Вечерняя прогулка

Несладкий сон

На балу у Ивлевых было как всегда много нарядных и молодых людей. Мужчины в празднично-строгих костюмах проявляли чудеса рыцарского обаяния. Они вились вокруг прекрасных дам и обихаживали их столь почтительно и любовно, что каждая из них чувствовала себя первой красавицей королевства. И у них были основания для этого. Их изумительные прически – шедевры искусства укладки волос, их облегающие наряды, их нежные ручки и плавные жесты, их ухоженные лица и обворожительные улыбки, и, самое главное – их неповторимые, возбужденные и таинственные глаза, – всё это делало вечер удивительно прекрасным.

После очередного танца образовались шумные, шутящие и веселящиеся группки. И тут я, будучи в одной из них, внезапно вспомнил, что завтра у меня ответственный день на работе и поэтому надо обязательно выспаться перед ним как следует. Так как я был сегодня свободен (Наташа почему-то на вечеринку не пришла), то я решил распроститься со всеми и ехать домой.

Уже у самого выхода, в коридоре мне встретилась Таня Нарышкина. Она и еще несколько дам и кавалеров, видимо, только что кого-то проводили и сейчас возвращались в зал. Когда Татьяна меня увидела, в глазах ее промелькнула молния, и они тут же приняли весьма таинственное выражение. Будто в детстве: девчонка знает какую-то ужасную тайну, которую мне, мальчишке, должно, по ее мнению, захотеться немедленно узнать. И она, госпожа секрета, меня дразнит. Вот такие были ее глаза. Но вместе с тем, в них читалась какая-то озабоченность.

Она слегка отстала от друзей и, проходя мимо меня, еле слышно прошептала:

- Александр Шагинян…

Лицо ее в этот миг приняло совсем другое выражение. Широко раскрытые в ужасе глаза, дрожащие белокурые локоны, торопливая безысходность – это отпечаталось навсегда в моей памяти. Вспоминая теперь Татьяну Н., я вижу ее всегда такой – желающей сказать что-то страшное, но боящейся это сделать.

Из весело щебетавшей стайки оглянулся молодой человек – видимо, кавалер Т.Н. Она тут же приняла светский беззаботный вид и мило улыбнулась ему.

Я же, ничего толком не поняв, заспешил домой.

* * *

Следующий день в заботах и хлопотах пролетел как всегда очень быстро. Из того, что намечал на сегодня, кое-что сделал, а остатки отложил на завтра.

День был светлый и теплый. Сухие листья ласково шуршали под ногами. Голуби важно прогуливались, свысока поглядывая на беспокойных воробьев. Благодушные бабушки предлагали букетики цветов прохожим. А те охотно их брали. И улыбались при этом друг другу. Почему бы и не поулыбаться? День выдался славный после недели дождей – бабье лето. Да и люди все кругом не такие уж и плохие. В-общем, в городе царили добродушие и благодать.

Я шел с работы и как все радовался жизни. Дорога моя пролегала через небольшой сквер. Я выбрал самый длинный путь – торопиться некуда, и пошел по тихой редко посещаемой тропинке. Навстречу девушка. Одна? Хорошенькая, но взгляд тоскливый, требующий одиночества и никого не замечающий. Не заметил он и меня. А жаль!

Я оглянулся, чтобы посмотреть на нее еще раз. Кроме нее я заметил идущего вслед за мной парня в черном. Именно своей чернотой он и привлек мое внимание.

Я оглянулся второй раз. Теперь он был уже ближе. Черные туфли, носки, брюки, рубашка. На голове черная накидка, перетянутая на лбу черной лентой (почти как у арабов!).

Его шаги приближались. Когда они были совсем рядом, я оглянулся еще раз. На меня смотрели пустые черные глаза. В них была сразу замечена одна странность – они не блестели! То есть, они были какими-то матово-черными, не отражающими свет. Они поглощали всё увиденное, ничего не отдавая взамен. По ним нельзя было узнать о мыслях их владельца.

- Не оглядывайся – тебе всё равно конец! – вдруг сказал черный.

- Не понял! – возмущенно удивился я.

- Поздно понимать – крышка тебе!

- Почему это?

- Потому. Я – твой палач. И скоро тебя казню.

- За что?

- Откуда я знаю. У меня работа своя. Сказали – этому голову отрубить, я и рублю.

- А я тут при чем? – Я подумал, что это розыгрыш, и принял его игру.

- Теперь твоя очередь. Это же твои данные? – Он протянул мне картонку. На среднем пальце я увидел черно-матовый перстень.

На картонке – моя фотография и мои же анкетные данные – ничего особенного. Но вот последние строки мне очень не понравились:

День казни: 13 октября 198..г.

Тип казни: лишение головы.

Причина казни: ненадобность обществу.

Внизу печать и росписи начальника участка, юриста, бухгалтера и исполнителя. Не хватало подписи казнимого. То есть, моей?

- Твои данные, спрашиваю?

Я кивнул.

- Тогда распишись. Давай, присядем, - он показал на лавочку возле дорожки.

Мы сели. Он протянул мне ручку. Я был немного шокирован. Почему это я не надобен обществу? Как же так? Неужели я так мало потратил сил на благо этого общества, что оно мною пренебрегает?

- Нет! – я отдернул руку от ручки. – Что ты мне ручку суешь? Объясни по-человечески, что всё это значит?

- Разве ты не прочитал? Это – направление на казнь. Фамилия твоя? Твоя. Чего ж тут тогда непонятного? Сегодня – тринадцатое. Тип казни – лишение головы. Это значит – рубить придется…

- Как – рубить? – Я сделал испуганное лицо.

- Топором, как всех. Гильотины, сам понимаешь, дорогие. Их на валюту приходится покупать у французов.

- За что казнить-то?

- Ну ты что, не видишь? – он ткнул пальцем в картонку, начиная нервничать, - «ненадобность обществу». Ясно?

- Нет, не ясно. – Я окончательно убедился в розыгрыше. – Кто вам сказал, что я не нужен?

- Начальник мне сказал – казнить! Мое дело маленькое! Что ты у меня всё спрашиваешь? Я всего лишь палач, исполнитель, понимаешь?

- Как мне выйти на твоего начальника? Телефон у тебя есть?

- Есть, да что толку?

- Как – что толку? Давай сюда – сейчас позвоним! – Я играл надежду на спасение и готов был уже куда-то бежать.

- Бесполезно! – он показал на свои черные часы. – Рабочее время вышло! Да и сидит он там, максимум, до трех. У него главная работа с утра: разыграть, кого казнить, кого – миловать. После обеда, так, отдых – прием посетителей. А к нему ходят редко: с того света не возвращаются! Если родственники придут – отправим следом! Куда ж их еще? Так что, опротестовывать поздно. К тому же, все прочие конторы тоже закрыты.

Моя голова опускалась все ниже и ниже – будто я осознал неизбежность своего будущего, предначертанного начальником участка и бухгалтером.

- Так ты распишешься? – он опять протянул мне бланк и ручку.

- Нет! Нет! Нет! – я взорвался. Точнее, сделал вид: играть, так играть! Выхватил у него бумагу, разорвал ее на кусочки и, выкинув обрывки в урну, пошел быстрым шагом прочь.

Один вопрос буравил мой мозг – кто? Кто додумался до этой шутки? Друзья мои, как, думаю, и ваши, своеобразные оригиналы. Но шутка такая надо мной разыгрывается впервые. Не иначе – это коллективное творчество. Да нет! Не могут мои друзья унизиться до шутки со страхом смерти! Может, недруги? Но ведь их у меня нет. Я никому никогда ничего плохого не делал… Как, впрочем, и хорошего…

Придумали же причину: ненадобность обществу! Какому обществу я не нужен? А работа? Полезная и нужная! Я работаю как вол. За что-то же я получаю зарплату! Просто так деньги никому платить не будут. Значит, работа нужная, и я, её делающий, тоже нужен. Просто необходим! Без меня вся работа встанет!

Хотя, впрочем… Впрочем, найдут другого и обучат за полчаса: работенка-то у меня, если честно, туповатая, не требующая институтских знаний (один диплом ей нужен!).

Что кроме работы? Кроме работы что я делаю? Чем полезен обществу? Сейчас вспомню… А, вот! Я макулатуру постоянно сдаю!

- Ты же её за фантастику сдаешь!

Я поднял глаза – передо мной стоял он, черный человек с пустыми глазами.

- Убедился, что обществу ты абсолютно не нужен?

- Да пошел ты!

- Зря ты так. Я призван подготовить тебя…

- В путь до рая?

- Если хочешь.

- Ну ладно, кончай спектакль! Мне надоело. Кто тебя подослал? Белкин? Казаков? Поликова? Кто?

- Разве ты до сих пор не понял? Я – из У-три-Л: Управления ликвидации лишних людей.

- Не знаю я такого управления! И вообще, уйдите с дороги! Я спешу! – я попытался отпихнуть его в сторону.

- Не торопись! – он стоял как стена. Тогда я собрался обойти его, но он протянул руку и вернул меня на место – прямо перед собой. – Давай присядем!

Он подвел меня к лавочке и усадил. От него исходила неведомая сила, сопротивляться которой не представлялось возможным.

- Выслушай меня, - начал он, - я не хочу тебе зла. Пойми, тебе осталось, - он посмотрел в бездонную черноту своих часов, - по максимуму, чуть больше пяти часов: до полуночи тебе, всяко, придется отправиться в лучший мир. Это приказ. Его надо выполнить. – Он посмотрел на меня своими светопоглощающими глазами, пустыми и равнодушными. Я понял: он просто выполняет инструкцию – он обязан говорить спокойно и умиротворенно. В душе (если она у него есть и никому еще не продана!) ему абсолютно наплевать.

И вдруг я вспомнил вчерашние огромные, полные ужаса глаза Т.Н. Во мне что-то на миг перевернулось: она знала! Она знала, что сегодня это случится со мной. А что она говорила? Какое-то имя, кажется?

- Ваше имя – Александр Шагинян? – спросил я как можно спокойнее.

- Да. А кто тебе сказал? – ни одна жилка не дернулась на его лице! – Так ты меня знаешь?

- Нет. Просто в разговоре как-то слышал. – Значит, она точно знала. Или тоже замешана? Нет! С такими глазами не шутят!

- Обо мне уже говорят. Очень интересно! Я становлюсь популярным! – Он тяжело вздохнул. – Ну, хорошо. Значит, ты осознал, что сегодня живешь последние часы? У тебя осталось времени до одиннадцати пятидесяти девяти. За минуту, я думаю, управлюсь.

- С чем управитесь, мой дорогой? – Какой настырный, черт бы его побрал! Его самовлюбленность вкупе с самоуверенностью опять показались мне шуткой.

- С твоей шеей, мой дорогой! – ответил он в тон мне, похлопал меня по шее и понимающе улыбнулся.

- Да не волнуйся, я опытный – за раз срублю! А-то, придет, бывало, молодой ликвидировать. И топор ему лень наточить, и опыта маловато. Как начнет кромсать бедную шейку! Вроде такая тонкая. Ну что, казалось бы, стоит, тюк – и перерубил! А он раз десять тюкает, пока голова отвалится. Куда это годится! Для казнимого одно мучение! Тебе повезло, что ко мне попал. Умрешь без мучений – я тебе обещаю!

- Спасибо.

- Не за что – работа еще не сделана.

- А кто тебе потом спасибо скажет?

- Да, конечно, здесь ты прав…

Так, мило беседуя, мы посидели еще минут пять. Мне он надоел уже до чертиков. А как от него избавиться, я не представлял. То, что это маньяк, уже не вызывало сомнений. Поэтому я решил сильно его не раздражать, со всем соглашаться, а если и возражать, то как можно спокойнее.

Вдруг он предложил:

- Ну что, пойдем к тебе? Твоя мать блинов, кажется, уже нажарила. Я люблю блины с медом…

Я усмехнулся про себя – ну и нахал!

- Ты зря усмехаешься. Перед тобой – твоя судьба! Как ты не поймешь? Это не розыгрыш друзей и не злая шутка врагов. Это – реальность. В пятницу рассматривали твое дело. Без меня, конечно – я птица мелкая! Пришли к выводу, - он полез в карман, достал уже однажды порванную мной целехонькую картонку с моими данными. – Вот, - он показал пальцем, - «Ненадобность обществу».

- Кто же это решил? – меня иногда бесила его невозмутимость. – Твой начальник, что ли?

- Он не один решал этот вопрос. Тут три подписи. Видишь, - он опять ткнул пальцем в бумагу, - начальник участка, юрист и бухгалтер.

- А зачем их так много? Разве мало одного начальника?

- Вообще-то, фактически, он один и решает. Но, видишь ли, надо чтобы с юридической и экономической сторон было всё нормально.

- То есть, решает он один, а ответственность делит на троих, да?

- Так получается.

- Просто вы там решаете судьбу человека! А если я не согласен?

- Кто ж согласится? Я б тоже против был. Но этот вопрос решаем не мы с тобой. Они, - он поднял глаза на верхушку клена, - знают лучше нас, кого казнить, кого миловать…

- Чем же они лучше нас?

- Тфу ты, надоел со своими вопросами! Что ты пристал ко мне? Я – исполнитель, палач. Мне сказано казнить – и я казню во что бы то ни стало. А за что и как, решаю не я. Понял? Ничего я не знаю! Не знаю, почему решили тебя на тот свет отправить! – он тоскливо помолчал. – Хотя догадываюсь – своими идиотскими вопросами кого-то из них, - он опять посмотрел на верхушку клена, - замучил, наверное.

- Что ты злишься? Ты же призван успокоить, подготовить меня к лучшей жизни. Так ведь?

- Ну.

- А успокаивать тебя надо.

Он вздохнул:

- Работа нервная. Вот так с каждым побеседуешь перед казнью – знаешь, сколько нервов уходит! Хорошо, ты спокойный. Не дерешься, не убегаешь…

- А если б убежал? – излишне заинтересованно спросил я.

- Беги, ради бога. Только далеко не убежишь. А если и убежишь – ничего страшного. Вот, смотри! – он достал еще один бланк. – Это вчерашняя, - с любовью проговорил он. – Видишь, здесь, - читает: - Семенов Павел Васильевич, 1953 год рождения, тыры-пыры, тыры-пыры. Ну, как всегда. Вот – четвертование. А здесь, - он перевернул картонку, - видишь, что написано? На, читай! – и он протянул мне бумагу.

Вот что я прочитал:

В виду отсутствия Семенова Павла Васильевича казнена его жена Семенова Екатерина Викторовна. Тип казни – четвертование. Свидетели казни – бабка и девочка – умерщвлены удушением (на всякий случай)

Дата: 12 октября 198.. г.

Исполнитель: / подпись /

У меня пошли мурашки по спине:

- Это как же?.. Это вы что же?..

- Да, да. Нам дано право казнить родственников, если лишний человек сбежал. Если ты, например, сбежишь, я тебя даже искать не буду – просто отрублю голову твоей матери – и всё! У нас, как и везде – план! Не ты попадешь под топор, так мать твоя. Какая, в сущности, разница! Хорошо, хоть мать у тебя есть – не совсем одинокий.

Мне захотелось придушить это мерзкое существо! Но он успел быстрее меня – видимо, ждал нападения. Он заломил мою руку и хорошо врезал по затылку. Так, что в голове загудело.

- Не рыпайся, дядя! Я же сказал – тебе крышка. Ну, что? – Он, продолжая одной рукой заламывать мою руку, второй схватил за волосы и повернул мою голову лицом к себе. - Всё – на несколько секунд его черные матовые зрачки уперлись в меня. – Успокоился? – он отпустил меня и толчком швырнул на лавку. – А вообще, можешь бежать. Ты мне понравился. Беги, пока дают, дурак! Твоей мамаше все равно каюк. Годом раньше, годом позже – какая разница.

Он поднял меня с лавки и толкнул прочь. И тут я сообразил – можно успеть домой быстрее его! Да и милиция может помочь – пусть заберет этого сумасшедшего.

- Только домой не беги – там уже Девятнадцатый сидит. Он тебя не отпустит – не тот человек.

- Как – девятнадцатый? – я опешил и опустился на лавку. Неужели всё пропало?

- Так. Он там с обеда сидит. Караулит вас: тебя или мать. – он помолчал. – К нему лучше не попадайся – зверь! Его за это из палачей дисквалифицировали в сторожа. Ему казнь доверить нельзя – очень уж он издевается перед нею над жертвой. А у нас все-таки гуманистическая миссия – избавить человечество от лишних людей. и совсем необязательно, чтобы они страдали перед смертью. Какие ни какие, а люди.

- А как вы там определяете, кто лишний? – надо что-то придумать, как-то избавиться от этой напасти. Пока он что-то говорит, я буду думать.

- Я говорил, я – маленький человек…

- Но все-таки. Опыт какой-то у тебя появился. Расскажи, каких людей тебе чаще приходилось, - я сглотнул (очень уж неприятное слово!), - казнить?

- Ну, как сказать. – он немного замялся. – Во-первых, лишний человек – это тот, кто вреден обществу. Ну, например, знает государственную тайну. А ему она, сам понимаешь, ни к чему. Или, например, вот, делает неправильную работу – не такую, которая нужна обществу. Его сначала убеждают, указывают правильный путь. Если не помогает, за дело берется наша контора. У-три-Л занимается очень полезным делом. Представляешь, что бы сейчас было, если каждый, что хотел бы, то и творил. Анархия! У-три-Л – это тяпка, корчующая сорняки общества. Благодаря нам на нашем огороде ровные красивые грядки!

Он вошел в раж и говорил в этом духе еще долго. Я пока обдумывал как найти выход. Сбежать, как он предлагал? А что будет с мамой, если там уже дежурят, по его словам? Может, затеять с ним драку и привлечь внимание милиции? Задержат меня и его, палача! А…

- А твой девятнадцатый может совершить казнь? – я безапелляционно перебил его хвастливые речи.

- Что? – Он не сразу понял. – А-а! Ну конечно, может! Мы же с ним работаем на пару. Если со мной что-нибудь случится, он выполнит приказ. Делов-то.

- Что же делать? – вырвалось у меня.

- А что тебе делать-то? Забот никаких! Я обо всем позабочусь, будь спокоен.

- А мама как же? Ей ничего не будет?

- Да что ты в самом деле, зачем тебе старуха? Ты о себе подумай. Такой молодой! Если бежать не хочешь, тебя казню, как и полагается. А матери твоей ничего не будет, это точно. Может, вышлют куда с глаз долой. Но жить будет. Да, - он помолчал, посмотрел по сторонам, - дурачок ты. Ну, ладно. Вот тебе ручка – распишись, и дело с концом…

Чьи-то маленькие ладошки закрыли глаза моему собеседнику. Я глянул на обладателя ручек и узнал Таню Нарышкину. Она успела мне заговорщицки подмигнуть. Через мгновение она уже летела над нашими головами и неминуемо должна была бы удариться со всего маху спиной об асфальт. Но этого не произошло: она каким-то чудом сумела вырвать свои руки из рук черного и мягко, словно кошка, опуститься на ноги.

- Ты что Саша, не узнал? – ее спокойный голос никак не вязался с только что проделанными пируэтами.

- Ах, это ты, Таня! – Он тоже был невозмутим, и стал запихивать подмышку неизвестно как и когда появившийся в его руке маленький пистолет. – Ты сзади постарайся больше не подходить. – Все-таки он немного смутился.

- Да уж постараюсь. – Она потерла покрасневшее запястье левой руки. – Грубиян ты, Саша. Как ты с девушками обращаешься? Теперь синяк будет – благодаря тебе! Подвинься! – она села между нами.

- Прости, Таня! Я же не знал, что это ты! Да и ты – шутница! Знаешь ведь, какая у меня работа.

- Да, да, конечно. Ты со своей дурацкой работой готов мне все руки переломать!

- Ну, прости, Таня! Не буду больше!

- Посмотрим! – Тут она посмотрела на меня, так равнодушно-любопытно посмотрела – как на вещь, которая ей не принадлежит и которую через минуту выкинут на мусорку. – Ты и сейчас на работе?

- Да, при исполнении.

- Бедный мальчик! – Она еще раз глянула на меня и незаметно подмигнула. – Что он натворил? Дай-ка! – она протянула руку за бланком, который опять лежал на коленях у Шагиняна. Но он, успев раньше ее схватить бумагу, спрятал ее в нагрудный карман рубашки.

- Не положено! – отрезал он.

- Не положено… Фи! Нашел из чего делать военную тайну. Я и без тебя узнаю. – Она повернулась ко мне. Одновременно ее рука незаметно вложила мне в ладонь сложенную несколько раз бумажку. – Как тебя зовут?

Я хотел было ответить, но…

- Прекрати, Татьяна! – резко оборвал черный. – Что ты здесь балаган устраиваешь! И вообще, иди, пожалуйста, отсюда.

- Ах, ты меня гонишь! – Она вскочила. – Тогда и ты больше ко мне не заявляйся! Всё! Я тебя больше не знаю! – и пошла быстро прочь.

- Постой, Таня! – Он бросился вслед за ней. Мне он, обернувшись, приказал: - Сиди тут!

А Татьяна, увидев, что он вскочил и пошел за ней, прибавила шаг. Видя, что он не отстает – побежала. Он – за ней. Вскоре они скрылись из виду.

Я развернул бумажку:

Всё это серьезнее, чем ты думаешь.

Тебе надо бежать! Твоя мать ждет

Тебя на остановке у рынка. Всё.

Прощай! Не поминай лихом!

Т.Н.

Передо мной стояли ее вчерашние, полные ужаса, широко раскрытые глаза. Под этим взглядом я и проснулся.

Новосибирск, 30.10 – 01.11.1989

Вечерняя прогулка

Сегодня вечером как всегда в девять часов мы с Петром отправились гулять. Он с удовольствием совершает эти ежевечерние походы в зимний город. Хотя кажется, что это для него в тягость: он с большой неохотой встает с кресла, потягивается и с тоской слушает жену. Это на первый взгляд. Вторым взглядом можно увидеть, что он совсем не против пройтись тихими темными улицами. Но он свято исполняет роль выгоняемого на мороз мужа… Пока не захлопнется дверь за спиной.

Уже в подъезде Петр преображается. Вечно согнутая спина его распрямляется, в глазах появляется живой блеск.

- Ну что, друг Коля? Пойдем проветримся! – говаривает он обычно и треплет меня за ухом.

Дверь подъезда открылась выстрелом настежь, стоило Петру коснуться ее. Резкий ветер кольнул наши лица тысячью морозных иголок. Одна из иголок ударила в ноздри особенно больно – где-то рядом была Марина! Это ее запах! Прижав уши, я повернул голову на ветер. Рассмотреть ничего не успел – натянулся поводок:

- Ты что, спишь до сих пор?

Пошли мы в неправильном направлении – по ветру. Прежде чем мы завернули за угол, я успел оглянуться. Двор был пуст. Только одна женщина в полушубке вытряхивала мусор из ведра, металлически стуча им о верх контейнера. Мир тут же наполнился резкой вонью гнилых продуктов.

Мы завернули. Здесь было относительно тихо. Перед нами лежала слегка освещенная окнами домов снежная дорожка. Сейчас мы пойдем по ней до перекрестка, повернем направо и, обойдя квартал, вернемся домой. Обычный наш маршрут. Сколько я себя помню, он ни разу не менялся. Каждый вечер мы с Петром монотонно обходим по периметру этот квадрат, будто не знаем, что на свете бывают еще треугольники и окружности. Этот путь давно изучен мною до мелочей. На каждом углу стоит моя метка… Простите! Я понимаю, от дурных привычек надо отвыкать. Но инстинкт сильнее меня. Я не могу спокойно проходить мимо того места, где разит каким-то, извините за выражение, кобелем!

Чу! К нам идет опять эта несносная Адель со своей старухой. Как она мне надоела! При каждой встрече старуха сует мне ее под нос – сватает. Петр – ей пособник в этом деле. Я устал от их разговоров о том, что большая редкость – две разнополых колли в одном квартале, что поэтому не надо никуда ездить, что щенят они поделят поровну и продадут. О каких щенятах может идти речь, если я ее не люблю! Люди не понимают таких простых вещей!

Запах пропал. Видимо, показалось. Успокоенный, я углубился в воспоминания. Вспомнил первую встречу с Мариной. Это было вначале осени. Деревья неожиданно начали желтеть и терять листья. Задождило. Я видел: что-то происходит, что-то меняется. Но почему – понять не мог. Это позже, когда стало холодно и пошел снег, я понял – нет ничего вечного, все меняется в этой жизни. В одну из осенних прогулок, обескураженный новыми изменениями, я увидел Ее.

Она гордо шла навстречу и свысока (хотя и ниже ростом) посмотрела на меня:

- На прогулку вывели?

- Да.

- А я гуляю сама по себе, - усмехнулась.

- А хозяин?..

- У меня нет хозяев. У меня – только друзья! – И с независимым видом продефилировала мимо.

Я оглянулся, хотел о чем-то спросить. Не спросил… потому что не знал, о чем.

Я долго не мог заснуть в ту ночь. Где-то в глубине у меня что-то надломилось. Непонятное настроение постепенно овладевало мною. Под утро я вдруг безумно захотел увидеть ее. Спросить, как зовут, где живет, как бы еще встретиться и поговорить.

В тот день мы гулять не ходили. Только во двор – по надобности. Не ходили и всю следующую неделю: заболел Петр. Валялся целыми днями в постели и читал да спал. Стал скучным и серым. Гулять совсем не собирался. Потом не ходили, потому что дождь и слякоть. Целый месяц я не видел ее. Стал даже забывать ее лицо.

Встретился с ней неожиданно через два месяца на очередной прогулке. Петр, утомившись от ходьбы, присел на лавку. Я принялся обнюхивать окрестности. Для начала заглянул под лавочку. И… наткнулся нос к носу с той, о встрече с которой давно мечтал. Успели только познакомиться. Петр встал, и мы с ним пошли дальше. Я позвал ее пройтись с нами. Она засмеялась в ответ. Что я такого смешного сказал?..

Всю ночь я опять тосковал. Я заметил – она ко мне неравнодушна. Но что это меняет, если я могу видеть ее лишь мгновения на вечерних прогулках. Этих встреч с тех пор было так мало! Что же мне делать?..

Вот мы и дома. Маршрут пройден. Теперь нас ожидает вкусный ужин и мягкая подстилка. Как хорошо!

Новосибирск, 05 и 19.12.1989

Ярость

После ужина жена спросила у Егора Семеновича:

- Ты «Вечерку» читал?

- Ну.

- А про экстрасенса?

- Разве там про него было?

- Да. В рекламной части. Приехал Маг из Семистана. Наполняет людей чувствами добра, радости, благородства, долга и совести.

- Ну и что?

- Так сходи к нему и попроси ЯРОСТИ! – она особенно надавила на слово «ярость» так, что у Егора Семеновича мурашки побежали по спине.

- Зачем нам ярость? – спросил он, опасаясь нехороших последствий.

- Как зачем? Он еще спрашивает! – жена явно начала расходиться. – С тобой же жить невозможно! Где ты видел, чтоб мужик пятьсот рублей домой приносил? С утра до ночи торчишь в своем институте, а толк-то где? Мне ходить не в чем! Одни сапоги за две тысячи уже перевалили! И он еще спрашивает, зачем ему ярость! А как ты с шефом думаешь говорить? Опять промямлишь что-нибудь неразборчивое, он тебе наобещает, и все останется по-прежнему. Так ведь?

- Ну, - Егор Семенович знал, что когда жена в таком состоянии, лучше всего молчать и поддакивать в некоторых местах…

Весь монолог жены, мне кажется, приводить нет необходимости. И так все ясно.

На следующий день Егор Семенович после работы пошел по указанному в газете адресу.

Маг собирался уходить к себе в гостиницу, когда наш герой открыл дверь в его кабинет.

- Уже уходите? – обрадовался поначалу Егор Семенович. Но, подумав, что ждет его дома, понял – радоваться, в-общем-то, нечему. Маг посмотрел изучающе на вошедшего и, словно проследив метания его мыслей, решил принять его:

- Что у Вас?

- У меня, знаете, жена… - начал нести что-то не то Егор Семенович. – Жена, знаете, послала. Говорит, что… Ну, в-общем, мне надо немного доброты, радости, долга и совести тоже. Для жены.

- Хорошо. Давайте банку!

- Какую банку?

- Какая есть. Только на трехлитровую не рассчитывайте: я изрядно поистощился за сегодня. поэтому могу Вам наполнить лишь литровую или, - он, сделав паузу, заглянул в себя, оценил свои возможности и продолжил, - может быть, двухлитровую. Но не до верха! – тут же добавил он.

Егор Семенович опешил: «Я что-то не понимаю или не туда попал?»

- Ну что Вы стоите? Давайте банку!

- У меня нет…

- Как – нет? Я же давал объявление, что наполняю БАНКИ чувствами доброты, радости и т.д. Банки! И у входа написано. Затем из банок потреблять по мере надобности.

- Я не знал…

- Что ж Вы так. Сказать Вам – Приходите завтра! – я не могу. Все-таки, я добрый Маг и не имею права даже на малейшее зло. Сейчас что-нибудь придумаем.

Тут Егор Семенович увидел под столом штук десять закрытых капроновыми крышками трехлитровых банок. Экстрасенс поймал его взгляд и возразил:

- Нет, это нехорошие банки. Они наполнены злобой, завистью, жадностью, эгоизмом и прочей нечистью, которую я извлек из посетителей. Ибо несовместимы доброта и злоба в одном человеке. Когда это происходит, в нем постоянная борьба и, значит – нарушение внутренней гармонии. Я не могу этого допустить. Поэтому плохое забираю, хорошее даю.

- Что же делать?

- Сейчас вспомню, - Маг подошел к столу, наклонился над банками, - кажется, одна из них пустая. Да, да, да. – он достал из дальнего угла две банки. – Одна пустая. Другая, кажется, с яростью. («Ярость! – мелькнуло в мозгу у Егора Семеновича, - это то, о чем говорила жена») Сейчас мы определим.

Маг оглядел комнату, обошел ее, заглядывая под столы и стулья.

- Ах, вот ты где! – Он с любовью взял в руки абсолютно черного котенка, спавшего на стуле. Котенок сразу замурлыкал. – Прости, Черныш, ты нам нужен. – Маг с грустью вздохнул, поднес котенка к одной из выбранных банок, на секунду приоткрыл ее и…

Егор Семенович взвыл от боли, но вовремя поймал черный взъерошенный комок – до лица тот не успел допрыгнуть! Маг кинулся помогать. Вместе, двое взрослых мужчин, они с трудом отодрали озверевшего пантеренка от шубы Егора Семеновича. Руки их были исцарапаны до крови, лица красны от усилий.

- Это ярость, - констатировал экстрасенс и понес шипящего котенка в другую комнату.

А Егор Семенович – и что это на него нашло! – схватил банку и – бежать!

- Стойте! Одумайтесь! – донеслось до него, но он был уже далеко.

- Был у экстрасенса? – встретил его грозный вопрос с порога.

- Вот! – Егор Семенович протянул жене пустую трехлитровую банку.

- Что – вот? – в голосе жены появились угрожающие нотки.

- Это – Ярость! – он гордо потряс банкой. – Он всем в банки наполняет, ты почитай в объявлении.

- Ладно, - смягчилась жена, - поставь банку на лоджию, и пойдем ужинать.

И откуда было знать Егору Семеновичу и его супруге, что ярость, в отличие от банки на морозе не уменьшается в объеме, а наоборот – увеличивается…

Утром Егор Семенович обнаружил банку открытой, а город угрюмым и злым…

Новосибирск, 08.12.1991

Табуреты удачи

Семен Семеныч доканчивал второй табурет, когда в мастерскую вошел грузный потный мужчина. Он вытер пот со лба и произнес с сопением:

- Это Вы тут табуретами балуетесь?

- Я.

- Продайте мне парочку, - он огляделся. – Вот эти два как раз подойдут.

- Присядьте, пока я дошлифую этот табурет, почитайте журнал, - Семен Семеныч указал на журнал «Наука и жизнь», прицепленный скрепкой к гвоздику в стене.

Кроме гвоздика с журналом, готового табурета и пустой банки из-под супа с ложкой на подоконнике в комнате мебели не было. Сам Семен Семеныч сидел по-турецки на распластанной картонной коробке и с увлечением шлифовал наждачкой второй табурет. Он был щуплого телосложения, в замызганной спецовке – ничем не примечательный мужичонка.

Посетитель стянул со скрепки журнал и устало опустился на табурет. От нечего делать он стал перелистывать журнал. Сказав неопределенное «Хм», он остановился где-то посредине журнала. Почитав молча минут пять, он вдруг вскочил и помчался прочь так, словно за ним гнался огонь.

Семен Семеныч, бросив работу, невозмутимо поднялся, подошел к журналу, чтобы посмотреть, что же сдернуло толстяка с места. Журнал был открыт на статье, рассказывающей об утилизации мусора – ничего особенного. Он повесил журнал на место и продолжил работу.

Через некоторое время вошла Дама. Это была действительно Дама – до мозга костей, и даже шляпка с вуалью и высохшими цветами была при ней. Собачки не было – дома осталась, наверное, или околела, кто ее знает.

Дама оглядела с любопытством более чем скромное убранство мастерской, затем сказала в пространство:

- Говорят, тут делаются некие табуреты, на которых якобы можно сидеть.

- Делаются.

- И сколько они стоят?

- А сколько не жалко.

- А если мне не жалко только пять тугриков? За пять тугриков – два табурета?

- Пожалуйста.

- Почему это ваши табуреты так дешево стоят? Может, они негодные?

- Может быть.

- Я слышала, что Олигарх Петрович взял табурет за пять тысяч. Это правда?

- Правда.

- А нельзя ли мне сделать такой же?

- Вон стоит – точно такой же, о котором вы говорите.

- Но позвольте… Минуту назад вы продавали его за пять тугриков!..

- Нет, это вы его покупали за пять тугриков.

- А сейчас он уже стоит пять тысяч?!

- Он стоит столько, сколько вам не жалко.

- Если мне не жалко только пять тугриков, я могу его забрать за эту цену?

- Да.

- А если я вам предложу пять тысяч, вы с чистой совестью возьмете такие деньги?

- Конечно.

- А вы плут!

- Как вы догадливы.

- А может – дурак?

- Все может быть.

- Я беру оба табурета за … десять тугриков!

- Хорошо. Присядьте пока. Я сейчас дошлифую второй табурет – и вы их заберете.

Дама присела на краешек табурета и стала бездумно смотреть как Семен Семеныч шумно водил шкуркой по деревянной ножке туда-сюда. Шляпка у дамы почему-то съехала набок, от былой осанки не осталось и следа – она оперлась спиной о свежеоштукатуренную стену и закинула ногу на ногу. Ко всему прочему она начала насвистывать «Чижика»! Затем она стала раскачиваться под свою музыку и по-дурацки улыбаться. Потом громко засмеялась, вскочила с табурета и, размахивая сумочкой, как первоклассник портфелем после уроков, с хохотом выбежала на улицу.

В дверях она столкнулась с добропорядочным гражданином в строгом костюме. Он укоризненно посмотрел ей вслед, передернул плечами и, войдя на середину комнаты, представился:

- Пастор поместной церкви Николай.

Семен Семеныч поднял на него глаза и протянул ему свою грязную руку:

- Семен Семеныч.

Гость пожал его руку, и тут же засунул свою в карман, где незаметно вытер ее о носовой платочек. Затем он стал ходить по комнате и говорить.

- Семен Семенович, как бы это вам сказать, до меня дошли слухи, что вы занимаетесь изготовлением мебели. Причем мебели всем необходимой. В наше время, смею заметить, последнее время, ибо нам всем недолго осталось жить на этой грешной земле! Так вот, в наше последнее время, когда кругом одна химия и ничего естественного почти не осталось, вы занимаетесь таким благопристойным занятием, каким не чурался заниматься наш Господь, будучи малолетним. Вы плотничаете! Поэтому я с радостью сообщаю вам, что мы ждем вас в воскресенье в десять часов в нашей церкви, что находится в Болотном тупике!..

- Утра или вечера? – вопросительно поднял глаза Семен Семеныч.

- Что, простите, не понял.

- Я говорю, к десяти утра или вечера?

- А-а! Конечно, к десяти утра. Приходите обязательно, и семью с собой приводите.

- А соседей можно?

- Конечно, Семен Семенович.

- А можно не приходить?

- Ну что вы, неужели вы не хотите спастись?

- От чего?

- Как от чего? Неужели вы ничего не знаете?

- А что? Что-то случилось?

- Ах, Семен Семенович, это долго объяснять…

- Ну, в двух словах, расскажите.

- Нет, тут в двух словах не расскажешь. В-общем, приходите в воскресенье, там все и поймете. Хорошо?

- Посмотрим.

- Да что тут смотреть! Вы ничего не потеряете, кроме грехов, а приобретете – вечную жизнь! Да, кстати, у нас так много прихожан, что порой некоторым старушкам приходится стоять по два часа, пока идет служение. Вы меня простите, не могли бы вы пожертвовать хотя бы два табурета для нашей церкви?

- Хорошо. Присядьте пока и помолчите. Я сейчас дошлифую, наконец, табурет, и вы их можете забрать.

Пастор поместной церкви Николай протер платочком поверхность табурета и сел на него.

И не стало пастора…

16.05.2002, Темиртау

Бобрики

К вечеру, как обычно, после поездки в город, на него напала тоска. Тоска была серого цвета с иногда встречающимися оранжевыми пятнами. Он пригляделся к одному пятну, потом безнадежно отвернулся. Но чем-то пятно всё-таки притягивало. Он глянул еще раз повнимательней.

- Бобрики, - прочитал он. Ну да, бобрики. Конечно, бобрики! Ха-ха, бобрики!

Вот оно – название его сегодняшней тоски: Бобрики.

Бобрики – это жующий со скучающим видом всё познавшего человека мальчишка лет 12 на остановке. Конечно, в спортивном костюме сине-зеленого цвета с тремя косыми полосками другого цвета на голени. Конечно, коротко острижен.

Это – ритмично покачивающаяся иномарка в лесу, в стороне от дороги.

Это – обязательная бутылка или банка пива в руке каждого второго идущего по улице. И обязательное прополаскивание с надутыми щеками перед каждым глотком и гримаса после него – опять подсунули гадость! Затем на три четверти пустая бутылка торжественно-брезгливо ставится возле столба – для бомжиков!

Это – девочка лет двух на маминых руках, требовательно указывающая на жвачки и конфеты в витрине киоска – Этю! Этю! И мама, сетующая на дочь: - Всё! За сигаретами буду ходить без тебя!

Это – снисходительная улыбка из мерседеса, адресованная шоферу под запорожцем.

Это – ни на чем не основанная спесь большинства продавцов.

В-общем, это все те, кто продался в рабство новому безвременью. Мещане, короче, или, по-современному, потребители.

Тоски как не бывало! Тут же в руках появился листок с ручкой и вид исписанных призывами стен в голове.

- Бобрики! Жуйте Орбит без сахара!

- Бобрики! Держите пиво в правой руке!

- Бобрики! Слушайте крутой музон!

- Товарищ! Реже брейся – вставай в ряды Бобриков!

- Бобрики! Будьте взаимно похожими!

- Бобрики! Бейте равнодушием по нищете!

- Каждому бобрику по иномарке и коттеджу!

- Бобрики! Пинайте мораль ногами – она еще шевелится!

- Бобрики! Место встречи в ЦК[i]!

- Земля – крестьянам! Заводы – рабочим! Доходы – бобрикам!

- Наглость – оружие бобриков!

- Свинство – порядочность бобриков!

- Бобрики – гвозди Иисуса.

- Ты еще не стал бобриком? Торопись! Количество мест неограниченно!

- Бобрик – это звучит круто!

- Меньше думай – станешь бобриком!

- Достоинство бобрика в его приче и прикиде!

В этом направлении его голова работала весьма продуктивно целый час и выдала около ста пятидесяти аналогичных лозунгов. Пусть, думала она, почитают их на стенах люди и сразу поймут, кто такие бобрики и чем они отличаются от честных людей. Пусть немножко станет веселей у них на душе. А у бобриков, может, отойдет охота быть таковыми и проснется в них совесть.

На следующий день с утра пораньше он примчался на велосипеде в самый дальний район города и принялся за работу. Дворников и ранних прохожих старался избегать. Но все равно его деятельность была замечена несколькими свидетелями. С увеличением их числа он покинул поле боя со злом.

В течение недели каждое утро он появлялся в разных частях города и творил, творил, творил…

Ему не терпелось почувствовать отклик, результат от своей идеи. Стал прислушиваться к разговорам, к местному радио и телевидению. Съездил, посмотрел на свои надписи. Может, они на недостаточно людных местах? Может, добавить больше откровенности, хлёсткости?

Некоторые надписи были похабно извращены. Например: «Бобрики! Жуйте х.. без сахара!» или «Бобрики! Держите х.. в правой руке!» и тому подобное. Некоторые попросту стерты. Но основная масса лозунгов оставила людей равнодушными.

Это точно? Во всяком случае, никто нигде не упоминал слово «бобрик». Не прижилось что-то.

Он опять взялся за мел и всю неделю по утрам мотался по городу. Где же результат? Его не было. Точно?

Однажды, во время работы, его сильно напугала неожиданная рука на своем плече. Он обернулся. Лейтенант милиции мило улыбался ему. В его улыбке сквозило превосходство удава над кроликом.

- Пройдем! – пригласил он. Недалеко поджидала машина. Он пытался заикнуться о велосипеде, но был грубо втолкнут в машину и прикован наручником к милиционеру.

Что творилось в отделении, я описывать не буду – хочу, чтоб рассказ напечатали. Известно лишь, что каждое утро он приходил в милицию. Машина отвозила его в разные районы города, где он старательно счищал свои и чужие надписи со стен домов и заборов. Милиционер стоял сзади и подбадривал его:

- Давай, Бобрик! Давай, работай!

Эпилог

Вот, пожалуй, и всё. Он лишился велосипеда и наивных иллюзий. Приобрел кличку Бобрик и опыт, сын ошибок трудных.

Большинство своих лозунгов на людных местах он стер. Всё?

НЕТ!

Вчера он увидел на новенькой иномарке нацарапанное гвоздиком одно слово… Догадались, какое?

Н.Ельцовка, 16.07.1995

[i] ЦК – Центральный ресторан (кабак) в Новосибирске