Валерьяна

Глава 1

Часть I.

В семье учительницы Ирины Андреевны Черкашиной и распиловщика Анатолия Дмитриевича Черкашина родился сын, которого нарекли при рождении Валерием. С молодых лет мальчик высказывал незамысловатую способность к обучению и воспитанию: во всём был примерным учеником и благоразумным ребёнком. Во многих школьных предметах он был способен и хорошо обучаем, а во всяком незамысловатом мероприятии рвался быть первым среди учеников, так что во многих делах ещё в младших классах проявлял незаурядную приподнятость бодрости духа, завлекая таким образом всех близстоящих товарищей. Ученики любили и уважали его, сам он был примером среди них, но словно этого было недостаточно, ещё и занялся собой и ходил на различные спортивные кружки. Он рано полюбил шахматы и шашки, часто ходил на занятия по плаванию, футболу. Его приглашали и на бокс, но он отказался, так как ему была неприятна мысль, что он мог кому-то причинить боль, либо вовсе кого-то ударить, хотя и без сомнения он мог бы и здесь достичь значительных успехов. В общем это был живой, подвижный и вместе с тем покладистый молодой человек, способный к обучению и наставлению.

После старших классов он решил посвятить свою жизнь архитектуре, так как был особенно хорош в чертежах и прикладной физике. Физика увлекала его в тот мир, где он чувствовал силу, силу того вида, когда зная устройство нашего мира и всей вселенной, всего окружающего бытия, можно было в самом деле почувствовать себя неким творцом, а архитектура лучше всего отвечала на его запрос. Так, сдав экзамены на отлично, он поступил в университет своего города по специальности “Градостроитель”. Его завораживала мысль о том, что он станет автором многих крупнейшим зданий, дорог, целого свода ландшафта и всего иного, что представлялось в его мыслях великолепной пеленой изысканий. Архитектура привлекала его своими строгостями, чертежи давали волю творить прямо на бумаге, учитывать ошибки ещё на ранних этапах, а после всё это совмещалось с практической деятельностью — его одного из всей группы отправили на подработку в центр города, дабы там он мог изучить строительство и проектирование на собственной, как говорят, шкуре. С тех самых пор Валерий и вступил на путь строителя, путь творца. Молодому студенту по началу не предоставляли даже возможности не то, что вносить коррективы с согласия наблюдателей, но даже смотреть на чертежи, хотя и позже всё-таки разрешили полностью самому составлять пробные планы чертежей: В начале в мелкие панельные комнаты, а после и в целую схему будущего жилья. Ещё позже ему разрешили по вахте работать на стройке в летние каникулы. Так, он вставал рано утром и до позднего вечера клал кирпичи, месил бетон, штукатурил и словом, занимался всяческим тяжким трудом, который, впрочем, был ему интересен, потому что он считал, что всякий чертёж, всякая планировка должна быть прежде испытана практической деятельностью, так как будущая мысль будет тем крепче, чем больше вложишь в неё физического труда. За все свои старания он получал неплохие деньги, а так как во многих вещах он был неприхотлив, а в деньгах ещё рано высказал бережность, то уже на пятом курсе получил вполне солидный гонорар за свою помощь на стройке. Так он получил свой первый большой задаток на будущую жизнь. Впрочем, словно ему было мало всего этого, после выпуска он нашёл работу по специальности и устроился архитектором. Там он впервые стал уже не на пути обычного рабочего, но на целую прорабскую должность. Имея богатый внутренний опыт, он смог быстро найти общий язык с простыми рабочими, зарекомендовать себя как толкового и грамотного руководителя. Однако, лишь тогда он осознал, как руководство и построение чертежей для него было тягостным. Поэтому вскоре он из рутинной проектировочной работы перебрался в другое ремесло — проработав два года в одном месте, получив опыт и попечительство, он переместился в более отдаленные уголки на окраине большого города. Там требовались новые жилищные застройки и бурлящий идеями, молодой архитектор, которым и был Валерий — не замедлил себя показать. Тогда он начал со всей рьяностью строить новые, высокие дома. Начиная с малых фундаментов, он возводил крупные и красивые постройки, образуя на месте пустого поля, очищенного от лесного покрова — Целый малый городок. Так как на том месте его проект был полностью собственный, с одобрения строящих компаний, то он мог чувствовать себя полным хозяином и принимать незатейливое участие во всех просторах строительства. Подчас он вместо сидения в своём кабинете в своеобразной конторе-будке, пускался в кипишь стройки, руководя местом закладки фундамента, установки балок, свай, наблюдением за доставкой материалов, постановками башенных кранов, а иногда и вовсе, снимая свою рабочую одежду из пиджака и брюк и надевая истёртую хлопчатую рубашку и полукомбинезон помогал строителям, мешая растворы, укладывая кирпичную кладку, словно разницы между тем молодым студентом на подработке и нынешним уважаемым прорабом не было вовсе. В коллективе о нём отзывались тепло, подчас лестно. Ему же было приятно это внимание, но он отшучивался, что ему достаточно и того, что он работает в поте лица, а не сидит на кресле и толстеет день ото дня. Действительно, он находил в этом всём какое-то благоговение. Не было для него той преграды, которая могла помешать ему. В знойные и дождливые дни он продолжал руководить и принимать участие в стройке, ничуть не боясь непогоды. Силой он был наделён отличной, а выдержкой крепкой, мог по долгу заниматься различной трудной или кропотливой работой, так что всё выливалось, словно цемент в проём — в аккуратное и большое дело. На стройке он отлучался лишь по работе в поездки, либо в редких случаях отъезжал домой. Житие его находилось прямо неподалёку в специальном контейнере, в который он заходил для сна и перерыва на обед, а завтрак и ужин проводил прямо на стройке. С рабочими он общался учтиво и с пониманием, разделяя с ними их непростой труд, так что если его навещали заказчики: проверять темпы и готовность строительства, то и не могли сразу понять, где находится прораб. А он, явившись в грязной рубахе, почерневшем полукомбинезоне и потёртых перчатках, представлялся вовсе не строителем, а руководителем стройки, отчего те приходили в изумление.

Так прошло пару лет, и он сдал в намеченный срок весь обустроенный участок. В большом похвальном письме ему, помимо выданной премии, также предлагали место в крупной строительной компании на должность директора, но он, на всеобщее удивление, отказался от такого перспективного места и поспешил вовсе уволиться, собирая немногочисленные вещи и уехав куда-то далеко. Причина же таких доселе радостных событий сменилась следующими печальными и грустными:

В раннем возрасте, ещё очень юным он потерял своего отца. Отец умер после того, как на работе сильно поранился лентопилочным станком, так что подхватил заражение крови и очень скоро умер вследствие септического шока. Мать же после смерти отца была вне себя от горя и долгое время не могла найти себе места и постоянно охала, и говорила про себя: “Ой, что же Толечка, ой, что же так?” или “На кого ты на оставил-то?” и тихо скуля, впадала в горькую тяжбу со слезами, запираясь у себя в комнате. Вскоре, она немного оправилась и начала подготавливать сына в школу, ибо как раз подходила череда первого сентября в первый класс для Валерия.

— Валеша, — ласково говорила мать своему сыну, наставляя перед лицом Валерия палец — во всём будь примером своим товарищам, будь молодцом и просто будь человеком, прошу тебя, ради всего святого.

Валерий учился в школе, где работала его мать. Она вела занятия в других младших классах, рядом с Валерием, но всякий раз, когда наступала перемена, мать приходила к мальчику и спрашивала его: “Как ты учишься? Что ты выучил? Хорошо общаешься со сверстниками?” и многие иные вопросы. Когда Валерий что-либо не понимал, то мама заботливо рассказывала ему, а если кончалась перемена и нужно было бежать, то она говорила, чтобы тот сделал вкладочку на странице и дома они продолжат и выяснять получше этот вопрос, после чего целовала его в лобик и убегала к себе в класс.

Так прошло до конца школы, когда Валерий уже оканчивал одиннадцатый класс. Всё это время мать Валерия — Ирина, одна заботилась о сыне. Когда надо, то хвалила его, а когда надо — наставляла, но никогда не ругалась. Она очень гордилась сыном и его заслугами, но всё-таки её внутреннему счастью не суждено было долго длиться. Ирина ещё со своего рождения была подвержена пороку сердца. Имея с молодых лет аритмию, она была вынуждена принимать различные препараты, контролировать собственные эмоции и всячески избегать стресса. Будучи от природы человеком впечатлительным, тем хуже поддавался ей контроль за своими чувствами. Она также потеряла в детстве отца и потому потеря мужа — единственным мужчиной в её жизни была тем хуже для неё. Столь сильный приступ был у неё порой, что она вдобавок к своим обычным препаратам, начала принимать и седативные средства для успокоения. Иной раз она не могла до того успокоиться, что пришлось вызвать скорую и наспех увезти её в клинику. Через месяц её благополучно выписали, пока бедный и тревожный Валерий жил с бабушкой и дедушкой отца в деревне. После курса лечения и выписки, она уже старалась меньше думать о погибшем муже и больше уделять внимания сыну — её единственной любви. С отцом и матерью своего мужа она не была в хороших ладах, но всё же разрешала иногда своему сыну на неделю уезжать к ним в деревню, в основном на каникулах. Так проходили годы, но тоска Ирины не покидала её, а она затмевала эту тоску пустырником и валерианой, а иной раз и более сильнодействующими лекарствами. В последнее время она часто ходила к доктору, хоть и не любила врачей. Она жаловалась на боли в голове, на головокружение, на проблемы с сердцем. Ей предлагали взять отпускной и лечь на год на серьёзную терапию в клинике, но она отказалась. Ей не хотелось разлучаться с её сыном, оставлять его с кем-либо. Она просила лишь выписать ей новые лекарства, поменять курс лечения, но всё, конечно, было напрасно. И вот, когда Валерий уже заканчивал одиннадцатый класс, произошло большое горе — мать Ирина умерла. Смерть же её наступила в результате очередного приёма лекарств, когда она, запрокинув голову для глотка валерианы, упала навзничь. Обнаружила её свекровь, которая приехала в это время погостить к ним, быстро вызвала скорую, пробовала привести её в чувства, но всё было тщетно. Скорая же констатировала смерть от кровоизлияния.

Так, Валерий, уже почти не школьник, в возрасте восемнадцати лет потерял мать и отца. Ещё до этого он потерял своего деда, которого всю жизнь уважал и чтил. Дед был строителем на стройке, управляющим краном. Он много рассказывал своему внуку про его работу, про большие дома, которые строились в его время. Внук был невероятно заинтересован и без сомнения перенял профессию деда, так как считал это великим делом — творить там, где потом будут жить тысячи и тысячи людей после него.

Вскоре, он, по окончанию школы переехал на время к бабушке и жил у неё в деревне. Он прожил там до конца лета, а когда пришло письмо об успешном поступлении в университет — переехал в общежитие своего вуза. После, как и было сказано, он начал жить летом на стройке на вахте. Однако, когда он отдыхал после рабочего дня, поздно ночью, ему позвонили и незнакомый голос представился ему как сосед его бабушки и рассказал, что прошлой ночью обнаружил её отошедшей в иной мир. Бабушке на тот момент было семьдесят три года. Валерий на следующий день отправился в деревню и вместе с ближайшими соседями, хорошо знавших семью, отправил тело бабушки в морг. На третий день бабушку похоронили, а бедный Валерий остался один в его семье. Не было больше у него никаких близких родственников и дальнейший свой жизненный путь он решил вести в одиночке.

К бабушке и дедушке он приезжал ещё маленьким ребёнком. Пока был жив отец, Валерий часто ездил к ним во все четыре сезона. Он бегал за местными кошками, собирал цветы, качался на качелях, слушал истории деда. Он с улыбкой вспоминал после эти времена и всё желал очутиться там вновь, хотя бы на миг. Когда же его отец умер, то навещать он их стал куда реже, от чего ему стало грустно. Всё же когда мать разрешала ему отправиться туда (Обычно она с сыном на автобусе доезжала до села), то он был сказочно рад повидать их. Он помогал по хозяйству, обирал урожай с огорода, ходил в лес по грибы или учился вместе с дедом заделывать различные дыры в уже немолодом доме, иногда и без помощи, по указанию, чинил полки, дверь, окна, что во многом помогло ему в будущем. Чем больше становилось лет Валерию, тем реже он навещал деда и бабку. Последний раз, когда он приехал к ним, когда они оба ещё были живы, он нашёл их уже достаточно дряхлыми и старыми. Дед уже не занимался домом так, как было раньше, боли в руках сильно мешали ему, а бабушка уже меньше сажала на огороде овощей, потому что не могла прогнуть спину. Он, конечно, старался помочь им и снова засаживал огород, ремонтировал обвисшие доски и полки, помогал с барахлящей электроникой (Или разбирал её и пускал на иное дело). Это была радость для Валерия – помогать им. Они же не могли нарадоваться, что вырос у них такой помощник.

Прошло время и не стала деда, а после и бабки и Валерий остался, как и было сказано — один. После этого он уехал к себе домой в город. Там он собрал все вещи, вывесил объявление на улице о сдаче жилья в аренду и приготовился к отъезду. Через некоторое время, как только был найден покупатель на его жилье, он отъехал уже навсегда. Направился же он на автобусе до деревни своей бабки и деда, в которых некогда проводил счастливые моменты своей жизни. Дело в том, что он решился к тому моменту уже полностью оставить город, который стал ему уже томным, шумным и поселиться как мирской человек в деревянной избушке, дабы тихо и спокойно там прожить большую часть жизни. С двумя большими сумками он доехал до остановки в селе и еще пару километров прошёл до собственной деревни. Когда он пришёл, то отворил закрытую на два замка железную дверь (Ключи он получил от соседа, который он нашёл у покойной бабушки) и вошёл, оглядываясь по сторонам участка, пройдя до дома и войдя в него. В его голове происходила лёгкая суматоха, наполненная воспоминаниями из прошлого: как он гулял, прыгал, резвился здесь, как заходил и согревался в доме после знойных и морозных дней в холодные зимы, как помогал деду, когда тот уже был совсем старенький колоть дрова, как сажал для бабушки цветы, которые она просила вырастить на клумбе… А теперь всё было здесь удручающе всем своим видом: и не было здесь уже давно никого. Было видно, что запустел дом без хозяина: везде была паутина и сантиметровый пласт пыли; снаружи всё поросло травой и одуванчиком; дом от постоянных дождей и ветров просел, сами балки и брёвна в доме пришли в негодность, затускнели и начали гнить, а в огороде и на клумбах уже давно не растёт ничего, кроме травы, да сорняков.

От всей этой непригодности Валерий вошел в какую-то тоску. Это была тоска сравнения прошлого и настоящего. Раньше ему казалось это место таким живым, таким неисчерпаемым, а ныне он смотрит и видит, что всё уже пришло в забвение и нет никого здесь кроме него.

Однако, пару часов спустя, как только Валерий решил начать обустраиваться, начались и реальные действия. Первым делом, он расчистил всякий мусор, что скопился за то долгое время в доме: от пыли, пауков, плесени, гнёзд осиных, от травы, что пробиралась сквозь доски пола. Он начал влажную уборку и вычистил дом на первом этаже полностью (Дом состоял из первого этажа и чердака), воду же он брал из колодца, который отец с дедом выкопали ещё в детстве Валерия. Он взял бадью и начал в ней застирывать всякие постельные принадлежности, которые были у его родителей. День он завершил привезённым с собой ужином. Печь, которая находилась в доме он расчистил и затопил несколькими брёвнами и всей той одеждой, что нашёл он уже негодной и старой. Уснул он, укрывшись найденным дедовым военным ватником. На следующий день он принялся косить траву, дабы она не мешала никакому проходу будущих великих построек. Косить он начал ещё с раннего утра, а закончил ближе к вечеру и до того устал, что, отведав еды, застелив высушенную постель — рухнул и уснул мёртвым сном. Так проходили первые несколько дней — самые сложные в его деле. Он почти не знал перерыва, кроме перерыва на сон. Всё своё время он посвящал уборке и уходу. Он перебрал кучу вещей и белья и всё, что он находил старым и ненужным либо выбрасывал, либо сжигал в печи, либо рвал и оставлял на половые тряпки. Банную трубу он вычистил от золы и нагара. Дрова, которое за то время много раз от дождя промокли и отсырели, он бросал в бане только обмотанными в старые платья бабушки и поджигал, сунув туда ещё старые журналы своего деда. Он мало мылся в первые недели, потому что в бане было мало воды, а досок с брёвнами было очень мало и все они горели кое-как, так что приходилось ему мыться в слегка тёплой воде. Всё же он не унывал, потому что знал, что за всякие трудности лишь поначалу, а получит он высокую награду в конце за старания. Брёвна он добывал, сперва, вырубая лес, что находился недалеко от него. Однако, с собой он мог унести не так много в тачке, что отвозил с собой, а для отопления ему требовалось достаточно большое количество брёвен на ночь, да и ходить каждый раз в лес было долго и муторно. На дворе стояла тёплая, безоблачная весна, месяц май, поэтому ему и не приходилось топить днём, а лишь ночью, что было очень удобно в его начинающем, ещё неприспособленном деле. Тогда он решил отъехать в город для решения некоторых проблем с отоплением. Каждый отъезд он совершал на ближайшем автобусе, до остановки которого он ходил обычно в центр села, после чего ждал его приезда (А приезжал он не более четырёх раз в день) и садился в него.

В ближайшем городе он заказал доставку поленьев, которых ему бы с лихвой хватило на весь год. Там же он купил электропроводку, различные цепи, цемент, деревяшки, семена, инструменты, сантехнику, одежду, еду и многое иное. Всё что он не мог уместить в багажнике — он заказал с доставкой до его дома. Так он потратил ближайшие дни на разгрузку привезённых ему вещей, на отопление и прокладку электричества в доме. На кухне он поставил новый кран и раковину, так что теперь он мог мыть руки и лицо в чистой и тёплой воде, которую он подогревал с помощью нового бойлера. Баню он окончательно привёл в порядок: заменил прогнившие доски на новые, свежие, бледные берёзовые доски, а плитку отчистил от всяких грибков, углы тщательно вычистил, а проёмы забил монтажной пеной, так что в бане никакое тепло не уходило больше с такой быстротой. Рамы и стекло в доме он поменял на новые, тоже самое он сделал с дверным проёмом, прежний ведь уже и сам от тяжести провис, так что и закрывался лишь на замок. Всякую ненужную и старую мебель он разобрал и пустил на будущие материалы, которыми не замедлил воспользоваться. Дом, просевший в нескольких местах, вроде потолка, пола и порога, он начал искусственно “поднимать”, на что ушло у него много дней, но всё же он смог выровнять, так что он стоял теперь ровно, не косясь. В некоторых местах доски, уже сгнившие от частых дождей, он начал заделывать новыми, белыми, поверх которых он наложил утеплитель и снова закрыл досками, которые после покрасил в жёлтые цвета. На месте уже давно пришедших в упадок клумб напротив дома он выкопал неглубокие ямы и посадил туда различные цветы: Розы, лилии, мимозы, фиалки, герань и много иных. Огород он прочистил и прополол от сорняков, лопатой перекопал и перебил твёрдую землю, а граблями под конец выровнял все места посадки. Что называется — на палец, он начал сеять свои первые овощи и ягоды: огурец, редьку, редис, укроп, сажать помидоры и клубнику. Он также посадил привезённые с собой кусты смородины, крыжовника, ещё небольшие деревца слив, облепихи, клюквы. Ещё пригодные деревья груш и яблок он не стал срезать под корень, но обрезал в тех местах, где уже давно не было плодоносила, а низы деревьев обелил. Дровяник он полностью переделал, так что он стал глубже и больше, а над ним поставил большую крышу, так что правый край дровяника, где он поставил фанерную стену, закрепив с другой стороны полки с инструментарием, также стал его собственной мастерской. Чердак, пришедший в полную негодность с прохудившиеся крышей, он полностью заделал сначала изнутри, а после снаружи. Он поставил новую, железную крышу. Изнутри забил и скрепил шов дсп-досками, насыпал в проёмы перлитовый песок, так, чтобы дом обогревался от солнца сверху, спуская тепло вниз, давая возможность согревать дом до поздней ночи. В самом чердаке он нашёл много старых вещей, закрытых от посторонних глаз множеством тряпок. Среди этих вещей ему приглянулась кресло-качалка его бабушки, которая имела сломанный подлокотник и большой гамак-лежак. Он оставил их на улице, дабы в будущем обозревать деятельность своих трудов. Ему казалось очень вдохновляющим тот факт, что он, попивая сок из тех фруктов, которые собственноручно он взрастил, мог обозревать отремонтированный, поставленный буквально на ноги свой дом и баню, а также новый, пышный сад и всё это, лёжа на гамаке или качаясь на починенной бабушкиной кресле-качалке. Конечно, его иногда на секунды одолевала тоска, что сейчас его труды не видят его родители, но всё же он был полностью уверен, что им было бы более чем приятна его деятельность и усилия его трудов также дают им радость, как и ему.

Все его труды продолжались с того момента, как он приехал в мае сюда и до самого конца лета, иногда отъезжая на день в город в свой прежний дом. Там он обыкновенно получал оплату от семьи, которой сдавал в аренду свою квартиру. Ему очень приглянулась одна семья своим видом, спокойствием и заботой, что он без колебаний поручил им квартиру в свою ренту, так как он нашёл в ней нечто схожее, родное — молодая жена и муж с малолетним сыном, не обременённая ещё тяготами жизни, без суеты и разочарований на лице. Он получал достаточно от них за аренду, чтобы оплачивать себе покупки еды на месяц вперёд, а так как он до того имел увесистую сумму в банке от полученных прежде зарплат и премий, то он вполне мог позволить себе купить ещё один такой дачный участок, либо купить себе иную квартиру… Но он не покупал и не желал ничего более. Целью его жизни будто бы была в реставрации собственного жилья, ухода за ним и спокойной жизни до самой смерти, не обременённой более ничем. Он не задумывался ни о жене, ни о будущей семье. Целая жизнь, которая обыкновенно заканчивалась таким упокоим у многих после пенсии, у него наступила в двадцать девять лет. Будто бы увидев уже всё, что можно было, будто прожив уже всю жизнь, он созидал в своём гнездышке, лишь изредка улетая оттуда в добыче необходимого.

Итак, он приезжал в город лишь за тем, чтобы получить оплату за аренду, покупал всякие важные для себя вещи на месяц вперёд и уезжал в добром здравии назад. Село его представляло из себя вполне невзрачную российскую глубинку: дома, ветхие, чахлые, стоявшие лишь по воле своих владельцев и державшиеся на добром слове, отсоединённые друг от друга на расстоянии половины километра, а также густые леса, что огораживали кольцом словно сторожа, речки, которые текли и разделяли посёлки между собой. Село его было не очень большим, едва в нём жило тысяча жителей, а в несезонные месяца так и того меньше. На северо-востоке от его дома, где находился центр всей округи, располагались лишь несколько административных зданий, среди которых была налоговая и коммунальное хозяйство, частная библиотека, школа и поликлиника. В коммуналку он наведывался лишь при оплате счетов, росписи за кадастр, библиотеку он проходил много раз, видя её блеклое, почти побитое состояние, ввиду редкости ремонта из-за редкого посещения, а в поликлинике ни разу не был, так как она находилась почти на самом конце села, так что от его дома до поликлиники было не меньше десяти километров. Всё что находилось в центре, ещё имело какую-то схожесть с цивилизацией и подобием городского посёлка: были и старые, хоть и разбитые дороги, пешеходная брусчатка, даже имелся свой маленький парк с фонтанчиком. Но стоило ему отойти подальше в сторону дома, как дорога постепенно превращалась в посыпанный и истоптанный песок, вместо сетчатого забора — деревья с травой, а люди, изредка видимые на улице, исчезали вовсе, словно приведения, стоило только покинуть перекрёсток, разъединявший этот посёлок с окрестными деревнями. Далее дорога исчерчивалась различными путями, каждая из которых вела к двум-трём домам, а заканчивалась где-нибудь в тупике, ограждённый лесным застилом.

Он почти не общался с кем-либо. Обыкновенно он старался даже не встречаться с кем-нибудь без какой-либо нужды. Трудно себе представить, что некогда такой открытый и бодрый человек, коим являлся в молодости своей Валерий, способный стать буквально Данко во плоти для своих друзей и работников, ныне ведёт такой одинокий и отдалённый образ жизни. Всё же он виделся лишь с одним человеком, его ближайшим соседом по жительству — Тамарой. Обыкновенно он видел её после того, как ходил в село по своим делам или возвращался из поездки домой, либо просто гулял, дыша воздухом. Она приветствовала его и они перекликались несколькими словами, редко новостями и он продолжал идти себе куда хотел. Это была уже немолодая женщина, по годам скорее старуха, вдова, потрёпанная жизнью. Потому ли Тамара ходила в старых лохмотьях, не сетуя на какие-либо попытки прихорашиваться. Она поселилась в этом ветхом доме, отдав своё городское жильё на проживание своим двум женатым сыновьям. Иногда сыновья посещают её, но в последнее время всё чаще забывают они про неё. Может поэтому Тамара приютила у себя несколько дворовых кошек и собак, купила и развела всякую живность, вроде куриц и гусей, которые своими “Га-га” способны взворошить Валерия во время работы на участке. Всё это она рассказала сама Валерию, между их короткими словесными разговорами. Он лишь ухмылялся, чесал затылок и шёл себе дальше.

— Что взять со старой, никому не нужной женщины? — думал он про себя, прогуливаясь и радостно понимая, что всё же хорошо быть одному, ибо никто тебя так не бросит на произвол судьбы как Тамару и не сошлют в подобную ссылку.

Заканчивалось лето и Валерий начал собирать основной урожай. Он уже до того собирал крыжовник, смородину, клубнику, редиску, редьку, поспевшие раннее, а теперь наступил черёд помидоров, картошки, огурцов и иных овощей. Яблоки и груши в этом году почти не поспевали, проклёвываясь лишь в нескольких местах, так что урожая обильного он и не ожидал. Всё же корзина собранных яблок и груш для него были тем приятнее, что хоть что-то смогло прорасти из этих не видевших несколько лет человеческой руки и заботы деревьев.

Он собрал множественный урожай, особенно много он собрал картошки и огурцов. Всё что не могло уместиться у него в холодильнике или в сарае, кроме картофеля — Он законсервировал, а из собранных ягод сделал варенье, из фруктов — джем. Ему было крайне приятно вкушать свежие, только что собранные с грядок овощи. Он чувствовал, что они гораздо вкуснее купленных им овощей и даже более сытные. С неким чувством удовлетворения он вкушал свою еду, выращенную в своём огороде, в доме, который он отремонтировал сам. Вдруг, ему пришло в голову, что он желал наслаждаться этим, сидя на кресле своей бабушки, и ни медля ни секунды, достал кресло, поставил посредине своего участка на улице, сел на него и начал есть уже, раскачиваясь и наблюдая, созерцая всё вокруг. Воистину, он чувствовал свой внутренний покой и умиротворенность в те минуты. Он правда считал себя счастливым, хотя… Здесь ему пришло в голову что-то настораживающее: ему показалось, что забор-то он вовсе не поставил новый, ведь старый стоял, искривившись и погнувшись из-за того, что колья уже и сами держались на добром слове. Также участок между огородом и баней был совершенно пуст и нужно было туда что-нибудь поставить, может какую веранду или беседку, а над крылом двери поставить крышу, чтобы можно было сидеть даже в дождливую погоду, не боясь промокнуть, а может и вовсе покрасить дом новой краской... Да! С такими мыслями он решил твёрдо начать с завтрашнего дня новый темп постройки, покуда не ударят первые морозы, после чего дожевав свой ужин, ушёл домой. После этой череды мысленных дел, он уснул, уже грезя в своём воображении новую, большую застройку.

Со следующего дня он уже перестал вставать в то время, в которое желал проснуться. Теперь он вставал чётко рано по утру, когда солнце только поднимется и первые лучи опоясывают окна в доме, а петухи из соседнего дома Тамары начинают кукарекать. Он поднимался и принимался первым делом в бане ополаскивать себя тазиком едва холодной воды, которую он ставил на ночь, а после умывался и чистил зубы. Потом он готовил себе завтрак, обыкновенно овсяную кашу, немного читал газеты, заготавливал вещи для этого дня и отправлялся за работу. Он принялся в начале поставить над крыльцом некое подобие крыши со сводом по бокам, а рядом, возле наружной лестницы, выставить скамейку, над которой будет пластиковая фанера, которая будет защищать от дождя, а в прорези оставить место для плафона. Позже, когда это дело было сделано, он приступил к покраске дома, так как сентябрь выдался безоблачным и пока не было дождей, необходимо было окрасить дом без всяких подтёков и неровностей. Покраска сопровождалась у него со шлифовкой, которую приходилось делать из-за неровной и побитой облицовки дома. Покраска чередовалась у него вместе с поклейкой лака, так что сегодня он шлифовал и красил, а завтра наносил лак. Когда эта малярная работа была окончена за неделю, он принялся за постройку нового забора, который решил полностью изменить. Он убрал ржавый, перекошенный старый забор, весь состоящий уже из надломленных прутьев и поставил вместо него новый, состоящий из профнастила и стальных кольев, которые он соединял и сваривал горизонтальными балками. Сложную, трудоёмкую работу он окончил уже в начале октября. Ему везло с тем, что погода в это время выдалась на удивление тёплой, под стать бабьему лету, а периоды дождей были редки и малы, так что он мог заниматься своими делами полностью весь день.

Работал он почти без отдыха. Вставая с раннего утра и работая, порой, до поздней ночи, до тех пор, пока не чувствовал сильной усталости. Тогда он оставлял все инструменты и работу как есть, раздевался и буквально грохался в постель от изнеможения, после чего спал крепким и мирным сном до самого рассвета. После всё начиналось заново.

Когда же наступил октябрь, он начал быстрее выполнять свои намеченные дела, так как хотел закончить начатое при первых сильных похолоданиях, до которых было недалеко. Тогда он как раз на день уехал в город, сделал там свои дела и вернулся с новыми планами. Ему нужно было как можно скорее засеять горчицей огород, перекопать площадь с картошкой, закрутить в банки оставшиеся в сарае овощи и фрукты, а также начать и закончить в кротчайший срок намеченную им беседку, которую он хотел поставить как раз между огородом и домом, чтобы даже в холодные сидеть в ней и… Просто смотреть на всё, на все свои труды, пожиная плоды удовольствия от содеянного. Он принялся за дело. Как раз в это время погода начала постепенно перестраиваться и становиться всё холоднее и холоднее. Изредка начали капать дожди, всё усиливаясь с каждым днём, но никакая плохая погода не останавливала Валерия. Закончив с сельским хозяйством, он наметил план будущей беседки: три метра, с деревянным четырёхскатным куполом над головой, деревянными перилами и полом, пластиковыми окнами и всё это в радиусе не более двух метров, так что с лихвой хватит на одного человека. Те дни были самыми непростыми с тех пор, как он приехал сюда: ему приходилось буквально в быстрых шагах прокапывать землю под фундамент, заливать его ровным слоем цемента, ставить кладку из деревянного кирпича и начинать возводить ввысь постройку до намеченного уровня. Погода стала ухудшаться и дожди стали проявляться всё чаще, но Валерия это ничуть не смущало. Он был тем человеком, что не смотря ни на какие проблемы и трудности, старался завершать намеченное. Он сосредотачивался на деле так сильно, что даже в сильные ветра и дожди не заходил домой, чтобы надеть что-то потеплее или переждать непогоды. Бывало, что дождь полностью заливал его до последней нитки и тогда он отправлялся в свою мастерскую и занимался отточкой и шлифовкой брусьев там, стараясь вырезать на них ещё и красивые узоры, что особенно грело его душу — красота, совмещённая с практичностью. Так как мастерская представляла из себя лишь железную крытую крышу, которая с двух сторон была закрыта фанерным забором и досками, отделявших дровяник и саму мастерскую, то, как только полил сильный дождь и подул сильный встречный ветер — он сильно прознобил обмокшего Валерия. На нём тогда была лёгкая рабочая рубашка и шерстяной китель, имевший открытый, отутюженный воротник. Словно не замечая этих неудобств, он как ни в чём не, бывало, продолжал отмерять и строить дальше. Через пару дней, когда погода начала всё сильнее и сильнее мрачнеть, а солнце вовсе перестало появляться среди гущи серых туч, его состояние стало резко ухудшаться. Сперва у него начало скрестись и першить горло, а на следующий день оно начало сильно болеть. Стало сильно трудно глотать и он носил с собой бутылку горячего чая, который наливал каждые два часа заново. Однако, это лишь смягчало, но не помогало больному горлу. Когда он смог смастерить крышу для своей беседки, то после того, как попробовал поставить её, забравшись по лестнице, неловким движением зацепился и упал, сильно ушибив себе поясницу. В это время он лежал, чувствуя сильную боль в области спины, но всё же приподнялся, чтобы посмотреть на то, как стоит крыша беседки и в начале с удивлением, а после со страшной злобой, искривившейся на его обыкновенно спокойном лице, обнаружил, что крыши вовсе нет на верху, но она лежит поломанной на полу, пробив и расколов пол и частью задев перила. От злобы он начал бить ногами и ломать уже, итак, потрёпанную крышу. Словно довершая дело, разламывая её на части, но, вдруг, почувствовал, что его грудь в каком-то месте дала сильную боль, похожую на трещину, а в области пальцев ног почувствовался удар и раскол, и он, переводя дыхание, ушёл домой, чтобы полежать и прийти в себя. Это был первый раз, когда в его жизни случались такие неудачи в деле и столь же первый раз он показывал злобу, от которой, если бы и были рядом с ним те, кто знали его — пришли бы в негодование от обыкновенно спокойного и терпеливого Валерия.

Весь оставшийся день он пролежал в кровати, каждый раз пересиливая себя встать, но при каждом подъеме получая сильную отдачу в груди и спине и падал навзничь. К болям в груди прибавился ещё и кашель, который вместе давал столь острую и страшную боль, что Валерию казалось, что он пробьёт в груди дыру. Он не мог подняться, чтобы налить себе горячей воды или тем более поесть или вымыться. Он лёг в кровать с мыслью, чтобы унять боль, полежать часик-другой, а в итоге оказался к ней прикован. Дело уже шло к вечеру, так что ему казалось, что с наступлением ночи, в крайнем случае завтра всё пройдёт. И после крепкого сна он снова примется за работу, но это оказались ложные помыслы. Эту ночь он почти не спал, лишь изредка окутываясь прерывистым сном, который едва длился больше десяти минут. Он постоянно кашлял, ворочался, поправлял подушку и готов был на всё, лишь бы хоть немного поспать, почувствовать облегчение. Где-то уже поздней ночь он почувствовал, что его лоб становится всё жарче и жарче, уши горят, а щёки покрываются румянцем, точно на морозе. Он заболевал и уже не было никакого сомнения на этот счёт, тело его начинало бороться как могло.

Он лежал на горячей от жара подушке, на уже обмокшем от пота матрасе. Не в силах терпеть такой жар, словно в аду у чёрта, он едва приоткрыл окно, которое было ближе всего к нему, пытаясь отворить её с помощью кончика пальцев ноги, но это не помогало — обдувало его кровать, так что она холодела, но сам он оставался столь же горяч внутри. Пот стекал с него ручьями и скатываясь, образовывал вокруг него некое мокрое пятно, которое постепенно холодело из-за легкого ветерка и было ему в муку. Это лишь усугубляло его, итак, подорванное здоровье. Он то закутывался в одеяло, то снова отбрасывал его, поворачивался к более холодной стороне, бился ногами, махал руками, поддувая свой лицо. Так продолжалось до утра.

Ближе к восьми утра он всё же осилился и встал с кровати, дополз до кухни, налил стакана тёплой воды и махнул его залпом. Сильная жажда, гонимая страшными болями в горле, всё же дала малое облегчение и на миг позволила собраться с силами. Он достал из холодильника постного масла, намазал на резанные куски хлеба и съел, пережёвывая медленно у себя во рту. Боли в груди не переставали мучить его, но хотя бы его спина чувствовала себя лучше по сравнению с вчерашним днём. О, знал бы, что это было единственное облегчение на тот момент! До обеда он снова валялся в кровати — пытался заснуть, нагнать дрёму. Окна начинали “зудеть”, значит на улице был сильный ветер, что было заметно по колеблющимся веткам его яблони, которые словно сторожи на посту — росли возле его окон. Он лежал на двуспальной кровати, на которой некогда лежали его дедушка и бабушка и это было для него какой-то неприятной ассоциацией. Его мысли в те моменты были столь омрачены, что ему казалось, будто наступает его роковой час и что в этой самой кровати прошлых покойников, он-то и встретит свою погибель. В его силах пока было возможно лишь сделать несколько чашек горячего чая, которые он пил много и часто, так что через час кончался всякий чай и ему приходилось с большими трудностями идти и заваривать новый. Хуже же всего было тогда, когда ему приходилось справлять нужду. Ранее обыденное, ныне это стало полным испытанием, проклятьем его сущности. Ему приходилось одеваться в те вещи, которые он побросал ещё вчера, когда лёг спать — рубашку, портки, китель, носки. Каждое надевание носка для него было сродни пытки, так как сгибание и разгибание спины ему отдавалось сильной болью сзади. Каждый шаг до цели для него было похоже на поднимание в высокую гору. Он даже не шёл выпрямившись, но скорее съежившись и ковыляя, цепляясь рукой за любой предмет, чтобы не упасть без сознания, так как от горячки его голова мутнелась, а в глазах двоилось. Он едва доходил, а исполнив дело, возвращался с таким же трудом, ведь туалет был выстроен на улице на конце участка, прямо за огородом.

Случалось позже, что во время одного из таких походов, когда он возвращался домой и не зацепился за рядом стоящий деревянный столб, а промахнулся и упал навзничь прямо на сырую от ещё непросохшей от росы траву и так пролежал неизвестное количество времени. Никого не было рядом, и никто не мог сказать — потерял ли он сознание на часы или это было лишь секундный миг. Он очнулся и в каких-то невероятных усилиях поднялся и осмотрелся по сторонам, словно потеряв связь со временем и памятью. Первое, что заметил он — это столб, за который он неловко зацепился и даже неловко поранился, оставив у себя на правой ладони несколько заноз, из которых каплями падала кровь. Он вынул эти занозы неаккуратным движением, снова осмотрелся по сторонам и заметил, что столб тот соединял другие столбы с какими-то палками, на верху которого вовсе не было никакого покрытия, зато внизу… Лежала разбитая деревянная крыша с раскинутыми рядом щепками и деревяшками. Это была беседка. Он совсем забыл про неё. Забыл то, что случилось тут, а теперь, завидев это — снова вспомнил. Ему стало как-то значительно стыдно и страшно, вид всего наблюдавшегося было для него как свидетельство краха его жизни, уничтожение всего того, что он любил. Словно не крыша рухнула здесь и не он сам, но его личность и смысл жизни упал именно в этом самом месте и погиб.

Он потерял в своей жизни всех любимых родственников, но над их кончиной он горевал какой-то иной, совсем посторонней горечью. Будто эти слёзы и должны были быть, будто бы они вызваны утерей родной, но лишь далёкой части его небольшой семьи. А сейчас он ощущал, что было совершенно уничтожение его искренней любви, его частицы, потому что в ней он был творец, а как же не любить собственное дитя? Но что более всего страшнее, что и взывало в нём потрясение — он был тем, кто довершил уничтожение своего творения. От всех этих мыслей ему поплохело ещё сильнее и он, уже едва волочась, возвратился домой и кое-как скинув одежду, лёг в постель. Он всё думал об этом, вернее его мысли были заняты лишь произошедшим. Когда одолевает такая болезнь и голова постоянно пульсирует и болит, то всякая мысль причиняет боль человеку, будто мысль и есть тот сгусток крови, что идёт по нашим венам. Он же мыслил и от того сильнее болела голова, но он никак не мог остановиться. Он всё думал и думал, рассуждал про себя о своей дурости, глупости, ничтожности, бил из всех малых сил себя по голове, держал за волосы и даже капли слёз скатывались по нему, прежде выпускаемые только по гибели своих родных. Он корил себя.

Прошло пару дней и за это время ко всем недугам у него добавились ещё и сопли, и ломота в конечностях. Его нос был полностью заложен, и он не мог порой даже дышать через ноздри и ему приходилось дышать через горло, которое от этого только сильнее болело и пульсировало, так что у него образовалась какая-то припухлость в шее, ощущавшейся как горячий шарик в горле. Он едва нашёл старый градусник и с помощью него измерял температуру. Она не была постоянной, но держалась на отметке сорока и сорока одного градуса. Еда была ему противна несмотря на то, что он не ел почти ничего, но всё же он через силу перекусывал творогом, который был у него, конфетами и варёной картошкой просто для того, чтобы не погибнуть от голода. Он перестал пить чай, вместо этого налил в пятилитровую банку из-под огурцов тёплой воды и поставил себе на складной столик, который держал возле своей кровати, чтобы не вставать и не подниматься, и иметь всякое необходимое под рукой.

Никаких лекарств у него не было дома по той простой причине, что в своей жизни Валерий почти не болел, лишь в детстве он периодически простужался, а мать, завидев больного Валерия — заботливо излечивала различными лекарствами, но всегда своими, никогда не доверяя советам врачей и не водя в поликлинику юного Валерия. Когда болезнь была особенно сильной, мама Валерия брала отпуск и сидела с Валерием на кровати, пока тот болел. Она заботилась о нём, давала покушать, попить, а чтобы ему было легче в кровати, не было болей, иногда давала то, что и сама принимала: боярышника, пустырника, валерьянки.

Через несколько дней, ночью, ему удалось всё-таки заснуть в первый раз, но тот сон был не полным, прерывистым — ему снились кошмары. Ему снилось, что он сидел на кушетке дома, ещё совсем маленький, со своими родителями в полном составе — папа, мама, бабушка и дедушка. Но все они, обратившись к нему, уходили куда-то насовсем и не возвращались. Сначала вставал отец, потом дед, потом мать и, наконец, бабушка. Каждый раз он всхлипывал, просил их не уходить, пытался пойти за ними, но родители держали его на месте и успокаивали, а маленький Валерий сидел, словно прикованный и тихо потирал слёзное лицо. Он просыпался весь в поту, переводя дыхание, протирал лоб, высмаркивался и ложился снова. Так могло повторяться несколько раз.

Жар ничуть не спадал и ему пришлось принести себе тазик с холодной водой, куда он помещал небольшое махровое полотенце, которое он, потом выжав, клал себе на лоб, покрывая уши и щёки. Но такой компрессор очень скоро разогревался от жара на лице и уже через десять минут холодная тряпка становилась неприятно тёплой, и он повторял это. Покрывало и подушку ему приходилось переворачивать, так как от постоянного пота они начинали мокнуть и сыреть, образуя неприятный водяной образ вокруг его тела. Его разум в те дни столь помутился, что ему казалось, что когда он закрывает глаза и его мозг словно в шутку отрывает тактильно его от кровати, то он поднимается своим телом на небеса, словно ангелы забирают его к себе, хоть он и был вовсе человеком неверующим, скептиком. У него были слуховые галлюцинации — с ним говорили и бывшие рабочие, студенты, преподаватели, школьные товарищи, родные, даже Тамара, которая звала его и спрашивала его и рассказывала свои неинтересные, но горькие истории из прошлого. Он же ворочался, закрывал уши, бился в истерике, отгоняя руками невидимые образы. Дома не было телевизора, телефон не ловил в этих местах, да и Валерий не использовал его, желая полностью огородиться от внешнего мира. Лишь старый радиоприёмник связывал его с иным миром, который Валерий включал обычно утром, чтобы послушать утренние новости. Но теперь при попытке включить его снова, голоса диктора, музыка отдавалась в его голове глухим эхом, который при смене ритма становился всё звонче, разбивая его и без того побитую голову. В его левом виске постоянно пульсировала кровь, как бы ударяя по черепушке. Лишь когда он укрывался и одеялом надавливал на неё — тогда наступало блаженное облегчение и даже не будь такой постоянной боли, ему было бы гораздо лучше.

Всё же на пятый день болезни ему стало немногим легче: температура спала до тридцати восьми, двоение в глазах перестало проявляться при ходьбе, дыхание стало менее прерывистым. Ему казалось, что он идёт на поправку, что болезнь отступает. В этот день он ходил больше обычного, даже начал рыскать по дому, пытаясь найти хоть что-нибудь для помощи, банальную пилюлю, но всё было тщетно. Он совершенно отчаялся в выздоровлении, когда случайно нашёл маленькое зеркало своей бабушки и взглянул на себя: багряное лицо с заплывшими глазами, красными капиллярами в серых белках глаза, розовый от постоянных шмыганий нос, слегка фиолетовые губы. Его тело также было в захудалом состоянии: исхудавшее от малых доз еды, неопрятное, с пролежнями. Сам по себе Валерий был достаточно красивым человеком от роду: сильный, выносливый, настойчивый, иногда даже до безобразия идейный, способный ни спать, ни пить, лишь бы завершить начатое. И хотя он выделялся корпоративным духом, был любимчиком в компании за то, что сам рвался первым, сам готов был сделать то, о чём говорит, всё же он был немного слеп к другим, совершенно бесчувственен, закрытый в себе молодой человек. Он не пережил как следует потерю своей родни, но был очень опечален, если что-то у него не получалось лично, если не добивался собственных успехов, если не прислушивались к нему, когда он этого требовал. Науки он изучал прилежно, был образован даже лучше многих остальных, но всё это таилось больше в нём внутри, снаружи же выплёскиваясь лишь в периоды необходимости. Он не стремился как-то заявить о себе миру, лишь стараясь испробовать все свои таланты в одном деле, сколь требовалось ему, чем идти по этому пути до тех пор, пока это нужно было кому-то другому. Таким образом, он не оставался надолго где-либо. К деньгам он проявлял великую скупость, тратя лишь на самое необходимое, обычно на жилье и еду, так что к двадцати пяти годам был в меру состоятельным работником на новом предприятии. Но, словно ему было этого мало — он продолжал работать, пока не получил желаемого, не накопил ещё больше денег, не проруководя всем процессом застройки, не поучаствовав и не сделав так, как было угодно ему. Лишь тогда он окончил задуманное и далее уехал на свою некую пенсию в деревню.

Часть II.

Итак, на пятый день он решился, что если завтра ему станет настолько легче, что он сможет без особых усилий ходить, то ему нужно будет отправиться в ближайшую поликлинику за помощью. Не было лучшего варианта у него, да и быть не могло. Во всех деревнях едва были люди, ныне разъехавшиеся по городам, а к Тамаре он тем более идти не хотел, да и не видел смысла, так что оставался один лишь вариант. Так и было им решено и он, пролежав в мыслях и кое-как уснув эту ночь, на следующий день поднялся утром и собрался в поликлинику.

Решение об уходе было нелегко для него: он долго маялся, решался оставаться, находил оправдания, ходил туда-сюда и всё-таки взвесив всё, нашёл, что во избежание ухудшения дальнейшего состояния нужно решиться и отправиться туда прямо сейчас, тем более погода сегодня должна быть спокойной, без дождя или ветра.

Он поел, выпил горячего чаю, оделся в тёплую одежду и вышел. Вышел он где-то в конце утра, когда солнце уже начинало приближаться к зениту. Погода сегодня и правда была спокойной, хотя на улице ощущалось не больше пяти градусов. Большая пелена облаков, конечно, была омрачена местами серыми тучами, но, в целом, погода благоволила сегодня, даже просачивались сквозь плеяду туч солнечные лучи.

До ближайшей поликлиники ему было не меньше десяти километров, так что с его малым, размеренным шагом, предстояло идти не меньше двух или даже трёх часов. Легкий ветер обдувал его розовые щёки, позволяя таким образом немного охлаждать его теплое тело, что было ему достаточно приятно. Через десять минут он прошёл дом Тамары, за забором которого он, как и ожидалось, обнаружил её, занимающаяся своим обыденным делом, а именно хозяйством. Она скрючилась над клумбой и полола цветы от сорняков, выдирая с корнем угасшие и падшие растения, рыхля и окучивая землю. Тамара была одета в привычную старую одежду: истёртую кофту, изношенные галоши, отцветшую юбку и большой платочек, который она носила, закрывая свою прядь уже почти седых волос. Сама она была вымазана: на лице были следы грязи, а руки были черны от копания в земле. Она протирала о траву руки и после вытирала с лица грязь, чем только размазывала грязь ещё сильнее. Какое-то внутреннее отвращение пришло Валерию, руки затряслись, а по спине прошла секундная дрожь, будто что-то отвратительное увидел и постарался уйти отсюда подальше, не смотря уже больше на Тамару. Когда он уже отошёл подальше, он услышал, как она пыталась окликнуть его несколько раз, звала и что-то кричала. Он не обращал внимания, не поворачивался и продолжал свой путь.

Он начал подходить к окраине села, так как дорога из неровного песка, камней и утоптанной грязи становилась более ровной и покатанной от того, что люди здесь чаще проходили по этим местам. Удивительно было здесь то, что в течение прошлых дней он был не в состоянии даже толком дойти от кухни до постели без колебаний и одышки, словно огромную тяжесть он тащил тогда, как бедный Сизиф. Сейчас он уже шёл куда увереннее и спокойнее, хотя и не сказать, что его болезнь не давала о себе знать или прекращалась в это время, возможно даже усиливалась, но он стойко не замечал её, отсекал всякие мыли и продолжал идти. Дело было в том, что вместо его ног начинали работать волевые усилия, его стремление позволяло ему идти вопреки всем недомоганиям, как бы шевеля ногами за него. Это были те случаи в лице каждого человека, когда преодоление всяких проблем, которые ставили человека на грань если не гибели, то очень пагубных моментов, позволяли с помощью какого-то внутреннего стержня перенести любые пути, которые и в здравом состоянии было не всегда просто преодолеть. Это было чувство сродни эйфории, бурлящего в венах адреналина, которое вселялось в нынешнего Валерия и давали возможность на краткий период превозмогать трудности. Всякий, кто завидел бы его тогда, конечно, посоветовал бы срочно вызвать скорую, удивился, как он ещё способен был не то, что идти, но и вовсе стоять. Но в том и был характер Валерия — волевой, превозмогающий, с собиранием воли и надежды лишь на себя, на трудности, которые он оценивал лишь сам, а не с учётом мнения остальных. Через десять минут он уже пересёк несколько деревень, что виднелись за толстыми слоями забора, опечатанными, закрытыми на замок дверями и оказался возле более высоких зданий высотой до пяти-шести этажей из мелкой кирпичной кладки телесного цвета — он начинал подходить к жилищным блокам сквозь большие улицы, разделявшие непомерно большие цементные дороги. На окраине, где не было никаких особых зданий, кроме нескольких ларьков и одного магазина, дороги представляли из себя словно вид послевоенных, разбитых от постоянных бомбардировок путей. Возможно их заложили ещё очень давно, возможно лишь один раз, так что всякая проезжавшая машина могла вполне встать здесь надолго, упав в яму, поэтому-то здесь и старались проложить хотя бы поддоны или засыпать землей. Напротив, в центре села дороги были куда лучше и ремонт там производился если не постоянно, то с периодичностью раз в три года, так как местные здания имели некий государственный статус и было важно, чтобы местные чиновники располагали удобствами к подъезду сюда. Впрочем, чем дальше от центра было, тем хуже становились дороги, а после выезда с окраин дороги вовсе переставали существовать, лишь направления.

Валерий шёл среди старых пятиэтажных домов. На их балконах были развешаны на просушку одежда, рабочка, иногда там стояли местные жильцы и курили. Между домами обычно были небольшие, узкие улочки, в которых едва могла проехать машина, зато расстояние напротив домов было очень большим, словно здесь ходили не люди, а проезжали целые многотонные грузовики. Сама планировка застройки была удивительна для архитектора Валерия. Никакие слова не выскажут такого скверного изумления, среди чудаковатой расстановки домов, их общей неравномерности (Дома могли попадаться двумя экземплярами на улице, а могли и десятками штабелями на примерно одинаковой площади), что казалось, будто дома разбрасывались с неба, а не строились. Многие здания давно не видели ремонта, хотя некоторые жильцы старались закрасить стены, либо заделать обвисшие уже крыши или балконы штукатуркой, либо деревянными балками. На что-то более серьёзное у жильцов явно не хватало средств и сил. Вряд ли, по мнению Валерия, здесь жили по долгу, скорее приезжали погостить, поработать на фермах и полях, которые находились здесь в паре десятков километрах, но, судя по тому, что дачный сезон давно окончился и уже была середина осени, а людей было достаточно много для такой-то глуши. Девочки в лёгких куртках бегали и играли вместе с мальчишками в догонялки, молодые мамы гуляли с колясками по дороге, местные суетятся и болтают, проходя возле Валерия, который как раз шёл посреди парка, где было больше всего люда. Парк был некоей маленькой площадью, размером не более половины гектара, по краям которого был выстроен небольшой, сделанный из проволочных колец забор, а на всей террасе вдоль рос ясень, дуб, несколько берёз и орешник, а в центре стоял небольшой фонтанчик, из которого маленькой струёй била вода. Прохожие проходили и бросали в него монетки. Было бы коварно, если бы они желали лучшей и счастливой жизни. На лавочках сидели прохожие: молодые влюблённые, старики, родители с детьми. В целом, село было умиротворённым и спокойным, если можно было так судить. В действительно так и было, раз люди приезжали сюда для покоя и для кого здешние неудобства были меньшим злом, чем тяготы и бурная жизнь в городе.

Валерий перешёл через парк и начал подходить к мосту. Мост представлял из себя несмотря на размер в двадцать метров в длину целый разделитель, точно пограничник. Он разделял весь посёлок на новый и старый тип. Несмотря на то, что старое село было построено раньше, из которого рос и ширился этот “городок”, всё же в нём было больше новых и как сказано — много из них государственных зданий. Что было и что случилось до тех зданий — неизвестно. Может разрушились деревни из-за войны, может сгорели в одном пожаре, может просто жильцы покинули дома, а их покрытие пошло на постройку новых. В любом случае, ныне старое село стало центром, а всё что выходило из центра — новым. Не то чтобы в центре находились изящные дома, огромные или богатые. Скорее они отличались от тех скучных и унылых домов, что виднелись за километр. Валерий уже почти пересёк мост, но решил остановиться, передохнуть и присесть на барьер моста, сделанный, как и сам мост из каменной кладки с примесью щебёнки. Высотой он был не более двух с половиной метров, а сам пролегал аркой через местную реку, которую жители прозвали “зелёнкой”, потому что речка давно была запружена и заболочена, истоки которой были сильно завалены деревьями, палками, травой и местными отходами, а по линии остальной части реки рос камыш, рогоз и болотница, так что речка была отовсюду видна в зелёных, мутных тонах. Всё-таки на дальней части реки, где вода принимала более благополучный вид — иногда стирали одежду, а изредка и вовсе купались в особо жаркие деньки.

Валерий сидел на бордюре и осматривал окрестности — речку, дома, природу. Везде он находил запустение и какую-то тоску. Речка была запружена, дома облезли и побиты, словно после взрыва, а сучья и даже сами деревья валялись посреди дороги, никем не двигаемые и не убираемые. Лёгкий озноб прошёл по его спине, покуда он сидел. Начинал проявляться прохладный ветер, который своими порывами и сквозняками разбрасывал жёлтые листья от уже обессилевших от октябрьского зноя слабых ветвей деревьев. Тучи над небом стали местами собираться и окрашиваться в грозный пепельный цвет, покуда лишь издалека на горизонте. Состояние на всём пути Валерия не было хоть немногим лучше. Даже свежий воздух лишь поднял в нём мнимые силы, но хоть какое-то внутренне облегчение не ощущалось на всём протяжении. Это было похоже на то, как если бы человек потерял конечность или ему всадили пулю: покуда он не замечал — эта часть тела не болит, хоть и продолжает кровоточить. Такова доля человеческого организма и игр разума.

Он встал и уже более интенсивным шагом дошёл до библиотеки. Библиотека представляла из себя жёлтое, построенное из блоков обожжённого кирпича здание. Само здание не было хоть сколь-нибудь актуальным в посещении местными жителями, а потому популярностью не могла похвастаться. Чтобы библиотеку могли хоть как-то использовать, внутри, по решению администрации, оборудовали ещё и небольшой зал, чтобы здесь могли собираться на праздники и особенные вечера жители местности. Таким образом, дом покоя становился шумным присталищем. Валерию уже давно не было дело до книг, он заходил сюда лишь тогда, когда покупал газеты, так что меньше всего в остальном интересовался судьбой этого здания.

После он прошёл ещё несколько зданий, описание которых не имеет особой значимости и наконец приближался к своей цели — за горизонтом виднелась поликлиника, а рядом стояла табличка с надписью “ГГП” и изрисованным красным крестом, явно подтверждавший внутреннюю догадку. Что за “ГГП”? Не было понятно в точности. Чем ближе он подходил, тем меньше всяких домов он видел в округе. Скорее всего потому что поликлиника была огорожена от зданий и находилась на самом краю села, огороженная густым лесным покровом, дабы всякому жителю было как можно труднее идти из дому до сюда. Через пятнадцать минут он дошёл до двухметрового метрового забора, огораживающего территорию поликлиники от остальных земель. На заборе было написано: “Вы входите на территорию ГП #89 по ПСТ (Далее следовало название сельского округа) департамента здравоохранения. Проезд на транспорте запрещён”. Валерий прошёл через открытую дверь, никем не охраняемую и через пару десятков метров уже поднимался на ступенях поликлиники. Ему потребовалось два часа, чтобы добраться до сюда.

На стенах поликлиники виднелась табличка с надписью: “Городская Государственная Поликлиника #89, района #6”. Сама поликлиника выглядела крайне просто снаружи: двухэтажное здание, отделанная из штукатурки, окна, которые были закрыты решётками и побитые с трещинами стенами, которые лишь меньше виднелись благодаря нескольким слоям бледной краски, пропитанные сквозь решётчатую плитку. Он вошёл внутрь и очутился в холле поликлиники. Внутренность комнаты представляла из себя крайне удручающее зрелище: облезлые, разваливающиеся от уже давно не намечавшегося ремонта стены, были окрашены в тёмно-зелёный цвет, по нижним краям которого были скреплены неровной линией синие плинтусы. То тут, то там были видны пробоины от распавшейся штукатурки, на потолке виднелись пятна, порой переходившие в плесневелого цвета помутнения, плитки на полу где-то были разбиты, а где-то они вовсе были сняты. На немногочисленных лавочках виднелись трещины, а единственным, более-менее ухоженным местом в этом большом, но совершенно пустом здании была деревянная стойка регистрации, которая находилась по правой стороне от входа в дальнем углу. Валерий подошёл к стойке, за которой сидела рыжеволосая женщина бальзаковского возраста, в очках, в белом халате, которая записывала какие-то бумаги, внимательно переводя взгляд то с бумаг, то на какие-то справки, мешавшиеся возле руки. Валерий поперхнулся, кашлянул легко в руку, невзначай подавая намёк, что он хочет пресечь её взгляд на себя и начал судорожно говорить:

— Я-я… Хот-ел бы, — голос Валерия сильно дрожал, он не говорил ни с кем уже много дней и за то время болезни не вымолвил ни слова, кроме стонов и оханий. Говорить было очень трудно, так как горло его было запружено, точно исток той болотной реки и каждое слово словно стреляло по неразработанной глотке и начинало снова болеть и зудеть где-то внутри. Ему приходилось от боли хвататься за горло, словно снова заболевал также сильно, но держался и старался не особо давать виду. Всё это время женщина за стойкой не обращала никакого внимания на него, продолжая монотонно делать своё дело, перелистывая и переписывая записи.

— Я хот-ел бы, — говорил Валерий, всё так же держась за горло одной рукой, словно оно сейчас упадёт, — хотел бы ко врачу… Го-орло болит, кашель.

Женщина снова не придала никакого взгляда, не оторвалась ни на секунду, дабы услышать его, не сказала ничего и даже не затаила дыхание, прислушиваясь к просьбе. Прошло несколько секунд, десять, тридцать, минута. Валерий думал, что она очень занята, что сейчас она докончит писать и сразу же ответит, но она будто была здесь одна во всём зале, что и было правдой, так как Валерий обернулся и тщательно посмотрел — никого, будто вымерли все, кроме него и женщины. Он подошёл чуть ближе, нагнулся и на расстоянии метра сказал хриплым голосом:

— Вы не подскажите? Я же…

— Молодой человек! — резко оборвала она его, — Вы не видите, что я занята? Я не врач, помочь вам не могу. Врач сейчас один на всю поликлинику, и он на втором этаже направо, в двадцать шестом кабинете. Заходите и сами подсказываете ему!

На этих словах, когда её рука застопорилась, она вновь с внимательным, но уже более злым взглядом начала смотреть на бумаги и писать и уже никак не реагировала на Валерия, продолжая свою рутину.

Делать было нечего и Валерий пошёл туда, где был врач. Он поднялся по лестничной клетке и оказался на втором этаже.

Второй этаж был ничуть не разнообразнее первого — всё те же зелёные тусклые тона, редкие, закрытые железными прутьями окна, маленькие, мерцающие лампочки Ильича и бледный, слегка серебристый свет, падающий из окон, озаряющий проходы в этих коридорах. На улице бились об окна колеблющиеся от ветра ветки деревьев. С обеих сторон вдаль проходили коридоры, которые чередовались деревянными дверями с проёмами, сделанных из мутной стеклянной арки, за которыми находились кабинеты. Валерий, памятуя слова, прошёл на правую сторону, открыл дверь и сел на стул возле кабинета под номер двадцать шесть. Напротив него сидела старуха, лет не меньше семидесяти — вся уже седая, с бледными как мел волосами, розовой шалью и кофтой, алой юбкой, закрывающий её низ до самой голени. Старуха сидела, оперяясь на деревянную трость и очень внимательно всё это время смотрела на Валерия. Её взгляд был остро направлен прямо на него, рот слегка приоткрыт, будто точно сейчас что-то скажет, а руки (Это было заметно в первую очередь из-за шевелящейся трости) немного дрожали. Над каждым кабинетом висели такие же лампочки, как и те, что освещали всю поликлинику, явно предназначенных для того, чтобы вызывать больных на приём, поэтому Валерий терпеливо ждал, покуда эта лампочка не загорится и его не попросят войти. Ведь о том, что нужно делать в поликлинике он совершенно не знал, ибо был в ней лишь в самом молодом возрасте, когда его прививали, а в остальном он лечился только дома. Пожилая женщина всё смотрела на него, видимо боясь, что он зайдёт первый или проскользнёт, словно провалится сквозь землю. Во всей остальной комнате, да и в поликлинике явно не было больше людей, поэтому она и могла сверлить его взглядом. Она будто пронизала его, пучилась, от чего Валерию становилось худо. Он начал чувствовать, как снова заболевало что-то внутри груди, отдавало в спине — то, что не жаловалось, не подавало признаков весь поход, а ныне в самом спокойном сидячем положении снова давало о себе знать. Он хотел кашлянуть, но побоялся, что его сочтут за сильно больного (Пусть и лишь одна старуха), так что, спокойно закрыв кулак и тихо, можно сказать “в себя”, кашлянул и протерел зашмыгавший нос. Он просидел уже с минуты пять, за это время он немного размяк в ожидании, лицо немного начало краснеть, уже не чувствуя дуновения и охлаждения ветра с улицы. Он попал в непроветриваемую, душную больницу и было даже хорошо, что здесь почти никого не было, ибо от большой толпы он явно бы не продохнул. Он немного расстегнул верхнюю пуговицу, потряс рубашку, которую носил, сгоняя внутренний жар наружу. Так шло достаточно долго для него самого. Рядом не было ни стрелок часов, ни иных указателей времени, так что он не мог ориентироваться сколько он тут сидел, хоть и казалось, что просидел уже большую часть дня, словно поход от дома до сюда занимал меньше времени, чем он находился тут. А между тем пожилая женщина всё смотрела то на него, то на кабинет, когда слышала какие-то стуки там, либо иногда поворачивая голову и смотря поодаль в окно, будто вспоминая ночь ли сейчас или день и убеждаясь, что ничего не изменилось — снова смотрела на Валерия, отчего Валерий конфузился и машинально переводил взгляд на что-то иное.

Ему уже было невмоготу, и он постучался легким движением пальца по краю двери, немного посильнее кашлянул в кулак для подачи признаков жизни и утих. Может так доктор услышит? Но ни доктор, не кто-нибудь иной не слышал его позыва, будто не было там никого. От ожидания у самого Валерия уже начали трястись руки, кружиться голова, тело изнутри наполнялось горячим паром, но никто не хотел выйти из кабинета, подавая лишь изредка ответ в виде стучания и каких-то редких шагов. Валерию это уже стало совсем в муку, и он протянул руку и приоткрыл дверь и только хотел посмотреть воочию и убедиться, что там есть кто-нибудь, как ему тут же что-то буркнули и попросили закрыть дверь обратно.

Он повиновался и со злым выражением лица закрыл дверь. Та старуха уже как-то иначе смотрела на него, уже не сверля взглядом, но словно жалостливо, может даже с нотками страха. Действительно в то время у Валерия покраснело лицо совсем явно, руки стали бордовыми с просветами вен, словно после ударов крапивы, а ухмылка лица стала жёсткой, нетерпеливой. Он сложил руки и ноги крестиком и сидел в этом положении до тех пор, покуда его не пустили в кабинет. Дверь тогда раздалась сильным возгласом: “Войдите!”, а над дверью ярко зажглась лампа, как бы подтверждая этот возглас. Валерий приподнялся, но прежде, чем войти, посмотрел вновь на старуху. При всём положении ему было бы неудобно войти туда, как бы не беря в расчёт её ожидание, так как и пришла она раньше и очередью он был после неё, но она, как бы прочитав его мысли, ответила ему:

— Ничего, милок, проходи. Я-то вижу тебе нужнее

— Войдите! — снова раздалось рокотом в кабинете и Валерий, уже не дожидаясь повторного приглашения вошёл в докторский кабинет.

Кабинет представлял из себя уже более светлую, окрашенную в белые тона с синими отрезками стены. По бокам стояли шкафы, на полках которых находились разные книги, в основном по медицинским аспектам, записям больных, больничных и какой-то посторонней ревизией. Впереди комнаты возле большого полураскрытого окна за деревянным столом сидел врач в белом халате. Он указал на стул, что стоял возле стола и не глядя на пациента, переписывая свои бумаги, произнёс ему:

— Присаживайтесь, пациент.

Валерий сел и рассмотрел черты лица доктора, пока тот занимался заполнением бланка больного. Это был молодой, стройный врач-брюнет, летами явно не больше Валерия. Он имел гладко выстриженную бороду, усталый, но внимательный взгляд и после каждого написанной строки внимательно осматривал её, сверяя что-то у себя в голове. Он сидел и записывал, видимо работая ещё с прошлым пациентом, иногда посматривая на свой планшет. Когда он перестал работать, то скрепил на планшете новую бумагу, произнёс с равноценным тоном Валерию:

— На что жалуетесь?

Валерий снова взял себя рукой за горло, смочил слюной внутреннюю полость и со всеми силами, которыми мог произносить разборчиво слова, проговорил:

— Я пришёл к вам доктор, та-ак (Он произносил слова с тактом) как уже почти неделю как слёг, болею си-ильно, горло зудит, болит, чешется изну-утри, голова раскалывается, весь горячий и днём и ночью, в поту, — он сглотнул снова слюны и переведя дыхание, так как дышал в основном через рот, снова продолжил, — а ночью не сплю почти, то одно, то другое забо-олит, да в груди уколит, ударится что-то, — он снова перевёл дыхание, — всё плохо докто-ор, помогите, уже до того плохо, что боялся как бы концы не о-отдать, поэтому и через силу к ва-ам пошёл.

Доктор при этих словах вовсе не перевёл даже взгляда на него. Он по-прежнему писал, словно не слушая, продолжая заполнять и иногда сверять регистрационные номера на карточке, словно он был таможенником-контролером, нежели сельским врачём. Он брал то зелёную бумажку и выписывал оттуда что-то, то синюю, на которой было написано жирным шрифтом “Предписание” и внимательно читая, возвращался к тому планшету и спросил больного:

— Зовут?

— Меня? — вопросительно спросил Валерий, словно не расслышав.

— Не меня же! — немного повысил тон доктор, — Вас как зовут, пациент? Имя фамилия?

— Валерий Черкашин, — смутившись, ответил Валерий.

Доктор начинал записывать в поля этой бумажки, сказанные Валерием имя и фамилию, после чего посмотрел на него в первый раз с секунды и снова опустил взгляд для того, чтобы в графе “Пол” подчеркнуть “Мужчина” и дальше продолжать писать под диктовку.

— Возраст? Дата рождения? Место рождения?

— Два-адцать девять лет.

Он назвал также дату и место рождения

— Где работали и кем?

Он назвал и это.

Доктор немного притих, видимо стараясь разобраться как лучше написать его профессию архитектора-строителя и производителя работ.

— Где сейчас живёте? Место жительства?

Валерию казалось, что он находился в паспортном столе или на суде, где строгий адвокат задаёт ему вопросы для раскрытия дела. Он не понимал, какое дело врачу до его места жительства, работы и иных данных. Ему нужно лишь выписать лекарство, направить куда-то и вот сказать делать то-то, купить там и там, но вместо этого он получает некий допрос. Всё-таки повинуясь этим бухгалтерским козням, он ответил и на этот вопрос и ещё на несколько других: о семье, о том курит ли он или нет, пьёт или редко (Не было варианта о трезвости, хоть и Валерий никогда и не пил алкоголя) и ещё многие иные. Наконец, врач, окончивший эти распросы и заполнив графы, после ещё несколько секунд потупил на листок и спросил:

— Так на что жалуетесь?

Этот вопрос поразил Валерия изнутри, изумил его. Зачем врач спрашивает ещё раз о том, что он ответил в неимоверном напряжении пару минут назад? Врач будто вовсе не слышал его, занятый своими собственными делами.

— Я же вам уже гово-орил, — простонал из-за изумления и одновременно боли в горле Валерий. Врач поднял свою голову, отложил ручку в сторону и с вопросительным, жёстким, щепетильным взглядом посмотрел на Валерия, как на какого-то больного, но даже не в физическом, но в умственном плане, как смотрят на буйных, психически больных в палате, что дразнят доктора.

— Вы мне ничего не говорили, пациент, — нахмурив брови, проговорил жёстким тоном молодой врач, — вы на что жалуетесь? На боли? Покалывания? Пульс? Говорите, у меня времени не так много!

Врач перевёл свой взгляд снова на бумаги, взял ручку и приготовился с явным неудовольствием записывать то, что скажет дальше Валерий, как будто его слова — это необходимая процедура, обязательно в том порядке, который требует доктор, без лишних побуждений, но обязательно с недостатком времени не больного, но доктора.

— Бо-оли в горле, — пробормотал тихо из-за сильных покалываний в горле Валерий.

— Погромче, пациент, я вас плохо слышу, что вы там бормочите, — сказал доктор.

— Боли в горле, — повторил уже громче, стягивая горло со всей силы Валерий, — в груди, в гла-азах, в голове, почти везде. Жар уже неделю, сил встать не было, был прико-ован к-к-к… — Валерий поперхнулся и начал откашливаться, после чего отдышавшись начал повторять, — Прикован к кровати, не мог нормально даже поесть, сделать что-то сил не было, доктор, ужасно измо-отался, дайте что-то, — Валерий сложил руки и печально посмотрел на них, — лекарство там, таблетки, что ещё дают в таких случаях.

Доктор, выслушав это обращение, начал перебирать какие-то бумаги, которые нашёл у себя в тумбочке, что стояла рядом, перебрав листы и достав несколько, внимательно посмотрел на них и спросил:

— Ели-пили в последнее время до болезни чего необычного? Холодного не пили?

— Нет, не помню ничего, чтобы пил или ел такого, холодного точно не употреблял.

Врач снова умолк и с минуту смотрел на бумаги, что-то записал и снова спросил:

— В груди болит где? Покажите, пациент.

Валерий начал показывать, как мог место боли и описывал боль как умел. Боль, с его слов, была локализованная где-то возле сердца (Он показывал большим махом возле груди, так что половина верхнего тела была им “под подозрением”), болел бок и спина, будто какой-то позвонок ему разбили и он сильно зудел. Как ни старался Валерий показывать на себе, словно на экспонате, но врач лишь искоса смотрел на него парой взглядов, увидев, что ему нужно было и уже не обращал внимания на потуги Валерия и тот прекратил. Врач уже перестал говорить что-то и писал редко, больше думая, ставя некоторые закорючки и Валерию стало неловко, будто он что-то плохо рассказал или показал, и он постарался объясниться более подробно:

— Я-я, — начал он, — знаете, я упал дней шесть на-азад. Я тогда строил веранду, точнее беседку и неловко зацепился, и упал, ушибся. С тех пор болит сильно, да ещё и погода была пло-охая, — он даже немного снова посопел и покашлял, — я и простудился. Воздуха холодного, что называется, э-эх, вдохнул.

Валерий снова скрестил руки, словно чувствуя вину, неловкость и собственную глупость, но даже такие чувствительные акты не разбудили в докторе хоть какие-то эмоции — он по-прежнему был насторожен своими бумагами, немного лишь поворачиваясь, чтобы расслышать Валерия сквозь его тяжёлое дыхание. За все те дни, что болел Валерию, ему стало как-то недоставать человеческого сочувствия, понимания его беде и неприятности и он надеялся, что хотя бы доктор тут поймёт его, а уж лекарство, даже если такого не дадут — он и без него как-нибудь проживёт и выздоровеет. Увы, но доктор думал о чём угодно, но лишь не о больном, занятый прошлыми больными, а может раздумьем о том, когда он уедет отсюда, покинет эту дрянную поликлинику, пойдёт на повышение, поменяет стол, шкаф, обувь, подстрижётся. Словом всё, что не было связано с Валерием и его болезнью на этот момент, потому что о том он мечтал где-то у себя внутри, а Валерий просто был и нужно было его осмотреть, а если и не осмотреть, то просто обследовать, направить, а проще говоря — сделать вид деятельности. Валерий был той чередой, что приходила к нему, уходила и больше никогда не появлялась, не считая тех бумаг, куда его заносили, отправляли в картотеку и там они пылились. Жив ли, здоров, болен или вовсе мёртв — это уже его не касалось, потому что его долг был принять, сказать и отпустить. Он не веял мыслями о важности профессии, о его клятве — всё это было пусто в таком забытом месте, как это село, где лечились тем, что находили на огороде, народной медициной и травой, что росла в поле.

Доктор тем временем немного потужился, почесал затылок и тёмным взглядом, на который точно не падал и луч радости произнёс:

— То, что ушиб — это я понял, то, что кашель — это я прекрасно вижу и ещё лучше слышу, так как вы своими бациллами здесь закашляли всю комнату. Вы скажите лучше — кашель сухой или мокрый?

Валерий слегка призадумался, как будто забывшись что за кашель у него, до поры даже не задававшийся этим вопросом. Он как бы нарочно попробовал покашлять, чтобы проверить своё убеждение, отчего на лице доктора выразилось сильное неудовольствие, как будто его последние слова прошли мимо ушей больного.

— Пожа-алуй мокрый.

— Вы уверены? Давайте точно, чтобы опять ко мне не приходить и жаловаться

Валерий снова проверил, снова потужившись кашлянул в кулак и с секунду соображая ответил утвердительно, что это именно мокрый кашель, иного и быть не может.

— Тошнота, сухость во рту бывает? Стул какой?

Валерий не припомнил, чтобы у него была тошнота, так как он мало что ел за эти дни, отчего стал худее по ощущениям, на сухость он мог грешить лишь когда страдал от жажды, а на последний вопрос он не знал как ответить, потому что не знал такого слова, а потом и ответил общим словом: “Нет, ниче-его не было”. Доктор продолжал писать в своих медицинских картах и что-то бормотал про себя на подобие: “Не жалуется” и прибавляя нечто ещё более тихое, видимо не для ушей больного, после чего посмотрел на него снова за долгое время и внимательно осмотрел область ниже губ и даже немного потрясся сам лицом и его ручка зашевелилась в его продрожавших руках. Он изобразил уже не удивление, не ужас, но какое-то отвращение, которое обычно можно было лицезреть у людей, что первый раз смотрят на чумных, с лепрой, сифилисом, в целом на то, что уродует человека и он уже больше сходит на пародию, но не на человека внешне. Так и врач, внимательно снова осмотрев Валерия, немного отодвинувшись и уменьшив дотоле спокойное дыхание, словно вдыхания ядовитые миазмы, проговорил: — У вас, больной (Он уже не говорил пациент), очень сильно воспалены гланды, шея припухла в местах как яйцо, я отсюда вижу, — он хотел прибавить и про общий красный вид и особенно багряный цвет вокруг шеи, но сдержался и просто добавил, — но у вас явно не тонзиллит и не волчанка…

Эти слова были пугающими для Валерия.

“Не тонзи… Что-то там? — подумал он про себя — Не волчанка? А что тогда?”

Эти внутренние мысли как будто услышал доктор и ответил ему:

— Но и ничего серьёзного. Говорите, что дошли сами?

— Да, — ответил и утвердительно кивнул на такой странный вопрос Валерий.

— Следовательно вам стало лучше, раз уже к постеле не прикованы?

— Чуточку лучше, да. Наве-ерное свежий воздух помогает и ободряет, доктор.

— Вот и славно! — немного вскинул руки доктор и на его лице вместо хмурой гримасы изобразилась немного удовлетворённая непонятно чем мимика, — Значит силы есть, идёте на поправку. Чтобы не кашлять, будете пить пертуссин по две столовые ложки в день, — он начал машинально на малом жёлтом листке выписывать рецепт, — для жаропонижения купите анальгетики или иные жаропонижающие средства, у вас всё равно проблем с пищеводом нет, а чтобы дышалось хорошо — купите какой-нибудь ингалятор, вам будет полезно, на крайний случай купите такой-то (Он записал названия) спрей для носа и горла. Всё, свободны, следующий!

Врач отдал (Вернее протянул) записки с рецептом в руки изумлённому Валерию. Он не смотрел на бумажку, а все вытаращенными глазами смотрел на доктора и сидел неподвижно.

— Пого-одите… Это всё, доктор?

— А вам больше и не нужно. Выписываю вам постельный режим с редкими прогулками. Будете таблетки пить и прыскать в носоглотку, лежать и иногда гулять, чтобы голову развеять, вам полезно.

— Но как же боли? Как же те стра-ашные дни, от которых я чуть было не уснул навечно?

Доктор похолодел, лицо его опустилось и стало бледным, он снова нахмурился, так что Валерий привстал, ощущая, что доктор сейчас сделает эту комнату морозильником.

— Вы уже получили что нужно, больной. Вы доктор или я? Болит — так попейте анальгина, парацетамола, всё пройдёт. А сейчас не задерживайте других пациентов!

— Но-но, — начал бормотать и пятиться назад Валерий, — как же боли в груди, спине? От чего я не могу спать нормально?

— Не можете спать, так попейте валерьяны, успокойтесь, следующий! — рявкнул под конец доктор.

Эти слова, словно гром ударили по ушам Валерия, точно ток прошёлся по нему, уязвив во все члены тела. Он отошёл, нащупал дверь и открыл её, после чего медленно закрыл. Над ним загорелась лампочка, точно озаряя небосвод, с которого как среди ясного неба упала молния на него. Старуха, которая всё это время терпеливо ждала своей очереди, привстала и попятилась к двери, ковыляя своими уже немощными ногами, помогая себе деревянной палкой. Валерий отошёл, дал старухе войти, а сам стоял с минуты и тупо смотрел перед собой. Его ноги желали уйти отсюда, убежать и не возвращаться, но душа будто до сих пор не пришла в себя и была перевёрнута, разбита. Потребовалось какое-то сильное усилие, чтобы Валерий всё же ушёл. Пока он стоял, то слышал неразборчиво за дверями разговор, жалобы старушки и полное молчание с другой стороны. Это последнее, что он услышал здесь.

Он спустился по лестнице и среди глухих, пустых этажей направился к выходу. Он вышел из поликлиники, переступил через двери забора и проходил по той же лесной аллее, что и загодя до того.

Он шёл уже не как человек, но скорее, как мертвец, если бы тот восстал из могилы или как лунатик, что ковылял по земле в глубинном сне. В его взгляде ощущалась пустота, которая обыкновенно виднеется у совершенно разбитых и уничтоженных людей. Мрак, закрывающий пеленной в глазах исчез несколько секунд назад и на смену осталось лишь злосачастное ничего, что и было в его взгляде. Рот его было приоткрыт, точно поверженный шоком, руки небрежно по инерции шатались то взад, то вперёд, а ноги переступали, наоборот, прямо и без такта, "по памяти” идя по дороге, которую он только недавно проходил обратным путём.

Он прошёл через библиотеку, мост, парк — всё было безразлично для него, его мир был перевёрнут, оттряхнут, выбит и будучи найденным бесполезным — разрушенным.

Уже начинало постепенно темнеть, на горизонте солнце начинало по-тихоньку прощаться с жителями до завтрашнего дня, а Валерий всё продолжал свой путь до дому. Машинально, загипнотизировано. Прохожие редко оборачивались на него, подбегали, что-то говорили, но он не слышал их. По правде говоря — он не слышал и не видел ничего и никого. Он шёл своей дорогой. Перейдя то место, которое уже указывалось выше, как разграничительная линия между селом и деревней. Он начал идти по неровному грунту, усеянным песком и мелкими камнями, так что слегка подпрыгивал от неровной поверхности и всё продолжал идти. Наконец, он прошёл возле дома Тамары, которая как и прежде занималась на огороде, на сей раз не ковыряясь в саженцах и не выдергивая сору, но просто поливая на вечерней смене свои худо-бедно выращенные овощи, которые были её единственными друзьями, помимо тех животных и птиц, что разводила она. Тамара заметила Валерия, который шёл, а вернее перешагивал как слепой по местности, напротив её забора. Она окрикнула его — он не ответил. Обычно Валерий для приличия хотя бы обарачивался и здоровался с Тамарой, но сейчас на несколько криков он не издал ни звука, ни повернулся к ней даже глазком, как и было ещё ранним днём до того. Она подошла ближе, отворила калитку и снова окликнула его по имени, когда он уже отошёл подальше:

— Валера! Валерий! — кричала она, маша руками, — Родненький, ты чего? Поплохело что ли? Валерий!

Как ни старалась она, но Валерий уходил всё дальше и дальше, удаляясь от неё к себе. Он завернул за угол и скрылся от неё, а она все стояла и смотрела на него, нахмуривая брови и дивясь такому событию.

Через десять минут Валерий дошёл до своего дома, незаметно отворил ключами замок, открыл, вошёл в дом и упал на кровать так, как и был одет, ничего не снимая, лишь скинув неаккуратно на пороге обувь. Он лежал с таким же лицом, с которым был и до этого, с которым шёл с самой поликлиники — невзрачный, безжизненный, потерянный. Рот опустился ещё сильнее, веки опали, а глаза смотрели на потолок, усматривая и концентрируясь лишь на одной точке. Он раскинул руки и ноги и лежал так.

Наступила тёмная ночь, а он всё лежал в таком положении — ни шевельнувшись, ни переместившись. За окном начали трещать сверчки, проскакивать сквозь раму тонкий, свистящий ветер, капать малые капли дождя по прослезившемуся стеклу, а он всё смотрел и лежал, углублённый и забытый, разбитый и растёкшийся, сгинувший и потерянный.

За окном, где-то вдалеке послышался рокот, похожий на гудок — заверещали гуси, залаяли собаки и долгим-долгим эхо отдавались в ушах Валерия.

С первыми лучами солнца, расплёскивающийся по дальним уголкам комнаты, послышалось кукареканье петуха — наступило утро…

С тех самых пор, как случились описанные события, никто не пришёл к Валерию спровадить или узнать его самочувствие. Некому было узнать, как он чувствует себя, как поживает, увидеть его, посмотреть его хотя бы глазком. Он уже не приезжал в город, дабы принять счета у семьи, которая арендовала его квартиру, и они очень удивились этому, так как он обыкновенно точно в срок приезжал в одно и тоже время и сделав необходимые дела, попив с ними чай, уезжал к себе. Они подумали, что он забылся, перенёс встречу, либо отъехал куда-то и потому не стали думать ничего плохого. Для всех иных его наличие не было важно. Для кадастрового и административного реестра он всё ещё числился владельцем того дачного участка, на котором жил, лишь в отдельных графах значились его постепенно возрастающие долги и неявки, но в остальном он жил и существовал по бумагам и всё было хорошо.

Прошло время и его решилась навестить Тамара, единственная, которая из-за какого-то внутреннего страха беспокоилась за него. Она постучалась несколько раз в забор и не найдя ответа, попробовала приоткрыть и дверь и с удивлением обнаружила, что дверь была не закрыта на защёлку. Она вошла на участок, окликнула его, думая, что он работает в огороде, но в ответ не получила ничего. Она подошла поближе, думая встретить его на дальнем участке, занятым чем-то, так как она видела по свежим деталям дома, что здесь постоянно велась работа, но не нашла никого. Она прошла мимо как раз той беседки, что он делал и не докончил. Странное чувство охватило её: здесь всё ещё лежали доски, щепки, виднелись разбросанные инструменты, будто автор сей постройки просто разрушал уже сделанное, настолько картина была похожа на сумасшествие. Она задёргалась, пошла к двери дома и постучалась, но также не получила ответ, после чего приоткрыла дверь, которая была не заперта и вошла в дом. Она вежливо попросила разрешения войти, назвала по имени владельца, но тревожное, нехорошее молчание зашевелило в ней и без того высокое беспокойство, и она вошла внутрь порога сама, бродя по незнакомым комнатам, искала его своими полуслепыми глазами. Она зашла внутрь какой-то спальной комнаты и от сначала странного, а после резкого запаха вышла на свой горький след: она обнаружила Валерия, точнее нечто похожее на Валерия, что лежало на кровати, ровно в той самой позе, которую описали до того. Он лежал здесь уже добрых две-три недели, неподвижно, застав смерть в том положении, что и принял.

Его звали Валерий Анатольевич Черкашин, он нашёл свою смерть в двадцать девять лет, всего за месяц до своего юбилейного дня рождения. Он посвятил остаток своей жизни тому, чтобы построить себе великий дом, превратить его в просторные и красивые хоромы, не жалея ни сил, ни денег на это, обустраивая и оборудуя всё, что нужно было любо для его участка. Он не жил для себя, не жил для других, но только для этой цели: для того, чтобы жить этим ремеслом, порой не обращая внимания ни на погоду, ни на трудности, ни на время суток. И всё это для того, чтобы с уверенностью сделать себе прекрасный кров, великий дом, который стал его деревянным гробом, в котором он и нашёл своё пристанище…