Варенье для Торгильса

Глава 1

Самайн не отмечаю

Костёр не развожу.

С корицей яблоки сварю.

И нет печали.

Чудес не ожидаю.

И ду́хов не зову.

Осенний холод наяву.

Камин включаю.

Свечей не зажигаю.

И ничего не жду.

Один из прочих дней в году.

Чай наливаю.

Самайн не отмечаю.

Костёр не развожу.

Чудес не ожидаю.

И ду́хов не зову.

Свечей не зажигаю.

Но, может быть, чего-то жду.

Рина приехала в пятницу, когда стемнело. Ключ заедал, как всегда. Дверь со скрипом открылась. Внутри пахло пылью и стылым деревом – дом не топился две недели, с её прошлого приезда в середине октября.

Бабушка умерла в начале октября прошлого года. С тех пор в этот дом приезжала только Рина, нечасто, когда хотелось побыть одной. Сейчас ей хотелось именно этого.

Рина повесила куртку на стул. Телефон выключила ещё в электричке. Ей не хотелось опять наткнуться на новое фото Никиты с Лизой, выложенное в соцсети. Никита остался там, в городе, а Рина – здесь, на кухне бабушкиного дома.

Она поставила чайник и, пока он закипал, открыла старинный деревянный шкаф. Рядом с жестянкой, в которой хранились овсяные хлопья, нашла банку яблочного варенья с корицей. Последнюю. Бабушка варила. Кусок лейкопластыря с датой наполовину отклеился. Бабушка варила пять-шесть банок за раз. Часть раздавала соседям, пару банок оставляла для Рины. Сама варенье не ела – диабет. И вот бабушки нет, а варенье ещё есть.

Друзья в эту субботнюю ночь звали Рину в клуб, но она никакой Самайн отмечать не собиралась. И сейчас разводить костёр, зажигать свечи, обращаться к ду́хам не планировала – в духов она не верила. Она вообще ни во что не верила после того, как Никита её бросил: дочка декана показалась ему более перспективным вариантом. Бабушка Рины тоже не верила в духов. Она была человеком советской закалки. Верила, что чай пьют из стакана и что варенье без корицы – просто яблочная каша.

Рина налила чай. Открыла банку с вареньем, нарезала толстыми ломтями привезённый с собой хлеб из пекарни. Села за стол. За окном чёрно. Конец октября. Ветер шумит в голых яблонях.

В сенях скрипнула половица. Рина повернула голову, но даже не вздрогнула. Полгода назад она бы испугалась, дёрнулась, но теперь стала слабо реагировать на внешние раздражители.

В дверях кухни стоял человек. Большой, не просто высокий, а именно большой. Мокрый. Домотканая рубаха, ремень, на плечах – шерстяная накидка, с которой капало на линолеум в клеточку. На ногах – обмотки, разбухшие кожаные башмаки. От него пахнуло рекой.

Он сделал несколько шагов вперёд и схватил Рину за запястье, не больно, но крепко. Пальцы ледяные. Сказал что-то резко.

Рина поняла. Не сразу, не целиком, но поняла. Четыре года скандинавистики, два года древнеисландского, спецкурс по древнешведскому. Диссертация по скальдической поэзии, застрявшая на третьей главе.

Húsfreyja. Хозяйка. Он спрашивал хозяйку. Где, куда делась.

Она дёрнула рукой – хотела освободиться. Не удалось.

– Нет больше хозяйки. Умерла.

Сначала по-русски. Он, конечно, не понял. Тогда повторила на древнеисландском, потом на древнешведском, как сумела. Он разжал пальцы и отступил. Оглядел кухню – печь, чайник, окно, за которым черно. Лицо не злое, скорее потерянное. Шрам, идущий от скулы, затерялся в мокрой кустистой бороде. Глаза светлые, серые, мутные от усталости.

Назвался: Þorgíls Þorkelsson, af Svíþjóð. Рина расслышала и перевела автоматически, как на семинаре. Торгильс, сын Торкеля, из Свеаланда. Имена из саг, с рунических камней, из её конспектов, написанных неразборчивым почерком. А он стоит тут, на бабушкиной кухне, и вода с него капает на пол.

Рина принесла ему дедовские штаны и свитер. Штаны оказались коротковаты, а свитер – узким в плечах. Она отвернулась к окну, он переоделся в сухое, сел на табуретку и стал рассказывать. Шли по реке сверху, от Хольмгарда к Алдейгьюборгу, обратно в Свеаланд. На лодках с нарощенными бортами – такие таскали волоком. В его лодке было четверо. Везли серебро, стеклянную посуду, немного шёлка. На порогах лодку повело, ударило о камень, перевернуло. Трое ушли под воду; он зацепился за обломок и выбрался на берег. Шёл, не зная куда, пока не увидел свет в окне.

Рина слушала. Лодка с клинкерными бортами, речная. Не кнорр – кнорр по реке с порогами не ходит. Она знала это из учебников, из археологических отчётов, из монографии авторитетного скандинависта, которую использовала для застопорившейся диссертации. И вот это материальное прошлое сидит на табуретке. Живое, мокрое. И просит пить.

Vatn. Вода. Рина налила Торгильсу колодезной воды из кувшина. Он выпил залпом. Она подумала, что ему нужно тёплое питьё, и поставила перед ним стакан чая. Он понюхал, поморщился, отодвинул. Не понял, что это, не хотел. Рина убрала чай и достала из шкафа бабушкину рябиновку, початую. Налила в стакан. Он понюхал и выпил. Вытер рот тыльной стороной ладони.

– Svengr, – сказал он.

Голодный. Это Рина поняла. Подвинула к нему плоскую тарелку с хлебом и открытую банку с вареньем – больше у неё сейчас ничего не было. Дала деревянную ложку. Он начал есть – доставал этой ложкой варенье из банки, размазывал его толстым слоем по ломтю хлеба и жевал медленно, запивая водой.

Рина смотрела, как он ест бабушкино варенье. Бабушка варила его в прошлом октябре, судя по дате на лейкопластыре, за неделю до того, как умерла. Стояла у плиты, помешивала, сыпала корицу. А теперь этот человек сидит, намазывает его на хлеб и даже ест его ложкой прямо из банки.

Торгильс согрелся. Рябиновка и хлеб с вареньем помогли. Он сидел, привалившись к стене, и смотрел мимо Рины, в пустоту.

– Arnviðr, – сказал он тихо. – Ketill. Steinn.

Имена. Трое на дне реки. Никто не вытащил, не похоронил. Никто не сказал над ними нужных слов.

– Я не мог им помочь, – сказал Торгильс. – Река не отдала.

Рина молчала. Что ему сказать? Что прошла тысяча лет? Что Арнвид, Кетиль и Стейнн – это ил на дне, и их имён нет ни в одной саге, ни в одной хронике? Что его выбросила река, а её – некогда любимый человек? Она ничего не сказала. Налила ему ещё рябиновки.

– Я шёл, – сказал он. – Долго. Не мог стоять. Стоять – значит думать, а думать – значит вспоминать. Вспоминать, как Кетиль кричал, когда река его забирала.

Рина смотрела на Торгильса и думала, что уже полгода... никуда не идёт. С тех пор как Никита сказал: «Ну, Рина, постарайся меня понять...». Она не пишет третью главу, не звонит матери, никуда не выходит с друзьями. А этот человек всё время идёт.

– Ты дошёл, – сказала Рина.

Торгильс кивнул.

Он уснул на кухне – на полу, у печки. Сел спиной к стене, вытянул ноги, закрыл глаза и затих. Рина накрыла его бабушкиным пледом. А потом долго сидела за столом и тоже уснула. Щека на сложенных руках.

Проснулась от холода. Серое утро. Кухня пуста. Плед сложен на полу. Дедовские штаны и свитер, которые Рина дала Торгильсу ночью, лежат на стуле, он ушёл в своём. Задняя дверь, на огород, чуть приоткрыта. Холодный воздух тянет по полу. Он ушёл. Не исчез, не растаял – ушёл через дверь. А она спала, сидя за столом, не услышала, не проснулась, не попрощалась.

Рина закрыла дверь. Помыла стаканы. Убрала плед. Потом села. Посмотрела на полку за стеклянной дверцей шкафа – там стояла миска. Та, в которую бабушка всегда клала ломоть хлеба в последний октябрьский вечер. Рина помнила это с детства. Она приезжала к бабушке на осенние каникулы, и в самом конце октября в миске всегда лежал ломоть хлеба. А рядом стояла банка варенья. Рина спрашивала: «Зачем?» Бабушка отвечала: «Вдруг кто голодный зайдёт». Рина думала: «Стариковская причуда. Кто зайдёт в этой опустевшей деревне ночью в конце октября? Никто не зайдёт».

Но он заходил. Каждый последний октябрьский вечер. И ел бабушкино варенье с хлебом. А потом уходил и через год приходил снова. Пока бабушка была жива. А в прошлом октябре бабушка умерла. Миска стояла пустая, дверь была заперта. Он пришёл, и никто не открыл. И он ушёл. И шёл ещё год. До этой пятницы. Пока Рина не включила свет на кухне.

Она сидела на кухне пустого дома и думала: я не должна была спать, я должна была услышать, встать, сказать: «Подожди». Сказать: «Останься». Запереть дверь. Не дать ему уйти в темноту.

Он шёл больше тысячи лет. Хватит. Рина сжала руки на столе так, что костяшки побелели. Потом встала, надела куртку, взяла сумку и пошла к платформе – скоро электричка.

Рина села у окна. Мимо потянулись поля – серые, голые. По краям – деревья, тоже серые и голые. Она достала из сумки блокнот и на первой чистой странице записала: «Þorgíls Þorkelsson. Arnviðr. Ketill. Steinn». Четыре имени, чтобы были. Потом перевернула страницу и написала: «Глава третья. Поминальные обряды и неучтённые устные источники раннесредневековой Скандинавии».

В сумке у неё лежала пустая банка из-под варенья. Привезёт домой, поставит на полку, а в следующем октябре сварит новое – яблоки с корицей, по бабушкиному рецепту. Поедет в бабушкин дом, включит свет, а дверь не запрёт.

В следующий раз она его не отпустит.