В той жизни было море...
Глава 1. Благоразумие
Бывают моменты, когда лучшее благоразумие –
не иметь его вовсе...
Ночь накрывает побережье неожиданно – кажется, только вовсю светило солнце, не прячась за вершинами гор, а вот уже темно, и устало затихает под рассыпанными в беспорядке звёздами.
Из студенческого лагеря Они вышли, когда музыка на дискотеке еще заглушала остальные звуки, а охрипший диск-жокей приглашал всех радостными воплями встретить надоевший уже шлягер года. К морю вела узкая дорога, петлявшая между крутой скалой и обрывистым отвалом, в каменьях которого журчала не видимая отсюда речка. Смотри, зазеваешься, и какой-нибудь лихой шофер пролетит из-за очередного поворота совсем рядом, восхищаясь своей ловкостью.
Стало тихо, и музыка, растворившись в плеске воды и шелесте деревьев, уже не нарушала этой тишины. Они шли молча, не решаясь заговорить и думая каждый о своем.
Она – не очень хорошо представляла, что сулит ей эта ночь: ждала уже много месяцев после их первой встречи, когда Он робко попросил о ней, а потом, стесняясь, весь вечер разговаривал о чём угодно, кроме их отношений.
Он ей очень нравился – привлекательный, жизнерадостный – любимец институтских девчонок, ведущий всех концертов и вечеров, который при встрече с ней вдруг терял свою самоуверенность и смотрел на нее удивленно-восхищёнными глазами.
Она ему тоже очень нравилась (боялась подумать о большем!), прекрасно понимала это, но знала также, что он женат (сам написал ей в своем первом письме), и пока совсем не представляла, что получится из их случайного (кто знает?!) знакомства.
Вот и сюда он приехал неожиданно, на несколько дней, официально с проверкой, но она прекрасно понимала, что ради нее. На приеме документов у отдыхающих, когда он и она смотрели друг на друга, не замечая никого вокруг и наслаждаясь только им доступной тайной, она действительно была счастлива. Но дальше отношения никуда не развивались: она плакала ночами, сомневалась, хотела разорвать их связь, но увидев его снова, понимала, что не в силах.
Может быть, сегодняшняя ночь что-то прояснит? Она хотела ее, ждала и одновременно боялась.
А он… Он, вообще, в глубине души уже сожалел о своем приглашении. Вчера во время танца, когда почувствовал пряный аромат ее волос и понял, что она, такая послушная и доверчивая, откровенно стремилась к нему, вдруг безумно захотел ее и, поддавшись этому порыву, пригласил провести последнюю его ночь в лагере на море. Она как будто ждала этого и сразу согласилась. Ему, вообще, казалось, что она всё время чего-то ждала. Сама никогда не звонила, но на приглашение встретиться всегда соглашалась. Во время недолгих свиданий держалась спокойно и ровно, даже немного отстраненно, но на робкую попытку (почему с ней он всё время робел?) взять ее за руку или приобнять, соглашалась с готовностью и желанием.
Любил ли он ее? Да… Наверное… После их первой встречи весной он прожил самые счастливые месяцы. Мысль о ней постоянно преследовала, нет, не преследовала, а жила с ним. С ней он ходил по студенческим коридорам и московским улицам, сдавал летнюю сессию и веселился с друзьями. Жизнь в это время была полна радости и любви ко всем окружающим. Но что будет дальше – не думал, а просто наслаждался этим удивительным состоянием...
На следующее утро в лагере даже испугался своего приглашения, но увидев ее на пляже, разглядев в движениях рук, походке, взгляде едва сдерживаемую страсть, понял, что не в силах противиться этому влечению. Знал, что сегодня ночью многое может, и именно это пугало его. Он сомневался, колебался, опасался, балансировал на грани желания и страха. Вспомнились чьи-то слова: «Благоразумие: бывают моменты, когда лучшее благоразумие – не иметь его вовсе»...
Стало совсем темно. Ночное небо сомкнулось с водной гладью, словно Большая Медведица зачерпнула ее и от души расплескала звёздами по ночному небу.
Они пошли не к пирсу – обычно часа в два на нём собирались самые отчаянные любители ночного купания. И хотя лагерным начальством это категорически запрещалось, но что такое запреты, когда тёмная вода пугает и манит, риск быть замеченным приятно щекочет нервы, а негласное, но неукоснительное правило – купаться голыми придает всему этому действу особую пикантность. В общем, купающихся собиралось предостаточно.
– Может быть, пойдем туда – подальше?
– Хорошо...
Это она ответила или морское эхо сослужило добрую службу?..
Они свернули направо и пошли вдоль дороги.
По пятницам на побережье съезжались отдыхающие. Машины стояли одна за другой, большинство их хозяев спали. Вскрикнул во сне ребенок, и он вдруг подумал, что нет никого в мире прекраснее ребенка и спящего человека: и тот, и другой поражают своей правдивостью и естественностью.
Почему родители любят детей? Потому ли только, что эта любовь заложена самой природой – любовь к слабым, беззащитным, зависимым и родным? Нет же! Ведь дети в тысячу раз сильнее и защищённее взрослых. Ребенок может говорить всё, что думает. Он оценивает и высказывает свои оценки в лицо, не боясь ни мести, ни предательства. Он еще не знаком с подлостью и поэтому способен ответить на мрачную ухмылку улыбкой, которая заставляет взрослых замолчать, притаиться. И в этом детская сила. Да, ребенок обижается, дерется, но еще не мстит, а заветные сцепленные пальцы его и обидчика кажутся ему самыми прочными символами мира и дружбы. Он прощает – прощает, не памятуя, от души – и в этом его сила.
Так почему же взрослые любят детей? Да потому что любят себя в них: «Ведь я тоже был таким… когда-то... Я тоже говорил… и тоже в лицо… Я тоже мог… И тоже прощал… Да что там, я и сейчас еще могу, как он – сердце на волю!»
Смогу ли? Смогу. Во сне. Вот почему так прекрасен спящий человек. Именно во сне он вспоминает себя таким, каким был когда-то или хотел быть, да вот беда – всё исчезает, как только открываются глаза. Нет, сначала он еще помнит себя самого и старается соответствовать, потом тоже помнит… но уже не всё...
А дальше запутывается окончательно в бесчисленных лабиринтах, расшибается, теряя выходы, не находя потерь, и с каждым новым шагом теряет еще, теряет главное – себя. И наконец, растеряв всё, промчавшись или прокравшись по жизни, бросает прощальный взгляд туда, в далеко-далёко, но, не разглядев ничего, кроме бесчисленных розовых холмов, закрывает глаза и погружается в сон…
Вся наша жизнь – бегство от самих себя. И только величайшие из великих, мудрейшие из мудрых находят в себе силы, чтобы идти в обратном направлении. Но они слывут чудаками! И мы смеемся им в лицо, не подозревая, что смеемся над собой...
В темноте Они спустились по камням к морю и сели на голое дерево. Как, откуда попал этот бывший деревянный исполин на одинокий крымский берег? Омытый водой, прокаленный солнцем, он создавал какую-то иллюзию реальности в этом странном, дрожащем ночном мире, с почти полной чашей луны, лунной дорожкой и тёмным небом с огромным количеством проснувшихся звезд.
Хотелось молча слушать ласковый мерный шум воды, обнимавшей и остужавшей горячие каменные глыбы, и молчать, не думая ни о чём…
И Он, и Она понимали, что им нужно о многом поговорить, но никто не хотел начинать. Трудно найти слова, которые прозвучали бы в унисон и слабому шелесту теплого морского ветра, и одиноко прозвучавшему крику заблудившейся чайки.
Вдруг откуда-то слева послышались далекие голоса – единственное, что подтверждало реальность всего происходящего. И тут же вспыхнул яркий луч прожектора (не так далеко начиналась пограничная зона), прорезал ночь, как птица-водорез, несущаяся в сантиметрах от воды и вспарывающая ее гладь длинным, острым, как бритва, клювом. Свет скользнул по воде, берегу, на мгновение выхватил две одинокие фигуры и побежал дальше, придавая всему вокруг неясные и смутные очертания. Этой вспышки хватило, чтобы вызвать из его памяти воспоминание, давно томившее своей необъяснимостью.
Почему именно сейчас?
Глава 2. Память
Мир вокруг всегда начинается с тебя
и тобою же заканчивается.
И ответственен за него только ты...
Случилось это лет семь лет назад.
Сережа опоздал минут на десять, но Алёны еще не было. Прогулялся у входа, зашел в парк, сел на лавочку и посмотрел на часы: двадцать минут первого.
– Что, опаздывает? – услышал он молодой и мягкий голос.
– Да, – машинально ответил, а потом удивленно оглянулся.
На другом конце скамейки сидела пожилая Женщина. Она смотрела приветливо и даже как-то весело.
– Сколько же тебе лет, Ромео?
– Пятнадцать.
– Пятнадцать… Господи, всё молодеет, изменяется, а в итоге всё повторяется… И во сколько же вы договорились встретиться?
– В двенадцать.
– В двенадцать… – задумчиво повторила она. – Дело в том, что я тоже пришла на свидание.
– Вы?! Да не может быть, – он был действительно поражен, потом вдруг смутился, – вернее, я хотел сказать, что…
Женщина рассмеялась и подхватила:
– …что в моем возрасте на свидания уже не ходят. Вы ошибаетесь, молодой человек, именно мы, кому за шестьдесят, чаще других ходим на свидания. Почти каждый день. Ты знаешь…
Она вопросительно посмотрела на него.
– Сережа.
– Ты знаешь, Сережа, сегодня исполнилось ровно тридцать девять лет с того дня, когда я сидела под этим самым дубом, тогда не таким уж и старым, и ждала его. Правда, лет мне было побольше, но это тоже была моя первая любовь, первая… и так получилось, что последняя.
Женщина смотрела уже куда-то мимо него. В ее глазах не было веселья, но не было и грусти, скорее, бесконечная пустота…
– Солнечная суббота, мы с ним встречались тоже в двенадцать, гуляли, катались на лодках – там на озере в конце парка, знаешь?
Он кивнул.
– И я была счастлива, как никогда после. Мы говорили о лете, о нас и, как это ни странно, ни слова о любви. Ты видел большую белую беседку над озером? – спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжила:
– Так вот, уже начало темнеть. Мы стояли и молчали очень долго, пока он неожиданно не повернулся, внимательно посмотрел мне прямо в глаза, обнял и поцеловал. Это был мой первый настоящий поцелуй и вкус его до сих пор у меня на губах. И тот взгляд...
Она ненадолго замолчала.
– Потом он провожал меня домой. Была ночь, трамваи уже не ходили, и мы шли почти через весь город и опять говорили, говорили без умолку. А на следующий день всё так изменилось…
– Почему?
– То было воскресенье 22 июня 1941 года... На фронт он ушел через два дня. Пока учился в школе танкистов, я часто получала письма, потом реже, уже с фронта… А в сорок четвертом… Это письмо он написал за четыре дня до смерти.
Женщина достала из сумочки аккуратно сложенный целлофановый пакет, развернула его, затем еще один, завернутый в бумагу, и потом передала Сергею пожелтевший от времени солдатский треугольник.
Он машинально взял его, и вдруг потемнело в глазах, в голове загудело, и страшная мысль пронзила его: он п о м н и л эти ровные карандашные строчки!
Помнил?!
Сергей беспомощно посмотрел на женщину, но как будто не увидел ее, он совсем ничего не видел вокруг, кроме аккуратно разложенного треугольника на коленях.
«ПРОСМОТРЕНО ВОЕННОЙ ЦЕНЗУРОЙ 05290 19.07.44.
ПОЛЕВАЯ ПОЧТА № 02216, ЛИТ. П.
15.07.44
Привет, моя родная!..
Это письмо пишу тебе перед нашим боевым походом на Запад. Что ожидает нас впереди трудно угадать, одно лишь ясно, что много, много опасной боевой работы предстоит мне и моим боевым товарищам. Моя вера в жизнь будущую и счастье крепка, и с нею легко идти в последний, видимо, бой с подлым врагом.
Трудно, очень трудно в эти решающие дни войны, но Родина, наши родные там, в глубоком тылу, и мы это знаем – благословляют нас на подвиги ратные с великой любовью, своим самопожертвованием дают нам силу и веру в нашу Победу. И Победа будет за нами, а там – великое счастье мира, свободного труда, и пусть будет так…»
Защипало в глазах. Он пытался, но не мог представить себе этого человека. И в то же время чувствовал, что знает его. И даже без слов женщины, понимал, что это последнее его письмо. Ему казалось, что этим ощущением конца были пронизаны все строки.
«…Возможно, боевая обстановка сделает вновь разрыв в нашей переписке, но не унывай, моя славная. Я всегда буду помнить о тебе и, хотя быть может, реже писать. Когда ты получишь это мое письмо, мы будем уже далеко на Западе, и где-то там, в местах боевых жарких схваток, как же рад я буду получить от тебя весточку.
Пиши же, моя родная, не забывай меня никогда.
Крепко обнимаю, целую, всегда твой...»
– Даже не верится...
Он действительно не понимал, как могло случиться, что он чувствовал этого человека, и знал всё, что с ним произошло.
– Вот-вот, и я тоже не поверила, – по-своему поняла женщина его слова, – на письме стоит штемпель «19.07.44», а в письме дата «15 июля», и я, читая это письмо, думала о нём, как о живом... Потом, когда узнала, написала в часть с просьбой сообщить, не ошибка ли это, а если нет, то, как всё случилось. И ответ пришел от командира части, где он рассказал, что его танк первым ворвался в расположение фашистов и…
– Да, я знаю… помню… там была разведка… бой… – прошептал Сергей.
19 июля 1944 года
д. Ясеница Польска, Львовская область, УССР
«…всегда твой...» – дописал он наконец.
Начал еще четыре дня назад, да всё никак – немцы отвлекали. И далась им эта деревня, что уже третий день за нее бьемся…
– Лейтенант! – услышал он голос командира.
– Я, товарищ майор!
– Тут вот какое дело… Получен приказ наступать, взять деревню, а там и до города всего четыре километра, нельзя дать немцам уйти организованно. И так уже три дня провозились. Немчура за ночь наверняка сменила противотанковые огневые точки, если атака захлебнется, нам всем хана... Наступать в такой ситуации – самоубийство. Это ясно?
– Так точно.
– Ну так вот, командир ты опытный, не первый год воюешь, экипаж слаженный, на рожон не полезете… – майор замолчал, с трудом подбирая слова.
– Так чего надо-то, товарищ майор?
– Понимаешь, приказать не могу, но прошу – надо выйти осторожно к месту дислокации противника, выявить огневые точки и доложить. А мы сразу и поднимемся.
– Но на танке, это ведь…
– Понимаю, рискованно, но по-другому никак. Разведка не успеет, да и поди найди. А тут – раскроются, доложишь и сразу уходи. Сделаешь?
– Постараемся, товарищ майор. Только просьба к вам: письмо вот дописал, отправьте с нарочным, чтобы уж точно дошло. Ну и сообщите по этому адресу, если что...
– Всё сделаю. Только не надо мне вот этих «если что...». Всё будет хорошо. Давай, сынок. Я, все мы надеемся на вас.
– Есть. Экипаж, в машину!..
– Первый-первый, я седьмой, прием.
– Да, седьмой, слушаю тебя, прием.
– Точки вижу, раздухарились не на шутку, передаю координаты…
– Принято, седьмой, отходи!
– Не могу, первый, немец попер, задержим сколько сможем. Поторопитесь!
– Держитесь, ребятки! Поживем еще!
– Конец связи…
Июнь 1980 года
Казалось, женщина не услышала его шепот, и когда он очнулся, она смотрела в одну точку и продолжала говорить:
– Не помню, плакала я тогда или нет, но точно, пришла сюда на эту скамейку. Парк был разрушен, но скамейка осталась, и дуб, и даже яма от озера, только воды в ней не было. Простившись с безмолвными свидетелями моего счастья и моего горя, я уехала. И куда только не бросала меня судьба! Были в моей жизни, конечно… – она вдруг осеклась под неожиданно взрослым взглядом Сергея и тихо закончила, – но нигде не смогла я забыть его… и умирать вот вернулась сюда.
Она, казалось, постарела за эти короткие минуты, но глаза… глаза были молодыми и… счастливыми.
– Но почему вы мне всё это рассказали?
– Почему? – переспросила она. – Как-то всё так сложилось: ты, двенадцать часов, эта скамейка, дуб. Кстати, какой сегодня день?
– Суббота…
– Вот видишь – даже суббота. А потом, Сергей, – она вдруг назвала его по-взрослому, точно так же, когда мама хотела сказать о чём-то серьезном и важном, – ты чем-то удивительно напомнил мне его. Знаешь, оставь это письмо... на память.
И не дожидаясь возражений, встала и быстро пошла вглубь парка. Глядя ей вслед, Сережа почувствовал нежность и жалость. Было что-то родное и удручающее в этой быстрой походке и чуть сгорбленной фигуре.
Неожиданно появилась Алёна.
– Привет! Извини, опоздала. Не скучал?
Он посмотрел на аллею: где-то там вдалеке, среди деревьев, еще можно было разглядеть удаляющуюся женщину.
– Да нет, не скучал.
– А что это у тебя? – спросила она, увидев пакет.
– Это? Да так, письмо.
– Чьё?
– Точно не знаю, но теперь мое.
– Ой, как интересно, а можно посмотреть?
Он пожал плечами.
– Скорее всего, можно, но потом, как-нибудь после, ладно?
– Да, ладно, – она немного обиделась, – пошли?
– Нет-нет, подожди немного. Давай посидим здесь, под этим дубом. Смотри, какой он огромный. Наверное, немало повидал на своем веку. Представляешь, если бы деревья могли говорить, сколько интересного узнали бы от них люди. А может они и говорят. Вот у нас во дворе, например, растет огромная шелковица. Раньше я очень любил залезать на нее и раскачиваться вместе с ветвями. Было жутко, но удивительно хорошо. А как мечталось! Сначала мечтал о настоящей лошади: я въезжаю на ней в наш двор, ребята обступают меня, просят покататься, и я катаю всех, но больше всего Таньку с четвертого этажа. Она сидит сзади, крепко прижимаясь, обнимая и визжа от страха и восторга, а я безумно счастлив!
Потом постарше, залезал повыше, читал «Акваланги на дне» и мечтал сначала нырнуть глубоко в море, задержать всех-всех вражеских диверсантов, чтобы теперь уже Алёнка с третьего этажа мною гордилась. Ну а потом – просто оторваться от земли и полететь куда-нибудь именно на этом дереве. Закрывал глаза, ветви раскачивались, и мне действительно казалось, что я лечу...
Алёна дотронулась до его плеча.
– Сереж, почему ты заговорил об этом?
– Не знаю, вдруг захотелось... Ну что ж, пойдем?
Они встали и пошли по аллее между могучих пирамидальных тополей.
Когда вышли к озеру, он спросил:
– Видишь беседку вон там, над берегом?
– Вижу.
– Красивая, правда?
Она пожала плечами, что могло означать всё что угодно: и согласие, и сомнение...
Вода тихо расступалась под ударами вёсел. Ивы склоняли свои ветви так низко, что казалось, они любуются своим отражением в водной глади.
Где-то вдали слышался перестук колес, а здесь было совсем тихо, и даже мерный плеск воды не нарушал эту тишину. Они проплывали мимо беседки, и он вдруг увидел ту самую женщину. Она смотрела на них, облокотившись о ствол ивы, и улыбалась.
– Знакомая? – спросила Алёнка, проследив его взгляд.
– Да, наверное... Правда, я даже имени ее не знаю, да и вряд ли встречу еще когда-нибудь.
– А так бывает?
– Оказывается, да.
– Расскажешь?
– Конечно, только не в этот раз, ладно. Я и сам пока ничего не понимаю.
– А когда?
Он пожал плечами.
Вопрос на секунду повис в воздухе и улетел в какие-то бесконечные дали...
Глава 3. В той жизни было море...
...только влюбленный имеет право на звание человека.
А. Блок
Снова вспыхнул луч прожектора, и он, очнувшись, увидел, что она смотрела на море и, казалось, не замечала ничего и никого вокруг.
Она хотела любить. Не признаваясь самой себе, постоянно слышала внутренний голос, настойчиво повторявший: «Любить, любить... пожертвовать всем, и наслаждаться этой жертвой – вот истинное счастье. И ты хочешь его, и ты ждешь его, и так будет!»
А он искренне любовался этими скрытыми силами, этой жаждой жизни со своими внутренними течениями, водоворотами, отмелями, тихими заводями и опасными порогами.
– Жаль, что ты мне не ответила. Честно говоря, я очень ждал, – тихо сказал он, не решаясь разрушить это зыбкое, воздушное равновесие.
– Я написала огромное письмо, а потом решила его не отправлять, – ответила она в унисон, ничем не нарушая тихое перешептывание волн.
– Почему?
Почему он с ней робел? Ему хотелось сказать так много, нарушить незримый покой, разорвать его и устремиться ввысь к низко повисшей сегодня луне. Но она своей отстраненной интонацией легко вернула его на этот пустынный берег.
– Решила, что так будет лучше...
– Наверное, после этого мне уже и не стоило звонить?
– Не знаю, тебе виднее.
– Да, мне виднее, – эхом отозвался он.
А потом уже громче.
– Ты знаешь, я ждал ответ примерно через неделю, но...
Но он врал: отдавая письмо почтальону на военных сборах, знал, что ответа не будет.
И всё из-за одной фразы, которую поначалу не хотел писать, но потом всё-таки вставил: «Я не уверен, встретимся ли мы еще с тобой, но знай, что ты навсегда останешься в моей памяти...» И ведь понимал, что не выдержит и первый позвонит, но всё-таки написал. Зачем? Отгораживался? Не хотел «приручать»? Или его влекла эта мучительная, изнуряющая игра, в которой бесконечному испытанию хотелось подвергать и себя, и ее? Он не знал. Просто написал – и всё. И потом каждый день всё равно с нетерпением ждал ответа, но так и не дождался.
А она улыбалась, всё понимая. Она хотела и боялась сделать шаг навстречу, абсолютно не представляя, куда может затянуть ее эта бездна. Но новые, неизведанные ранее чувства на фоне прошлой обыденности отчаянно влекли и манили ее.
«А что жизнь? – думала она. – Может быть, эти противоречивые страдания, радость, спокойствие, тревога, надежда и есть жизнь, а в конечном счете любовь? Как по-другому ощутить ее во всей полноте и глубине?»
Молчание затянулось.
– Ты знаешь, а ведь я тебя, по большому счету, совсем не знаю. Что ты за человек, о чём мечтаешь?
Она пожала плечами.
– А как ответить? Я не так часто задумываюсь об этом, но когда случается, себе не очень нравлюсь.
– Кокетничаешь? Ты же всё знаешь про свою внешность, – неумело пошутил он.
– Да причём здесь это, – она отмахнулась совсем без наигранности, – я о другом. Я не понимаю, что я за человек. Иногда мне кажется, что я вообще классная и удивительная, но чаще – совсем ужасная. Критерии какие?
Они впервые говорили так откровенно.
– Критерии? Мне кажется – у каждого свои. Я вообще думаю, что все люди рождаются замечательными. И эти качества не могут исчезнуть сами по себе, может быть, прячутся, пылятся за ненадобностью, но ведь где-то в душе остаются... Ты никогда не задумывалась, почему все так любят наш лагерь?
Она не ответила. А он и не ждал.
– Да потому что здесь многие в последний раз, перед совсем уже взрослой жизнью, прикасаются к детству. И сердце вдруг замирает от счастья: море, солнце, беззаботность, влюбленность позволяют, хотя бы на месяц забыть обо всех своих проблемах. Мы прыгаем в это море восторга и от души плещемся в нём, хотим обнять его, вобрать в себя всю детскую силу и выплыть уже другими, новыми, с горящими глазами и улыбающимися лицами. Зарядиться волшебной, казалось, уже забытой энергией перед возвращением в мир бесконечных забот, суеты и обыденной повседневности. Конечно, сначала сопротивляемся, даже негодуем, потом принимаем общие правила игры, становимся хуже, чем есть, оправдывая это обстоятельствами и понимая, что иначе в этом мире не выжить.
– Да, может ты и прав.
А он вдруг вспомнил совсем другой лагерь шесть лет назад, первые чувства и все горести и радости, навсегда с ними связанные...
***
В пионерский лагерь Сережка заехал с шиком – на черной «Волге», да прямо к директорскому крыльцу. Ну разве он виноват, что молодая и очень приятная попутчица, которую мама попросила присмотреть за Сергеем в поезде из Москвы до Анапы, оказалась проверяющей летних детских лагерей, и именно пионерлагерь «Кавказ» значился первым в ее списке? Весь путь они очень мило общались, и она сама предложила подбросить его на служебной машине.
В общем, когда водитель с шиком и легким визгом тормозов остановился, все признаки «блатного» пионера были на лицо, да что там греха таить, и на лице выходящего Сергея тоже. Директорский корпус располагался прямо напротив первого отряда и, по счастью, все «пионеры» (в основном, комсомольцы уже) вместо построения дружно уставились на него. Директор лагеря, не очень понимая, что за пионер такой приехал вместе с проверяющей, на всякий случай распорядилась быстро, без формальностей, определить его в этот самый первый отряд, и Сергей направился прямиком к изумленной публике.
Встретили настороженно – фиг его знает, что за пацан такой с горы, ну то есть из начальственной «Волги» вылез...
– Привет! – улыбаясь, обратился он к мальчишкам.
– Привет, привет... – без явного дружелюбия услышал в ответ.
И вдруг...
– Серега! А я смотрю: ты не ты?
– Женька! – он увидел худощавого черноволосого парня из Благовещенска, с которым они отдыхали в прошлом году и очень подружились.
– Здорово, ты как здесь?
– Да вот, приехал... А ты?
– И я приехал... – и они дружно расхохотались от радости и от бессмысленности диалога.
– А ведь я писал тебе, как мы и договаривались, – сказал Сергей.
– Так я же адрес сменил, а тебе сообщить как-то не собрался.
– Что же вы все не собрались-то?
– Ты про нее?
– Про нее, про кого ж еще. Не ты ли в прошлом году бегал узнавать, нравлюсь я ей или нет. Сейчас бы ни за что не попросил... Ладно ты, но она тоже ни слова...
– Так она здесь!
– Где здесь? – опешил Сережа. – Алёнка в лагере?!
– Ну да, в нашем отряде, уже дня два как...
Сережка замер. Нет, втайне он, конечно, думал, что она могла быть в этой смене, но верилось с трудом. После того как в прошлом году...
Все события прошлого лета промелькнули перед глазами: море, барханы на пляже, куда они так любили убегать с Женькой, Алёнкой, Олегом и Ленкой (вся их дружная компания) и подолгу разговаривать обо всём – политике, школе, родных местах. И однажды о любви.
– А я совсем не верю, что есть любовь на свете, – вдруг заявила Алёна.
– Как это? – Сергей не успел с вопросом, Лена его опередила.
– Да вот так. Как ее понять? Вот любишь ты человека или нет. Ну нравится, я понимаю, хочешь его там, видеть допустим, разговаривать. Но вот любишь... Любовь – это что-то возвышенное, необычное, вон как у Петрарки, ты же мне, Сереж, сам рассказывал.
«Так ведь такое возвышенное и необычное у меня в душе и есть!» – хотелось воскликнуть ему в ответ, но вслух произнес:
– По мнению Блока, «только влюбленный имеет право на звание человека»...
– А Куприн написал, что «настоящая любовь встречается раз в тысячу лет»...
Все изумленно уставились на Олега. Флегматичный блондин из Архангельска, он обычно равнодушно относился к их спорам, изредка разнимая совсем уже готовых вступить в рукопашную Сергея и Женьку, когда речь заходила, например, об Их «Першингах» в Европе и Наших мирных инициативах. В общем, такого знания литературы от него точно никто не ожидал.
– Вот! – Алёна обвела всех победным взглядом. – И как понять, что мы с вами живем именно в этом тысячелетии?
– А сам-то с Куприным согласен? – обратился Женька к Олегу.
– Не знаю пока, но хотелось бы... – и Олег мечтательно зажмурился, и, положив руки под голову, улёгся на песок.
– Я так думаю, когда влюбишься – поймешь, – ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Женька.
– А я вообще готова к приходу любви в любой момент. И твердо знаю, что она есть, потому что любовь для женщины – самое главное, – уверенно, как о чём-то давно решенном, заявила Лена и украдкой взглянула на Сергея.
Но он не заметил ее взгляда, зато заметил Женька и тяжело вздохнул... И только Олег, растянувшись на бархане, продолжал щуриться на солнце, глубоко погруженный в свои мечтания...
Прощание с Алёной тогда выдалось сумбурным.
– Давай я адрес запишу, а то своего-то нового еще не знаю, как и телефона, впрочем.
– Не надо записывать, я приготовил, вот держи.
– Ой спасибо! И еще... Можно я тебя обниму? – она, смущаясь, посмотрела исподлобья огромными серо-зелёными глазами.
Они стояли, плотно прижавшись друг к другу.
– Ты только жди, я обязательно напишу.
– Я буду ждать!
– И еще, я тут тебе...
Она вложила ему в руку смятый листок бумаги, быстро отстранилась и пошла к машине...
«Сережа!
От всего сердца желаю тебе быть всегда веселым и счастливым. Оставайся таким, каким я тебя знала – очень хорошим другом и товарищем.
И еще, Сережа, я верю, есть любовь на свете. И если я когда-нибудь была в чём-то неправа, то прости меня.
Я тебя никогда не забуду, и ты меня, если можешь, не забывай.
Надеюсь, что мы с тобой еще встретимся.
До свидания.
Алёнка».
А потом целый год он бегал к почтовому ящику почти каждый день, пока не потерял последнюю надежду...
И вот она здесь?!
– А Лена с Олегом?
– Нет, их нет.
– Жаль... Ну что, пошли знакомиться.
– Пошли, отряд нормальный, кстати.
– Да нам, старожилам, что нормальный, что ненормальный...
– А ты изменился, Сереж... Чё задержался-то, да еще и на понтах таких прикатил? – кивнул Женька на стоявшую у крыльца «Волгу».
– Да так вышло, не обращай внимания.
Знакомство с мальчишками пошло веселее, потом и с девчонками, которым явно понравилось, что Сергей отдельно подошел к ним.
– Привет, девчонки, меня зовут Сережа, я из Москвы, – в лагере было принято представляться городами, народ собирался со всего СССР.
– Знаем, знакомы уже, только ты изменился очень, так сразу и не узнать.
– Так и тебя не узнать...
– Я Надя, из Омска, в прошлом году в третьем отряде вместе были.
Сережка не помнил. Да и кого он, вообще, замечал в то лето...
– Надя! Конечно, помню! Ничего себе, как ты похорошела! – перед ним действительно стояла очень симпатичная блондинка с задорно вздернутым носиком.
– Ну всё, свои люди в отряде, значит отдохнем классно!
Надя подошла к нему ближе и тихо сказала:
– Она тоже здесь.
– Кто? – деланно удивился Сергей.
– Да ладно тебе... Никто не в курсе, тебя же не было.
– Ну вот и не надо, чтобы кто-то был в курсе.
– Хорошо, хотя вон Алёнка идет.
Сергей оглянулся. Как же все они изменились! К ним подходила очень интересная, вполне сформировавшаяся девушка. Думала о своем, но вдруг что-то почувствовав, подняла глаза и увидела Сергея. На ее лице отразилась целая гамма чувств: от недоумения, изумления, испуга и в конце концов радости.
– Привет! – улыбалась она действительно счастливо.
– Привет! – как можно равнодушнее ответил он.
– А как ты… здесь... вдруг?
– Да вот, только добрался.
– А я уже и не думала...
– Как и весь прошлый год? – не удержался он.
– Ты ведь не знаешь ничего...
– А должен?
– Да нет, не должен, если не хочешь...
Он задумался – сейчас только от него зависело, вернутся ли они в прошлогоднее розовощекое детство или нырнут в еще абсолютно неизведанную, но уже такую манящую юность. Год назад выбор был абсолютно очевиден, но сегодня...
– Знаешь, наверное, ты права – не хочу.
Он вспоминал весь этот чудовищный год бесконечных ожиданий и разочарований. И, наверное, мстил ей за то, что она ему так и не написала. Сам себе удивлялся, но испытывал удовольствие, когда видел эти взгляды, полные ожидания встречи, разговора.
Она очень похорошела (сам иногда тайком любовался на пляже), недостатка в кавалерах не было, но и Сергей приехал в этом году совсем другим человеком: повзрослевшим, уверенным в себе, обаятельным нагловатым москвичом.
Вожатые – Ирина и Алексей, быстро оценив в нём неформального лидера, назначили председателем отряда и потому прощали маленькие шалости, когда он с компанией, например, задерживался после кино или дискотеки на вечернее собрание. Алёнка смотрела на них, опоздавших и веселых, задумчивым грустным взглядом, а он вспоминал прошлое лето, когда с таким же нетерпением и обидой ждал ее с вечерних прогулок.
Случилось это за два дня до отъезда. На большом прощальном концерте, исполняя их любимые прошлогодние отрядные песни – «Сережка ольховая» и «Милая моя, солнышко лесное» – на фано и под гитару, он буквально наткнулся на ее взгляд из зала. Она слушала, улыбаясь, и подпевала одними губами. И вдруг такая волна нежности и горечи за бессмысленно потраченные дни, в попытке что-то доказать и ей, и себе, пронзила его, что после концерта на дискотеке, когда заиграл такой родной «Клен», он решительно пошел к ней через всю площадку. Она пристально смотрела на него, даже не замечая пытавшихся пригласить ее ребят.
Вожатая Ира издалека развела руками, мол, «ну вот чего так долго-то?», Леша показал большой палец, а Женька, танцевавший с Надей рядом, одобрительно улыбнулся: «Наконец-то!» Оказалось, их «невидимое» противостояние давно уже бросалось всем в глаза, и сегодня их друзья были довольны и счастливы. Но они уже ничего и никого вокруг не замечали...
Следующий день совсем не расставались, жадно разговаривая обо всём. А вечером... А что вечером? Прощальный костер, разрешенная прогулка дольше обычного, короткое «пока», и свои комнаты.
Около двенадцати к Сергею пришла Ира.
– Ты знаешь, она там лежит, плачет и твердит только одно: «Ну почему, почему так получилось, неужели завтра всё...»
– Мне самому жаль, столько времени потеряно, но сейчас-то что я могу?
– Сережа, ты действительно не понимаешь?! Иди к ней, поговори. Вы же завтра расстанетесь, и никто не знает, что дальше, поверь.
– Дальше... Дальше будем переписываться, на зимние каникулы она в Москву собралась, а там и лето, снова лагерь, можно же до семнадцати, нас еще пустят...
– Дурак ты! Торопись жить и успеть как можно больше, пока молодой, потом совсем некогда будет, – сказала Ира, думая, как ему показалось, о чём-то своем. – В общем, вот тебе ключ от вожатской, я ее туда позвала. Лешки не будет, а я у девчонок перекантуюсь. Давай, Сережка ольховая, удачи тебе...
Стук в дверь вожатской показался ему раскатистым громом, но распахнулась она сразу...
Больше они так и не встретились. Много раз собирались, но как-то не сложилось. Хотя переписывались долго и даже поздравляли друг друга с поступлением в институт...
***
Где-то далеко прозвучало радио, отбивая полночь – конец старого и рождение нового дня. Луч прожектора снова скользнул по ним, возвращая его к действительности, на этот раз совсем быстро, как бы извиняясь, что так неловко потревожил...
Глава 4. Я ни о чём не жалею...
...истинное счастье никогда не покажет своего лица
в ту минуту, когда ты пожимаешь ему руку....
– Ты не жалеешь, что я тогда написал эту первую записку? Ведь с нее всё началось, а могло бы ничего не быть, представляешь – ничего...
– Нет, я не жалею, а ты? – она спросила, как ему показалось, нервничая.
– Не-ет, – протянул он, – я ни о чём не жалею. Я очень хорошо помню, когда впервые увидел тебя на концерте...
***
Удивительно теплым для раннего апреля днем в центре Москвы на Моховой, напротив Манежа и Александровского сада, в Доме культуры факультета журналистики МГУ имени Ломоносова они проводили последнюю репетицию концерта «Встреча с молодостью». Своего клуба у мединститута не было, вот и путешествовали студенты со своим ежегодным фестивалем «Весна на Пироговской» туда, где приютят.
В общем, зал был незнакомый и, как всегда, перед началом мало что получалось. По сценарию Сережин герой, врач средних лет, проработав до утра, открывал окно и, увлекшись ранним пением птиц, выходил на улицу навстречу своей молодости...
Фонограмма этих самых птиц, позвавших на прогулку, включаться решительно не хотела. Поэтому и встреча с его очаровательной напарницей – молодостью никак не происходила. К тому же не было, обещанной администрацией дома культуры, узорчатой театральной скамейки, и весь их романтический разговор-конферанс должен был произойти на банальных казенных стульях. В общем, настроение – хуже некуда.
И вдруг он видит, как ребята вчетвером затаскивают на сцену настоящую парковую скамейку – изогнутую, с деревянными рейками, на толстых витых чугунных ножках. Как, откуда днем в самом центре Москвы?!
Скамейку после спектакля честно вернули на место – во внутренний дворик одного из монументальных ближайших жилых домов.
Фонограмма, пребывая в таком же восхищении, немедленно включилась, и вечер получился потрясающим: всё прошло гладко, вовремя включаясь-выключаясь, и в кружевную нить воспоминаний его героя все студенческие номера оказались вплетены очень органично и трогательно.
Именно тогда, пробегая по лестнице в антракте и мимоходом кивнув знакомой, Сережа увидел рядом с ней девушку и замер…
– Наташа, – представилась она и, протянув руку, добавила, – вы очень хорошо выступали, очень…
– Сережа. Спасибо, – сил хватило только на то, чтобы улыбнуться и слегка коснуться ее руки.
В тот момент он и понял, что пропал.
Во втором отделении со сцены всё время искал ее взглядом, но так и не увидел.
В картотеке студенческого профкома нашел адрес и телефон, но что делать дальше с этим знанием, не представлял. На заключительный концерт она не пришла, в институте случайно они не встречались – корпусов по всей Москве разбросано много, факультеты разные… Но мысль о ней постоянно преследовала, нет, не преследовала, а жила с ним. С ней он ходил по студенческим коридорам и московским улицам, сдавал летнюю сессию и веселился с друзьями. Жизнь в это время была полна радости и любви ко всем окружающим.
Ну а летом он ей всё-таки написал и предложил встретиться…
***
– …но тогда так и не сложилось.
– Я отдыхала с родителями и, возвращаясь, почему-то была абсолютно уверена, что увижу в почтовом ящике письмо, даже уговорила папу отдать мне ключ. И потом долго злилась на тот единственный лишний день, который не позволил нам встретиться. Была несколько раз в профкоме, но ты меня не замечал.
– Да?! – удивился он. – Действительно не замечал, хотя и думал постоянно. Зато тогда на конференции, помнишь, как мы на лестнице случайно столкнулись?
– Это не было случайностью, – улыбнулась она, – недооцениваешь ты женское коварство. Тем вечером я почему-то решила не сдаваться. И когда почти все разошлись, топталась на улице у входа, надеясь увидеть тебя. Наконец, ты пробежал на второй этаж и, значит, скоро должен был вернуться... Ты даже уронил ручку, записывая номер моего телефона, и при этом так смутился!
– Я выглядел глупо?
– Совсем нет. Просто тогда впервые мне захотелось обнять тебя, прижать к себе и успокоить, как маленького...
– Неожиданно! Я помню, что очень волновался, впрочем, так же, как и на нашем первом свидании... Любопытно было?
– Нет, что угодно, только не любопытство.
– Рандеву не удалось...
– Осталось какое-то странное чувство...
– Досады?
– Пожалуй.
– Я просто не знал тогда, что могу тебе сказать, но очень хотел тебя видеть. А написал после встречи в письме, помнишь?
– Конечно. Почти наизусть.
Здесь бы ему всё и понять. Но он уже погрузился в воспоминания, а она отвернулась и смотрела на звезды...
– Ты получила его?
– Да.
– А я думал, что нет.
– Почему?
– Мы же не виделись после этого больше месяца. При встрече ты никак не дала понять, что читала его.
– А я ждала этого от тебя...
Он усмехнулся.
– Какой же я дурак!
Она что-то ответила, но из-за шума набежавшей волны, он не расслышал, согласилась она с ним или поспорила.
– Ты, вообще, по натуре не очень эмоциональная? – неожиданно спросил он.
– Нет, скорее наоборот...
– Но на наших встречах всегда такая: ровно-отстраненная... Это маска?
– Больше самозащита.
– А всё остальное в себе? Внутри? Но ведь это очень тяжело, я знаю...
Она отвернулась, плечи дрогнули. Да, они ни разу не говорили так откровенно, но плакать?! Обняв ее, он шептал первое, что приходило на ум, отчетливо понимая, что не слова важны сейчас, а интонации.
– Ну что ты, что ты, успокойся, всё будет хорошо, мне совсем непривычно видеть тебя такой.
Она горько усмехнулась сквозь слезы:
– Ну вот и ты... Ты тоже хочешь видеть меня такой, какой привык, а я – настоящая – не нужна никому, даже тебе.
Потом отвернулась, вытерла глаза, и сказала своим обычным ровным голосом:
– Ну вот, всё в порядке.
Его рука совсем неуместно задержалась на ее плечах – она слегка вздрогнула, и он, мгновенно почувствовав эту перемену, подхватил, стараясь в точности следовать ее интонации:
– И я буду такой, какой ты привык меня видеть.
– Да, буду такой, – эхом отозвалась она.
Он убрал руку и внимательно посмотрел на нее. Она сидела на стволе поваленного дерева чуть выше, ему было не очень удобно, но нельзя было оторвать взгляда от безукоризненного профиля в лунном свете на фоне звёздного неба. Она смотрела вдаль, не мигая, немного хмурясь, когда самая смелая волна подбиралась почти к ногам и с шумом, забирая гальку, уходила обратно. Выражение лица постепенно менялось, и уже не было той утверждающей, чуть снисходительной усмешки. Скорее растерянность и неуверенность появились на нём. Он, заметив эту перемену, отвернулся и в ту же секунду почувствовал ее теплую ладонь в своей.
Она вернулась...
С моря подул прохладный ветер. Было по-прежнему тихо, и только его порывы приносили с собой невнятные звуки. Откуда и что было там, в самом начале? Может, великолепная музыка? Крик о помощи? Веселый детский смех? Радость первого поцелуя? Что хотел донести до них этот ветер?
– Тебе не холодно? – спросил он совсем тихо, но она расслышала и отрицательно покачала головой.
– Я так понимаю, купаться ты передумала?
– Я-то конечно, а ты?
– Не, я буду. Всё-таки последняя ночь в лагере!
По правде говоря, лезть в прохладную воду совсем не хотелось, но он представлял, как это будет красиво: одинокий человек в тёмном ночном море плывет по лунной дорожке. Такие воспоминания память хранит долго...
Он встал, потрогал воду и заметил, как она поежилась.
– Ну всё, больше морозить я тебя не могу, – и с этими словами, достав из сумки одеяло, укутал ее, отошел на несколько шагов и не смог сдержать улыбки.
– Надо же, ну прям кокон, из которого вот-вот выпорхнет прекрасная бабочка.
– Или вылезет ужасная гусеница, – тоже улыбнулась она.
– Нет, бабочка, точно бабочка.
С моря всё увереннее тянуло прохладой, но отступать было поздно, и он пошел прямо по лунной дорожке, осторожно наступая на камни, чувствуя на себе ее взгляд.
В эти минуты он, идущий по тропе в море на фоне низкого звёздного неба, казался ей сказочным принцем, сошедшем на берег неведомо откуда, целиком завладевшим ее мыслями и чувствами и теперь уходящим в свою далекую волшебную страну...
Вода доходила уже до пояса, и глубоко вдохнув, он нырнул в ее лунное мерцание. Вынырнул уже далеко от берега и, не чувствуя холода, поплыл к горизонту, рассекая воду широкими взмахами. Море тут же смыкалось за ним, покрываясь серебряными звёздочками.
Потеряв счет времени и расстоянию, уплывая всё дальше, он вдруг представил огромный черный берег и ее, такую одинокую и беззащитную среди каменного безмолвия. Чего-то испугавшись, резко повернул назад и, не давая себе отдыха, быстро поплыл.
Она, всё также укутавшись, сидела на дереве и пристально смотрела на него. Взяв полотенце, он стал растираться, фыркая от удовольствия и разбрасывая вокруг соленые брызги. Несколько самых смелых прыгнули не ее лицо, блестящими слезинками скатились до подбородка и упали на одеяло. Он сел рядом, укутался в него и затих, согреваясь.
– О чём будем молчать?
– Не знаю, о чём-нибудь хорошем...
– А кто я для тебя? – нарушила она тишину через несколько минут. Медленно, осторожно, как будто пробуя слова на вкус и до сих пор не понимая, а надо ли их произносить...
Он задумался. Разве можно вот так просто объяснить? Какими словами рассказать сейчас, почему она ему так необходима?
– Ты для меня... Сразу и не ответишь...
– Вот видишь, – на другое она и не рассчитывала.
И действительно не понимала, зачем она ему? Что ищет и что находит в их редких встречах? Не делая никаких попыток сблизиться, он, тем не менее, становился ей всё ближе. Как долго всё это будет продолжаться, и что – «это»? Она мучилась в поисках ответов, много раз решала закончить всё разом, но... Проходил иногда день, иногда месяц, раздавался телефонный звонок, она слышала его голос и... Он стал частью ее жизни, и без него она казалась пустой и серой.
Именно в это мгновение он понял, что должен делать. Взяв в ладони ее лицо, внимательно вгляделся в него. Он хотел целовать эти губы, глаза, волосы, видел, что и она хочет этого, замерев, отвечая ему долгим взглядом.
Она ждала, и он приник к ее волосам. Мягкие, пахнущие солнцем и морем, они беспорядочно рассыпались по лицу. Проведя рукой по глазам, губам, шее, нежно, едва касаясь, он стал целовать их.
Только губы – вот реальность, только их чувствовал он в эти минуты.
Где-то далеко-далеко промелькнула мысль, что надо остановиться, но как?! Как не покориться этой силе взаимного влечения? И он продолжал целовать ее с отчаянной решимостью, абсолютно потерявшись в пространстве, как будто целостная ткань бытия тепло и уютно укутала их и растворила в этом временном безвременье...
Жестокий луч прожектора, словно молния, на мгновение ослепил его. И сразу почувствовалось дерево, на котором они сидели, прохлада этого вечера, послышались голоса, доносившиеся с пирса, а пожелтевшая уже луна засмотрелась на ее лицо – такое загадочное и счастливое.
Она прошептала:
– Так странно и удивительно понимать, что именно сейчас, в эти самые минуты происходит то, о чём я буду помнить всю жизнь. Спасибо тебе...
Он тоже чувствовал, что память пронизывает каждый вздох этой ночи, сушит каждую будущую слезу.
Память – страшная и прекрасная вещь.
Сколько прошло времени? Минута? Час? Они не знали этого. Он подумал: «А вдруг эти мгновения стоят всей жизни?..»
– Наверное, нам пора? Когда у тебя машина?
– Завтра, в шесть.
– Сегодня...
– Да, уже сегодня. Смотри, Большой Медведицы почти не видно, а ночевала она во-он там, на горе. Скоро утро.
И действительно где-то далеко, лениво потягиваясь, просыпалось солнце.
Они вошли в спящий лагерь, никого не встретив, дошли почти до самой ее палатки. Он не любил долгих прощаний – никогда не знал, что говорить в такие минуты. Просто посмотрел в глаза и увидел в них немой вопрос: «Всё, конец сказки?»
Помедлив, наклонился к ее руке и прижался к ней губами. Секунду она была в замешательстве, а потом поцеловала его волосы.
– Ну что ж, пока, – и добавил, – до встречи!
– Пока...
Повернулся и быстро пошел, не оглядываясь, хотя чувствовал, что она смотрит ему вслед. Он никогда не оглядывался, попрощавшись.
Глава 5. Я могу всегда...
«Здравствуй!
Время – начало первого, я напился горячего чая, поставил твою любимую музыку и никак не могу понять, не приснились ли мне и эта ночь, и луна, и море, и ты, и твои губы...
А сейчас я хочу попытаться ответить на вопросы, которые остались без ответа. Это необходимо, иначе я буду не вполне честен, а обманывать тебя я не хочу никогда.
Так что же ты для меня значишь?
Однажды я писал, да, кажется, и говорил тебе, что ты мой «капитанский мостик» (помнишь, на Ленинских горах?). Постараюсь объяснить.
Знаешь, весь этот год я ловил себя на мысли, что постоянно думаю о тебе. Да, мы подолгу не виделись, я всеми силами старался отучить тебя от себя и, наоборот, но если бы ты знала, сколько раз я стоял под твоими окнами, счастливый уже тем, что ты здесь, совсем рядом. А когда было совсем тяжело, да, это я молчал в телефонную трубку, слушая твой голос.
Как я хотел, чтобы ты хоть раз позвонила мне и сказала: «Ты мне нужен», но этого так и не случилось. На встречах – всегда холодна и спокойна, и я не понимал, что ты искала? Спасения от одиночества? Мне казалось, что да. И я всеми силами старался, чтобы тебе было лучше. Не знаю, всегда ли получалось, но старался, поверь.
И при этом весь год я был влюблен: в людей, институт, дела, в жизнь! И всё это благодаря тебе! Ты недооцениваешь себя: ты одна из немногих женщин, способных дарить тем, кому повезет, подобное состояние – радостное, доброе и неожиданное.
А мне уже повезло: я увидел тебя, написал то первое письмо, мы встретились. И теперь еще есть эта удивительная ночь, когда счастье сидело рядом и улыбалось, а я обнимал его и прикасался к нему губами...
Вот и всё. Что будет дальше? Бог весть. Уже начало четвертого и, значит, примерно в это время мы с тобой расстались.
Я целую твои руки.
Пока».
Звонок раздался неожиданно резко и тревожно. Казалось, ночь подхватила его и понесла над спящим городом. Кто бы это в половине второго?
– Да? – он снял трубку и в ответ услышал молчание.
В трубке кто-то дышал, может, даже плакал.
– Я слушаю...
Тяжелый вздох, и наконец, торопливый, сдавленный голос:
– Это... я...
– Ты?! – он не очень удивился. – Господи, что-то случилось?
– А ты считаешь, ничего не случилось? – спросила она, немного овладев собой.
– А что?
– Тебе никто не говорил, что ты очень жестокий человек? – продолжила она медленно и четко.
Показалось, щёку обожгло от пощечины. Впервые она говорила так резко. Растерявшись, молчал, но она и не ждала ответа.
– Неужели ты не понимаешь, что последнее, чем живет человек, это надежда? Как же можно вот так, походя, отнимать ее? Что ты пишешь в своем письме: «Что дальше? Бог весть». Что «Бог весть», что «Что дальше?».
Голос ее надломился.
– Ты же этими словами сразу отгораживаешь себя, – она с усилием продолжала, – ты же отгораживаешь себя стеной... стеной... неужели ты не понимаешь... этого?
Он долго боялся нарушить молчание.
– Я... ты... – он не знал, что сказать. Да и какие слова, кроме самых главных, были важны сейчас? А их он произнести как раз и не мог.
– Успокойся, пожалуйста. Никто никогда не говорил мне о моей жестокости. И я не понимаю, почему ты...
– Не понимаешь?! – она почти кричала. – Да ты совсем ничего не понимаешь! Ты думаешь только о себе и ничего, никого не видишь вокруг. Ты хочешь, чтобы только тебе было хорошо, а как устала я за это время, тебя совершенно не волнует. Каждый раз думать, неужели всё, конец, последняя встреча, и ждать, постоянно ждать, вспоминая каждый наш вечер, каждое слово. Я могу назвать все дни, когда мы были вместе. Ты хоть понимаешь, что это значит?!
Вот он и дождался того, чего больше всего боялся, но втайне желал. Он «приручил» ее – такую красивую, гордую и независимую.
Сейчас же, стоя среди ночи с телефонной трубкой в руках, презирал себя за то, что так ничего и не понял в их отношениях.
– Если бы я мог подумать, хотя бы догадаться, но как? Каждый раз, наталкиваясь на твою маску, как ты сама говорила, я думал: «Да не нужно ей ничего», и это пугало и останавливало меня.
Она усмехнулась.
– Сам-то веришь в то, что говоришь? Как же ты не можешь понять, что я сторона зависимая? Я могу только ждать, ждать и надеяться...
– Но... я очень хотел, чтобы и тебе было хорошо.
– Мне было очень хорошо, спасибо! – издевку в голосе она даже не скрывала.
– Конечно, правильнее было бы уже давно поговорить с тобой.
– Не только правильнее, но и честнее...
– Да, и честнее, но повторяю, я и предположить не мог, что всё так серьезно.
– А я ведь ждала, я каждый раз ждала и вот дождалась... этого письма.
– Нам надо поговорить. Когда ты можешь?
Молчала она не больше секунды и потом выдохнула.
– Я могу всегда!
Наверное, вот так в старину молодые девушки соглашались бежать, вопреки воле родителей, и тайно венчаться со своими возлюбленными.
– Хорошо. А сейчас постарайся успокоиться и уснуть.
– Благодарю за дельный совет, я непременно ему последую.
– Пока.
Свет он не зажигал. Окно было открыто и, вдыхая теплый летний воздух, он не знал, пойдет ли к ней завтра. Он вообще не знал, увидит ли ее еще когда-нибудь.
Самое печальное заключалось в том, что ему больше нечего было ей сказать.
Нечего...
Как мало успевает человек в этой жизни. Детство пролетает курьерским поездом, растворяется замечательным розовым облаком имен и событий...
Потом взросление. Влюбляешься и ссоришься, воздвигаешь новые авторитеты и низвергаешь старые, учишься, заводишь (слово-то какое противное...) семью, воспитываешь детей...
И вот он – рубеж: всё уже было, всё главное уже случилось. И что осталось?
Пытаешься убедить себя, что радость и удовольствие можно получать от каждого прожитого дня, но уже никогда не забьется сердце при мысли о близком свидании, и никогда не задрожит голос, произнося заветные три слова: «Я люблю тебя...»
И вдруг начинаешь отчетливо понимать, что жизнь проходит, в этих маленьких повседневных делах и радостях исчезают самые замечательные годы…
Вот тут-то и пытаешься доказать себе, что еще многое можешь, на многое способен.
Это самая отчаянная, но и самая радостная попытка. Почему так прекрасны последние листья на деревьях поздней осенью? Потому что впереди зима и голые ветви. На них весной, может быть, и не обратишь никакого внимания – вон сколько их зелёных и разных. Но осенью каждый лист прекрасен своим уходом, и вся природа чудодейственно красива, ибо это уходящая красота.
Страшно.
Замирающее сердце перед чем-то неведомым и таинственным...
Конец всему? Или всему начало?
Кто знает. Никто ничего не знает.
Никто ничего не может знать.
Из задумчивости его вывели короткие ровные гудки. Он так и не положил трубку. Понимал, что стоит на пороге нового мира, и дверь в него уже открыта, а эти телефонные гудки – зыбкая, прерывистая нить, еще удерживающая его здесь: в розово-воздушном мире грез, в который он совершил прекрасное, но, скорее всего, последнее путешествие.
И теперь пора возвращаться.
Пора ли?
Пора...
Он положил трубку.
Всё.
Тишина...
Глава 6. Через двадцать лет, где-то в ночном поезде...
Каждый момент нашей жизни переплетается в сознании с
бесчисленными аналогичными в замысловатый узор,
где времени нет, а есть целостная ткань бытия...
Д. В. Иванов, читатель, из отзыва на повесть
Охота удалась! Единственное, что омрачало, так это необходимость уезжать. Всё-таки 30 декабря, а на «вольные хлеба», то есть вольную охоту он был отпущен не без колебаний и соответствующих подозрений, но под твердые гарантии быть дома утром тридцать первого. Прощание удалось на славу, охотники, всё еще разгоряченные процессом, были веселы и шумны, поэтому немногочисленные провожающие на перроне тихо офигевали. «Стременные» и прочие тосты лились рекой, и очень симпатичной проводнице из украинского проходящего поезда (на минуточку в 00:30 ночи) пришлось приложить немало усилий, чтобы выяснить, кто же из них в итоге уезжает.
Уезжал он – довольный и жизнеутверждающий добытчик, в предусмотрительно подготовленной коробке лежали самые заманчивые охотничьи трофеи. Окончательно попрощавшись с воодушевленной ватагой, под громкое чувство самомнения, подогреваемое недоуменно-восхищённым вопросом проводницы от вида таких проводов: «А вы кто?!», он направился к купе. Как же здорово – семьсот километров спокойного сна с охотничьими сновидениями! В предновогоднюю ночь там точно не должно никого быть!
Ан нет, в купе было просто не войти от количества толпящихся провожатых или отъезжающих – кто их разберет! А он и не пытался! На этот счет у него была отработанная многочисленными поездками схема – обращение к «стюардессе» – так самонадеянно он называл проводниц, а они и не возражали – с просьбой предоставить на ночь свое купе за дополнительно-вменяемую благодарность. В украинских поездах работало безотказно, в российских иногда случались осечки, но сейчас-то украинский! Просьба была воспринята с пониманием, но отсрочена до момента отправления, что тоже понятно. Провожающих настойчиво пригласили на выход, и он наконец смог протиснуться с коробкой в купе.
Внутри уже никого, против ожиданий, не было, кроме милейше глубоко беременного создания, на вид лет двадцати трех-четырех, которое со всей возможной доверчивостью озвучило:
– Добрый вечер!
Он-то, конечно, понимал, что уже добрая ночь, но перечить этой уютно-расположенной молодой женщине не решился.
– Добрый вечер!
Она вдруг лукаво улыбнулась и заговорила с изящной простотой выпускницы Смольного института.
– Вы, наверное, обескуражены («обескуражены!») таким соседством, но, право же (Боже – «право же!»), мы не смогли приобрести билет в СВ по причине его отсутствия.
Чего именно – билета или СВ задумываться не хотелось. Услышав такие речи, он, человек, всё еще обремененный охотничьим азартом, немедленно протрезвел и решил принять вызов в такой мило-изящной пикировке.
Она же как ни в чём не бывало продолжила:
– А вы, наверное, в Москву на торжества? И я бы хотела, да вот, как видите, стеснена объективными обстоятельствами.
«Объективные обстоятельства» уверенно бросались в глаза.
– Ну, что вы, сударыня. Имею честь отбыть домой и в силу всех обстоятельств, сопутствующих проводам, признаюсь, изрядно утомлен (видали, какой слог! мы тоже не лыком…).
Она посмотрела с сочувственным интересом.
– И что же?
– Скорее всего, буду вынужден откланяться, ибо запросил отдельное место во временно пустующем без стю… простите, проводницы, купе, – от длинной фразы или еще отчего чуть запершило в горле.
– Да ладно вам, не уходите, спать нам не хочется, – она погладила себя по животу, – посидим-поболтаем... Когда еще выпадет такая ночь в поезде.
Он часто ездил и слышал множество историй о самых задушевных откровениях с людьми, которых и не встретишь потом никогда, но сам оказывался в такой ситуации впервые.
– А вы откуда такой всхорохоренный, да и провожали вас знатно, вы кто?
От необычного слова, и повторенного после стюардессы вопроса, он и впрямь всхорохорился, но ответил скромно, с глубоко затаенной гордостью.
– Я – начинающий охотник!
– А где же?..
– Добыча – вот, – он хлопнул по увесистой картонной коробке, – а всё остальное там, – махнул в сторону быстро отстающего под перестук колес перрона. И продолжил.
– А вы знаете, останусь! Где-то читал про «роскошь человеческого общения», почему бы и нам не предаться этой роскоши.
Заглянула проводница с вопросом: «Ну что, вы идете? Всё постелено уже», но решение было принято, и он ответил:
– Увы, сударыня (это слово нынешней ночью ему особенно удавалось), не иду, уж больно интересная беседа вытанцовывается, но вот компенсирую – всенепременно.
– Во как! – проводница удивленно глянула на мою попутчицу, потом опустила взгляд на ее всецело готовый к тайне первородства живот и добавила:
– Ну тогда смотрите тут, – только что пальцем не погрозила.
– Вот она – женская солидарность, – рассмеялся он.
– Ну, вы же не собираетесь нас обижать?
– Нет, конечно, хотя помню про детские обиды и злость на самого себя.
– Да? Расскажите.
И покатило…
– Да и рассказывать особенно нечего. Просто я в детстве очень боялся темноты и летучих мышей. Кто-то из взрослых ребят в шутку рассказал, что они вылетают в темноте, чтобы пить человеческую кровь. А они действительно вылетали, как стемнеет, и кружили во дворе над нашими головами. Жили же, по твердой детской уверенности, в подвале нашего дома, где у жильцов были свои кладовки со всяким скарбом. Кроме того, в подвале в разное время прятались, как нам казалось, всевозможные преступники, привидения…
– И что же, до сих пор боитесь?
– Нет, страх удалось победить…
– Ну тогда, может быть, выключим свет, и вы расскажете как?
Он продолжил свой рассказ в темноте, периодически озаряемой светом пробегавших за окном фонарей.
– Однажды поздним вечером я заглянул в подвал, увидел лестничный пролет, уходящий в темноту, и вдруг удивительно ясно осознал, что если сейчас не переборю этот страх, он останется со мной на всю жизнь. И я сделал первый шаг по лестнице вниз, потом еще один и еще… Поначалу было очень страшно. А потом, когда глаза всё больше привыкали, понимал, что я совершенно один. В общем, выходил уже другим человеком…
– Да-а, здорово! Надо было решиться... А я вот помню, что с детства всегда боялась отстать: от поезда, машины, автобуса, от любого транспорта, в котором уезжали родители. При этом обо мне они почему-то обязательно забывали, и я так и стояла одна на перроне или улице, абсолютно не понимая, что же теперь делать. Кстати, до сих пор это чувство меня не покидает, всё боюсь отстать и от транспорта, и от жизни. Всегда приезжаю заранее и уж если заняла свое место, никуда не ухожу, даже во время остановок. Вообще, все наши страхи родом из детства…
– Ну почему же только страхи – мы все из него родом…
И он начал рассказывать, как однажды, играя в казаки-разбойники, так удачно спрятался вглубь поленницы дров, что его никак не могли найти. И когда кто-то, видимо заподозрив, что он там, бросил вглубь здоровое полено, которое больно огрело по спине, не закричал и даже догадался ударить деревом о дерево, имитируя нужный звук. Казаки его так и не нашли, разбойники выиграли, и он, с выражением победителя на лице и огромным синяком на спине, удостоился очень заинтересованного взгляда девочки, приезжавшей на лето к бабушке из Москвы и раньше его особенно не выделявшей…
Она поведала – как жила в Казахстане и впервые поцеловалась с мальчиком за дверью подъезда лет в семь-восемь. Причём не просто так, а играя в бутылочку. Целоваться с ним, по правде, хотелось и просто так, но как об этом скажешь. Тут и пригодился четырехлетний Лешка, призванный в игру для количества, так как меньше трех «собутыльников» играть не могло. Что характерно, бутылочку ему крутить не доверяли ни он, ни она, поэтому горлышко удивительным образом всегда показывало правильно. И пока Лешка совсем не заскучал, они исправно бегали в подъезд…
А ему припомнилось первое, сначала совсем робкое и неумелое, потом окрепшее, чувство, родившееся в пионерском лагере, и хотя жили они в разный городах, летом три года подряд встречались в одной смене.
Она рассказала, как родители после девятого класса отправили ее к родственникам – оканчивать российскую школу, чтобы было проще поступить в местный университет. А она возьми и влюбись в преподавателя ОБЖ – бравого отставного и совсем еще молодого подводника с завораживающе-прекрасным морским кортиком. На выпускном вечере они даже целовались... Но всё это такие глупости, о которых и вспоминать-то не стоит, но вот вспомнилось…
Помолчали.
– А вот так, чтобы взглянуть и сразу наповал, так было?
– Да, – не задумываясь, ответил он, – было. На четвертом курсе института, весной, на лестнице Дома культуры МГУ имени М.В. Ломоносова на Моховой в антракте факультетского концерта я познакомился с Наташей...
– Вы так точно помните?
– Потому что произошло всё именно так – сразу и наповал. Я даже написал ей с предложением встретиться.
– Написали? – она была удивлена.
– Вот так старомодно. Я ведь ничего о ней не знал. Телефонный звонок посчитал слишком личным, а может быть, боялся отказа. А так – она могла просто не прийти.
– И как?
– Никак. Она и не пришла. Конечно, возможных ответов на вопрос «почему?» было много, тем более летом, но для себя я выбрал один очевидный – ей это не нужно.
– Так и было?
– Послушайте, а вам действительно всё это интересно? – ему давно уже казалось, что слушая его, она думала о чём-то своем…
– Очень. Пожалуйста, продолжайте. Так она не захотела знакомства с вами?
– Ее не было в Москве. Уже поздней осенью мы случайно столкнулись на какой-то из конференций, и что характерно, снова на лестнице, условились о встрече.
– И что дальше? – тогда он еще не понимал, почему ей так важен этот рассказ, но смотрела она на него даже как-то требовательно, ожидая продолжения.
– Дальше? Дальше два мучительно-прекрасных года мыслей друг о друге, и нечастых, от силы раз-два в месяц, но всегда очень ярких встреч. Ну а потом…
– Расскажите, – вдруг перебила она.
– Что рассказать? – он не понял.
– Расскажите об этих «нечастых, но ярких…»
– Ну, всего и не упомнишь… Вот, например, после новогоднего вечера, куда Наташа, приболев, не пришла, хотя и очень хотела, мы с ее подругой рванули к ней домой, заявившись в костюмах Деда Мороза и Снегурочки с мешком новогодних подарков. Она и родители сначала опешили от такого сюрприза, а потом вместе пили чай на маленькой кухне, пели под гитару Визбора, Дольского, Окуджаву, и всем нам было очень уютно и весело.
Или в другой раз – я днем поехал к ней домой, просто побродить под окнами (ее и дома-то не должно было быть), а она, что-то почувствовав, неожиданно увидела меня со своего седьмого этажа, и мы долго гуляли по Ленинским (теперь Воробьевым) горам, безудержно болтая обо всём и ни о чём. Там еще есть «капитанский мостик» рядом с причалом, с ним и вовсе много разных историй связано...
Запомнилась еще поездка на «поезде здоровья». Почему это мероприятие, когда за город на один день выезжали активисты комитетов комсомола и профсоюза, называлось именно поездом… (ехали-то мы на автобусе) не знаю, но было здорово: зимний лес, шашлыки, импровизированный студенческий концерт для отдыхающих в ближайшем доме отдыха. Афишировать наши отношения мы не могли, но на концерте я пел только для нее, а она, несмотря на настойчивые ухаживания потенциальных кавалеров (вообще-то она слыла первой красавицей своего факультета), смотрела только на меня. На обратном пути в автобусе мы, как маленькие дети, играли в «ручеек» и наши руки, почему-то, всё время оказывались вместе…
Ну и конечно, поездка на море в студенческий лагерь, куда я приехал сюрпризом в качестве проверяющего всего на несколько дней.
Но это длинная история, я даже повесть написал «В той жизни было море…»
– Да? Жаль, не прочитаю… – она говорила совсем тихо, но он почувствовал в ее словах что-то глубоко личное, как будто примеряла на себя эту историю и очень не хотела, чтобы та пришлась ей в пору…
– И что потом?
– Потом? Ничего. Ее очень приятные родители всегда мечтали уехать из страны (еврейская техническая интеллигенция, хоть и в разной степени, обычно тихо тяготилась советским настоящим, мечтая о заграничном будущем), а я никогда этого не хотел. По окончании прощального профкомовского вечера (после института я поступил в аспирантуру) она долго одевалась, стоя перед зеркалом, и явно чего-то ждала. Два припасенных билета в Большой лежали в кармане, но я так и не подошел…
У меня родился сын, она вышла замуж за шведа и осуществила родительскую мечту. Примерно через год-полтора я еще раз увидел ее – отвозил машину к другу в автосервис неподалеку от ее дома и решил прогуляться по памятным местам.
Они вышли вдвоем из подъезда – она по-прежнему величаво-красивая, правда, немного округлившаяся, и он – невысокий белобрысый швед, вполне возможно, прекрасный человек, с кавалеристской походкой, в причудливо-цветастых «ненашенских» шортах.
Я спрятался под грибком в детской песочнице и долго смотрел им вслед, понимая, что от всей нелепости этой ситуации меня вдруг отпустило…
Он замолчал…
Настойчиво поскрипывал вагон, перезванивались ложки в стаканах, за декабрьским окном, темным и неподвижным, пробегало время…
– А вы как?.. – спросил он, кивнув на живот, потом смутился. – Хотя, если не хотите…
– Да нет, отчего же, – она улыбнулась, – дело давнее. Ничего такого романтического на лестнице с мгновенным озарением не было, хотя для меня, бедной провинциалки, – она кокетливо взглянула исподлобья, – и боулинг смог стать той самой – вашей лестницей в клубе.
Подружка, которая незадолго до этого устроилась официанткой, пригласила нас отпраздновать ее день рождения. Клуб только открылся, был еще недоделан, но три дорожки боулинга, бар с какими-то бутербродами уже работали. Сейчас-то там ого-го! А тогда – и цены низкие, и с собой принести разрешили.
Играть никто из нас не умел, поэтому веселились от души, наблюдая за разлетающимися куда угодно, кроме кеглей, шарами. А я, знаете, как-то увлеклась, поймала волну, что ли, а может, свой шар. В общем, ушла на третью, свободную, дорожку, ну и кидала там в одиночестве.
Я и не заметила, как они ко мне подошли – два приятных парня, постарше нас, вежливые, веселые, явно неместные. Наших-то мы сразу видели. А эти – нет, другие. Друг его ушел в наш «цветник», а мы стали играть вместе.
Игрок он были не ахти, но это я сейчас понимаю, а тогда… да на моем фоне: то там бросок покажет, то здесь руки коснется, а то и вовсе приобнимет, объясняя. Без пошлости, весело, озорно, на грани, но грань не переходя. И не придерешься – как-никак играть учимся. Девушка я была совсем молодая, впечатлительная, вот и не придиралась.
Потом решили сыграть команда на команду. Тут уж ко всем этим неловким прикосновениям добавился коллективный азарт, командный дух и общий восторг от победы. Смесь феерическая!
Было уже поздно, но расходиться, если честно, никому не хотелось. Хотелось есть. Мы с ним пошли в ближайший магазин, накупили всяко-разного (ну, накупил, конечно, он), а главное, килограмма три сосисок. Когда все мы уплетали эти сосиски из большой алюминиевой кастрюли, мне казалось, что ничего вкуснее в своей жизни я еще не пробовала…
Вечер получился чудесный! Когда они нас провожали, он, как я и надеялась, попросил номер моего телефона. Вот такое оно и было – первое знакомство.
– Ну и?..
– Всё как у вас. Он не позвонил. Ни на следующий день, ни через неделю…
– Почему?
– Позже он говорил, что я ему тоже понравилась, но он был женат. Старался прогнать все мысли обо мне, сознательно отгораживаясь, прям как вы от своей Наташи... Даже мой номер выбросил. Он не знал, что его друг сообщил мне об этом в первый же вечер, и меня, на удивление, это ничуть не расстроило.
– И как же дальше?
– А дальше: я думала о нём, он думал обо мне. Почему-то я была уверена, что мы встретимся. Он – не знал, как поступить. Но однажды не выдержал, дождался мою подругу в боулинге, дал свой телефон и попросил позвонить ему, если я захочу. Я захотела и сделала свой первый шаг в ваш тёмный подвал…
Так всё и завертелось: встречи-расставания, встречи-расставания. Любила ли я его? Не знаю. Вернее как: порой мне казалось – любила сильно, а порой, что так же сильно ненавидела. Иногда хотелось видеть его каждую минуту, а иногда – не знать вовсе. И все время ждать, ждать. Боже, как я устала! Наверное, такие же чувства испытывала и ваша Наташа. Поверьте, вечно ждать – невыносимо. Мужчина должен совершать поступки!
– Да-а, – повторил он, – мужчина должен совершать поступки. Но мир вокруг начинается с вас и вами же заканчивается. Вам было хорошо вместе, как и нам с Наташей. Так что, надо чтобы было плохо? Тем более никто ничего не скрывал с самого начала. Это же ваш выбор – сделать первый шаг в свой тёмный подвал, не так ли?
– Так. Но поступки украшают мужчин. Какими бы они ни были, их можно принять, пусть не понять, но принять. А неизвестность… Мы никогда не обсуждали наши отношения. Какое-то время об этом совсем не задумываешься, потом становится обидно, а дальше очень тяжело: мечтать, злиться, обижаться, надеяться, в общем, жить полноценной жизнью второй женщины. Вы ведь никогда не думали так о Наташе?
Ответ дался с трудом.
– Нет… Я думал о себе.
– Вот и его всё устраивало. Только однажды, в машине по пути в Москву, я рискнула спросить: «Слушай, вот ты, уже взрослый и опытный, скажи мне, чем обычно заканчиваются такие отношения, как наши?» Он долго молчал. Мне показалось даже, что не расслышал. Потом сказал тихо: «Обычно – ничем». Я не унималась: «Ничем – это как?» – «Ничем – это кто-то первым уходит, или всё рассасывается само собой». – «И люди больше не встречаются?» – «Как правило, нет. Может, только смс на день рождения, да и то какое-то время. Ну конечно, если только…» – «Что, если только?» – «Да нет, ничего». И вот когда услышала это типично русское «Да. Нет. Ничего», я вдруг подумала, что это и есть вся суть наших отношений: и да, и нет, а в итоге ничего… И меня, как вы сказали, «отпустило».
Я очень хорошо отношусь к этому человеку, наверное, он даже мог бы стать мне другом, но любимым мужчиной тогда быть перестал. Я еще не знала, что «если только» в тот момент уже месяц как случилось. Как бы я поступила – трудно сказать, но он очень обрадовался, да и мои родители отреагировали, на удивление, спокойно – вы их видели, они меня провожали. Так что еду в Москву рожать, – закончила она даже с вызовом.
Потом добавила:
– Вот и всё.
Прощание получилось скомканным и суетным.
Перрон неизбежно приближался, самые нетерпеливые пассажиры, громко разговаривая, толпились в проходе. Она сидела, подобрав ноги, смотрела в окно и никуда не спешила. Уже выходя из поезда, он вдруг пожалел, что они так и не познакомились.
Хотя нет, почему? Познакомились настолько, насколько не бывают знакомы порой, даже очень близкие люди.
А имя… Что имя...
Может, ее звали Алёна? Или Наташа?
Или?..
Глава 7. Ночной звонок
Прошло еще десять лет...
– Здравствуй, это я звоню… Ты еще не спишь?
– Не сплю…
– Может быть, поговорим, раз уж всё равно не спим?
– Дверь прикрою, подожди… Я вернулась, говори...
– Да я не знаю, что сказать… Просто не хотелось спать.
Осень, вечер, дождь, листва…
Всё как будто бы тогда… Помнишь?
– Помню, как забыть… Только надо ль ворошить?
Столько лет уже прошло. Как живешь-то?
– Хорошо. Дети выросли давно, много целей, планов, но…
Я давно хотел спросить…
Мы могли бы вместе быть?
Ну, если б осенью, тогда…
– Я же не сказала: «Да». Ты был вправе сам решать,
Так чего теперь гадать.
– Не жалеешь?
– Хм… Я хочу, пусть немного, про семью:
Дочке скоро двадцать пять – замуж надо выдавать,
Муж успешен, весь в делах, дом, работа, пес – Артах…
Только я с тех пор люблю желтых листьев кутерьму,
Дым костра, морской прибой – всё как будто не со мной…
Ну зачем ты мне звонишь?!
– …Я… подумал… вдруг простишь…
Всё пустое… Извини…
– Ничего… Пока…
Звони…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге