Василич

Глава 1

Полвека прошло, а в памяти день 9 мая 1970 года до сих пор свеж.

Тогда я проходил срочную службу на 11 заставе 66 Памирского пограничного отряда воинской части 2022 командиром отделения.

Накануне 8 мая меня вызвал к себе начальник заставы майор Аксенов и спросил, как идет подготовка к празднованию Дня Победы, поскольку я являлся комсоргом заставы и отвечал за все официальные мероприятия.

- Да всё нормально, товарищ майор, - бодро ответил я, и хотел было перечислить, как идет подготовка, но майор поднял руку и, не отрываясь от своих бумаг, снова спросил:

- А что с ветераном?

- Ну вот только с ветераном пока никак, – осторожно ответил я.

- Не понял?! – майор взглянул на меня с недоумением.

- Так я звонил в политотдел, все ветераны распределены по заставам и другим подразделениям отряда, - виновато проговорил я, и вытянулся по стойке «смирно».

- И что?! – майор посмотрел на меня более чем строго.

- Ну, еще поищу, поспрашиваю… Поуговариваю, вдруг кто-то откажется или передумает… - начал я изворачиваться, понимая, что за такой прокол обязательно буду серьезно наказан. Дело в том, что каждый год на День Победы офицеры отряда, участники ВОВ приглашаются на встречу с военнослужащими, и это как закон.

- Иди думай, у тебя сутки, - майор снова взялся за бумаги.

Наша одиннадцатая погранзастава считалась «столичной», поскольку находилась всего в трех километрах от Хорога, в котором дислоцировалась воинская часть. И кому как не нам, было удобнее всего заранее «запастись» ветераном, участником войны из числа штабных офицеров. Но получается, что чем ближе находишься, тем дальше оказываешься. Вот я и «проспал», упустил время и теперь надо было хоть из-под земли найти ветерана, иначе самое страшное, что мне грозило, - отказ в обещанном недельном отпуске домой, тем более что я уже сообщил родным о возможном приезде.

За два часа до построения на развод я выпросил у майора машину и рванул в городской военкомат. На вопрос, есть ли у них таджики ветераны Великой Отечественной Войны, ответ был предсказуем: было три человека, но давно умерли. Порекомендовали обратиться в соседний кишлак Тым, там, дескать, видели бабая с орденскими колодками на халате и одного русского, по документам - Павла Матвеева, как будто участника войны.

Я помчался в Тым. Но и там меня ждало разочарование. Оказалось, что гость одного из жителей кишлака завтра, то есть именно 9 мая, улетит обратно в Душанбе. А где живет некий Павел Матвеев, и живет ли такой вообще в их кишлаке, никто не знает.

После этого я плюнул на затею с поисками ветерана и вернулся на заставу. На боевом расчете на следующие сутки, который зачитал начальник заставы, мне выпал наряд в аэропорт с рядовым Беденко.

Аэропорт был от нас всего в километре, мало того, его взлетно-посадочная полоса одним концом упиралась прямо в дувал (каменный забор) нашей заставы и была рассчитана на прием самолетов внутренних рейсов: Як-40 и Ан-2. Само здание аэропорта было небольшим, одноэтажным с залом ожидания человек на пятьдесят.

Авиарейсы из Душанбе в Хорог и обратно зависели от погоды и наличия определенного числа пассажиров. В летнее время нередко получалось принимать и по два, и по три рейса на день. Задача пограничного наряда – паспортный контроль. Старший наряда проверял у пассажиров паспорта по наработанной методике, младший держал под контролем процесс, кроме того, рядом обязательно присутствовал сотрудник местного КГБ.

9 мая ожидалось два рейса из Душанбе. Первый рейс мы с младшим наряда приняли без особых хлопот, обычно и буднично. После того как автобус забрал прилетевших пассажиров и укатил в Хорог, к своим обязанностям по обслуживанию самолета приступил авиатехник, невысокого роста мужичок лет за пятьдесят в промасленном комбинезоне. Он ловко что-то отворачивал у самолета, заворачивал, заглядывал в двигатели, поднимался на борт к летчикам, после чего давал «добро» на взлет. Мы звали его Василич, а за глаза Василёк. Приветливый, улыбчивый, застенчивый с удивительными голубыми глазами на загорелом, обветренном лице. Он годился нам в отцы, но все обращались к нему на «ты», так было принято еще нашими предшественниками. Василич в свою очередь многих из нас знал поименно и с каждым обращался строго на «вы». Первое время это резало слух, но потом постепенно привыкали, раз так повелось…

Василича знала вся застава, а точнее все, кто ходил в наряд «аэропорт». С искренней, доброй улыбкой он встречал каждого из нас, крепко и долго жал руку, словно последний раз виделись год назад, и обязательно угощал чем-нибудь вкусным. Главным образом стряпней, которую готовила его жена.

И в этот день, отправив самолет, Василич как обычно расположился под небольшим навесом со столом и лавкой, который служил ему и верстаком, и столовой, и просто местом отдыха, где он раскладывал свой обильный «тормозок» и непременно приглашал нас отведать, что приготовила его супруга. Мы охотно присоединялись и в один присест проглатывали домашнюю вкуснятину. А он с радостной улыбкой наблюдал за нами, отдавая и свою часть обеда, ссылаясь на то, что хорошо позавтракал. Было заметно, что Василич тянется к нам, ненавязчиво, осторожно. И нам хотелось общаться. Говорить с ним, расспрашивать, но не получалось, служба не располагала. Мы выполняли приказ по охране границы, а он свои служебные обязанности, поэтому встречи проходили накоротке.

Я продолжал сокрушаться по поводу явной отмены побывки домой, и это, по всей видимости, было заметно.

- Что, товарищ сержант, за печаль у вас? – осторожно спросил Василич.

- Да так, - уклонился я от ответа.

- Может, чем-то я смогу помочь? – снова спросил авиатехник.

- Да чем ты мне поможешь, Василич?! – я ещё больше приуныл. Но через минуту повернулся к мужичку и внимательно на него посмотрел. В голову ворвалась шальная мысль: а не попробовать ли Василича сделать ветераном. Вроде бы и по возрасту из тех времен, и сговорчивый, и услужливый, вдруг получится?! Ну, может, не совсем ветеран, но что-то явно знает о войне, сам видел или наслушался, всё равно ребятам будет интересно, и шеф вдруг смилостивится насчет отпуска?!

- Николай, что-то не так? – заметив на себе мой пристальный взгляд, спросил авиатехник.

- Слушай, Василич, - заговорщицким тоном обратился я к нему, - а ты служил, ну, я имею в виду, в Армии?

- А как же, – он непонимающе пожал плечами. - В строю стоял самым последним из-за своего роста, но служил как все, - он еще раз пожал плечами и виновато улыбнулся.

- А во время войны где был?

- Так во время войны и служил, – собеседник хоть и улыбался, но стал смотреть на меня с подозрением. - В 1940 призвался, а в 1944 после ранения и контузии комиссовали.

- Так ты что, воевал?! – меня аж затрясло.

- Получается, что так, - снова обворожительно улыбнулся Василич.

- Милый ты мой человек, вот тебя-то я и ищу! – вскочив с места я порывисто обнял авиатехника.

- И что, награды есть?

- Да есть кое-что. А в чем дело, товарищ сержант?!

- Слушай… - и я подробно рассказал о своей печали-кручине.

- Э-э нет, что вы, ребята, какой из меня рассказчик. Я сроду нигде и никогда не выступал, - стал отказываться Василич, – да и день для нас с супругой расписан, что называется, от и до, лучше бы в другой раз, - проговорил он как-то с грустью в голосе.

- Да там же все будут свои, все наши. Ты их знаешь, сто раз видел.

- Да нет, не могу. Вы - грамотные, молодые, современные, такую службу несете, а что я, почти пенсионер, да и рассказывать-то нечего. Нет, нет и нет.

Но меня понесло.

- Василич, ты моё спасение! – Я не переставал радоваться. У меня снова появилась надежда на отпуск.

- Сегодня в половине четвертого мы приедем за тобой, - не обращая внимания на отказы собеседника, продолжал я, – называй адрес!

- Да какой адрес, – глубоко вздохнул авиатехник, вон моя кибитка, - Василич махнул рукой в сторону склона, что начинался сразу за зданием аэропорта.

- Где?! – не понял я.

- Вон, где зеленый островок, – снова махнул рукой авиатехник, - по столбам смотрите.

Действительно, на совершенно пустынном, иссушенном солнцем, хотя весна еще только начиналась склоне горы, метрах в трехстах виднелся небольшой оазис из фруктовых деревьев и пирамидальных тополей, к которому вели опоры линии электропередачи.

- А дорога туда есть? – спохватился я, не найдя признаков дорожного пути.

- А зачем нам дорога? До работы спустился - и вот она. До чайханы так же.

- Ну, в общем, Василич, в половине четвертого будь готов, - отдал я «приказ» авиатехнику и весь остаток времени до половины четвертого провел в приподнятом настроении. Если, - размышлял я, – у него наберется хотя бы одна-две медали, пусть даже юбилейные, уже неплохо, главное, он был на фронте.

- Ну, нашел ветерана? – первое что спросил начальник заставы, когда мы вернулись из наряда.

- Так точно, товарищ майор!

- Ну и кто это, если не секрет? – с подозрением снова спросил начальник.

- Сюрприз, товарищ майор, - бодро сообщил я, и загадочно улыбаясь добавил, - вы удивитесь.

- Вот как! Ну, ну.

В три сорок пять мы с водителем Куличковым поехали за ветераном. Не без трудностей наш ГАЗ-69 поднялся по склону к небольшому оазису, в котором «спряталось» беленькое аккуратное традиционное таджикское жилище - чид, которые мы называли кибитками. Нетрадиционным в жилище были два русских окна и печная труба на плоской крыше. Домик буквально утопал в цветущей зелени. Невысокий дувал из камней, поверх которых торчали сухие ветки верблюжьей колючки, охранял этот маленький зеленый мирок. Совсем рядом с дувалом - арык. Я вошел в калитку и захлебнулся ароматом разноцветья. Особенно чувствовался запах огромных роз в человеческий рост и гигантскими, с шапку, цветками. Розы, казалось, были повсюду: в небольших клумбах у стен жилища, по краям дорожки, что вела дальше в глубину сада. Дверь в кибитку была открытой и из неё доносились голоса мужчины и женщины о чем-то яростно спорящих. Но я решил все же пройтись по дорожке и заглянуть дальше в глубину оазиса. Повернув за угол дома, я в удивлении остановился. Между двумя в розовом цветении деревьями на небольшом взгорке стояла пирамидка со звездой. «Странно, неужели чья-то могилка?!» - подумал я и вернулся к открытым дверям. Внутри жилища продолжали громко спорить. Я без приглашения переступил порог, да так и замер прямо у входа. То, что я увидел, было невероятным, ошеломляющим, взрывом моего сознания. У меня перехватило дыхание и мелко затряслись ноги. Посередине прихожей, она же и кухня, поскольку внутреннее пространство перегораживала русская печь, стоял стул, на котором висел пиджак с «иконостасом» из орденов и медалей. Я во все глаза смотрел на него и чувствовал, что слепну от блеска золота, серебра, бронзы… Только что я удивлялся обилием цветов сада и вот теперь не мог отвести взгляда от огромного «букета» воинских заслуг - героизма, мужества, отваги.

Там, за печью, продолжался спор, а я стоял, смотрел на награды и чувствовал, как прямо на глазах вырастает фигура Василича.

- Ой, вы уже приехали?! – вывел меня из оцепенения женский голос. Передо мной стояла маленькая женщина лет пятидесяти. С аккуратной прической совершенно седых волос, живыми, теплыми глазами и улыбкой точно такой же, как и у Василича. Она улыбалась удивительно лучисто, открыто, по-родственному, хотя где-то в самой глубине её ореховых глаз запряталась печаль. - Я говорю Павлу, раз ребята пригласили, стало быть надо поехать и выступить. А он упирается, - продолжала с недоумением выговаривать женщина. «Ага, значит, Василича зовут Павлом, - сообразил я, – Павлом Васильевичем».

- Не упираюсь, а сомневаюсь, - из-за печи вышел и сам Василич, - говорю же, не готов я прилюдно выступать. Никогда этого не делал. Да и день такой… – он не договорил, взглянув на жену с укоризной. Павел Васильевич был в рубашке и неумело, тихо ругаясь, застегивал рукава.

- Давай помогу, - пришла на помощь супруга. – Он действительно ужасный трусишка, когда надо что-то сказать, отстоять, топнуть ногой…

- Том, да уймись ты наконец! - буркнул Василич.

- Вот, полюбуйтесь, - переключилась она на меня, - кстати, извините, как вас звать? – добавила она скороговоркой. Я назвался. - А я Тамара Федоровна.

- Очень приятно.

- Вот, Николай, посмотрите на него - не хочет надевать пиджак со своими наградами.

- Да я ж в нем как клоун. Люди увидят - засмеют и разбегутся.

- Ты что их украл или отобрал у кого?!

- Мы точно не разбежимся, – подхватил я шутейный тон хозяйки. – Павел Васильевич, давайте я помогу надеть, - я взялся за пиджак, который оказался далеко не легким, а от орденов и медалей пошел солидный мелодичный звон.

- Ну вот, я ж говорил, как клоун! - оглядывая себя и поддергивая левую часть пиджака, как самую тяжелую, проговорил Василич. И действительно, было заметно, что эта часть его гардероба далеко не часто использовалась хозяином. Рукава были заметно длинноваты, да и плечи провисли. Зато орденов и медалей - не счесть. На левой стороне пиджака в самом верхнем ряду кроваво горели два ордена Боевого Красного Знамени, далее серебром блестели целых три медали «За отвагу», ниже «За боевые заслуги», «Партизану Отечественной войны 1 и 2 степени» и еще три ряда медалей и ни одной юбилейной. На правой стороне – два ордена Красной Звезды, ордена первой и второй степени «Отечественной войны», а ниже разлапистые много лучистые иностранные ордена и даже один серебристый крест.

- Ну с Богом! – напутствовала Тамара Федоровна мужа, коротко перекрестив его спину.

Водитель Куличков увидев авиатехника Василича при параде на мгновение замер, но в следующую секунду пулей выскочил из машины и открыл переднюю пассажирскую дверь. – Прошу… - он вопросительно посмотрел на меня…

- Павел Васильевич, – специально громко проговорил я, – садитесь, пожалуйста, вперед.

Куличков вел машину аккуратно, объезжая ямы и кочки, словно вез что-то хрупкое и дорогое, и всё время косился на пассажира, вернее на его награды.

От радости меня распирало! Такого ветерана откопал. И ведь где – рядом с заставой. Сколько «призывов» прошли мимо и не заметили! Василич, Василёк – маленький улыбчивый мужичок-авиатехник, а на самом деле герой войны, да еще какой! Столько наград! Если сложить боевые награды, медали и ордена ветеранов отряда, то и половины не наберется, что на груди Василича.

Подъезжая к заставе, я попросил Куличкова посигналить, чтобы ребята успели построиться. Так и получилось, мы медленно въехали на плац, личный состав уже стоял в двухшереножном строю во главе с начальником заставы.

Из-за маленького роста из машины была видна лишь голова Василича. Увидев его, ребята заулыбались. А лицо майора приобрело очень недоброжелательный вид. Он смотрел и крутил головой, решая, видимо, как наказать меня за столь дерзкий сюрприз.

Я выскочил из машины, открыл дверь Василичу и громко прокричал: «Ветеран Великой Отечественной Войны Павел Васильевич Матвеев!» После чего личный состав заставы одобрительно загудел. Но, когда Василич вышел из машины и повернулся к строю, наступила тишина. Ребята застыли от неожиданности. Они, открыв рты, смотрели на авиатехника Василича и мало что понимали.

- Смирно! Равнение на середину! – вдруг громко скомандовал майор и, отдавая честь, строевым шагом направился к гостю. – Товарищ ветеран Великой Отечественной Войны, на встречу с вами и в ознаменование двадцать пятой годовщины победы над фашистской Германией личный состав одиннадцатой пограничной заставы построен. Начальник заставы майор Аксенов.

- Ну что вы, зачем так торжественно, товарищ майор, - растерянно проговорил Василич и поддернул левую часть пиджака.

Когда прозвучала команда «вольно, разойдись» ребята обступили Василича. Всем хотелось как можно ближе к нему подойти, а главное - пожать руку и рассмотреть «иконостас». А уже в ленинской комнате началась основная часть встречи с ветераном.

- Ну, Павел Васильевич, расскажите о себе, - первым задал вопрос начальник заставы.

- А что рассказывать-то?

- Ну, для начала, где и когда родились и дальше… - подсказал майор

- Да разве это интересно? Все когда-то и где-то родились, - тихо ответил гость, опустив голову. Волнение Павла Васильевича было заметно, и каждому хотелось хоть чем-то поддержать ветерана.

- Нет, ну все же интересно, какая земля родила такого героя, – высказался кто-то из ребят.

- Э-э нет! – резко поднял голову Василич. - Герои они все там, на фронте остались. А кто выжил, им просто повезло. – Лицо гостя стало неожиданно строгим. Он снова немного помолчал и с неохотой продолжил:

- Ну ладно, где я родился, спрашиваете, - деревня Токарево, Касимовского района Рязанской области. Вот там и родился в одна тысяча девятьсот восемнадцатом году. – проговорил Василич и ненадолго замолчал.

- А как в Армию попали, где служили, - осторожно напомнил майор.

- В армию меня поздно призвали. В двадцать два года пошел служить. Повезло, службу начал под Ленинградом в воинской части, что охраняла завод под номер сорок семь, где тогда делали У-2 Поликарпова. В начале сорок первого попросился на сам завод. Не сразу, немного погодя меня перевели, так как я хорошо знал столярное дело. У-2 они же все из дерева. И стал собирал самолеты. Ну а война началась, сначала в полку был авиатехником, потом, когда летчиков стало не хватать, сам стал летать.

- Так вы летчик?! – послышалось сразу несколько голосов.

- Летчик, это громко сказано. У-2 это, как у нас тогда говорили, – «летающая парта» или «швейная машинка» из-за стука двигателя. На нем учили курсантов делать первые шаги в небо. Хотя на фронте У-2 часто был незаменим. – Павел Васильевич заметно оживился. В глазах появился блеск, и он стал как будто выше ростом. – Довелось летать и на У-2ЛШ — лёгкий штурмовик с пулемётом ШКАС калибра 7,62 мм. Имелись крепления для 120 килограммовых бомб и четырёх реактивных снарядов РС-82, – ещё больше оживился гость. – Летал и на У-2ЛНБ — лёгком ночном бомбардировщике. Пришлось и на У-2ВС, это самолёт связи, который в сорок четвертом получил маркировку По-2ВС.

Павел Васильевич расправил плечи, стал говорить громче, охотнее, было понятно, что это его тема.

Совсем за короткое время мы многое узнали об уникальном самолете У-2. Павел Васильевич с блеском в глазах перечислял его технические характеристики, особенности материала, из которого он был сделан, оригинальность конструкции, возможности самолета в боевых условиях, как и сколько людей можно было на нем перевезти, как хитро подкрасться к противнику и многое, многое другое. Вся застава слушала ветерана затаив дыхание. Какой-то, как нам ранее казалось, недосамолет У-2, на глазах вырастал в смелого и дерзкого, хитрого и отважного маленького хулигана.

- У Вас, Павел Васильевич, целых два ордена Боевого Красного Знамени, не могли бы рассказать, за что вас ими наградили? – спросил кто-то из ребят.

- Красного Знамени? – переспросил Василич и, склонив голову, покосился на ордена.

- Да, за что вы их получили?

- Да, это как-то случайно. На фронте всякое бывало. – И Павел Васильевич пожал плечами.

- Так за что? – опять напомнил кто-то из ребят.

- Ну, вот этот первый, - начал он рассказывать, - на самом деле случайно получилось, - он опять скосил глаза на свою грудь, - в конце сорок первого нас со штурманом Мишей Блиновым послали бомбить железнодорожный мост в районе Чернигова, что на Украине. Бомбили мост, а получилось, что с ним вместе немецкий эшелон с танками попал, что называется, под руку. Миша тогда говорил – давай, мол, круг сделаем и на мост зайдем с запада. Вот, пока делали круг и заходили с тыла, увидели огни паровоза. Мы чуть его опередили, и охрана моста нас не сразу заметила, открыла огонь, когда мы отбомбились двумя ФАБ-50. Это потом командир полка сообщил, что еще и эшелон засчитали за нами. Миша, - Василич сделал серьёзное лицо, - в конце сорок первого погиб. Ему тогда было всего девятнадцать.

После этих слов мы долго молчали, не решаясь потревожить наступившую тишину.

- А второй? – не выдержал кто-то из ребят.

- Что второй?

- Второй орден Красного Знамени за что?

- Второй, - Василич оживился, на его лице снова заиграла улыбка, - второй тоже случайно и даже смешно получилось, - он очередной раз поддернул левую часть пиджака выравнивая его кособокость. – В сорок втором возвращались от партизан. Это в Белоруссии было. Меня тогда ранило в ногу, но кость не задело. Я на скорую руку жгут наложил. До наших было совсем ничего, когда неожиданно закончилось горючее. Потом я нашел утечку. Ну так вот, планируем на небольшую полянку и замечаю вражескую технику под маскировочной сетью. Я кричу штурману, чтобы он, как только приземлимся, бежал в сторону леса. Мы еще катились по земле, а к нам уже с двух сторон немцы на мотоциклах и двух машинах. Думаю, нет, только не плен. Граната была. Соображаю, что подпущу их поближе и рвану. А штурман дал такого стрекоча - только пятки сверкали.

Сижу смотрю, как немцы приближаются. Пригляделся, а они смеются вовсю. Подъехали, на меня никакого внимания не обращают, а самолет щупают, хлопают по плоскости, то есть по нижнему крылу, по фюзеляжу, что-то кричат и радостно так ржут. Потом помогли мне вылезти. И что интересно, появился их медик, сделал мне укол и перевязал рану. Я удивился. Потом еще одна машина подъехала, легковая. Из нее вылез важный чин с красными петлицами, крестом на шее и в светлых перчатках. Как потом выяснилось, целый их генерал. И он тоже давай ржать. Хохочет, ходит вокруг самолета и всё щупает. Потом ко мне подошел и что-то говорит. Их солдатик стал переводить, но очень плохо. Короче говоря, я понял, что этот генерал хочет прокатиться на моем самолете по полю. В общем-то это было не совсем поле, а небольшая поляна. Они прекрасно понимали, что для взлета эта поляна ну никак не подходит. Я говорю, что топливо закончилось. Он распорядился, и тут же появилась канистра. Залили литров десять, не больше. Генералу помогли забраться на плоскость. Он заглянул в кабинку и давай ещё пуще хохотать. Потом достал с моего сидения сковородку и давай ей размахивать и громко ржать. Тут со смеху покатились все немцы. Смеются, за животы хватаются. Короче говоря, рассмешил я их.

- А для чего сковородка? – спросил кто-то из ребят.

- Как для чего, - широко улыбнулся и сам Василич, - какая ни есть, а броня, – тут и мы давай смеяться.

- Мы, - говорит Василич, - в любой деревне первым делом у хозяек выпрашивали или меняли на продукты сковородки. Хорошо – одна, а две лучше. Сядешь на сковородку и, действительно как-то спокойнее себя чувствуешь, особенно когда через линию фронта летишь.

- Ну, а дальше что было? - не выдержал майор.

- А дальше – самое интересное. Генерал залез на место пилота, меня подхватили и поставили на плоскость рядом с кабиной. А по другую сторону переводчик. Говорят, давай показывай, как твой русский самовар заводится. Я перегнулся и поставил сектор дросселя на нужное положение, винт на компрессию, угол опережения зажигания... – Василич говорил четко, быстро, словно сидел в кабинке своего У-2 и готовился к взлету. – Как только мотор запустился, я немедленно перевел сектор дросселя на малый газ и отпустил тормоз. Самолет покатился. Генерал орет, руками радостно размахивает, а я вдруг подумал: «А что если рискнуть?» Включил полный газ и потянул на себя рукоятку управления. Мотор взревел и через несколько секунд мы оторвались от земли. Переводчик успел спрыгнуть. А я так и остался стоять на плоскости…

- Ни хрена себе! – выкрикнул кто-то из ребят.

- Генерал орет, меня толкает, пистолетом размахивает, хотя понимает, что если убьет меня, то сам же и разобьется. А высота всё растет. Никто в нас не стреляет. Думаю, немцы тогда просто не поверили, что их генерал так легко взлетит с полянки, не предназначенной для взлета. А мы взлетели. Потом они, видимо, подумали, что мы сделаем кружок и как ни в чём не бывало сядем, а мы все выше и дальше. Набрав необходимую высоту, я перевел обороты на номинальную мощность, и мы полетели в сторону фронта.

- Как вас встретили?

- До фронта мы не долетели с километр – снова бензин закончился. Сели на неудобную поверхность. Клюнули носом, сломали винт, повредили плоскости, в общем, пока выбирались, наши подоспели.

- А сколько раз вы летали за линию фронта?

- Так в основном туда и летали. И, как правило, ночью. Днем нас легко было сбить, максимальная скорость - всего сто пятьдесят километров в час, потолок - три тысячи метров и, главное, никакой защиты. Летишь, словно голый. А за линию фронта - где-то за двести раз получается.

- Ого! – прогудело среди ребят.

- Это мало. Настоящие асы летали по пятьсот и более раз.

- А ваша жена тоже ветеран?

- Мы с ней с сорок первого вместе. Перед самой войной расписались, и так получилось, что служили в одном полку. Она радисткой была.

- Здорово! – чуть не хором выдохнули ребята.

- Павел Васильевич, а вас сбивали?

- Ну, а как же, и не раз. Но опять-таки везло. Каждый раз либо дотягивали до наших, либо помогали партизаны. Часто от самолета оставались одни лохмотья, а сами - живёхоньки. Везло.

- Последний вопрос, Павел Васильевич. – Снова обратился к гостю майор, когда заканчивался второй час встречи: - А как вы сюда-то, на Памир, попали?

Было заметно, как Василич вздрогнул и опустил голову. Он долго молчал, а мы не торопили, понимая, что вопрос майора для него оказался очень чувствительным. Я даже подал шефу знак, чтобы сойти с этого вопроса и тот понял.

- Может, в столовую пройдем, Павел Васильевич, там праздничный обед… - осторожно предложил майор гостю. Но Василич словно не слышал, продолжал молчать. Наконец, через добрую минуту заговорил.

- Мы с женой здесь из-за сына нашего, из-за Андрюши, - с трудом выговорил Василич. Он поднял голову, и мы увидели, как повлажнели его глаза. – Андрей вместе со своим взводом погиб здесь, в районе аэропорта. Товарищ майор должен знать, что здесь творилось десять лет назад, - Василич повернулся к майору, тот коротко кивнул и отвернулся к окну.

Меня словно током ударило… Я вспомнил пирамидку со звездой у них в саду.

- Нам, когда сообщили, что Андрея… приехали, а от него и его ребят ничего не осталось. Вот мы с матерью и решили жить там, где последние часы прожил наш сын. Он у нас один был. – Василич снова замолчал, по всей видимости, собираясь с силами.

- Сварил я из металла пирамидку, - наконец продолжил он, - в неё положили все вещи Андрея, что оставались еще дома. Так и живем… как будто он с нами. – Василич говорил, высоко подняв голову, расправив плечи, глядя куда-то сквозь нас, совершенно не стесняясь бегущих из глаз слез.

- А когда он погиб? – спросил кто-то осторожно.

- А вот как раз девятого мая, – очень тихо проговорил Павел Васильевич.

Меня словно окунули во что-то мерзкое, липкое, гадкое. Я даже захлебнулся от отвращения к себе. Ведь говорил же Василич ещё утром, что этот день у них с супругой особенный, что лучше бы в другой день… А я не услышал. Думал только о своём отпуске.

Медленно поднялся со своего места майор. За ним и все мы встали и замерли как по команде «смирно». В ленинской комнате наступила тишина, словно в ней никого и не было.

Мы стояли и смотрели на маленького, сидящего на стуле мужичка, обвешанного наградами, а видели огромную человеческую глыбу – солдата Победы, который прошел войну, потерял сына и теперь доживает свой век на чужбине ради его памяти.

К о н е ц