапно, и слезы потекли из тяжелых век, полных отчаяния и безысходности. А старое кладбище за окном, оголенное возрождавшимся светом, всё продолжало глумиться над ним с открытой и мертвенно-белой пастью. И словно услышали этот хохот предметы в маленькой комнате и тоже засмеялись над Сергеем. Он со злостью обернулся к ним, выхватил запутавшийся в кармане нож и заорал:

– Этого вы хотели?! Этого вы ждали?! Ну, получайте! Получайте!

Гнев забрался в червивое сердце, и Бездонный со всей силы резанул себя по руке – на постель брызнула алая роса, потекла по белью, как по гладкому полотну, и въелась в серую ткань. Стало до безобразия весело. И комната будто захлопнулась, как железный капкан, а тысячи гогочущих глоток взревели от радости. “Убийца! Убил и будешь убивать!” – говорили они, перестав притворяться, что немые. Но Сергей больше не боялся этого смеха – он сам залился хохотом, и его лицо сделалось до одури мрачным, как сама преисподняя. А кровь всё продолжала струиться из вены талым ручейком, и Бездонный захотел умереть. По собственному желанию умереть. Не от горя, не от безволия, а из-за своего непреклонного решения, как мученик горы Голгофа.

– Выхода из возвращения нет. Но я больше не боюсь. Я родился, прожил жизнь, умер. И так до бесконечности. И ничего изменить нельзя. Всё предрешено этой подлой волей возвращения. Но я не боюсь… – твердым голосом говорил Сергей, и необъяснимая сила поселилась в нем.

Рука начала неметь. Кровь всё сочилась из неё, но так медленно и робко, что Бездонный терял терпение и не мог больше ждать. Он поднял истомленный взгляд, и ржавая люстра, которой Сергей никогда не придавал особого значения, вдруг обернулась для него чуть ли не чудом – свободной смертью висела она, и ему захотелось повиснуть так же. И тут же трусливая жажда жизни протиснулась между ними и стала закрывать веки. Но Бездонный уже поднял разрозненное тело с кровати и зашагал к утюгу, что лежал на гладильной доске. И всё тело – искалеченное и униженное естество – противилось Сергею, как маленький ребенок, которого тащат в темный чулан.

Когда он ленивыми и непослушными руками обматывал шнуром люстру, послышался колокольный звон, пробудившейся, но вечно дремлющей церкви; глухой и задушенный лязг ударял по комнате, и не было в нем ничего святого, как и на всей черной земле, облитой кровью и сыростью слез. Сергей уже не мог танцевать и плакать в вязком угаре, как делал всю жизнь, – пришла пора задохнуться в нем и опять пуститься в пляс страданий до бесконечности. Однако пропал страх – трусливый призрак сна – и сорвалась с тугой цепи изувеченная душа с подрезанными крыльями, и Бездонный крепко затянул узел. Хлипкий стул, на котором стоял Сергей, пытаясь удержать равновесие и не упасть, казался троном, и ноги задрожали от торжества, но не от ужаса; а когда шею опутала петля, стало тепло и упоительно, как никогда прежде. Колокол продолжал звенеть…

– Не о чем сожалеть. Будь… Будь проклят мир и возвра… – не успел договорить Сергей, как стопа соскользнула со стула, который глухо ударился о пол и застыл, как мертвый.

Удавка змеей обвила шею, и лицо Бездонного стало похоже на выцветший могильный портрет, но с открытым ртом и застывшей гримасой исполинского страдания. Ноги задергались в воздухе, как овечьи копытца, и Сергей захрипел, хватаясь обмякшими и кровавыми руками за веревку. Вдруг стало так страшно, что захотелось кричать во все горло, но голос словно высекла невидимая и вероломная сила. И теперь стояла она перед болтающейся марионеткой, одетой в запачканное черное пальто, и улыбалась. “Оборвись… Умоляю… Только бы жить…” – засквозили в агонии предсмертные мысли; а тело, похожее на подвешенную куклу, забилось в конвульсиях. Сергей на последнем издыхании цеплялся за жизнь, и его пальцы вонзались в затянутую шнуром шею. Но смерть уже смотрела на него и, казалось, она в очередной раз видела эти бешеные, выпученные глаза, гаснущие во власти страха.

Колокол, ударив трижды, затих, и оборвалась, как последний аккорд, жизнь Сергея Бездонного. Непринужденно раскачивался он в пространстве маленькой комнаты с высунутым синим языком, лежащем на влажных губах. А его голова, – неестественно повернутая немного вниз и набок, – виднелась в мутном зеркале. Тонкое стекло отражало лицо висельника, на котором даже после смерти не исчезало выражение отчаяния и ужаса. Пугающая физиономия напоминала порезанный бутон белой розы с наполовину красными лепестками – на бледной щеке самоубийцы, будто клеймо, запеклась алая кровь. Так и встретил рассвет вечно сомневающийся, изможденный и одинокий человек, а осень с тихим безразличием всё продолжала подглядывать за ним из-за окон…

VII

Нежная роса, танцующая в ярко-зеленой траве, скользила по тростинкам и сыпалась на мягкую землю, пахнущую ладаном и свежестью причудливого леса; а небесная глазурь покрывала пышные облака, точно нарисованные неведанной и легкой кистью. Всё вокруг казалось беспечным и в простоте своей красивым, как юное, непорочное женское тело. И владел этим местом покой, какого ни один человек не смог бы представить.

На поле, простиравшемся от подножия леса до самого горизонта, также было блаженно и тихо – на нем росли нежные цветы и другие растения, стремящиеся к зияющему небосводу. А в ветвях высоких и сильных деревьев пели птицы, разнося звонкие песни по всей замурованной будто в одно мгновение округе. Лишь только болото, напоминавшее черную опухоль, гнездилось посреди умиротворения и искажало красоту. Оно расползалось во все стороны по цветущему полю и источало еле уловимую тревогу. Но над гнилой прорехой в вышине горел заслонявший её огонь – громадное и красно-золотистое пекло, застывшее в зените. Солнца шар величественно висел над всем райским садом, растекался по пространству и вселял ту радость, которую не знают люди.

Безмятежная тишина заражала округу, купавшуюся в лучах чистоты, как вдруг в толще омута послышался звук. Он доносился из самой глубины и всё нарастал, а на глади темной воды стала появляться рябь. Внезапно кто-то вынырнул из трясины и начал жадно хватать ртом воздух, как эпилептик во время очередного припадка. Вылезшее существо было с ног до головы покрыто болотной тиной инапоминало прокаженного, чье тело съедали гнойные волдыри и наросты.

– А-а-а, какая мерзость. Как же жжет, – простонал съежившийся человек, прикрываясь от яркого сияния грязной ладонью.

Свет испепелял его как снаружи, так и изнутри, проникая лучами в обезображенную кожу и зловонную сущность. Стало больно и стыдно. И, как вернувшийся домой после долгих скитаний сын, грязный человек оглянулся назад и захотел снова сбежать. Прокаженный не принимал огня и не мог отразиться в нем: казалось, свет презирал его за уродство и специально жег пламенными языками, подобно взору высокомерного и жестокого отца. Скиталец машинально перевел взгляд на болото, в котором стоял по пояс, и из которого минутой ранее вылез. Оно показалось ему чем-то родным и тем, что примет его грязного, больного, убого и не станет судить.

– Там хоть прохладней, – сказал прокаженный, как ребенок, нашедший первое попавшееся оправдание.

Но, опускаясь обратно в темную топь, он вдруг остановился и, всколыхнувшись от испуга, задрожал. В отражении мутной воды на него смотрело омерзительное существо и точно также тряслось. И когда человек узнал в зеркале воды себя, то, – путаясь искалеченными ногами в тине, – попятился назад.

Прокаженный всеми силами перебирал конечностями, но они не слушались и шевелились неохотно и лениво, как во сне. Каждое движение давалось с большим трудом. И продвигаясь сквозь трясину, подгоняемый страхом человек всё явственнее начинал понимать происходящее – ему вспомнилась его тусклая и безрадостная жизнь. Туманное детство, тоскливая юность, неуклюжий шаг во взрослый мир – весь этот единый узел, затянувшийся по итогу на шее, неожиданно всплыл в сознании, как утопленник. Удавка представилась перед глазами прокаженного, и ему на миг показалось – кто-то вновь накинул её на него и теперь тянет насильно во тьму.

Оказавшись на твердой почве, прокаженный пробежал на четвереньках пару метров и сел оголенными ягодицами на траву. Тяжело дыша и выворачивая к солнцу шею, он задыхающимся голосом произнес:

– Больше никогда не вернусь. Плевать, пусть жжет. Я лучше потерплю немного, но туда ни ногой.

Нежная трава язвительно впивалась в пятки, под которыми гибли задавленные цветы; а парящий в небе огонь всё ненавистнее клеймил кожу и тело. Каждый шаг по твердой земле был ужасно жалок, как и сама горбатая фигура, бредущая по полю скрестив руки на впалой груди. Проходя метр за метром, прокаженный всё больше ощущал стыд – он озирался по сторонам, наблюдал бескрайние, красочные просторы и весь сжимался, стараясь прикрыть наготу и срам. Черному человеку чудилось – вся природа, презрительно ухмыляясь, еле сдерживается, чтобы не прогнать его.

– Вот и добрался. Здесь заканчивается возвращение. Что же… Я наконец-то свободен, – шептал скрюченный человек и криво улыбался, будто кто-то насильно растягивал уголки губ.

Грязные следы от запачканных ног отпечатывались на прекрасной равнине, конца которой не было видно до самого горизонта. И с каждым новым шагом неуверенность росла. Прокаженный начал сомневаться – свет становился невыносимее, а худое тело всё сильнее терзала тягучая боль. Голова нагревалась от зноя, и разноцветные бабочки, летавшие повсюду, садились на неё, как на цветок. Но они путались в угольных волосах и задыхались в них, покрываясь чернотой. Прокаженный, как смертельная болезнь, разносил заразу и всё, что касалось его тела, тут же погибало. А стыд доходил до такой степени, что перерастал в гнев.

– Фу, как же здесь плохо! Эх, если бы я не был такой вонючий и грязный… – сквозь желтые зубы шипел человек, прикрыв веки.

Когда мученик уже больше не мог терпеть, то остановился и глубоко вздохнул. И этот грузный, каторжный, полный страданий вздох показался ему до ужаса странным. Он расправил узкие плечи и широко раскрытыми глазами обвел округу. Тысячи цветов еле заметно качались из стороны в сторону; заботливый ветерок обдувал их стебли и лепестки; а кудрявые облака почти неподвижно плыли по голубому небосводу. И этот вальс чистоты вдруг доходчиво и ясно сказал Сергею Бездонному: “Ты уже стоял здесь. Видел эту красоту и стыдился себя. И будешь стыдиться снова и снова”. Мужчина сжал маленькие жилистые кулаки, и его лицо перекосилось гримасой безволия и беспомощности. Тайна вновь пробежала перед ним и скрылась, оставив осадок горечи и злобы.

– Я уже был здесь! Ха-ха-ха! Я уже стоял здесь! – вскричал он и стал яростно топтать цветы и показывать небесному пеклу кулаки.

Кривые пальцы ног и желтые пятки вонзались в прекрасные растения и уродовали их; а худые с выпуклыми костями руки опустились к земле и стали драть почву. Сергей терял контроль над собой. Отдавшись желанию разрушать, он возненавидел это место и не мог остановиться. Какая-то бездонная пропасть сияла в его чернильных зрачках, и каждая мышца задрожала при виде этого холодного блеска. Захотелось уйти, скрыться, сбежать навсегда и спрятаться во мраке. И Сергей резко вскочил и рванул обратно.

– Ха-ха! Если рай для невинных, то кто в нем останется?! Разве можно выйти из болота и остаться чистым?! Ха-ха-ха! – гоготал Бездонный, черной фигурой рассекая цветущие просторы.

Полностью голый и больной Сергей несся по полю, а лицо его сияло от восторга. Хотелось плясать! И он – духовный калека – скакал и пританцовывал на бегу, как умалишенный. А солнце жалило спину, но Бездонному не было дела до этого: он летел в свою обитель и знал, что там его не станут судить. Черная улыбка покрывала лицо, и Сергей был по-настоящему рад! А в опустошенной душе, как раскаленная спица, заискрилась ущемленная гордость. И чем больнее впивались лучи в обезображенную кожу, тем становилось смешнее, а торжествующий хохот ещё звонче разрывал впалую грудь. Топь становилась всё ближе и ближе, и когда Бездонный, разогнавшись до предела, почти настиг её, то краем глаза заметил выходящую из чащобы странную тропу.

Она виднелась из леса и тянулась к полю, огибая болото. И было в этой тропинке что-то непонятное и таинственно-притягательное. Над ней, будто в знак уважения, склонялись высокие и сильные деревья; а ветви хоть и слабо, но пропускали солнечные лучи. Казалось, всякий, кто выбирал этот путь, обливал сердце кровью, но внутри сохранял огонь – точно тропа шла из темноты, но вела к свету, где рай не мог показаться адом. Заметив это краем глаза, Бездонный вдруг ощутил ту самую боль только появившегося раскаяния и захотел остановиться, но было поздно – он уже рухнул в болото на всей скорости, и черный омут поглотил его. “Боже, я всю жизнь шел не тем путем…” – протиснулась последняя мысль, но сгинула в пропасть вместе с бренным телом. Так Сергей Бездонный родился заново, и злой рок вновь навис над его вечной жизнью…