В Чжэцзян с любовью

Глава 1

Автобус резко качнуло, и Таню практически впечатало в переднее сидение. Она едва успела подставить руки, спасаясь от удара.

- Шуйзце, - объявил остановку водитель, оглянувшись на неё через плечо. Всю дорогу он то и дело поглядывал на Таню через зеркало заднего вида, даже было пытался начать разговор, но дальше нескольких дежурных фраз дело не пошло - китайский девушки был годен только на то, чтобы объясняться на самые простые темы.

- Сесе, - неловко поблагодарила его Таня и, прижав к себе свой скудный багаж в виде спортивной сумки, осторожно спустилась со ступенек автобуса, чуть не поскользнувшись - недавний ливень прибил пыль и слякотно размазал её по едва обозначенной проселочной дороге.

Деревня Шуйцзе - «Водный узел» - находилась в провинции Чжэцзян, и Таня потратила двое суток, чтобы перекладными добраться сюда. Она ещё раз опустила руку в сумку, проверяя, на месте ли конверт. Девушка очень боялась его потерять, а ещё больше боялась, что её поездка окажется абсолютно напрасной. У неё не было ни точного адреса, ни фотографии, только рассказы дедушки. Дед умер вот уже почти полгода как, и в конверте была его последняя воля - письмо для женщины, которую он беззаветно любил всю свою жизнь, но с которой эта жизнь его разлучила.

В конце 1950-х, на волне Хрущевской оттепели китайские студенты приезжали учиться в СССР, в основном в Москву и Ленинград. Так встретились Павел, дедушка Тани, и Ли Мэй. Их роман начался с дружбы и перерос в крепкие чувства, а затем и в создание молодой семьи. Вскоре у пары появился мальчик, которого назвали Андреем. Это был Танин отец, который, к сожалению, скончался на двадцать втором году жизни от менингита и так и не получил возможность вновь увидеть свою мать, которая покинула его в совсем нежном возрасте. Отца Таня помнила едва.

Деревня встретила её густым запахом влажной земли, ферментированного чая и дыма очагов. Шуйцзе, как будто место из другого времени, была вписана в склон холма, как древняя гравюра. Каскады чайных плантаций, похожих на гигантские изумрудные ступени, спускались к узкой речушке. Дома – невысокие, с темным деревом стен и побелевшей от времени штукатуркой. То тут, то там во дворах можно было заметить связки кукурузы, красного перца или пучки трав. Через небольшой ручей пролегал каменный мостик, возле него стояла пара пожилых женщин и стирала в воде бельё. На головах у них были соломенные шляпы, служившие защитой от палящего солнца, крепкие руки сноровисто управлялись с работой. Воздух наполнял стрёкот цикад. Вдалеке слышался куриный клёкот.

Завидев девушку, местные поглядывали на неё с любопытством, но подходить не спешили, как и отрываться от своих дел.

Под большим деревом бадьяна трое стариков играли в маджонг. Таня решилась к ним обратиться:

– Цинвэнь… Ни мэнь жэньши Ли Мэй ма? Извините… Вы знаете Ли Мэй?– её путунхуа, должно быть, звучал с ужасным акцентом.

Старики отвлеклись от доски. Один из них сначала удивлённо уставился на девушку, но потом, осмыслив сказанное, покачал головой и что-то быстро проговорил. Таня ничего не поняла и лишь растерянно улыбнулась.

Женщина, которая сушила рыбу неподалёку, отложила свою работу и окликнула Таню.

– Ли Мэй? – переспросила она и сделала жест рукой вверх, на небо. – Та цюнянь гуши лэ. Хэнь хао дэ жэнь. Она ушла в прошлом году. Очень хороший человек.

Внутри Тани разлилась неприятная маета. Она знала, что шансы малы, но все же...

– Та… ю хайцзы ма? У нее были дети? – спросила она, цепляясь за последнюю надежду. Дед рассказывал, что Ли Мэй вышла замуж второй раз, о чём он узнал много лет спустя её вынужденного отъезда, который случился в начале шестидесятых. Тогда студентов по обмену возвращали на родину, и распалось немало браков. Павел объяснял, что сам настоял, чтобы Андрей остался с ним, что матерью-одиночкой Ли Мэй не было бы жизни ни в деревне, ни в городе. Таня не знала, как к этому относиться.

Женщина на её вопрос оживилась, закивала:

- Ю эрцзы! Есть сын! - Она указала вверх по холму, на дом, стоящий чуть на отшибе среди аккуратных грядок, где росли батат, фасоль и горькая тыква. Таня неуверенно пошла в ту сторону.

Во дворе дома росли пион и дерево хурмы с уже проклюнувшейся вязью плодов. У входа стоял мужчина лет пятидесяти, в простой синей куртке и резиновых сапогах. Он, наклонившись, чинил бамбуковую корзину для чайного листа.

Он тут же поднял голову, когда услышал шаги, и увидев Таню, замер. Затем выпрямился. Глаза у него были тёмные, с тяжёлым веком, совсем как у её отца на сохранившихся фото.

На девушку он смотрел, как смотрят на человека, которого когда-то знали, но не могут вспомнить. Вопросов мужчина не задавал, вообще ничего не говорил, только стоял и не отрывал от Тани взгляда. Ей стало совсем страшно с ним заговаривать, таким неприветливым он ей в тот момент показался.

Наконец он сам разорвал повисшее неловкое молчание:

- Ни ши шэйи? Кто ты?

Таня едва смогла успокоить охватившее её волнение. Она сглотнула, пытаясь хоть немного смочить пересохшее горло, и сделала шаг вперед:

- Во чжао Ли Мэй. Во ши… во ши та суньюу. Я ищу Ли Мэй. Я… я ее внучка.

Вновь разлилась тишина, на этот раз полная смыслов как величавая река Гуйцзян. Мужчина не двигался, лишь взгляд его изучающе скользил по чертам её лица – высоким скулам, разрезу глаз, линии бровей, носу. Потом он прикрыл глаза на мгновение и медленно, с усилием кивнул. Когда он вновь посмотрел на Таню, вид у него сделался уже не таким строгим. Таня тоже выдохнула и даже осмелилась мысленно примерить на него слово «дядя».

Незримой нитью между ними протянулось знание родства.

– Цзиньлай ба, – сказал мужчина, развернувшись и пройдя к дверям дома. У порога обернулся и вопросительно посмотрел на ней. Таня поняла, что это было приглашением зайти.

Внутри дом оказался больше, чем ей показалось снаружи. Аскетичный, с глинобитным полом и балками из тёмного дерева под потолком. В углу стоял традиционный алтарь с приношениями для предков, фотографиями и курительными палочками. Мужчина подошел к алтарю и взял одну из чёрно-белых фотокарточек в рамке, протянув её Тане. Там была запечатлена молодая женщина с тонкими чертами лица и гладко зачёсанными назад волосами. Было в её облике что-то от Таниного отца и что-то ещё, неуловимо родное.

– Во де муцинь. Моя мать, – произнёс мужчина. – Во цзяо Чэнь Вэй. Меня зовут Чэнь Вэй.

– Таня, - девушка постаралась выговорить своё имя как можно чётче.

– Танья, – повторил Чэнь Вэй, прокатывая на языке незнакомое слово. Потом что-то пробормотал, но Таня не смогла разобрать. Увидев её непонимание, мужчина покачал головой, затем сказал, не глядя на неё:

– Та хэнь ай ни де цуфу. Та хэнь ай та. Она очень любила твоего деда. Очень любила его.

Они помолчали.

– Та цюнянь цоу дэ. Сан юэ, – продолжил Чэнь Вэй. - Она ушла в этом году. В марте.

Таня почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Дед ушёл в феврале.

Чэнь Вэй показал ей и другие фотографии: Ли Мэй уже в Китае, с мужем-китайцем (отцом Чэнь Вэя), с маленьким Чэнь Вэем на руках, с его сыновьями - кузенами Тани. С возрастом Ли Мэй ничуть не утратила былой красоты, и печали в глазах стало будто бы меньше. Возможно, её сменили хлопоты и радости другой жизни. Или Тане хотелось в это верить?

На одной, совсем старой, потрепанной фотокарточке, девушка узнала своего деда! Он стоял, улыбаясь, с малышом (видимо, Андреем) на руках, на фоне какого-то московского зоопарка. Фото было бережно вклеено в китайский альбом.

Таня достала из сумки конверт. Он был по-русски подписан «Ли Мэй», однако внизу было ещё два иероглифа - китайское написание имени бабушки. Девушка знала, что оно переводится как «цветок сливы».

Чэнь Вэй бережно взял конверт, как драгоценность, провел пальцем по незнакомым буквам кириллицы.

– Фэнму? Могила? – тихо спросила Таня.

Дядя кивнул ей, показывая, что понял вопрос.

Семейное кладбище находилось на тихом склоне выше деревни. Могила Ли Мэй была ухоженной, с простой каменной стелой, испещренной иероглифами. Чэнь Вэй зажег пучок благовонных палочек, воткнул их в маленькую урну с пеплом перед стелой. Тонкие струйки ароматного дыма змеями стали расползаться в стороны.

Таня встала на колени. Она положила письмо деда на камень перед стелой. Потом достала из кармана маленькую, гладкую гальку, привезенную с дикого пляжа Москвы-реки, где часто гуляла с дедом. Положила её рядом с письмом. Камень с берега его реки – к её вечному покою на её земле. Чэнь Вэй молча протянул ей жестяную банку, зажигалку и руками показал, что нужно делать.

- Чуаньтун.

Таня не знала значения этого слова, но поняла, что от неё ждут. Она аккуратно сожгла письмо в банке, наблюдая, как огонь превращает слова деда, его последнее прощай, в легкий пепел, светлый, как их с Ли Мэй память.

– Бабушка, – прошептала она по-русски, глядя на стелу. Было непривычно выговаривать это слово вот так. Со стороны матери у Тани никого не было, так как та была сирота. Вот и получалось, что и называть кого-то бабушкой ей прежде не доводилось. Это было приятное и чуточку грустное чувство. – Он помнил. Всегда. Любил. И папа… он вырос хорошим человеком. Спасибо вам за него.

Чэнь Вэй стоял рядом. Он положил свою большую натруженную руку на плечо Тани. Жест этот вышел отчаянно неловким, но девушка всё равно ощутила горячую благодарность.

– Та кандаолэ, – сказал он тихо, глядя на пепел. - Та хэнь гаосин. Она увидела. И очень рада.

Перед отъездом Таня сидела за низким столиком в главной комнате дома Чэнь Вэя. Его жена, маленькая, подвижная женщина с добрыми глазами, хлопотала вокруг, подкладывая рисовых лепешек, сладкой фасолевой пасты и фруктов. Она щебетала на диалекте и всё смеялась над непониманием Тани. Чэнь Вэй сидел молча, пил крепкий чай из небольшой пиалы. Он дал девушке бумажку с номерами телефонов своих сыновей, работавших в Ханчжоу, и своим собственным.

Уже после, провожая её на вечерний автобус до города, дядя сказал:

– Хоэйлай.

Это значило «возвращайся».

Автобус тронулся, вздымая облако рыжей пыли.