Вечная весна в одиночной камере

Глава 1

«Я так рад! Наконец-то я получил тетрадку и карандаш! Словами не передать, что я сейчас чувствую. Точно цвету)

Почти год я отбываю наказание в колонии ИК-9 «Полярный Медведь». Сижу в одиночной камере с момента этапирования, контакты с другими заключенными исключены. Хотя, хах, собственно, я никого, кроме Лариса Политовской, больной раком, и не знаю. Колония располагается за полярным кругом, красивые, наверное, снаружи места…

Камера моя аж двухкомнатная. Вся ее площадь 4 метра на полтора, в углу, у входа, перегородка с жестяным туалетом и умывальником.

Немного сбивчиво пишу, давно таким не занимался. Сама камере выкрашена до пояса в токсично серо-зеленый цвет, а выше – в белый. Есть лавка и железный стол, кровать до отбоя пристегнута к стенке. Есть небольшое окно, конечно, с тройными решетками, а под окном зеленая, полутеплая батарея. Днем через него видно вечно серое небо, но в основном на улице постоянно темно. На самом деле я даже не знаю какая сейчас дата)

Компанию мне составляет небольшая, но очень зоркая видеокамера на потолке. Провожу я почти все время в камере, лишь ранним утром выпускают немного прогуляться в одиночном дворике с дыркой в потолке.

Завтракаю яйцом и стаканом воды, которые стараюсь растянуть до обеда. Обедаю тем же самым, а на ужин обычно брюква. Иногда приносят хлеб и кашу. В целом – не жалуюсь.

В камере прохладно, пахнет металлом и дешевым антисептиком.

Как же я докатился до жизни такой?

Именно это я вечно спрашиваю у себя, хотя давно знаю ответ и принял последствия (своей правда). Так называет мою антивоенную позицию молодой надзиратель.

Смотрю сейчас прямо в камеру, и чувствую, как у Антошки чешутся руки. Да, пару раз я получил тяжелой резиновой дубинкой, Антошка – парень крепкий, думаю, что из него бы вышел отличный спортсмен… или хотя бы г… комик)

Порой, ночью, он включает очень странный кавер государственного гимна на всю громкость. Инструменты звучат очень плохо, странно и даже жутковато. Торжественная труба, например, что начинает звучать при словах о великой нации, больше напоминает обезумевший крик. Впрочем, к этому я тоже привык.

Привыкнуть было сложно к заключению в первой колонии. Жил я в бараке с обычными уголовниками. Не знаю, что я им сделал, но несколько раз они избивали и мочились на меня пока я спал.

У одиночной камеры есть свои плюсы.

О, принесли ужин…

Опять каша из брюквы. Но ничего, я снова с улыбкой поблагодарил Антошку за кашу и получил подзатыльник за нарушение режима тишины. Интересно, а сочтет ли он когда-нибудь звук ведения карандаша по бумаге слишком громким?

Правда, очень рад тетради. Весь день сижу в камере и занятий особо нет. Бывает крепко задумаюсь о чем-нибудь: о жизни, о бунте, о коммунизме, либерализме, о том, как мы ничтожны в рамках вселенной. Всегда, кстати, прихожу к одному выводу, что рассуждать о чем-то великом и говорить, что, например, деньги не важны; они – не главное, получается только сытым и с крышей над головой. Мое славное Отечество выделяет мне все это так, что я могу думать, а значит могу существовать……»

«И снова доволен тетрадью безмерно. Раньше я был как Игор Дохлый (такой панк-музыкант). Он сидел в психбольнице, и чтобы не сойти с ума, придумывал разные песни и стихи. Я делал также. Хожу взад-вперед. По ощущениям пройду с тысячи четыре шагов, столько всего придумано, а записывать негде. Столько отличных стихов потеряно, в особенности о природе! Стены тюрьмы настолько толстые, что если ударить по ним кувалдой, то человек за стеной этого даже не услышит. Забавно, что у моей камеры две двери, разделенные, так скажем, прихожей. Сначала идет массивная дверь, затем маленькая, квадратная комнатка, что разделяет мир мой и мир (настоящий правды), а потом еще одна дверь – уже моя, если можно так выразиться…

Приходил Антошка только что. Почитал мои записи и украдкой бросил, что моего тут ничего нет, что даже тело мое в его руках. Правда, ну артист! Ему бы комедии сочинять!....»

«Честно, порой мучают мысли о ребятках, которые оказались на свежем пепелище. Да и о себе задумываюсь. Знают ли где-то на курортных островах, что я сижу за то, что был против организованного убийства? Вряд ли.

Мало того, меня за это хотят еще и сломать. Недавно Антошка отключил батарею, и камера буквально стала покрываться льдом, а затем он вылил на меня стакан воды и приказал спать без одеяла. Я не держу на него зла…»

«Да, времени подумать у меня очень много. Думаю обо всем: как там мои друзья, коллеги, далеко ли без меня шагнул прогресс, что новенького в мире литературы. Да, хороши быть свободным. Антошка как-то спрашивал у меня, мол стоило ли отказываться от свободы ради протеста за (свою правду)? Я тогда ответил «да» и остался без ужина.

Эх, смотрю на темный квадрат на стене. По-своему это произведение искусства. Да, окно и полярная, снежная ночь за ним. В целом, считаю, что искусство – это главное, несмотря на то, что жизнь бессмысленна по своей сути. Все мы умрем, и тогда зачем что-то делать? Акт действия – это наш бунт против неизбежного и в этом что-то есть. Жаль, что такой вот акт может оценить или понять не каждый. Понял бы интересно это я, если бы не попал сюда?

Правда, в квадрате черноты есть что-то неописуемо красивое. Интересно, что у меня в камере всегда горит свет. Всегда представляю это со стороны. Тьма на улице, хлопья снега летят стеной, а из окна моей камеры рвется в темноту бледный, но постоянный свет….»

«К сожалению, травля со стороны Антошки и нового толстяка-надзирателя Михаила усилилась. Все еще терпимо. Обычные побои, да гимны ночью, но чаще.»

«Нашел себе новое, весьма интересное занятие. У меня разболелся бок и обострился кашель, поэтому кровать мне откинули, принесли таблеток, да и врач приходил. Хоть с кем-то еще поболтал. Ну вот писать лежа было не очень удобно, да и думать о чем-то высоком не хотелось. Я просто лежал глядя в потолок, откуда свисала лампа. На секунду мне показалось, что лампа чем-то похожа на солнце. Я закрыл глаза и ни с того, ни с чего представил будто я сижу на зеленом лугу. Зима, что была на улице, не могла покинуть мое сознание окончательно. Луг и правда был зеленой, но местами лежал снег. Значит – весна. Я представил, как от таяния снега начинают бурно расти и благоухать цветы, как трава зеленеет еще больше. Как-то даже расслабился, и вот чувствую, что скоро усну, как слышу торжественную музыку.

Вообщем, теперь представляю себе весну. Да даже не обязательно ее. Бывает представлю себе, как я на курортных островах в окружении красавиц потягиваю виски. Солнце, песок, море…»

«Антошка опять посмотрел записи, сегодня он был злее, чем обычно. С усмешкой подметил, что я ни разу не занимался онанизмом. Я же сказал, что мне базовые звериные потребности ни к чему. Не знаю почему его это так задело, но досталось мне крепко, и от второго надзирателя тоже. Досталось так, что из носа долго шла кровь, а я представлял будто это бежит весенний ручей из сугроба и улыбнулся. Антошка увидел, что мне будто хорошо и неприятно добавил берцем. Улыбаться я не перестал….»

«Честно, я будто теряю смысл. Антошка узнает об этой записи но по-другому никак. У меня забирали тетрадь, а ведь только ей я могу в полном объеме рассказать, что у меня на душе. Я пытаюсь защититься от побоев, измора голодом и издевательств с помощью (вечной весны), которую никто, кроме меня, не видит. Я будто бунтую, делаю вид, да, именно делаю вид, что не сломался ни на каплю. Я бунтую против факта нечеловеческих условий, бунтую своей волей. Но мой бунт так ничтожен. Как можно рассуждать о абстрактной вселенной, когда ты чувствуешь вполне реальную боль? Твоя система ценностей, твои мысли, желания и даже воля направлены на мысль «Хоть бы это кончилось поскорее». Да, может у меня в душе вечная весна, но боль столь же реальна, как и солнце-лампа. Я…..»

«Антон Николаевич после профилактической процедуры попросил написать меня записку на темы: «Почему я начал рвать листок?».

Благороднейший, Антон Николаевич, прошу простить меня за мою дерзость. Я вырвал и смыл в парашу, у которой мне место, несколько строчек отборного бреда, который вы бы хотели прочитать, благо, вы же, успели спасти несколько первых строк моего жалобного воя….»

«Помню я как-то задумывался, что такие отвратные условия создают невероятный потенциал для искусства. Такой жизненный опыт может вылиться во что-то прекрасное. Может это и так, но я не представляю насколько вечной должна быть весна. Находясь здесь и пытаясь заниматься (искусством) я будто стараюсь нарисовать дерево никогда его не видев. Да что-то получается, но это настолько абсурдно, что….

Мне кажется я схожу с ума»

«Радостная новость, которая вернула меня в сознание! Конечно разделю ее с тетрадкой. Скоро у меня встреча с адвокатом! Очень рад ему, наконец-то с кем-то поговорю нормально!»

«Новости стали только лучше! Меня планируют обменять за мои заслуги в помощи побега от мобилизации. Говорят, что я спас много жизней. Хах) Это хорошо, скоро контрольная встреча с адвокатом и свобода. Наконец вылечу легкие и вечно ноющий бок. Здравствуй, настоящая весна!»

«До встречи с адвокатом осталось несколько часов, но я сомневаюсь. Всю ночь не спал. Я задумался о Ларисе. Как она? Всего в нескольких десятках метров железо-бетона от меня. Жива ли она? Или рак сгубил ее? Единственное, что знаю - так это то, что над ней тоже издевались, как надо мной. Но чем она это заслужила? Господи, ей 77 лет….»

«Адвокат не сдержался и дал мне по лицу. Я отказался от обмена и спросил можно ли чтобы на мое место взяли другого. Несколько человек, что стояли у двери, пока мы разговаривали, сделали пару звонков и уже в этот же день Лариса покинет «Полярного Медведя». Надеюсь, ей успеют помочь с раком.

А что до меня? Антошка очень удивился и назвал меня идиотом. Он усомнился, смогу ли я дотянуть до следующего обмена? Я знаю точно – от следующего обмена, если он будет, я откажусь.

Я сдался, признаю. Государство понимает человека куда лучше любого другого человека. Государство понимает, чувствует и анализирует людей идеально. Но вдобавок тоталитарное государство понимает и чувствует инакомыслие. Его же, в каких бы малых проявлениях не было, государство и боится. Пока есть хотя бы один человек, что не любит старшего брата, пока есть хотя бы один человек, у которого кровоточит тело ручьями, а бестеневая лампа – это солнце, то тоталитаризм будет чувствовать и бояться.

Я готов остаться здесь, попытаться совершить подвиг, который максимально бессмысленный и незаметный. Такой же подвиг совершают сотни, если не тысячи моих коллег. Просто, скрытой весной внутри себя – они борются против»

- Неизвестный, архивы ИК-9 «Полярный Медведь»