В осколках города-сада

Глава 1

В осколках города-сада

«Silent now the sounds of yesterday

I'm treading on sacred ground again

Like a single errant ray…

Hear them softly sigh

The sounds of yesterday

Let them heal our wounds»

Poets of the Fall «Sounds of yesterday»

I

Когда в очередной раз меня охватила та самая «охота к перемене мест», которая заставляет людей спонтанно покупать билеты-куда-угодно на последние деньги, я вспомнила о тёте Марте и её городе-саде.

Он и стал моим «куда-угодно».

Тётя умерла, когда я была ещё совсем ребёнком – но успела оставить неизгладимый след в моей памяти. Наверное, всё дело было в её тайне, которую я почувствовала, угадала детским правдивым сердцем – а в деталях узнала уже потом, в юности. От мамы и из тётиных дневников.

***

Мама говорила, что когда-то тётя Марта была «легкомысленной – в лучшем смысле этого слова: у неё были лёгкие мысли. И вообще вся она была лёгкая – на подъём, на принятие решений. Она шла по жизни легко, будто босиком по росе…» Помню, как поразило меня это сравнение. Мне немедленно захотелось идти по жизни так же: ведь это, должно быть, так красиво… А ещё мама говорила, что в юности тётя Марта полностью оправдывала своё весеннее имя: лучилась теплом и солнечным светом, приносила с собой радость и смех, звонкий, как мартовские капели.

Мне было трудно в это поверить: та тётя Марта, которую запомнила я, была антонимом к свету, лёгкости и юности. Болезненно худая, сухая, в строгом и простом чёрном платье, с чётко очерченным каре и плотно сжатыми губами, она казалась мне старой. Только теперь я понимаю, что она умерла совсем молодой женщиной – ей не было ещё и 40… Но тогда… Да, она казалась мне старухой. Может, потому, что тётя Марта была такой уставшей – постоянно уставшей, будто каждый вдох давался ей с неимоверным трудом.

Вот тогда-то я и поняла, что есть здесь какой-то секрет. Что-то случилось с ней – что-то такое, из-за чего она растеряла свою лёгкость и весёлость.

Мама очень жалела тётю Марту и нередко плакала, закрыв за ней дверь. Всё качала головой и повторяла: «Бедная сестра, что же с ней стало…» Иногда они ссорились. Мама кричала, кипятилась, увещевала, но всё разбивалось о могильный холод тётиного спокойствия. Она молча вставала, молча подходила к раковине, споласкивала свою чашку, вытирала полотенцем и ставила в буфет. Потом молча брала в прихожей своё пальто, перчатки – и выходила, беззвучно прикрыв за собой дверь.

Отец обнимал за плечи плачущую мать и тихо говорил: «Не надо, Анна. Оставь её в покое. Ты ничего не можешь сделать. Никто не может, ты же понимаешь…»

Папа тоже знал тётину тайну. И от этого мне ещё мучительнее хотелось быть посвящённой в неё. Но родители не отвечали на мои вопросы, юля и уклоняясь, как все взрослые. Не хотели огорчать – или боялись подвести тётю Марту? Не знаю. Только отец, устав от моих вопросов, однажды присел рядом на корточки и сказал: «Малышка, у тети Марты была очень тяжёлая жизнь и теперь ей всегда грустно. Пожалуйста, не спрашивай об этом больше, ладно? Я не могу тебе рассказать, потому что обещал тёте Марте».

И я перестала спрашивать у них. Решила спросить у самой тёти: может быть, она захочет рассказать мне про свою важную тайну?..

Я долго готовилась к этому разговору, репетировала перед зеркалом. Представляла себе всякое разное. Что тётя расплачется. Или разозлится и выгонит меня. Или просто молча встанет и уйдет, как во время ссоры с мамой… Но когда я всё же задала, едва выдохнув, жгущий меня вопрос, она лишь печально улыбнулась. И сказала правду – у неё не было сил врать.

–Нет у меня никакой тайны, Кэти. Когда-то, много лет назад, у меня был муж – и я его очень, очень сильно любила. Мы жили в красивом городе, похожем на большой сад и мечтали о том, как купим дом с черепичной крышей и живой изгородью – и у нас будут дети, вот такие же славные, как ты. А потом он умер. И это так сильно ранило меня, что до сих пор больно. Это как очень глубокий порез, знаешь? Или как когда очень сильно ударишься ногой и потом не можешь на неё наступить. У меня так же болит – вот тут, – и она приложила бледную руку к впалой груди.

И я всё поняла. Поняла, почему тётя всегда такая печальная и усталая. Должно быть, трудно жить, когда в груди всё время болит глубокий порез… Правда, я ещё не до конца понимала, что это такое – «умер», но догадывалась, что это что-то очень плохое, возможно, самое плохое на свете. Спросить у тёти не решилась: когда она произнесла это слово, её лицо было таким… пустым. Я не хотела, чтобы её порез заболел ещё сильнее.

А ещё я не хотела никому говорить о том, что узнала. Но тётина «тайна», о которой она сказала мне так прямо и просто, поразила меня. Я не могла перестать думать об этом «умер» и о её лице. И, когда мама укладывала меня спать, спросила, что это такое. Мне нужно было знать наверняка. Мама встревожилась, стала задавать вопросы – и я рассказала ей всё…

Потом они с тётей снова поссорились. И я впервые услышала, как тётя кричала в ответ. Точнее не кричала, нет – это было бы ещё полбеды. Просто говорила громче обычного – но её голос жёг, как крапива, как осиный укус:

–Я не буду лгать о нём, понятно? – потом ещё что-то неразборчивое. А потом: – Ну извини, что моя жизнь вышла такой нерадужной и что она тебе не нравится. Я тоже, знаешь ли, мечтала не об этом.

Я слышала, как мать бормочет что-то – наверное, извинения. Но ледяное молчание тёти Марты уже наполнило прихожую, как зимний воздух, и она вышла. Мама плакала в дверях кухни, и я разрывалась между ней и тётей Мартой: понимала, что они поссорились из-за меня – и чувствовала себя просто ужасно, не зная, то ли обнять маму, то ли броситься за тётей…

Но тут входная дверь снова приоткрылась, и тётя Марта, ещё более бледная, чем обычно, заглянула в прихожую и безошибочно нашла меня глазами, а затем тихо подошла и опустилась на колени. Её руки мягко легли мне на плечи.

–Кэти, не переживай. Всё хорошо. Ты ни в чём не виновата. Это не из-за того, что ты спросила у меня про мою «тайну». Ты не сделала ничего плохого или неправильного. Поняла?

Тут я, конечно, зарыдала в голос. Тётя на короткий миг прижала меня к себе, а потом встала и молча удалилась, оставив в прихожей ревущую меня и мать, потерявшую дар речи…

***

Это то немногое, что я запомнила о тёте Марте. Иногда она отпускала родителей в театр и оставалась со мной. Уходя, мама, пахнущая сладкими духами, всегда наказывала мне «не докучать» тёте, и я очень старалась быть тихой и послушной. В основном мы вместе читали или рассматривали картины из папиных альбомов. Иногда играли в города или, глядя из окна, считали прохожих в шляпах. Тётя разрешала мне пить чай прямо в постели. И, если я не могла заснуть, пела мне красивую колыбельную песню – про дельфинов, свет маяка и завораживающее пламя – тихим сипловатым, но приятным голосом.

Только став взрослой я осознала, чего стоили ей эти вечера – женщине, потерявшей вместе с любимым мужем и всех своих нерождённых детей, так и оставшихся их общей несбывшейся мечтой. И смогла оценить по достоинству её жертву и её любовь – ко мне и к своей сестре.

…когда она умерла, меня привели попрощаться. Я впервые видела покойника – но облик тёти не испугал меня. Напротив. Она выглядела очень отдохнувшей и довольной, словно хорошенько поспала в мягкой постели, а потом позавтракала огромным куском шоколадного торта. И на ней было красивое летящее белое платье – платье феи! Я никогда прежде не видела тётю в белом – и может, всё дело было именно в этом. Но теперь я думаю, что тогда на её лице проступила та самая весенняя лёгкость, о которой рассказывала мама… А маленькой мне пришла в голову странная, но крайне верная – по крайней мере, в отношении тёти Марты, – мысль. Подумалось, что если вот это и есть – «умер» – то, наверное, это всё же не самое плохое…

***

Потом за моими детскими заботами, детскими радостями и горестями, тётя Марта и её история несколько подзабылись. Я редко вспоминала о ней. До тех пор, пока в школе мы не начали проходить стихи о любви…

Тогда её история заворожила меня с новой силой. Я опять обратилась к маме с вопросами. И на этот раз она рассказала мне всё.

II

Марта была умницей. Учёба давалась ей играючи. Её акварели занимали призовые места на детских выставках, в танцклассе учитель ставил её всем в пример, а платья, которые она шила свои куклам, почти точно копировали витрины лучших магазинов. Когда в юности она поступила в колледж, родители, придерживающиеся либеральных взглядов, были вне себя от восторга. Ей прочили блестящую карьеру – и сама она видела себя редактором недавно открывшегося прогрессивного издательства – первого в стране, возглавляемого женщиной. И вроде жизнь её была такой наполненной и цельной. Но сама Марта в ней отсутствовала. На всё, что она делала – и что так хорошо у неё получалось – она будто смотрела со стороны.

А потом на празднике в городском саду она встретила его… Своего Матиаса.

Ей хватило одного вечера, чтобы понять: она освоила перспективу и идеальные батманы, разобралась в тонкостях учения Платона и Ксенофонта – но так и не научилась жить. Не умела греть руки о дымящуюся чашку с кофе на крыльце осенним утром. Шуршать листьями. Объедаться сладким. Смотреть вокруг – и видеть…

Всему этому её научил он.

Марта вышла замуж за Матиаса на втором курсе. Это решение далось ей легко, как вдох на морском побережье: теперь, когда у неё был он, она точно знала, чего хочет от жизни. И работа в издательстве больше не входила в этот список. Марта поняла, что совсем не любит работать с текстами. А любит – кроме него, конечно – только шить красивые платья. Так что… ещё легче далось ей решение бросить учёбу. Но Матиас уговорил её остаться – и, чтобы доставить ему радость, она всё же получила диплом, который занял почётное место на полке рядом со свадебными фотографиями. А уже через пару недель стала незаменимой сотрудницей небольшого дамского ателье.

Матиас тоже точно знал, чего хочет. И, хоть и не с первого раза, прорвался-таки в оркестр городской филармонии.

А в остальном… Нарисовав друг другу свои мечты, они сложили их, как два тонких папируса – и увидели, что все ключевые линии причудливой вязи совпали. Что они совпали…

***

Одной из их общих «мечт» был дом. И не просто дом – а вилла в самом тихом и романтическом районе города. Ну, хотя бы половина виллы. Но чтобы обязательно свой садик с плетеными розами, нежными ландышами и большими подсолнухами. И чтобы дымок из каминной трубы. И флюгер с корабликом. И вьющийся по стене виноград. И черепичная крыша, по которой будут греметь спелые яблоки, падающие со старой яблони, посаженной ещё лет сто назад… Из этих яблок она будет печь шарлотку и штрудели – для него и детей…

Они были тогда совсем молоды. Откладывая половину своих небольших заработков, кое-как сводили концы с концами, поселившись в его квартирке под крышей в доме у трамвайных путей, который весь ходил ходуном от этого мощного грохочущего городского транспорта. Но, когда им на глаза попалось объявление о продаже шестой части виллы, думали примерно 77 секунд после того, как он ворвался на кухню, размахивая свежей газетой. Заложив и продав всё, что у них было – от его квартиры до её бриллиантового колечка, подаренного отцом на окончание колледжа, взяв ссуду в банке, они выкупили эту шестую часть мечты – квартирку размером с музыкальную шкатулку на первом этаже прелестной виллы в Югенстиле. Разорившемуся хозяину пришлось сперва разбить дом на квартиры и сдавать внаём богеме, а потом и вовсе продать в связи со срочным отъездом. Привести дом в порядок перед продажей у него не было ни времени, ни финансовой возможности, так что они получили что-то вроде комнаты в престижном общежитии в самом сердце обожаемого ими района, неподалёку от часовни Святого Адальберта, где их венчал священник с добрыми серыми глазами.

Итак, им досталось 14 метров счастья. Одно окно. Одна ванна – не больше таза для воскресной стирки. Кухонный уголок с газовым водонагревателем, рядом с которым только при помощи Господа Бога им удалось втиснуть новомодный компактный духовой шкаф. Узкий сервант для посуды – самого необходимого набора на две персоны – и кухонной утвари. При помощи почти кукольного книжного шкафчика отгородили нечто вроде прихожей, где на самодельной вешалке размещался сезонный гардероб – остальные вещи благополучно хранились в огромном кованном сундуке в подклети. В углу у окна примостился маленький столик, служивший им одновременно и обеденным, и письменным, и закроечным. А около него – стул и табурет. Всё остальное пространство заняла кровать с резными ножками и кованным изголовьем, изножьем почти упирающаяся в красивый чугунный радиатор.

Мне кажется, я сошла бы с ума, ютясь в такой клетушке. Но они любили друг друга – и были счастливы. Да и потом, не так уж много времени удавалось проводить вместе. Работа в ателье начиналась с восьми и заканчивалась в четыре. Добравшись до дома, она едва успевала завернуть мужу с собой пару бутербродов и поцеловать, провожая на репетицию. Оставалось лишь несколько поздних часов, когда после ужина они под руку прогуливались по улочкам любимого города, присматривая дом своей мечты. Или пили чай, сидя в плетёных креслах под яблоней, ведя в полголоса отвлеченные разговоры. Или лежали рядышком, слушая тихо включенное радио, передающее прекрасные романсы… Да часок утром, когда Он, потянувшись, цеплял ногой укороченную плотную штору и отодвигал её, впуская в комнату чистый утренний свет. И в первых лучах новорожденного дня они наполняли друг друга нежностью, до самого вечера остающейся на губах дурацкой мечтательной улыбкой.

Марта много работала – в ателье и на дому, сама шила одежду – себе и Матиасу, носила серебряное обручальное кольцо и бусы из мелкого нешлифованного янтаря, крошки которого муж насобирал на морском побережье. На Рождество она получала на бриллианты, а марципановые сердечки. А по городу передвигалась исключительно пешком.

Но все обитатели зажиточного района не могли бы соревноваться с Мартой в её главном, неоспоримом богатстве: у неё был Матиас, и она любила Его, как безумная.

Мог ли какой-то там приём сравниться с их прогулкой вдоль озера, куда они ходили, чтобы полюбоваться на лебедей? Марта пересчитывала их, как домашних гусей, и всерьёз расстраивалась, заметив кого-то без пары: лебедю без пары никак нельзя!.. И тогда они отправлялись на поиски недостающего лебедя вдоль всего большого водоёма – и обычно находили его мирно щиплющим травку или спящим под склонившейся к воде ивой. Ведал ли хоть один богач, сидящий в ложе, какое это счастье – слушать концерт Моцарта из-за кулис, зная, что в многоголосом оркестре звучит и пронзительная скрипка мужа – конечно же, самая прекрасная из всех? И подавали ли хоть в одном из ресторанов такой же вкусный кофе, как тот, что Матиас варил ей, когда у неё болела голова?..

Аккуратно внося платежи, они быстро погасили свой долг и начали копить на Настоящий Дом. Зимой, когда долго гулять было невозможно, они бесконечно обсуждали планировку, и она рисовала придуманное ими – во всех деталях. Вот тут будет кровать, а вот тут трюмо. Зеркало над камином, большие уютные кресла. Вот тут спальня, тут – детская для девочек, а тут – для мальчиков… Столовая, кухня. «Наймём кухарку?» – «Не представляю, как буду жить без твоих тыквенных пирогов…»

Люди вокруг не уставали указывать на абсурдность их мечты. Они иногда и сами над собой смеялись. И, говоря о покупке виллы, то и дело прибегали к шутливой присказке: «Когда я стану известным музыкантом…» – «Когда я открою своё ателье…» Никто не понимал: это не было мечтой о богатстве. Это была мечта о Доме – синониме рая для них, Марты и Матиаса. О материальном воплощении их общего маленького мира. О месте, способном вместить их любовь – слишком большую для 14-метровой квартирки.

Но шестая часть мечты – лучше, чем ничего!

У них было собственное крылечко, около которого они высадили розы. И собственный почтовый ящик. И вид из окна на старые липы и красные черепицы. И да, яблоня на заднем дворе, плоды которой она собирала в передник и добавляла чуть не во все блюда с августа по ноябрь.

И абсолютная уверенность в будущем – безусловно прекрасном. Разве могло быть иначе?..

III

Могло.

Но Матиас об этом не узнал.

Узнала Марта.

Подробностей о его смерти она не рассказала никому. Даже сестре. Возможно, даже священнику. Спрятала эту непереносимую боль глубоко внутри, как тяжёлый стыд.

И, словно одного этого удара было мало, следом грянули социальные потрясения. Ей, как и сотням соотечественников, пришлось в спешке покидать любимый город. Единственным, что она взяла с собой, кроме дневников да кое-как собранного чемодана, был его гроб, совсем недавно преданный земле. На переезд, провоз страшного багажа и новое захоронение ушли почти все их накопления.

Поселившись в городе, где жила её сестра, Марта больше не лелеяла мечту о доме: нашла комнату под крышей – подешевле, подальше ото всех – и провела там оставшиеся 15 лет жизни, обшивая целый квартал. Да позже, когда у сестры родилась дочь, периодически оставалась с племянницей, отпуская молодых родителей в театр.

…И только во сне видела иногда, как Матиас сидит в уютном кресле у камина и с улыбкой показывает ей альбом с их картинками: смотри-ка, всё как мы мечтали!

Но ничего, ничего не было так, как они мечтали…

IV

Что осталось от города, в котором были так счастливы Марта и Матиас?.. Его облик изменился до неузнаваемости: не было больше башен королевского замка, колонн филармонии, богатых городских особняков и даже симпатичного домика, где некогда располагалось дамское ателье, а архитектурное разнообразие центра заменила безликая типовая застройка.

Тут и там виднелись вмурованные в брусчатку трамвайные рельсы, по которым больше не ездили вагоны.

Местами торчали неработающие пожарные гидранты.

Искусственно расширенные, закатанные в асфальт улицы и площади пестрели кричащими вывесками, шумели автомобилями и автобусами.

Может ли город, потерявший лицо, помнить лица тех, кто жил и любил в нём?..

Я думала об этом, пока брела по проспектам от вокзала. Но вот один перешёл в извилистую мощенную брусчаткой улочку, по обе стороны которой стояли на страже вековые липы, льющие золото листвы на вековые камни. Терпко запахло осенью – и от этого аромата сжалось сердце. Я узнала одно из описанных в дневнике тёти мест. Раньше здесь была трамвайная остановка, с которой Матиас уезжал в центр, в филармонию, и на которой по вечерам она иногда встречала его. Отсюда они шли к озеру.

И впрямь скоро в просветах между неохватными стволами показалась синяя вода. И по ней – как и тогда, почти полвека назад – скользили лебеди: царственные, грациозные создания…

Я вышла к берегу и, кажется, почти увидела тётю Марту – тонкую, лёгкую, золотоволосую, в приталенном пальто, шерстяном платье и кокетливой шляпке, продевшую руку в перчатке под локоток своему мужу – высокому, статному, кучерявому Матиасу, одетому просто, но с безукоризненным вкусом. Почти увидела, как они стоят на пирсе и Марта, помогая себе маленьким пальчиком, пересчитывает поголовье царственных птиц. Почти увидела, как мягко светятся их лица…

Чем дальше я отходила от центра, тем больше мне встречалось старых зданий и старых деревьев, которые всё помнили. Поплутав немного, я вышла в район, где жили супруги, в начинающихся сумерках.

Это место пощадило время. Обошли его стороной и социальные потрясения. Город-сад цвёл поздними розами и шумел облетающими кронами, бросая под ноги редким прохожим жёлуди и каштаны. Мелко накрапывал дождь, и вскоре меж камнями брусчатки потек жидкий фонарный свет. В прекрасных виллах, украшенных скульптурами и барельефами, увитых алым виноградом, окруженных ажурными кованными заборчиками, загорались окна: я видела уютные абажуры торшеров, полки книжных стеллажей…

Только здесь, глядя на эти идиллические жилища, я смогла понять до конца мечту Марты и Матиаса о Доме… И, любуясь янтарём чужих вечерних окон, вдруг почувствовала себя такой одинокой, такой бесприютной. Я плутала и плутала по этим зачарованным улочкам, видя их точно такими, какими их видели молодые супруги, отправляясь на свои поздние прогулки… И вот среди ветвей могучего дуба заблестели разноцветные стёкла витражей: ноги сами вынесли меня к небольшой очаровательной часовне Святого Адальберта, где произнесли клятвы моя тётя и мой дядя, которого я никогда не знала. (Впрочем, точнее было бы сказать – «которых я не знала». Ведь и юная Марта, смущённая и счастливая, в белоснежном воздушном платье невесты, была знакома мне лишь по маминым рассказам…)

Сама тётя писала об этом дне восторженно и сумбурно. О том, как всё не могла унять глупых слёз. Как, едва слыша слова доброго священника, повторяла про себя одну-единственную молитву: «Господи, помоги мне сделать его счастливым!». Как от избытка чувств поцеловала его руку, на которую только что надела безыскусное кольцо, растрогав и смутив донельзя новоиспечённого мужа. Как смялись нежные ландыши в её букетике, когда Матиас изо всех сил прижал юную жену к груди…

Где-то здесь, неподалёку от часовни, располагались и их 14 метров счастья.

…Мне даже не нужно было сверяться с адресом, чтобы убедиться: это тот самый дом. Прелестная вилла в Югенстиле, поделённая на 6 маленьких квартир: четыре на первом этаже и 2 на втором. Шесть почтовых ящиков. Большая старая яблоня, засыпавшая яблоками половину заднего двора. Их крылечко Старинная деревянная дверь с причудливой бронзовой ручкой – быть может, той самой, за которую столько раз держались Марта и Матиас, возвращаясь домой…

В их окне горел свет. Кто-то другой ютился теперь в крошечной квартирке и пёк штрудели с садовыми яблоками. Кто-то другой был теперь счастлив в их семейном гнёздышке.

Меня затопило странной и сладкой печалью. Ностальгией по чужому прошлому, в котором не было меня, по чужим молодости и счастью. Глядя на этот дом так легко было представить, как Марта и Матиас лежат рядышком на большой – слишком большой для их квартирки – кровати с кованным изголовьем и слушают по радио старинные романсы. Может, именно так, положив голову на плечо мужа, Марта услышала ту красивую песню про дельфинов, маяки и завораживающее пламя, которую пела мне вместо колыбельной.

Её тихий, чуть сипловатый, но приятный голос зазвучал в моей памяти так отчётливо, словно она очутилась вдруг за моей спиной. Перед глазами встало её лицо – не усталое и печальное, а то спокойное, умиротворённое, что я видела, провожая её в последний путь. Марта пела о том, что не стоит оплакивать любовь, потому что она – высшая радость и источник жизни, что бы ни случилось…

Знакомая с детства мелодия полилась на улицы города-сада.

И я не сразу поняла, что это моё неумелое, но прочувствованное пение ненадолго воскрешает звуки навсегда и безвозвратно ушедшего дня.