В нашем подвале (Вампука)

Глава 1

Он воздвигся в наших подвальных дверях около двенадцати, когда уже все визгливые эмоции утишились, телефоны сделались бесполезны, а новости протухли. Час, когда текут неспешные беседы задушевного окраса. Подвал наш вполне театрален – тяжелая слишком широкая дверь, прямо над ней лампа в плоском, похожим на камбалу, жестяном абажуре. Зато сзади фигуру вошедшего в наш слежавшийся полумрак, подсвечивают излишне яркие лампочки соседнего отсека. Любая бабка, выглядит в такой раме масштабно, будто бы сама согбенная старуха-судьба показалась на авансцене жизни твоей с возмездием. Что уж говорить о новичке… Тут было на что посмотреть: двухметровый, под одеждой угадывалась арматура качка. Часть наших затихла, уставившись на оскаленные берцы, вполне годные для омовения в океанах. Другая - с надеждой гладила очами длинные, черными крупными кольцами волосы новичка, и думала, что может быть все обойдется. Уютным словом «новичок», мы минут 40 называем всех, кто пришел. Присматриваемся. А потом перестаем, потому что пришло время родиться человеку, и рождался он уже подвальным сидельцем, нашим, с понятной кличкой.

Он вошел слегка пригибая голову, не зная еще, что подвал наш теплый, пропахший уютной едой, большой, гордость дома, а не подвал, принимает всех, не жуя. Замер, почувствовал собою пространство, развел плечи, будто увеличился – казалось еще несколько секунд и грянет: «Приглашенье твое я принял, звал меня ты, и я явился!» или напротив: «Ну что, суки, сидим?!». Но сказал голосом на тон выше тихо и внятно, чтобы было слышно всем: «Добрый день!». «Здрссьте», - пробежала рябь по подвалу. И он был первым человеком сверху, которого не спросили, о том, как там сейчас, что слышно.

Новичок явно оглядывался по сторонам, но башкой не вертел. А чего оглядывать, наш подвал любой взгляд выдержит. Все сделано на совесть. Дураки те, кто думают, что подвал это нечто тесное, облепленное изнутри слизью, сырое и мрачное. Наш подвал – молодец в два человеческих роста в высоту распределился. В нишах, образованных арками добротных труб, стояли теплые, замазанные побелкой, поддоны, оставшиеся от какого-то капитального ремонта. На них, умягчать доски, лежали спальники, одеяла, пледы, пакеты, набитые каким-то разноцветным домашним тряпьем. Поддоны строго распределили между стариками, те, кто помоложе, укладывались на голый пол, подстелив под себя карематы. Почти в центре помещался двухспальный надувной матрас. Возле каждого места стояли дутые пластиковые бутылки с водой, лежали телефоны, все в полном порядке. Из-за этого обстановка больше напоминала больницу, где выздоравливающие ждут выписки, и готовятся паковать вещи.

Скуластый дед, схожий на высушенного морского конька, резко встал с нагретого места, и разгибая с усилием ноги, двинул к трубам, будто бы хотел ткнуть коричневатым пальцем в подвальные ребра. «Прощай, Маруська ламповая…» сипел любопытный дед, прищуриваясь, принюхиваясь, раскачиваясь перед трубами. – Шахтером были?, – неизвестно почему спросил новичок, завязывая разговор. - В котельной!, - веско и строго ответил дед, как узел затянул. - Но оттуда, - и указал куда-то в бетонный пол. - А хотели? - Космонавтом, - хохотнул дед.

Лерушка, словно проснулась и продолжила прерванный рассказ быстрым бисерным шепотом, будто бы опасаясь черного чужака: - И вот мы проехали все повороты, окраину города, остановились в поле, а там темно, грязно. Он из багажника лопату достал, грит, копай. Где копать, говорю. Где тебе нравится. Я и копала, всё надо делать самой, только на себя надеяться! Перекур, он спросил-что будешь пить? Шампанское или коньяк? Время решила потянуть. Шампанское, потом коньяк, говорю, но предупреждаю, напьюсь и копать не смогу. Ну копай, говорит. Снова перекур. Холодно, говорю. Начали бухать, он говорит, харе копать, сам потом закончу. Ну еще пили, курили, смеялись. К утру привез домой меня и денег за поездку не взял. Визитку оставил, если такси мне нужно будет еще... Сроду больше в такси не езжу, лучше пешком.Удвиленно закончила. - Лерушка!», - цвиркнула женщина с уснувшим ребенком. - Опять ты со своей чернухой. - Так это ж правда, - зашлепала раскачанными губами Лерушка, шо ж я сделаю? Живая вот, правда…

И даже пухлой ручкой со слезшим лаком на ногтях поводила у себя перед носом. Удостоверилась. - А не надо, не надо свою правду каждому в рыло пхать!, - неожиданно завелся дед, так и не добравшись до труб, - Нет, чтобы заткнуться… о хорошем давай», - дед резко закидывал голову так, будто хотел кадыком застрелить кого-то и не попадал., - Не надо. Ляпать. Своим. Языком. Не надо. Доводить. До беды, - совсем отчаялся дед, хотя никто и не пытался доводить.

«Молодой человек, закройте дверь», - кто-то обратился к новичку.

Тот наконец-то отлепился от дверного проема. Спартаковна, как старшая, в 20 раз зачастила быстрой скороговоркой, будто ракушки в панамке перебирала: ведра для санитарной нужды в светлом отсеке, выливаем по очереди, вон график, тебя впишу. Телефон ловит ближе к двери. Аптечка у меня, но там немного осталось, ты ж не больной? Еду вонючую лучше не есть, и так дыхать нечем, голуба моя. Здесь сидим тихонечко, никому не мешаем, захочешь поплакать, есть «горячая линия», номер дам, но только это там, где ведра стоят, не здесь. Да надо, всем надо. У меня и то всегда с собой…Да нет, сухой закон. Вот, смотри, смешной, правда? – когда нервы - пузико ему наглаживаю, прошу его, на телевизоре раньше у меня стоял, да где теперь тот телевизор, ничего на новый не поставишь, плоский же. Выбирай, сынок, место и устраивайся, но поддонов, звыняй, нема больше.

- Свободно?,- круглые глаза уперлись в меня, сел рядом, яростно вздохнул. А ведь сидельцы ко мне не обращались, не общались почти, шептались, что не нравлюсь я им. Вблизи он оказался похож на огромного раскормленного черного пуделя, лентяя и любимца старух. Впрочем, это сходство было мимолетным. Устыдившись неуместных здесь своих кудрей, завязал хвост, явив миру выбритые виски, с змеистой натруженной жилкой.

И тишина вползла в подвал, ибо был великий миг, к которому мы относились с большим уважением. Мы, деликатные сидельцы, не прерываем священнодействия, только шеи тянем. Всегда интересно, что человек принес с собой, спасаясь и собираясь в тревоге. В чем его жизнь кощеева? В документах. Ну, это у всех. А документы как? Сколько нажил? В папочке канцелярской, в файлике, россыпью? Любит их? Жалеет? Это все важно, все говорит о соседе, больше, чем он рассказал бы о себе сам. А что еще принес? С чем пожаловал?

Этот пожаловал с объемистым рюкзаком практичного аскета – выживальщика: черный брезент, неброская фурнитура. Рюкзак не был набит, что угодно могло оказаться там, но только самое необходимое. Новичок развязал тесемки, пошарил в брезенте рукой, но ничего не достал. Устроился, прислонился к трубе, закрыл глаза. Цыпиха, спавшая на каких-то мешках в углу, встала и раскачиваясь точно моряк на палубе, осторожно сделала несколько шагов, остановилась. «Водит», - сказала, сама себе, прислушалась. «Марысечку прогулять надо», зацепила пластиковую, похожу на буёк переноску с неслышной кошкой где-то внутри и опасливо шагнула в направлении двери. «Мама, опасно, опасно!», - привычно заныл кто-то женский из угла. «Марысечку!» - тупо и глухо повторила Цыпиха. «Лапки затекли…» и смяв немного рукой большую грудь: «ох, водит» - двинулась к выходу, неловко взмахивая переноской, точно старалась с ней в руке переплыть море.

- Да уберите вашу кошку. У меня аллергия на шерсть! - Возьмите вашу аллергию и отсядьте вместе с ней. Места мало вам что ли?, - вступилась дочь из угла. - Нехай идет, тихо там сейчас – тут же встрял дед. - Я очень спокойна. Я всех понимаю. Но откуда вы знаете, что там тихо?! Но неизвестно же сколько мы еще будем тут сидеть?!!, - сорвалась резко на крик звонкоголосая женщина с уснувшим ребенком. - Как это неизвестно?! Почему это? Три дня, конечно. Эти там наверху порешают и вылезем. Главное, чтобы наверху хоть что-то было. - Ой, дед, да молчи уже.. три дня. С чего это? Прямо за три дня все тебе и порешают? - Да что вы его слушаете…Пенсию ему не зря платят! Снова хлопнула дверь. «Сбежала..», - рухнула Цыпиха, на трубу с похожим на гигантский кастет вентилем, и обхватила его двумя руками, чтобы не упасть. Она гудела на одной низкой ноте про то, что птицы сейчас на земле много битой, а раньше Марыся голубя-доходягу сожрала, потом блевала, девочка, дальше чем видела, а где сейчас ветеринара найдешь…

- Эй, так, ну мужики тут есть? Искать надо котейку, женщинам опасно. Эй, мужики,! Где, где этот патлач, с арией варяжского гостя?, - засуетился дед.

Новичок открыл глаза, серьезно и сумрачно вопросил: Про варяжского гостя откуда знаете? - В детстве радио все время пиликало арии оперные. Запомнил наизусть. Рабочая интеллигенция я, - отрекомендовался дед. – Слышал про таких? Понял, да?

Новичок уважительно поглядел на деда, и уже спустя несколько секунд аккуратно закрыл подвальную дверь за собой. Все стихло. Кошачья хозяйка распространяла запах корвалола, в воздухе висело уверенное: «Найдет!».

Дед вернулся на свое место, зашуршал, застучал ложкой. Он ел громко, звуки, за которые мама в детстве нещадно гнала из-за стола: шмаканье, хлебание и хрупанье у деда выходили азартно, жизненно , как у лошади. Хотелось немедленно попросить его поделиться своей едой: теплым вермишелевым молочным супом или мелкой вонючей костистой рыбешкой . Да хоть ломтем хлеба, который так и просился назваться ноздрястым, хотелось почуять особый хлебный дух, думалось, что это должно быть невероятно вкусно. - Ешь мясо. Деды ели!, - неуемный дед уже ухватил кого-то и весело вкручивал свою мысль вместе с жилистым куском. - Я вегетарианка! - Чооо? Да ты хоть крещеная, засранка?!

Дверь скрипнула, подвал будто с хлюпом всосал в себя совершенно мокрого новичка. На эпичном его плече лежал свернутый рулоном ковер, отчего новичок стал сразу похож на героя какого-то фильма из видеосалона. Он покрутил ковром как базукой, прицеливаясь, примеряясь, куда его пристроить. Облокотил о стену возле проема, хозяйственно стал стряхивать с него капли, отвечая всякий раз «Нет», на вопросы, которыми бросали в него. «Марыся?», «Извините, Вы не знаете, там наверху не слышно, будут ли платить пенсию?», «Там дождь идет?». Волосы он снова распустил, и они волглой овечьей шерстью кудрявились по плечам. Покончив с ковром, подошел к своему месту, сбросил куртку, остался в сухом. Выкрутил как тряпку и завязал волосы в хвост. Жилка на виске билась, кожа рук покрылась мелкой рябью как от холода.

Он отошел к стене, подергал висящую над головой тонкую трубу, подпрыгнул и легко повис на ней. - Я тебе сейчас по шеям надаю!, - взлетел со своего лежака дед. - А ну отойди, а если оборвется? - Банки какие наработал, а кошечку найти не захотел!, - сказала, как плюнула, Цыпихина дочь, быстрым, будто крестилась, движением мазнула губы помадой и демонстративно стала пробираться к выходу. - Доча, тебя бабушка всегда оберегала, помолись ей, доча! – прогудела параходным ревуном Цыпиха. Новичок подобрал ноги, закинул их на трубу и повис, развернувшись как вымпел, отпустив руки, заведя их за спину уставившись круглыми глазами в стену и явно любуясь собой. - А ну слезай, бугай! Слезай, ты ж зальешь тут все! - крикнул дед, так, будто бы уже зарядил ружье солью, чтобы защитить свои владения от воображаемых пацанят.

Давай, дед! Сделай мне интересно! Но дед хватал ртом воздух, а на поверхность выпускал только какие-то мутные пузыри вместо слов. Они лопались, повисая на усах смрадной пеной. - Предатель!, - отыскал дед какое-то пыльное и неуместное слово, которым в жизни никогда не пользуются, а только клеймят каких-то книжных мальчишей, не сдержавших своего «честного слова». И оно плоским камешком заплясало по водной глади... но плох был замах, и утонуло слово, не попав в цель. «Коллектив перед тобой стоит, просит тебя!», «Негодяй!», «подонок!», «боягуз!», «задавака!». Казалось слова возникали и пузырились сами собой, без его участия, от этого глаза казались пустыми, без мысли, но этот селевой поток все не останавливался.

А совсем внизу, в подвальном брюхе будто бы за невидимыми кулисами кто-то запустил дымовую машину и в подвал вполз и затопил все стыд. У сидельцев сбилось дыхание и пальцы ног съежились в обуви. Дед стал каким-то маленьким, да и трудно было рассказывать что-то человеку, висящему перед тобой вверх ногами, так что «Ты почему не там, солист?» было адресовано берцам.

Ну что ж ты…ну надо, надо же существовать, а ты висишь как животное. Или держи уже паузу бесконечно… - У меня язва, - сообщил Солист, когда извернулся, спрыгнул вниз, но не рассчитал инерцию, навис над дедом. - Неуязвимый?, - недослышала и ужаснулась Лерушка. - Извините, извините, пожалуйста, сказал, отступая от деда, и приложил руку к сердцу, - кланяться что ли наладился?

Дед скомкался и наконец замолчал.

- Я ж сказал, найду тебя, сссуку… незнакомый короткий, лохматый парень, стоял в дверях, одной рукой опираясь на ковер, - Спать захотел на тепленьком? Извините, бабуси, у нас тут кажется хто-то маненечко попутал берега… Он что-то поискал в светлом отсеке, вбил к нам наше пластиковое ведро с крупной надписью: «Майонез. Провансаль. 5 литров». Картинно замахнулся ногой и саданул по ведру так, что брызги окропили подвал по дуге, а еще часть резко пахнущей аммиачной жидкости разлилась лужей. - Э, подчисть за собой, - кивнул Солисту. Я тебе вечером язык отрежу! Будешь как Ван Гог, йобта. А потом, как говорится, приготовьте свои документики… Он поднял ковер, чуть откинувшись назад, как низкорослик девушку выше себя в руки принимает. Вертикально вверх победным толстым древком взметнулся ковер. - От злодей, от злодий! Спартаковна, как только лохмы скрылись за дверью, немедленно и степенно двинулась к луже, разводя руками, как будто бы они вдвоем со злодеем уговорились исполнить какой-то сложный номер. Плыла, на ходу зацепляя и расправляя невесть откуда появлявшиеся скомканные тряпки, и готовясь дать отпор нечистоте. Ей крикнули, что убирать должен тот, кто виноват, мол на нем пахать можно. - Ну это ж не мужское дело, он же ж у нас солист, он же ж у нас язвенник, - и хлопнула со злостью тряпкой по бетону. - Ручки или карандаша не будет?, - быстро спросил Солист у меня. - Ой, что-то капает! - Показалось, Лерушка, шуточки все шутишь…

И не было в тот день душевных разговоров, и чтобы утешиться взялась Цыпиха читать "божественное", как она называла какой-то ворох книг, до которых никогда не доходили руки, но все знали, что читатьэто зачем-то было нужно и даже необходимо.

- ...Иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до Меня, - читала Цыпиха, - дед, где эта Ниневия, не слышала про такую , далеко от нас?