В эфире. Хроника нового утра

Глава 1

– …А потому: никогда не отчаиваетесь. Жизнь слишком драгоценна, чтобы тратить её на плохие ощущения, – произнёс диктор. – С вами была Анфиса Волкова в этот утренний час. И мы ставим напоследок песню «Fragile» от Poets of the Fall.

На часах семь утра.

Перрон метрополитена резко наполнился людьми. Кто на работу, кто с ночных смен. Заспанные, уставшие, замурованные в одежде и ненависти. Они не успели увидеть солнце этого дня, как тут же принялись обсуждать отчёты, начальников, непослушных учеников, дураков-соседей.

– Я опаздываю! – красятся на ходу, зашнуровывают ботинки, досушивают волосы. От них исходит морозный густой туман. На бровях то и дело виден иней.

Жизнь идёт, так быстро, при этом одинаково и монотонно.

– Эти идиоты вновь умазали стены, – пыхтит рабочий метрополитена, катя за собой тележку для уборки. Он с недовольством смотрит на стены, изрисованные не самыми талантливыми людьми, не понятно кому противостоящие. Человек проходит, точнее проползает и кидает презрительный взгляд на подростка-неформала. – Эти дети совсем в край ополоумели. Сталина на вас нет, тьфу… – и идёт дальше, ворчит. – Красятся, я не такой как все, прокалывают ухи до пупка и ходят исключительные, а в голове ни шиша.

Подросток замечает уборщика. Выдёргивает с ушей наушники и орёт на него:

– На себя посмотри зачухрылый совок. Я всё слышу! – визг, заглушённый тонкой голубой маской, пропадает в шуме. Перед подростком встаёт несколько молодых людей со спортивными сумками.

– Сегодня было хорошо. Водичка по душе прошлась, – хохочут.

– Теперь можно и математичку стерпеть.

– О да, она вновь будет беситься, что мы хлоркой пахнем.

Подросток с яркими розовыми прядями стоит у стены. Смотрит в смартфон, щурит глаза и бурчит:

– У меня всего пару тыщ… Хостел триста в сутки, но нужен паспорт. Чёрт! Чёрт! – топчет ногами, вытягивается, чтобы перевесить сумки на отдохнувшую руку.

Подросток делает прискорбное лицо и звонит единственному человеку, который может помочь.

– Да?! – голос старухи приводит в чувство. Подросток хочет сбросить звонок, но…

– Можно у вас переночевать?

– А кто эт-то?

– Майя…. Ваша внучка.

– Что-о-о? А! Всё-таки вышвырнули такую неблагодарную дрянь из дома? – и понеслось из наушников поток злости, злорадства и уничижения. Слёзы не капают из глаз Майи. Девочка стойко выдерживает брань. Могла бы ответить также, как и уборщику, но сил уже не осталось. Так и осталась пристыженной слушать и про нерадивую мать, и про неудачника-отца, про то, что уродили лишний рот, при этом чудовище, не вписывающееся в рамки поведения усреднённых масс.

– Так найдётся место для ночлега? – лишь сдавленно произносит.

– Ладно! – с удовлетворением кидает старуха и называет улицу, на которой находится её обитель.

Человек впервые за несколько часов отрывается от стены и плетётся, как и все, к краю перрона. Подходит поезд секунду в секунду, как было указано в таймере. Майя садится в вагон, прижимается, как зверь, к стойке, и пытается не упасть. Людей всё больше. Они давят, кричат, общаются по телефону, повторяют лекции, заходят и выходят, отдавливают ноги. И рычат:

– Ты бы весь вагон своими вещами заняла, – говорят подростку.

– И заняла бы, если бы захотела, – со злобой отвечает он.

– Ты чё там вякнула?

– Что слышал или ты оглох? – зло переходит в недобрую весёлость.

– Какие дети пошли, – качают головой прошлые поколения, для которых виноваты лишь молодки, для которых возраст – причина уважать, ублажать и заискивать.

Со всей силой Майя сжала алюминиевые трубы, чтобы всю силу отдать им, а не воздуху. «Нет смысла спорить, если ты знаешь, что это просто выхлоп энергии. Лучше сохранить её для чего-то значительного, например, для убеждения будущего работодателя, что вы будете лучшим работником. Я не говорю, что спорить плохо, иногда полезно, но знаете… бессмысленное выяснение отношений не делает вас искателем правды, оно лишь на короткое время поднимает заниженную самооценку, а потом… когда этот кураж заканчивается, вы оказывается в тишине, в пустоте и без сил. Тут пришёл вопрос от радиослушателя: а что делать с теми, для кого это профессиональное занятие? Интересное замечание. Действительно, для некоторых людей выплёскивание негатива на других это работа; таких называю энергетическими вампирами. Они пьют вашу энергию, когда своими выхлопами задевают вас. Вы становится уязвимыми. Лаковым кусочками. Поэтому, сталкиваясь с ними, включайте собственную гордость, умение игнорировать и сочувствие. Потому как эти люди не научились вырабатывать энергию, они поглощают чужую. Им самим от этого худо». Майя помнила этот разговор, случившийся совсем недавно, когда она стояла на перроне и пыталась отогреться.

– Станция, – оповещает голос женщины с динамиков. Майя с большими тяжёлыми сумками выходит из вагона и плетётся с потоком людей на выход.

У магазина, в десятках шагах от станции, её ждала сутулая старуха, похожая на бульдога. Да вид старухи сам по себе был грозным, недовольным. По маленьким глазам читалось: «Ещё один иждивенец на мою душеньку рухнул». Заприметив внучку, которую была бы рада не заметить, она кивнула и пошла, даже не подумав забрать хоть одну сумку, на вторую линию улицы, туда, где начинались жилые десятиэтажные дома. Внучка быстро шла за старухой. Голова была втянута в плечи. Майя не могла прямо посмотреть на бабку, улыбнуться, даже поздороваться… боялась её. Эту огромную неповоротливую фигуру. Тушу кабана.

Они дошли до десятиэтажного здания, подошли ко второму подъезду. Старухе сразу открыли дверь, будто бы знали, что она только что подошла к подъезду.

– Шевелись! – гаркнула ребёнку.

Старуха глянула на высокого подростка, сидящего временно вместо вахтёра. Он поздоровался с бабкой, с лукавством посмотрел на розоволосую девчонку и, выскочив из коморки, побежал к себе. Бабка прошла в тесную рубку три на три метра, где умещался телевизор, стол, несколько полок, холодильник и кровать, у самой стены, будто прибитая к ней. И оставался всего метр на полтора, на которых можно было походить. И это не считая огромного окна, ведущего в коридор подъезда, мимо которого обычно проходят жильцы подъезда, а также монитора компьютера, с которого отражалось снимаемое с камер.

С холодной улицы шёл не менее холодный ветер, а потому без шерстяных носков и тапок ходить было невозможно. Тут было тесно даже для одного. Майя встала у двери и стала сверлить взглядом на старуху, снимающуюся с себя зимнюю одежду, вешающую её на вешалку, а её на перекладину, прибитую к самому потолку, являющейся подобием ширмы.

– Чего встала? Или хоромы не по вам? – не разворачиваясь, пропыхтела старуха.

Девочка зашевелилась. Скинула вещи, передала свою лёгкую осеннюю куртку бабке и обняла себя, чтобы хоть как-то сохранить в себе тепло. Старуха сложила верхнюю одежду внучки. За это время мимо рубки прошло несколько человек и все… все кланялись, здоровались со старухой.

– Жрать хочешь? – старуха посмотрела на ребёнка снизу-верх. Худая, в летней футболке ядовито-зелёного цвета. Под глазами синяки. Губы обкусанные, красные. – Лучше бы и маску не снимала – уродина одним словом, а ещё эти розовые космы.

– Ясно, – подросток не отвечал, трясся от страха и всё не мог проявить свой гадкий характер.

Старуха достала из холодильника кастрюлю и, прогремев «подвинься», пошла на служебную кухню, где в соседней комнатушке умещалась душевая комната и туалет, греть борщ. Душевный. С чесноком. И перцем.

Бабка налила в огромную железную тарелку борщ, отломала ломать белого хлеба и всучила с железной ложкой внучке всё добро. Та сначала боязно посмотрела на еду, а после накинулась, как будто не ела целую вечность. Пока Майя ела, захлёбываясь, быстро, сколько бы ни одёргивала её бабка, консьержка подъезда номер два ворчливо расспрашивала недолюбовников, просила «документы» показать, в тетрадочке расписаться.

– А ещё тут буду отчитываться, ха, – бурчал в ответ молодой человек.

– Тут не шелупонь живёт. Не покажешь паспорт – полицейских вызову, – консьержка была на страже порядка. Принимала корреспонденцию, посылки вместо жителей подъезда, пока те работали, вымывала холл и зорко бдела за тем, чтобы никто не мог помыслить тронуть коляски мамочек и её цветы, радующие душу, пока снежный покров скрывал палисадник у дома.

Майя смотрела на бабку, посмеивалась над чужаками и прятала взгляд, чтобы ненароком не попасться.

– Смеёшься? – с вызовом пыхтела старуха, глядя на «исчадье ада». – В твоём-то положении? – бабка заглянула за спину внучки, посмотрела на экран и произнесла одними губами «идёт голубушка».

В подъезд вошла, нет, выплыла высокая молодая женщина в замшевом тёмном пальто. Она улыбалась и улыбалась так тепло и спокойно, что на мгновение Майя оторвалась от борща. Незнакомка лебедем прошла мимо рубки, пожелала хорошего дня консьержке и её внучке, скрылась. Сама доброжелательность, покоряющая, искренняя, и ни грамма фальши. Подростку стало на мгновение завидно. За всё время, которое провела в Москве, она ещё не встречала ни одного человека, улыбчивого и искреннего.

Целый день подросток наблюдал за работой бабки. Сидел, поглядывал на проходящих мимо, на заполняемую тетрадь, слушал новости: когда воду отключат, кому нужно сантехника вызвать, кто уезжает на море и потому вынужден просить бабку покормить рыбок на время отсутствия.

– И доверяют? – с ухмылкой спрашивала внучка. Старуха только закатила глаза.

К часу, когда поток людей на некоторое время иссяк, консьержка встала и отправилась мыть полы, точнее, как мыть.

– И вечно будешь задницу свою отсиживать? Пришла так помогай, – прогудела ребёнку. Майя тут же вскочила с кресла и пошла вымывать лестничные пролёты, холл, опускать белые-белые ручки в тёмную воду, носиться с ведром, пока старуха стояла и показывала морщинистым толстым пальцем на грязные места. – И чему тебя мать учила?

– Ничему, как видите, – выпалила Майя.

– Ты мне ещё тут подерзи. Ах, бедная моя душенька, – начала причитать старуха, – вечно на шее сидят, одного обогрей, второго прими, благослови. И встретил мой Яшенька лисицу облезшую, чтобы её!

– Не обзывайте мою маму! – покраснели щёки Майи. Девочка откинула швабру и стала похожа на продрогшего воробья.

– О, конечно! Мама святая, а я – само зло. Так бери свои причиндалы и к мамке под юбку ползи, ты же так… погостить приехала!

Слёзы скатывались по щекам Майи. Нижняя губа дрожала. Ладони сжимались в кулаки.

– Ну, давай, устраивай потоп, только помыть за собой не забудь, – и заковыляла старуха в свою рубку.

Майя дрожала и с ненавистью глядела на бабушку.

В это время из лифта вышла улыбчивая женщина. Она прошла мимо Майи, подмигнула ей и остановилась у комнаты консьержки:

– Воспитательные беседы? – спрашивала она по-дружески, пока рылась в сумке. Майя не могла скрыть восхищение. Высокая дама была ослепительно красивой в красном полушубке. Она жгла, выжигала и дарила тепло.

– Да вот кинули на меня это бремя… – принялась выгораживать себя старуха. – Еле как поставила на ноги Яшеньку, как его баба в подоле принесла…

Глава 2

Майя не услышала, что сказала женщина, заглянувшая в рубку, но точно увидела, с каким шоком на «голубушка» посмотрела бабка. С шоком, недоумением и сомнением. Женщина вышла на улицу.

– И долго будешь полы намывать? До второго пришествия? – раздался по холлу скрипучий голос старухи.

Майя смотрела в потолок, считала выскочивших на улицу и возвративших домой людей, пока бабка вела тетрадь, зевала и преступала с ноги на ноги, чтобы хоть как-то размять суставы. Старуха со всеми… со всеми старалась быть доброжелательной, не перечила, не считая её, родную внучку. Майя вдела в уши наушники и пододвинулась поближе к стенке.

– Однажды меня спросили: как сохранять в себе добро, если каждый… каждый намеривается сделать тебе больно. На самом деле такие люди сами страдают. Они завидуют тому, что вам удаётся оставаться невинными. Именно эта невинность позволяет оставаться добрым и зрящим истину. Потому часто в сериалах показывают детей, не принимающих зло, – они сильней: взрослые бессильны перед несправедливостью, дискриминацией, ненавистью и завистью, но не дети. Поэтому, кроме сохранения добра и душевной невинности, сохраняйте в себя дитя, которому чужда грязь. И сегодня я предлагаю вам прослушать «Illusion & Dream» в исполнении Poets of the Fall.

Так Майя осталась жить у старой бабки. Она просыпалась часов в шесть, включала в смартфоне радио, шла с наушниками чистить зубы и умываться, переодевалась в тёплую одежду и уходила помогать мамочкам вытаскивать тяжёлые коляски на улицу, открывать двери спешащим родителей, тащащих своих чад в детские сады, бегала за молоком для бабки, разогревала еду, мыла посуду, холл. И читала, пока очнувшаяся от сна бабка, выполняла свои обязанности и не донимала внучку.

– Ты же в школу должна ходить, – сказала она, после того как мимо неё прошёл знакомый подросток ещё с первого дня.

– Да ну её.

– Да ну? Ах ты мелкая дрянь! Школу вздумала прогуливать?! – взревела бабка и чуть ли ни накинулась с кулаками.

– А куда я пойду? Куда? – закричала в ответ Майя, вскочив на кровать. – Нет у меня больше дома. Ни отца, ни матери. Никому я не нужна. Всем на меня насрать, потому что я воду и еду трачу. И слишком шумная. Мне уйти? Уйти? Я уйду!

– Да заткнись ты! – зашипела старуха. Недобро посмотрели жильцы, проходящие мимо.

– Верно, вам важно только, что скажут какие-то левые люди. Взрослые все такие, – и, рыкнув под себя, девчонка уселась и вновь уткнулась в книгу. Она попыталась понять написанное, но это никак не удавалась. Голова гудела. Костяшки пальцев вновь побелели. А бабка… она потянулась к коробке лекарств и выдавила себе таблетки.

Больше о школе старуха не заикалась. Когда имелось время, она смотрела телевизионные программы, читала журналы по садоводству, а так сидела в кресле, вызывала службы, следила, чтобы в подъезде не было недомаркетологов, мошенников и людей без постоянного места жительства.

– А ты ничем не отличаешься от этих людей, – хохотала бабка внучке, пока та багровела.

– Вам, наверно, нравится меня попрекать воздухом?

– Воздухом? О-о-о, я-то попрекаю? А недавно ты говорила, что тебя водой и едой попрекали, и собственная мамаша. Ака пава, родила, хахаля себе нашла, и хахаль стал вместо ляльки.

– Хватит!

– Это Москва, она больше вашей дыры нахлебников не любит.

– Тогда на органы меня продайте – пользы будет больше.

– На самом деле, – мимо проходила голубушка. Она улыбалась, нагло заглядывая в окошко между тамбуром и рубкой, – такое общение иногда полезно, если оно никого не обижает, но только в том случае, когда собеседники равны.

– Ах… Вы вернулись, – расплылась в улыбке бабка. Женщина кивнула.

– Так что, бабушка, будьте осторожней со словами… Всё же Майя – ребёнок. Кроме вас у неё никого не осталось, как и у вас.

И она ушла, плавно, как фея.

– А где она работает? Она уходит часов в три и возвращается к восьми… – тут же спросила Майя, забыв о всяких спорах и неудовольствиях.

– Не знаю, – развела руками смущённая бабка.

– Не знаешь? Как так?

– А так! – хмыкнула старуха и облокотилась о спинку кресла.

– Ты не один. Я с тобой. Как редко мы слышим это от близких людей, когда нам больно… – говорил диктор первым весенним утром. – Ты не один. Я могу быть злым, недовольным, агрессивным, но я искренен в своём сочувствии и в своей помощи к тебе. Я не способен на любовь, о которой пишется в книгах, я не приласкаю, не обласкаю, не буду рад, когда тебе будет хорошо, но когда тебе будет плохо – излечу, когда тебе будет холодно – обниму и сниму всё с себя, чтобы согреть тебя. Когда тебе будет страшно – я буду рядом. Да, порой слова нужды, нам хочется слышать тёплое и полное надежды, больше, чем куска хорошо потушенной говядины, но всё же… Стоит немного понизить свои ожидания и получше осмотреться. Вдруг свою помощь человек выражает не так, как ты думаешь, а по-своему, как он умеет? И тогда стоит быть благодарным, а не обвинять из-за неудавшихся ожиданий. Это утро я предлагаю начать с песни Poets of the Fall «War».

Глава 3

***

Майя полола палисадник, пока бабка болтала с другими консьержками, любующимися за потугами бесплатного раба. Со лба стекал пот. С языка срывались ругательства.

– Угомони свой поганый язык, – ворчала бабка. Её взгляд придирчиво разглядывал высветившиеся розовые космы. – Скоро хоть на двуногое будешь походить.

Вскоре бабка ушла. Майя осталась одна. Когда стало совсем невмоготу, она рухнула на лавку и стала разглядывать далёкие-далёкие перистые облака. Девочка не ходила в школу, общалась изредка с детьми с подъездов, иногда играла с ними на площадке и завидовала… У них были родители, у некоторых своя комната и своя кровать.

Её мечты были такими приземлёнными! Она очень хотела жить в квартире, принимать ванну, а не стоять под тёплой водой душа, в резиновых бабкиных тапках, чтобы грибок не подцепить, и ходить на уроки, но… Ей было страшно писать бывшим одноклассникам и друзьям, что сбежала из дома. И как она смеялась с неудачных попыток классухи выведать у нерадивой мамки, где живёт её дочь.

– А ты очень трудолюбивая, – шла из магазина голубушка по имени Анфиса. – И быстрая.

– А как же? С цербером под боком, – буркнула Майя и села нормально. К ней присела Анфиса и протянула ириску. Девчонка схватила её, поблагодарив, сунула в карман. Конечно, взрослые говорили, что ничего нельзя брать из рук странных незнакомых людей, но голубушка была явно не незнакомка. Никакого страха не вызвала, только сладкое, жизнеутверждающее умиротворение, а потому подросток любил болтать со взрослой женщиной и брать с неё пример.

– Я не стану спрашивать про твоих родителей, вероятно, это не самая приятная история. Ты ещё не остыла и не готова к сотрудничеству, но… Но! Твоя бабушка – не мама, у неё нет даже документов по опеке… Если кто-то пожалуется управлению, то её накажут, а за тобой придут и будут искать настоящих родителей, – разговор женщина начала серьёзный; бледные щёки ребёнка поалели.

– Нет! Я не хочу! – тут же замотала головой Майя.

– Ты ушла из дома, а потому твоё детство закончилось. Пора думать, как будешь дальше жить. Пару месяцев – ладно, всякое бывает, но ты растёшь, тебе нужен свой угол и возможность получить образование.

– Тогда что мне делать? У меня ничего нет. В кармане только пару тыщ… А просить у цербера на съём… Да у неё у самой таких денег не будет.

– Это очень сложная ситуация, но и её можно решить. Для начала поговорить нужно с бабушкой. Не смотри на меня так. Да, она грозная, но если бы она была злой и мстительной, вряд ли бы оставила тебя у себя. Думаешь ей легко о тебе заботиться? В таких-то условиях? – Анфиса была права. Во всём.

Майя жила на птичьих правах, тряслась, когда проходили мимо самые недовольные жители подъезда. Ненавидела себя и обстоятельства, заставившие её блуждать и ютиться на девяти метрах.

– Может мне работать пойти? Если учиться не пойду…

– На работу? На какую? – спросила Анфиса. Майя быстро сменила тему.

– Чтобы решать вопросы, особенно в Москве, нужны деньги… У меня их нет, а потому нужно заработать.

– Мне нравится, что ты хочешь их заработать, а не получить за просто так… Как насчёт мытья полов?

– Где? Во всём доме?

– Нет. Есть одно место на примете. Но твой опыт в мытье полов может пригодиться.

Анфиса всё решала быстро и сразу. Не успела от разговора отойти Майя, как Анфиса уже сидела в рубке и договаривалась о первом дне Майи. Старуха сверлила взглядом то женщину, то внучку, недоверчиво посвистывала.

– Ну не знаю-ю. А если потеряется?

– Всего шесть остановок, если на автобусе. А встречать можете вы. Возможно, где-то здесь можно листовки раздавать. Как говорится: от всего не упасёшь, – женщина попросила выйти девчонку на улицу. – Нам нужно поговорить о взрослых делах.

Майю пригласили через час. Анфиса уже ушла.

– Хочешь работать? – спросила бабка тихо и уже со смирением.

– Да.

– Никто там по голове гладить не станет… Ты и Москву совсем не знаешь.

– Узнаю!

– Уверенности не занимать! – протянула старуха и предложила поесть.

Майя шла за Анфисой. Женщина была великодушна: вызвалась сопроводить, показать всё и сказать сослуживцев не обижать ребёнка. Она вела её до автобусной остановки, назвала все маршруты, ведущие до будущего места работы. Говорила о Москве.

– Темп жизни тут очень быстрый. Не будешь управлять собой и своим временем – потонешь, этим мне столица нравится, – чуть ли ни хохотала Анфиса. – Я переехала сюда, будучи постарше тебя.

– Насколько?

– Лет на пять. И обосновалась… Большие возможности, большие трудности, большая конкуренция – думаю, ты далеко пойдёшь, с таким-то упорством.

Они проезжали стройные улицы. Майя липла к окну: ей было интересно смотреть на мир, открывающийся перед ней.

– А где я работать буду?

– Скоро узнаешь. Это секрет. Но тебе точно понравится.

Они вышли на нужно улице и пошли в красное трёхэтажное здание, занятое под офисы различного назначения: тут имелись пункты выдачи интернет-заказов, какие хозяйственные помещения, турфирмы и даже магазин цветов, только на первом этаже. Майя взглянула на центральную яркую вывеску, гласящую «Дом.FM». Глаза у ребёнка округлились, дыхание спёрло.

– Радио?

– Именно, – они поднялись на первый этаж и вошли в просторный офис, заменяющий приёмную, затем та вела в комнаты, где сидели радиоведущие, ди-джеи; за закрытыми полупрозрачными дверьми имелись офисы продюсеров, директоров, редакторов, целые комнаты, где сидели журналисты, корреспонденты, техники. Все они занимались делом. Всего одна волна, а сколько нужно иметь людей, чтобы ни на секунду радио не замолкало! Именно поэтому по всему офису гуляли ароматы кофе. Майя обратила внимание на главный коридор, завешанный портретами главными ведущими, имеющих собственные шоу. И среди них, на удивление подростка, имелся портрет и знакомой – яркой и всегда улыбающейся Анфисы. А под портретом было написано «самое успешное шоу в раннем тайм-слоте с 2019-2020 год». – Ты когда-нибудь слушала радио?

– Да.

– И как?

– Раньше думала, зачем оно нужно? Песни обрезанными выпускают, какие-то люди что-то говорят, разыгрывают, а потом поняла, что если ты одинок и у тебя никого нет, лучше включить радио… Будет ощущение, что с тобой ведут беседу, – Майя смотрела с замиранием сердца на профессионала своего дела. Анфиса выслушала ответ, кивнула и махнула рукой директору.

– Я привела к вам работника на полставки.

– Это ребёнок, – нахмурился упитанный мужчина.

– И что же? – и она попросила закрыться на разговор в кабинете и всё обговорить. – Сейчас весна... Очень много грязи. А она искренне хочет работать. Её опекун согласен с этим.

– Мне нужно хотя бы разрешение. Понимаешь, что будет, если придёт проверка?

– Думаю, первое время можно и без документов, – усмехнулась Анфиса. – Если ей будет слишком тяжело, можно будет спокойно её отпустить и не стонать от бумажной волокиты.

– Ммм, ты опять ставишь меня в тяжёлое положение, – простонал со стоном мужчина с лысиной. Фактурный. Всегда ходящий в костюмах. После нескольких минут слёзных просьб Анфисы он дал добро и позвал зачарованного радиостанцией девчонку, чтобы обсудить рабочие вопросы.

– Ты замечательный, Боря. Оставайся таким же прекрасным и радушным человеком.

– Ну, и лиса, – хохотнул мужчина. Подросток стоял в проходе между комнатами и ожидал решения директора небольшой, но известной радиостанции. – Не становись такой. Как звать-то?

– М-майей.

Майе было всё равно, сколько работать, сколько сил нужно приложить; она была готова на всё, лишь бы вернуться сюда вновь. Она не находилась в эйфории. Не бегала, не кричала от удачи, не проносилась по коридорам с тряпкой в руках – это было не в её стиле.

Возвращалась Майя к вечеру. Она несколько раз звонила бабушке, несколько раз звонила старая внучке, чтобы поинтересоваться: не заблудилась ли, села на тот ли автобус. А в куртке приятно теплились несколько купюр в сотни рублей. Первая получка.

Майя работала с удовольствием, потому как приходила в приятную компанию, туда, куда рвалось её сердце. Она с интересом наблюдала за работами редакторов, вечно слушала радиостанции, разные, от весёлых до культурологических, политических, впитывала в себя этот мир и растворялась. Следила за каждым эфиром Анфисы. И боялась показать радиоведущей свою фанатскую дрожь.

В дни, когда Майя не работала на радио уборщицей, раздавала листовки, а потому в рубке бабки только спала, ела. Она старалась не попадаться на глазах полицейским, кусала ногти, когда в разговоре появлялись слова как «документы», «мать», «опека». В свободное время она ухаживала за палисадникам, выгуливала собак и присматривала за детьми на площадке. Думала, что будучи необходимой, её не затронет никакая беда. Что её защитят и не отдадут ни в детдом, ни в интернат – она не хотела быть запертой. В какой-то момент она даже почувствовала, что готова прожить с бабкой очень долго, лишь бы не возвращаться к нерадивой мамаше, что ни разу не позвонила сбежавшей дочери. В работе, в бесконечных хлопотах Майя даже забыла о родительнице и вспомнила только тогда, когда эта женщина, в цветастом аккуратном платье, накрашенной, явилась в подъезд свекрови. Мать выглядела взволнованной. Виноватой. Пыталась вымолвить хоть слово, за что получала ещё более резкий поток речи не сдерживающейся ни в чувствах, ни в словах бабки. Она орала матом, называла мать всеми ругательствами, разводила руками, показывая на свои роскошные покои, и обвиняла её в гнилости души.

– Ты! Ты! Не успело молоко обсохнуть на губёшках недоразвитых, как понесла. Но если понесла, заботься, зачем по мужикам прёшься? Одного мужика загубила, за другого принялась? А о дочери своей подумала? Подумала, ты, кукушка недобитая? Вроде не бухающая, но гадина-то, какая же ты гадина, – засучила рукава бабка, чтобы вздыбить мать недалёкую. Мать только и бежала из подъезда, как прокажённая. А в неё то и летели горшочки, ручки, тетради.

И предстала мать перед дочерью. Сидела на коленях, прощения просила, к ручке бледной тянулась. С отвращением отходила от неё Майя, отворачивалась, чтобы не показывать свои слёзы.

– Прости меня… я просто… хотела…

– Что не со своим хахалем кувыркаешься? Бросил? А что? Ты же так его ублажала, даже от собственной дочери отказалась.

– Да не отказывалась я… не отказывалась! – хрипела мать.

– С тобой не поеду. Никуда. Сама живи в хате и сколько желаешь мужиков приводи, сколько хочешь мужей заводи и папаш, но мне никто не нужен! Никто! – и кинулась в объятия к бабке. А та раскинула руки, притянула к себе внучку и как орлица глянула на змею, зашипела:

– Посрамила свою честь, теперь расхлёбывай.

Глава 4

Майя смотрела на мать, вызывающе лишь отвратительные чувства и воспоминания, ощущала жгучую обиду, из-за которой ни понять, ни простить она не смогла. Она так и провожала мамашу, насупившейся, даже хорошей обратной дороги не пожелала. Вместе этого вспомнила первые недели января, когда некогда родимый дом превратилось в чужое гнездо, из которого она выпала, ещё не научившись полёту. Как она бежала оттуда, разворошив мамкин кошелёк, как прибивалась к толпам молодёжи, играя роль чей-то сестрёнки, чтобы в Москву добраться и забыть постылый дом. Голодные и бессонные дни по празднующей Москве, с сумками, перекинутыми через плечо; одинокие прогулки по парку и мокрые от снега ботинки.

Пока детей водили на хороводы, пока они катались на коньках, она дула на пирожки и ела их на холодной лавке, а глаза резали застывшие слёзы.

И возвращаться в глухое одиночество чужого гнезда Майя больше не желала. Теплее обычного ей показались руки грозной бабки, отбившей ей от настоящего шакала, дикого облезшего волка.

– Что такое семья? Её считают родом, близким окружением, связанным кровными отношениями, но часто получается так, что самые близкие вдруг оказываются злее врагов. Мать идёт против детей, брат – против брата, ребёнок – против родителя. И тут не играют роль семейные узы. Есть картины иные. Когда, казалось бы, незнакомые чужие люди становятся роднёй по сердцу, частью нашего мира. Что, если скажу, что семья, по-моему скромному мнению, это ответственность? Мы не становимся семьёй, когда рождаемся, мы можем даже не испытывать никаких чувств по отношению к супругу, так как вышли ради безбедного существования. Но как только ты берёшь ответственность, пусть не за любимого человека, но человека как такого, начинаешь заботиться о нём, уважать, тогда он становится твоей семьёй. И такие семьи обычно очень крепкие, дружные, потому как никто не играет на чувстве долга. Ты понимаешь ответственность за неё и то, что от тебя зависит её целостность и единство. Так что давайте помнить об этом. Если вы взяли на себя ответственность за человека – значит, вы семья. И это было ваше решение, только ваше. И если вы это решили – значит нужно иметь силы идти до конца. Это трудно, безусловно, но семья – это не игрушка, с которой поиграл и выбросил. Сегодня завершает нашу утреннюю встречу очередная песня Poets of the Fall «Children of the Sun». Удачного дня. С вами была Анфиса Волкова, в программе «Хроника нового утра», – спокойный мелодичный голос диктора замолк. Заиграла озвученная песня, завершившая очередной монолог о жизни. Майя подтянулась, посмотрела на себя в зеркале и только заметила, что снова стала русой. Девочка вздохнула с разочарованием:

– Не хочу тратить деньги. Их и так мало, – топала она до коморки. Бабка уже проснулась. Она была вся в хлопотах. Ничего не изменилось. Только люди стали гораздо улыбчивей – на них так влияло яркое солнце.

Анфиса вернулась с радио и, зевая, прошла мимо рубки; от её босоножек на высоком каблуке исходил задорный цокот.

– Вы сегодня были хороши! – крикнула вдогонку Майя и улыбнулась. Анфиса дружелюбно помахала рукой и скрылась в кабине лифта. – Жаль, она одна живёт, никто к ней не ходит. Не хотелось бы, чтобы такая женщина была одинока.

– Не всем быть семейными и с целым выводком нянчиться, – на что прокряхтела ей бабка. – Да и у неё целая жизнь впереди. Молодка же.

– И сколько лет ей?

– Двадцать девять стукнуло.

– Двадцать девять? – девушка с удивлением присвистнула.

Майя мыла столы, промывала подоконники и, пританцовывая, выгребала в общий чёрный мешок мусор со всего офиса. Она работала слишком хорошо, чтобы ей платили с лихвой, не шастались под ногами и излишни не донимали. Она была готова сбегать за кофе, за костюмом из химчистки. Или поделиться своими наблюдениями. Свою жизнь Майя видела на радио. Несколько месяцев, проведённые под крылом хорошо говорящих, весёлых и неординарных людей, раскрасили жизнь, наполнили существование смыслом.

– А как мне стать диктором?

– Для начала нужен опыт в проведении мероприятий, хорошая дикция, сообразительность и умение говорить умные вещи без подготовки, – тут же выпалила Анфиса.

– Как вы? – они сидели в парке, ели мороженное и смотрели, как медленно заходило за горизонт.

– Так было у меня, но можно начать с журналистики. Ох, и славные были времена, – усмехнулась Анфиса. Женщина была слишком хороша для Москвы; светлая, в белой рубашке и синих джинсах, не искорёженная модой и «трендами». Майю до сих пор поддёргивало от этого слова, часто звучащего на станции.

– А что самое нервное в работе радиоведущим?

– Ммм, дай-ка подумать, – женщина с лукавством посмотрела на небо, усмехнулась и сказала без запинок: «Говорить «Здравствуйте, в эфире программа «Хроника нового утра» и её бессменный ведущий – Анфиса Волкова».

– Правда? Вы так часто это повторяете.

– От частоты это не зависит. Начало всегда тяжелее. А ещё, самое нервное и даже страшное, когда ты не знаешь, что ответить человеку на его вопрос или что-то происходит и происходит заминка больше, чем на три секунды. Три секунды – край. Для шоу – это катастрофа. Обычным людям кажется, что за три секунды ничего нельзя сделать, они не значимы, не верь! – Анфиса внезапно предстала перед лицом подростка и пригрозила пальцем.

– Хорошо-хорошо. Не верю… Я всё запомнила!

– Тогда ладно… Слушай, Майя, а ты так и будешь тратить время на мытьё полов? – внезапно с лица Анфисы исчезла привычная улыбка. Она вновь превратилась в настоящую взрослую, живущую в правовой системе.

– А что? – с лёгким напряжением переспросила девчушка.

– Не хочешь вернуться в школу и хотя бы доучиться до девятого класса?

– А необходимо?

– Да, – кивнула радиоведущая. – Хотя бы ради того, чтобы о тебе не злословили, и ты имела подушку безопасности.

– Но тогда мне вновь придётся в седьмой класс… – человек не договорил, как его перебили:

– Ты пропустила целое полугодие… Не забывай это.

– И мне придётся вернуться к матери… Бабушка сказала, опеку не дадут, так как у неё даже съёмной нет…

– Пусть мама доверенность сделает, запишет тебя в поликлинику местную, школу, а там и алименты пусть платить станет. Если места имеются, то тебя можно взять, даже если через несколько кварталов будешь жить. Не держи обиду на мать, лучше воспользуйся этим происшествием, дабы поправить своё положение.

– А вы продуманная дама. Кто бы мог подумать, что вы скажете «воспользуйся»?.. – протянула с усмешкой задорной Майя. Анфиса прищурилась и самодовольно улыбнулась:

– Мы всю жизнь пользуемся людьми. Услуга за услугу. Тем более, нужно думать о своём будущем; использовать шантаж, угрозы и насилие – это плохо, но если это сделать мирным способом, почему бы и нет? Твоей маме будет неудобно с тобой жить, ты ей доверять больше не можешь, тогда, может, прийти к консенсусу? Твоя мама знает, что в безопасности. Питаешься, спишь, не шляешься без дела и под присмотром. Лучше это решить до наступления лета, чтобы после не страдать от головной боли.

***

Майя сминала в кулаке футболку и смотрела в пол. Она не могла осмелиться и посмотреть на мать, с гордо поднятой головой выслушивающую отрывистую речь бабки. Унижение, которое мать стерпела у дома свекрови, ещё не забылось. Она смотрела на ещё больше униженных и слабых, кривила свой рот и вздыхала протяжно-трагично, как обычно делали всякие дамы, не обременённые интеллектом, но всегда обиженные. В голове вертелась лишь одна мысль «И что с этого я получу?».

– Ты лишишься бремени, а я – матери.

– А ты не думаешь, что так не нужно просить у меня?

– Знаешь, что сказал один человек? – Майя набрала побольше воздуха в грудь и выпалила. – Я имею право не прощать. Имею право самой решать, с кем мне жить и как.

– Ты всего лишь мелкая неблагодарная дрянь! – взвизгнула мать.

– Закрой свой рот, шавка облезшая! – рыкнула тут же на неё бабка. Мать, сидящая на табуретке, подскочила и случайно зажала между зубами свой язык.

– Я всё помню. Моих новых папаш… Помню, как меня обижали в школе. Как ты была мной недовольной. Как ты ничего не ответила, когда тебе сказали: «или я, или твой огрызок». Ты смотрела интернаты. Интернаты. Но я ушла! Я сделала, как ты хотела. А потом ты пришла, не запылилась и сказала «принимайте вашу блудливую мать». Не прощу. Никогда! Отпусти к бабушке. Вот.

Лицо приобрело вид запечённого яблока. Кровью налились глаза женщины.

Она со злобой нескрываемой глядела на свекровь. И на дочь, упёртую, желающую собственноручно привязаться к болеющему необъёмному церберу, стоящего в тесной кухне и с ненавистью глядящего на свою невестку. Бабка стояла гордо, держала прямо спину и, как верный пёс, ждала команду хозяина, чтобы накинуться на врага и загрызть, даже если придётся до основания источить тупые зубы.

«Моя жизнь будет невыносимой, если оставлю её у себя», – судьба подростка была решена. Молодая женщина перестала смотреть на гостей хатки и упёрлась взглядом на жёлтые обои в цветочек. Пошлые, как вся жизнь владелицы квартиры.

Проблемы были решены так просто и быстро. Майя даже поверить в это не могла.

– Она даже не пыталась, – пинала Майя камни, стоя на автобусной станции, ожидая с бабушкой междугородний автобус.

– Не всем быть мамами, – грубо, правдиво и жестоко. Бабка вздыхала и мрачно, нахохлившись, глядела за полётом бабочек, стрекоз.

– А что будет с моим отцом?

– Кто его знает? На севере он… Вряд ли о тебе помнит. Он даже мне не звонит, – прискорбно, одиноко и мучительно. Надежда сдохла в муках злобы, беспочвенных обвинений, потерянного доверия. Живой блеск тёмных очей померк. Майя сглотнула. Она впервые слышала такой бабушкин тон.

«Не всем быть детьми», подумала Майя и перевела взгляд с камней на бескрайнее голубое небо. Облака плыли. И хоть они представляли единую картину, однако, на самом деле, это были разрозненные скопления пара, не зависящие друг от друга. Сформировались от истлевших капель, сцепились и теперь ждут, когда потяжелеют и рухнут дождём на землю. Как и люди.

Майя не хотела чувствовать обиду на мать. Она ничего не хотела к ней чувствовать, чтобы в будущем не обвинить себя в равнодушии, как хмурый цербер своего сына. Она думала только о том, что «неужели бабушка была такой, как мама?». А потому скорбит, не доверяет своим, но называет других «голубушками», потому как растеряла своё высокомерие и теперь надеется перед смертью стать невинной и чистой, как дитя.

Солнце уходило за горизонт. Они ехали домой, в узкую коморку Москвы, с договорённостью встретиться с матерью в органах опеки на следующей неделе.

***

Снег.

Глава 5

***

Снег. Он покрыл, казалось, весь мир. Белые светлячки кружили, манили к фиолетовому небу, а ненормальные взрослые отпугивали от магазинов – повсюду люди, скидки, пробки и давки за халявой. Шум. Гром бутылок алкогольных.

На остановках, из динамиков льются зимние песни. И даже если тебе одиноко, ты на время, на холоде, не ощущаешь пустоту внутри. Хочется верить, что тебя ждут дома. Готов ужин. А на балконе застывают заливные, торты и холодцы. Хватает банок горошка, кукурузы, достаточно свеклы, а упитанная туша птицы стоит замаринованной и ждёт своего часа.

Анфиса брела домой. Она шла медленно, вздыхала и на вечно улыбчивом лице не было улыбки. Вошла в нужный подъезд, махнула рукой консьержке и внучке, увлечённо выполняющей домашнее задание, и уже хотела подняться к себе, как остановилась.

– Праздновать будете здесь? – спросила она старуху, занятой вязанием – новым увлечением.

– А куда нам идти, голубушка? – усмехнулась старая.

– Вы могли бы накрыть стол… Не знаю, – жительница подъезда выглядела непривычно потерянной.

– И что нам делать на этих двадцати метрах? Тут хоть как в гробу, но не так одиноко.

– Одиноко? – слабо улыбнулась Анфиса и на губах расцвела улыбка. Она посмотрела на ядрёного выкрашенного подростка, чьи розовые пряди раздражали учителей, до белого колена. А этот ребёнок… Был слишком наглым, невоспитанным и самодостаточным, чтобы не закрасить волосы светлыми прядями. Он так и выл: «Вы ничего не понимаете. Я сама заработала на свои волосы. Я чувствую себя счастливой будучи розовым пугалом, а вас, наверно, счастье приносит ханжество». «Дети гораздо сильней взрослых», лишь могла сказать бабке Анфиса, когда услышала эту историю от взволнованной консьержки, готовившейся после встречи с учителем устроить взбучку. Узнав об этом, Анфиса лишь рассмеялась и добавила: «У детей нет страха, нет авторитета. И если, не дай бог, заговорил о их внешности и попытки самовыразиться – нужно бежать. Так что не беспокойтесь и позвольте Майе закалять характер, немногие подростки не ломаются под стереотипами взрослых по поводу внешности, али забыли свои молодые года?». Старуха была успокоена, а маленький человек продолжил воевать за своё ощущения счастья будучи ядрёно розовым пугалом. – Как насчёт того, чтобы провести ночь с тридцать первого на первое вместе?

– Что вы голубушка? Что вы? Как мы можем!?

– А почему нет? Мы не чужие. Да и нам будет веселей вместе. А ты что думаешь, Майя?

– Я за, но если не потесним. К вам никто не ходит, да и вы только на работу и ведущим на корпоративы… Вам тоже бывает одиноко.

– Майя! Ну как так можно? – одёрнула внучку бабка.

– Майя права. Я буду ждать вас к десяти часам…

– Очень непросто быть человеком, жизнь которого не трагична. Человеком в действительности одиноком, фальшиво играющим роль счастливого чудака. О таких говорят «с жиру бесится»; он всё это понимает, но ничего поделать с собой не может, потому как в своё время потерялся и теперь не может выйти из этого лабиринта. Сегодня в нашей программе прозвучит песня Poets of the Fall «Skin», – и Анфиса выключила микрофон. На дворе стояло тридцать первое декабря.

– Ты отдохни лучше и лучше не одна, как всегда.

– Не в этот раз, – слегка ухмылялась Анфиса, заматываясь в шерстяной синий мягкий шарф.

– Очень за тебя рада. Но не рада, что завтра нас ждёт эфир. О Господи, почему радио ни на минуту не замолкает? Почему ты вообще согласилась вести утренний эфир? Можно было просто продлить музыкальный блок – никто бы не заметил, – закатывала глаза женщина, шумно вздыхая, всем видом показывая, насколько недовольна трудоголиком.

– Прости, но радио – моя жизнь, – Анфиса хлопнула по плечу продюсера, подмигнула. И побежала по офису, восклицая: – С наступающим!

– С наступающим! – раздавалось следом.

– Да, конечно… С наступающим!.. – буркнул продюсер и принялся растирать переносицу. Его время работы на сегодня было также закончено.

Анфиса шла по чистящимся тротуарам с несколькими тяжёлыми сумками. Она шла размеренно, никуда не спеша и наслаждаясь непривычно снежной Москвой. Было так красиво и безмятежно, празднично, что не хотелось думать ни о каких проблемах, лишь о том, что в её дом спустя долгое время придут гости, мандарины не смогут засохнуть, потому как кто-нибудь их да съест, о них не забудут по привычке. Печальный Новый год, праздник, навевавший тоску отныне представлялся действительно праздником, шумным, со звоном бокалов, с искренними улыбками, объятиями, от которого на душе будет спокойно. Анфиса не хотела вспоминать корпоративы и работу на дядей, требующих личного аниматора, пока сотня людей жуёт, пьёт и обсуждает профессиональные дела. Женщина шла, шла.

Она дошла до перекрёстка, за которым располагалась её улица, чуть ни столкнулась с людьми. Пара. Мужчина и женщина. Супруги. Счастливые донельзя. Под ручку идущие и спешащие на автобус.

По дороге промчалась скорая с сигналками.

Анфиса опустила глаза, вновь улыбнулась и про себя, как всегда, попросила у высший сил, чтобы скорая успела, а ребёнок у счастливых донельзя супругов родился.

***

– Три. Два. Один! – и трое человек чокнулись бокалами, в которых плескалось детское шампанское. Стол ломился из яств. В воздухе витал аромат мандарин, пихтовой смолы, сельди и сладости.

– С Новым годом! С Новым счастьем! – поздравила чужих, но близких по духу людей Анфиса.

– Спасибо большое. Спасибо за прошлый год, голубушка. Вы нам так помогли! – бабка не переставала нахваливать Анфису, её уютную двушку, её характер и заботу о ней.

– Мы, люди, биосоциальные существа и не можем друг без друга! – и огласила «а теперь время подарков».

– Подарков? – хлопнула в ладоши Майя.

– Подарков? Да и этого достаточно, – всплеснула руками старуха, но всё же приняла праздничный пакет, в котором имелось пару клубков, журнал с инструкцией по вязанию, и большая коробка шоколадных конфет с коньяком. Щёки у бабки порозовели. Майя смеялась вдоволь; он смотрела на смущённую старуху, стирала слёзы счастья с глаз, пока ни получила конверт от Анфисы, розовый. – Что там?

– Билеты… О боже, – глаза у подростка округлились. Она вытянула из конверта билет на грядущий концерт Poets of the Fall.

– Ты как обмолвилась, что они нравятся тебе. Концерт будет в конце весны, но всё же… Не рада? – Анфиса выглядела очень встревоженной. Она могла прочесть эмоции у ребёнка. Пальцы её стали скользкими, взгляд слегка сконфуженный. – Но что случилось?

– П-понимаете… – выдавила Майя и, красной, потянулась за увесистым пакетом, стоящим под столом. Тяжёлый пакет вручила она бабушке, а жёлтый конверт, лежащий на поверхности, дала Анфисе.

– Понимаю. Спасибо, Майя, – вытащила из конверта билет в фан-зону на тот же концерт. – Я очень тронута, – искренно поблагодарила Анфиса.

– Два сапога пара, – проворчала бабка и раскрыла подаренный пакет.

– Это напольный массажор для ног. Ты вечно жаловалась на боли в ногах, вот и…

– Вам повезло. У вас очень внимательная внучка.

Пожилая женщина стояла как в воду опущенная. Она смотрела на подарок, на улыбающуюся внучку, что жила с ней почти год, на женщину, приютившую в праздничную ночь; кружилась голова. Вспышка. Тепло. Неизвестно откуда старая женщина нащупала внутри себя силу, которую весь год приходилось собирать по крупинкам. И теперь она точно знала, что её хватит. «Воспитаю», дал себе слово «цербер». Как бы ни будет трудно. Как бы сильно ни станут болеть ноги и как бы ни завышали квартплату в хатке, которую она снимала, чтобы внучка жила с ней, а органы опеки не вякали. «Пусть хоть в радугу закрасится», говорила про себя бабка.

– Бабушка, а чего-ты хлюпаешь носом? – с удивлением спросила внучка. – Тебе не нравится подарок? Я сама заработала… Не украла, не выпросила, сама.

– Знаю. Просто мандарины слишком кислые, – прохрипел низкий голос, кажущийся ещё год назад самым отвратительным из слышимого. Голос умолк. И в комнате на несколько мгновений звучали лишь песни российской эстрады.

Анфиса воодушевлённо хлопнула в ладоши: «Хватит разводить апатию!». Выключив телевизор, потянулась за гитарой, стоящей в углу. Она села на диван, положила на колено инструмент и стала перебирать, как любитель-знаток, струны, ласково, живо, с особой любовью. Женщина вспоминала свою весёлую молодость, потраченную на автостоп по всей России, на гитарные баталии путешественников-бедняков, на общение с людьми. За небольшую жизнь она успела заиметь бесчисленное множество драгоценных воспоминаний и сладких ощущений, которыми делилась сейчас, перебирая струны, играя одну из самых романтичных песен. Анфиса была такой тёплой и домашней, что внутри у слушателей поднимались блаженные волны, сметающие сомнения, горести и всякие мелочи. И самой Анфисе было хорошо.

«Человек очень хрупок. Одно неверное слово – и ты сломаешь его навсегда. И это слово будет гораздо больней, чем даже пуля, разорвавшая сердце», – вспомнила нотацию Анфисы бабушка, когда слишком остервенело выплеснула злобу на сироту при живых родителях. И слезящимися глазами старая уставилась на счастливую внучку: «Разве это дитя виновно в своём рождении? Нет. Ни в чём не виновато. Так как же я могла?.. Как посмела оскорблять и попрекать?...»

Майя улыбалась сквозь хрустальные слёзы, за Анфисой повторяла слова, будоражащие душу.

За окном шёл снег. Неторопливо. Задерживаясь в падающем свете луны, звёзд и электрических фонарей. В небе разрывались салюты. Отовсюду слышались праздничные концерты, соединяющихся с сиренами скорой помощи.

А в квартире «340» пела слегка сиплым спокойным голосом женщина в окружении близких по духу людей:

Sleep, sugar, let your dreams flood in

Like waves of sweet fire, you're safe within

Sleep, sweetie, let your floods come rushing in

And carry you over to a new morning*…

***

– Почему всё-таки «Poets of the Fall»?

Они шли по снежным тротуарам, к радиостанции, по пустынным ночным улицам. Почти все салюты отгремели; пьяниц и дебоширов увозила то полиция, то скорая. Ёлки продолжали пылать огнями и возвращать в предпраздничное настроение.

– Мой девиз по жизни: жизнеутверждение, гармония души и тела. А в песнях поэтов, несмотря на грусть и ностальгическую печаль, я как раз нашла все элементы моего девиза. Там нет грязи, пошлости. Страсть, да. Любовь к жизни. Позитив.

– И потому попросили у Бориса Николаевича на ваше шоу все песни группы?

– Более того, пару лет назад я сталкерила их агента, – и двое рассмеялись. – Мне же нужно было получить разрешение и добиться пониженных выплат за использование песен. А что, ты думала, можно брать всё, что угодно, что это так просто? – Анфиса заливалась смехом, она сжимала руки на плечах ребёнок, ведя его вперёд. – После этого Борис осознал, что я очень упёртая, поэтому слегка меня побаивается. И даже не спорит. Почти.

Они подходили к нужному зданию.

– Даже так? Мне вы кажется очень добрым… Удивительной.

– Мне лестно, но слишком не перехваливай, – щёлкнула по носу Майя Анфиса и пропустила в здание.

В офисе «Дом.FM» круглые сутки играла жизнь. По радио диджей крутил новогодние и расслабляющие песни. Анфиса ворвалась на работу с криками «С Новым годом! С Новым счастьем».

– И эту розоволосую кикимору привела? – добродушно усмехнулась продюсер утреннего шоу, подавая ведущий планшет с новостями за прошлый и нынешний день.

– Этот ребёнок только сегодня признался, что слушал моё шоу. Я не могла упустить такую возможность…

Майя залилась краской. Она нервно улыбалась, хихикала и с предвкушением ждала утреннего эфира, за которым следила каждый божий день, не считая среды, субботы – выходных. Анфиса, не спавшая почти целый день и ночь, крутилась по офису, готовилась к эфиру и не жаловалась на усталость. Майя смотрела на диктора и понимала, что хочет быть такой как она – доброжелательной, светлой и жизнеутверждающей. Девочка так и липла к стеклу, глядя на женщину, беседовавшей с неспящими людьми о жизни, об их проблемах, зачитывая новостные заметки и завершая очередное выступление монологом, обрамляя всё песней, открывавшей дверь в новый день. И сегодня звучала «Daze».

– Быть взрослым сложно. Быть взрослым волнительно. Быть взрослым – брать ответственность за себя, за людей, которые тебя окружают, за мир, в котором ты живёшь. Чтобы стать настоящим взрослым, нужно пройти длинную дорогу из проб, ошибок и испытаний. Тогда я была ещё ребёнком, импульсивным и часто говорила то, что говорили взрослые. И в какой-то момент мой дед вспылил: «Вы жалуетесь на несправедливость, гневите Бога и сидите на диване, всё жалуетесь, жалуетесь, поглощая кислород, ничего абсолютно не делая – и чего вы хотите этим доказать? Вы так заработаете больше денег? Или спасёте вымирающий вид животных? Или сможете сделать мир добрее и терпимей?». После этого я пересмотрела свои взгляды на жизнь и начала строить мир вокруг, взяв за основу – себя. Тогда я повзрослела. Поэтому в этот год я желаю людям стать чуточку взрослее, и, конечно, не забывать о внутреннем ребёнке. С Новый годом! С Новом счастьем! Пусть миром правит любовь. И новое утро открывает песня «Daze» бессменных Poets of the Fall.

Примечания:

1) Примерный перевод отрывка:

Спи, сладкая, позволь своим мечтам нахлынуть

Волнами ласкового огня. Они защитят тебя.

Спи, милая, позволь этому потоку огня прийти

И в новое утро провести.

2) В рассказе использованы композиции следующего музыкального коллектива (Poets of the Fall): «Fragile» – «Хрупкий»; «Illusion & Dream» – «Иллюзия и мечта»; «War» – «Война»; «Children of the Sun» – «Дети солнца»; «Skin» – «Кожа»; *«Sleep» – «Спи»; «Daze» – «Изумление».