Вагон

Глава 1

С утра Маришку и других детей повели петь для Господина Вагона.

Тот недавно болел остановкой сердца, и весь Краснодерюжск боялся, что фельдшер тетя Валя не сможет запустить это сердце снова. Но она смогла, и теперь все их три класса начальной школы вели по мартовскому ледку к станции - петь. Трое отцов - в темноте было не разобрать чьих - тащили следом пианино. Молоточки постукивали по струнам, когда медное колесико пианино въезжало в выбоину.

Песню выбрал директор школы Семен Петрович. Он же и придумал всю эту историю. “Надо морально поддержать нашего дорогого мецената”, - сказал он детям, и те ничего не поняли. Зато поняли родители и еще с вечера достали из шкафов маленькие пиджачки и платьица.

Господин Вагон жил на станции, а точнее - в зале ожидания.

Этот зал ему отдали за ненадобностью: поезда в город не приезжали, и ждать на станции было нечего. Раньше, конечно, по-другому было. Когда-то тут работал локомотивный завод, и тут, говорят, за паровозными гудками птиц было не слышно, но это все раньше. Теперь же между деревянными шпалами росли березки, а поворотный круг у маленького депо совсем заржавел и перестал крутиться.

Последний раз он провернулся, когда вагон Господина Вагона встал на запасной путь, а привезший его дизель укатил обратно к Городу. Это было давно, когда Маришка еще не родилась.

В окошках за тюлевыми занавесочками горел тусклый, какой-то кухонный свет. От этого света Маришке стало еще зябче, еще шире, до ломоты в челюстях, раззевался рот, и еще сильней захотелось домой, досыпать последние минутки. Но вместо этого по-дровяному стукнула крышка пианино, зашелестели родители, выстраивая детей в коротенькую шеренгу, и вот уже поплыла музыка над рассохшимися телеграфными столбами, зазвенела в битых фарфоровых изоляторах.

“Голубой вагон бежит-качается…”

Маришка пела со всеми и смотрела в окно - не шевельнется ли занавеска? Увидит ли их Вагон? Может, ему не нравится, что ему поют? Что бы чувствовала она, Маришка, если бы у нее остановилось сердце? Хотелось бы ей, чтобы кто-то пел у нее под окном?

- Если Вагон помрет, то все, - сказал отец накануне вечером. Он пришел мрачный и немного пьяный. Бросил инструменты под вешалкой, сразу пошел в ванную и там долго скребся щеткой. Отец был помощником машиниста, от этого руки его всегда были в солидоле и машинном масле, и пахло от него всегда приятно - машиной и какой-то особой пылью.

- Что “все”? - Спросила мама. - Ну помрет, так вскройте вагон.

- Нельзя вскрыть, - ответил отец из-за водяного шума. - Ты представляешь, что будет? Все же перережутся. Мы с мужиками уже решили, если помрет - сожжем там все к чертовой матери…

- И паровоз?

- И паровоз. Что сегодня? Суп?

Песня кончилась. Над бывшей вокзальной площадью пролетели две галки и уселись на ржавой водонапорной башне, оплывшей ледяными потоками. Серенькое небо медленно проползало над крышей станции, вдоль мертвых путей туда, где у сортировочной платформы чернел вагон.

Интересно, подумала Маришка, а тот ди-ви-ди, что папка просил в тот раз, он уже тут, внутри? А Элькины родители коляску просили, для их маленького. Им-то точно все готово: у Эльки папа машинист…

Все молчали, мрачно поглядывая то на вагон, то на станционные окна, и только директор шуршал нотами, выбирая следующую песню. “Вот эту давайте. Про последнюю электричку. Знаете?” Но спеть про электричку дети не успели. Занавеска в станционном окошке дрогнула и отползла в сторону. За стеклом появился Господин Вагон, и площадь шевельнулась.

Маришка во все глаза смотрела на толстого, огромного Господина Вагона, на его бледное широкое лицо, на смешно оттопыренные уши, на черное городское пальто, шелковый шарф… Он, говорят, никогда не снимал этот шарф и укрывался этим пальто вместо одеяла. Издали пальто не казалось таким уж грязным.

Маришка видела его впервые, хотя никто не запрещал смотреть на Господина Вагона или общаться с ним. Он просто редко выходил, а взрослые не брали с собой детей, когда шли к нему.

- Здравствуйте! Как здоровьичко? - Спросил директор, неловко выглядывая из-за пианино. - От имени школы - скорейшего выздоровления и, так сказать, хотим подарить музыкальный подарок для почетного…

Господин Вагон поморщился и махнул рукой как-то вбок и вниз. Потом несколько раз повторил. Мог и не повторять - Маришка и так поняла, что это значит: пошли отсюда, не до вас. Перед тем как скрыться за занавесками, Господин Вагон посмотрел на детей и на нее, Маришку, особо. Она вся подобралась и улыбнулась так, как маме нравилось, с щечками - вдруг вспомнит про ди-ви-ди? - но Господин Вагон только сморгнул, дернул небритой щекой и исчез.

Дома Маришка поиграла с кошкой, полистала книжки и от нечего делать разложила уже надоевшую и трижды сломанную железную дорогу. Пластмассовые рельсы гнулись и царапались, когда их крепили друг к другу, вагончики то и дело падали с них, а локомотив отказывался проворачивать колеса.

“Стоп машина”, - сказал папа, когда Маришка принесла ее на починку в последний раз. - “Ничего, купим тебе новую”. Но не купил: магазина в Краснодерюжске не было, а автолавка привозила только хлеб, молоко и прочее съестное.

Маришка играла с маленьким вагончиком, точно таким как там, на станции, и думала, когда же Господин Вагон откроет его и раздаст подарки? Колбаса, сыр, носки, тетрадки, лезвия для бритвы, ведра для колодца, даже бензопилу - все это горожане получали от Вагона. Точнее, это, конечно, не подарки, а зарплата. Так называет все эти вещи папа.

Потому что ведь не просто так они получают от Господина Вагона все эти вещи. Они строят для него паровоз, чтобы Господин Вагон прицепил к нему свой вагон и уехал в Москву. Или откуда он приехал? Никто не знает, никому и неинтересно. Скорее всего, думает, Маришка, никто просто не спрашивал его об этом. Почему, интересно, мы не спрашиваем?

Например, откуда у него все это в вагоне берется? Вагон ведь небольшой, обычный совсем, а оттуда чего только не доставали. Элин папа плиту газовую взял оттуда, а Витьки Петрова папа - холодильник. Да что холодильник! Коля Чесноков с бабушкой целый мотоблок, едва доперли. А одежда? А игрушки? А лекарства? Если так посчитать, то за десять Маришкиных лет господин Вагон не один вагон добра раздал… Но никто не спрашивает.

Маришке надоело играть, а тут как раз и папа пришел. Сел на кухне, выпил рюмку, налил вторую. Мама нахмурилась и спрятала бутылку под раковину.

- Случилось чего, Вань?

- Случилось. Иди, Мариш, к себе. Папе и маме поговорить нужно.

Маришка вышла, но до себя не дошла, свернула в туалет: у него с кухней общая стенка, можно услышать.

Отец подождал, потом сказал: “Запалили меня, Кать. Все.”

В кухне стало тихо. Слышно было только, как отец не торопясь шкрябает вилкой по сковородке, отодвигая лук от картошки. Он не любил жареный лук. Скрипнул табурет - мама села к столу.

- Мы вчера поршни собирали, помнишь? А мне, значит, сегодня выпало по жребию песочить… Только насыпал, только запустил - Вагон идет. Прям перед ним поршень и рвануло. Теперь, говорит, собирай инструмент, проваливай, саботажник, говорит. Или в кочегары. Но ты ж знаешь, чего там кочегары получают. В третью очередь! Хуже только смазчики…

- А ты? Только не говори, что не взял!

- Подачек не беру. Нет доверия, говорю - нет отношения. Ушел я, Кать.

Маришка слила воду, чтобы только не слышать, как мама плачет, и чтобы отец не начал ругаться. Они и правда притихли и молчали, пока Маришка не притворила за собой дверь в комнату. Чуть позже мама принесла ей чаю с печеньем. Лицо у нее опухло, тушь затекла в морщины. Маришка крепко прижалась к маминому животу, но та только по голове ее погладила.

Прогнали, значит, папку, думала Маришка, калякая в старой тетрадке и рассасывая маленькие печеньки. Значит не будет ни ди-ви-ди, ни маминых сапогов, ни папиного коньяка… Не будет гордости за высокое папкино место, не будут ее больше звать на именины и ночники - кому она нужна, если папка теперь даже не кочегар? Слезы капали на тетрадный лист и мешались с синей карандашной крошкой.

К ночи слезы кончились, зато появился план. Когда родители легли, Маришка укуталась в пуховой платок, надела свою пехорку и выскользнула из дома. Тихо падал поздний мартовский снег, где-то лаял Фимка - единственный на весь Краснодерюжск бродячий пес. Маришка не боялась - чего бояться, если все свои?

У станции Маришка помедлила. Как обратиться к Господину Вагону? Что ему сказать? Напомнить про утренний концерт? Или лучше не надо?

Маришка поднялась на щербатое кирпичное крыльцо, подошла к высокому окну, забранному решеткой. Прижалась лбом к ребристой перекладине, заглянула за мутное стекло, сквозь прозрачную занавеску и разинула рот. Такой красоты она еще не видела, и даже не знала, как правильно на нее смотреть.

В темноту под потолком уходили рубленые колонны, блестящие каким-то красным камнем, на потолке мерцала мозаика, с чем-то цветущим и быстрым, а деревянные скамьи сияли полированным деревом. Над наглухо запечатанными окошками краснели надписи “КАССА”, “ДЕЖУРНЫЙ”, “БАГАЖ” - слова, от которых пахло так же, как когда-то пахло от давно проросших березами шпал под вагоном. Зал был пуст.

Маришка обошла здание и вышла к путям. Слева белел новым снегом мертвый поворотный круг, справа стоял вагон. К нему она и направилась. Хоть посмотреть на него, узнать, какой он. А вдруг он там? Считает свои богатства, выбирает, кому и что отдать…

Идти по запорошенным шпалам было трудно: то попадешь на шпалу, то ухнешь в провал… Но Маришка под ноги не смотрела, только прямо, на вагон. Тот рос и поднимался, и от него тянуло холодом, какой-то ночной чернотой. Маришка остановилась, оглядывая черный стальной бок, запоры и замки на широкой торцевой двери, на блестящую сталь катков. Ей стало скучно и страшно.

“Пойду домой”, - подумала она, но тут услышала голоса. Говорили за вагоном, там, где из-под него выбегала мертвая ветка, ведущая в лес. Маришка присела и подползла к вагонному катку. Оттуда было лучше слышно.

Говорил в основном один голос, низкий, медленный. Он звучал так, будто говоривший только что поднялся по крутой лестнице и теперь никак не мог отдышаться.

- Запиши… Двадцать сорочек… Пусть размеры разные. Сыры… Тридцать кило. Все равно - скажи, “санкционка”... Инсулин… Двадцать. Не знаю чего… В ампулах он или в чем? Разберешься… И вот еще - по списку… Понял?

- Понял, понял. Кто у тебя сегодня?

- Сегодня Вереев. “Девушка на снегу”. Сверь по аукционке.

- Не сомневайся, сверим.

- Газет еще. Свежих газет мне привези. И не тяни - а то как в прошлый раз. Два месяца ждал - новости стухли.

- А чего тебе новости?

- А ничего. Езжай давай.

Что-то лязгнуло и тут перед вагоном вспыхнула фара, осветившая железный путь далеко вперед. Снег закружил, завыл в луче, но вьюжный свист перекрыло рычание маленького злого двигателя. Лязгнуло снова и Маришка, прижавшись спиной к вагонному катку, увидала, как медленно отделилась от большой тени маленькая, как маленькая тень превратилась в дрезину, и та дрезина набрала ход и споро побежала в лес… Сутулая белая спина еще долго маячила на фоне сосновой гребенки, но и она исчезла, перебитая снежной крупой.

Маришка вылезла и тут увидела его. Господин Вагон стоял перед ней, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на нее со страхом и какой-то тоской. Дышал он тяжело, так, что полы пальто трепыхались, как крылья толстой черной птицы.

Ты кто? - Спросил Господин Вагон, и Маришка поняла, что это он заказывал сорочки и сыр у дрезинщика. Я - Мариша Смирнова. А вы - Вагон? Почему вагон? Так все говорят. Господин Вагон.Ну понятно. А могли бы спросить, между прочим. Двадцать лет как-никак рядом живем. Тебе чего здесь? Вы моего папку выгнали, а он не виноватый. А, помощника-то? Выгнал, да. И он знает почему. Передай папке, что ребенка подсылать - это вообще последнее дело. Сам бы пришел… Он не посылал, я сама! Господин Вагон тоскливо огляделся и передернул плечами.

Слушай, девочка, мне в дом надо. Я после инфаркта, мне нельзя тут… Папку верните, пожалуйста! Твой папка саботажник, так ему и скажи… Нет. Погоди. Ладно. Скажи так, - Господин Вагон задумался - если к лету паровоза не будет, всех разгоню, а вагон сожгу. А сейчас? А сейчас пусть возвращается. Чего с вами поделаешь. Господин Вагон махнул рукой и двинулся по насыпи к станции, где горел фонарь над путями. Маришка семенила за ним, стараясь не наступать на полы его пальто. Когда Господин Вагон поднялся на крыльцо, она дернула его за рукав.

Ну чего тебе еще? Ди-ви-ди. Какое дивиди? Папка обещал. За февраль. Господин Вагон хмыкнул и кивнул.

Ладно. Пойдем. Вместо того, чтобы вернуться к вагону, где по всему должны были лежать его сокровища, Господин Вагон вошел в свой дом. В зале ожидания было холодно, только у дальней лавочки, в самом углу горела лампочка и топилась угольная печка. Трубу какой-то умелец вывел на улицу через форточку.

Господин вагон снял с печки эмалированный чайник и налил немного кипятка в кружку. Отхлебнул из нее, скривился. Вынул из кармана фляжку, опрокинул ее над кружкой. Маришка этого не заметила - она все вертела головой, вглядываясь в подпотолочный сумрак.

Нравится? - Спросил Господин Вагон.Очень! Я такого никогда не видела. Да… А мне и даром это все не нужно, веришь, нет? Почему? Уехать хочу. А такие вот как твой папка не дают. А ты говоришь - “прости”. Вот зачем, скажи, они это делают? Одной рукой строят, другой ломают… Маришка потупилась и не сказала, хотя ответ знала. Ей однажды папа рассказал. “Мы строим паровоз, но если мы его построим до конца, то Вагон уедет. Поэтому мы его строим… Но не до конца. Понимаешь?”

Молчишь… Ну ладно. Погоди тут. Господин Вагон исчез в сумраке. Слышно было, как он хлопает какими-то дверцами, что-то двигает, а потом что-то глухо загудело и тут под потолком вспыхнул свет такой яркий, какого Маришка в жизни не видела.

Но не свет, не мрамор и не лепнина поразили ее больше всего, тем более, что она и не знала таких слов. Поразила ее огромная гора всякой всячины, которая грузно сидела у глухой стены, привалившись оплывшим боком к другой мозаике, на этот раз с ревущим и мчащим куда-то паровозом.

В этой горе было все! Вороха одежды, пирамиды коробок со всяческой электроникой, блестящие вкрапления консервных банок и целлофановых пакетов… Газонокосилки, телевизоры, кухонные комбайны, велосипеды, гроздья бананов и связки копченых колбас, ящики с бутылками, ящики с банками, ящики с ящиками…

Господин вагон стоял на коленях перед этой грудой и читал какие-то номера на коробках. “Симаковы, Самойловы, Смирновы… Вот. Держи”.

Он принес ей коробку с ди-ви-ди, и еще одну - с мамиными сапогами.

- Отцу скажи, что коньяк я вычел за саботаж, - ворчливо, но беззлобно сказал Господин Вагон счастливой Маришке и зашаркал вглубь зала, огибая лавки и колонны. Только сейчас Маришка увидела, что на ногах у него старые-престарые ботинки, перетянутые изолентой.

Маришка снова окликнула его.

- А что у вас в вагоне?

- Картины, - крикнули ей в ответ.

- Какие?

- Такие. Дорогие.

- А красивые?

- Я не знаю.

- А можно посмотреть?

Но Господин Вагон то ли не расслышал, то ли не захотел отвечать. Снова хрустнул рубильник, и снежная ночь влилась в зал ожидания, закрутила, завертела, выбросила Маришку под редкие фонари и погнала домой, где отец уже заряжал мелкокалиберку, а мать, сбиваясь со счета, капала валерианку в надтреснутую рюмку.

Прошла весна, наступило лето.

Господин Вагон слово сдержал - папу вернули на работу, и папа работал, понимая, что не будет паровоза до августа, и Вагон сдержит и второе обещание - сожжет и вагон, и паровоз, а то и еще чего. Паровоз был почти готов. Он стоял на поворотном кругу черный и гладкий, даже новенькие стеклышки, склеенные по кусочкам из битых фонарей, блестели в маленькой кабине. Скоро туда, в эту кабину, сядут папа Маришки и Элькин папа. Они увезут вагон, и больше никто не получит ничегошеньки...

Маришка пыталась рассказать родителям про кучу всякого добра в зале ожидания, о дрезине, но те только пожимали плечами: “Какая разница - из вагона или не из вагона? Главное, что он уедет, а вместе с ним все его добро уедет”. Это расстраивало жителей Краснодерюжска больше всего. Даже злило.

Мы уже привыкли, обжились, а он уезжает. Уклад жизни ломает! - говорил директор школы, покуривая на крылечке у Маришкиного отца. Да пусть его едет, - говорил отец. - Привыкли, понимаешь, к подачкам. Я вот, может, с сентября в лесхоз пойду, дружбистом. Не скажи, Михалыч. Тут ведь история повторяется: строили паровозы. Так? Завод и депо закрыли. Так? Работы не стало? Так?Так. А теперь что? Снова паровозы строим… Один паровоз. Ну и пусть один. Строим? Строим. А он уедет - работы снова не станет. Нечестно это. Не по справедливости. Народ больше соглашался с директором, чем с Маришкиным отцом, и город шевелился недобро.

Не пустят они его, - сказал отец за обедом матери. И чего делать будешь? Чего делать - я помощник машиниста. Как отправляться скажут - так поедем. Прорвемся, не бойсь. Верно я говорю, Мариш? - И он трепал Маришку по голове. Маришка трясла кудряшками и обижалась на папины потрепывания. Она здорово вытянулась за весну и лето, перешла в пятый класс и как раз к концу каникул влюбилась в Петьку из шестого. Ей было не до вагонов… Наконец пришел день, когда отец торжественно отрапортовал Вагону: “Паровоз готов, можем отправляться”.

Народ мрачной стеной стоял вокруг черного, еще холодного паровозного туловища, и не кричал “ура”, как думала Маришка. Зато крикнул что-то похожее Господин Вагон. Он долго тряс руку отцу и всем остальным, а потом распахнул двери своего жилища и крикнул - “Забирайте все!”

Маришка сидела на крыше школы вместе с Петькой и все видела. Она видела, как народ сначала замер, а потом бросился в зал ожидания, и оттуда послышались радостные, а потом свирепые и жалобные вопли. “Пошла потеха”, - сказал Петька и затянулся отцовской сигаретой. - “Курить будешь?”

Маришка помотала головой, не оглядываясь. Она смотрела на толстого мужчину в пальто, который приплясывал вокруг паровоза. Даже отсюда было слышно, как тяжело ему дышится. А потом он исчез.

Вагон в этот вечер так и не тронули - все на радостях перепились и объелись, и как Маришкин отец не упрашивал и не кричал, никто даже не пошевелился, чтобы запрячь паровоз. А ночью на Краснодерюжск наползла огромная туча, и полил дождь.

Маришка и Петька домой в этот вечер не попали. Слишком сильным был ливень, и слишком весело было сидеть на школьном чердаке, слушать, как ревет за тонкой кровлей гроза, курить сигареты… Курил, правда, один только Петька. Маришка же пела все, что в голову взбредет, и делала бумажные шляпы из старых карт, на которых краснели и желтели несуществующие больше страны.

Они и не заметили, как уснули.

Маришке снилось, как черный паровоз мчится через лес, и желтый, как масло прожектор режет ночь.

- Куда мы едем? - спрашивает она машиниста, но тот не отвечает, а переспрашивать Маришке лень, и она смотрит и дальше в окно, на далекий просвет в лесной чаще, а тот убегает все дальше, дальше, дальше…

Проснувшись Маришка выглянула в квадратное окошко и увидела воду. Огромное озеро плескалось вровень с окнами первых этажей, вдоль улиц плыли лодки и плоты. Перекликались плаксивые и встревоженные голоса. Маришка растолкала Петьку: “Нас затопило!”

Их подобрал на лодке Петькин папа. Отталкиваясь шестом от невидимого в мутной воде тротуара, он мрачно рассказывал, что ночью прорвало плотину на Березовой, и теперь дня два надо будет ждать, пока вода уйдет… “Хорошо, что не утонул никто! Из своих, в смысле. Только Вагон пропал, слыхали? Э-э, привет-привет! Принимайте дочку вашу”. И мама снова плакала, прижимая Маришку к опухшей щеке.

А потом, уже ближе к вечеру, пришел отец в резиновых штанах, взял Маришку на плечи и отнес ее - по пояс в воде - на станцию. “Тут тебе кое-что осталось”, - сказал он ей и молчал всю дорогу. Вода быстро уходила и шумела совершенно по-весеннему, а Маришке было неловко, что ее такую большую несет папа.

Наконец, они добрались до станции, но прошли мимо, прямиком к вагону. Он был открыт, и вода втекала в него, как в морскую пещеру. Вокруг, на пригорках и ящиках, шумела мокрая толпа. У распахнутых дверей на двух кадушках стояли дядя Миша и дядя Паша - рослые братья, поставленные отцом, видимо, для охраны. Они отпихивали особенно любопытных. Завидев отца, они посторонились. Отец поставил Маришку на дощатый пол вагона и кивнул. “Иди, смотри. Он мне сказал, чтобы ты первая. Вот, фонарик возьми”.

В вагоне пахло чем-то едким и старым. Он был пуст. Почти пуст, точнее. Под ногами хрустели деревянные планки, скользило что-то маслянистое, а у стенок громоздились распахнутые ящики с плоскими стенками и пазами, как в духовке для противней. В некоторых были вставлены прямоугольники, обтянутые холстом, и Маришка поняла, что это на самом деле картины, те самые. Их почти не осталось - видимо, за эти годы он много их роздал, а те что остались исчезли - вода превратила их в разноцветное месиво…

Одну картину Маришка приняла за стенку вагона, такой длинной она была. Что на ней было нарисовано было не разобрать: вода смыла все, что было расположено под огромным синим небом, точно таким, какое сейчас проглядывало через вчерашние тучи… В небе этом летела ласточка, но в темноте Маришка не могла сказать точно, ласточка ли это, или просто пятно растекшейся краски. Она почувствовала, что продрогла и вышла к отцу.

- Что там? - Спросил ее отец, но Маришка решила не отвечать.

Пусть сами посмотрят.