В большом городе

9 мая 1945 года: самый удивительный день

Эту историю мне рассказала мама. О том, как она — тогда маленькая девочка — узнала о Победе. Воспоминание, которое она хранила долгие десятилетия.

Тогда 8 мая 1945 года приходился на вторник. И для моей будущий мамы это был очень важный вечер. На следующий день — в среду 9 мая — в школе ее ждала контрольная. Мама уверяла, что это должна была быть контрольная по арифметике.

Представляете, что такое контрольная — итоговая, годовая — для первоклассницы? Даже если с арифметикой у нее все в порядке?

Кругом был май, взрослые и дети постарше с волнением прислушивались к сообщениям по радио, а восьмилетняя Мирочка думала о контрольной.

Все понимали, что победа будет уже скоро, но все же — когда?

Вся семья, а это были моя бабушка и три ее дочери — легли спать, а утром Мирочку ждало пугающее ее испытание по арифметике.

Но... контрольная не состоялась.

Среди ночи все проснулись от шума, восторженных криков, топота множества ног, смеха и рыданий.

"Победа!!!" — неслось со всех сторон.

Люди бегали по длиннющему коридору, в который выходили двери квартир, многие выбежали в сад. Люди смеялись, плакали, пели, обнимались и целовались, даже те, кто до этого не слишком любил друг друга. Но в ту ночь, в то утро и в тот день всем казалось, что нет ближе людей, с которыми им пришлось пережить войну.

"А я не опоздаю на контрольную?" — беспокоилась первоклассница.

"Да какая контрольная, какая школа?! — смеялись люди. — Победа! У нас победа!!!"

И, казалось, что теперь все будет как раньше. Словно не было расставаний и смертей. Не было бомбежек. Не было тяжкой дороги на Урал и возвращения с Урала. И все вернутся домой...

Дед вернулся.

Таким он был — молодой капитан, старший политрук, награжденный медалью "За отвагу" и Орденом Красной Звезды — Лев Иванович Черненьков. Он вернулся к жене и дочерям, но еще долго вынужден был носить военную форму (она, кстати, ему шла).

Почему носил военную форму?

А потому что денег на костюм не было.

Он вернулся.

Но жизнь уже не могла стать прежней. После гибели более 20 миллионов советских людей, после страшных разрушений, после примеров жестокости и героизма жизнь безвозвратно изменилась.

Но осталось это ослепительное счастье Победы и окончания войны. Счастье тех, кто выжил и дал жизнь следующим поколениям. Счастье, которое вело людей вперед и помогало восстанавливать разрушенное и строить новое, совершать открытия, делать великие изобретения, созидать, украшать, делать мир лучше.

Без победы это было бы невозможно.

Новогодняя свадьба

Вы заметили, как часто кинематографисты любят рассказывать истории о любви в веселой обстановке Нового года?

И это не удивительно. В Новый год люди ждут не просто праздника, а чудес, обещания счастья и радости. Поэтому истории любви под новый год — это самый точный ответ на все ожидания.

Правда, есть люди, которые уверяют, будто все это сказки, в которых нет и тени реальности, но, поверьте, они неправы. Реальность намного фантастичнее всех сказок.

31 декабря 1960 года был не самым обычным днем. Во-первых, вся страна готовилась встречать Новый год. Люди рассылали и получали праздничные открытки на следующий — 1961 год. Все ждали великих свершений в новом году, но даже не догадывались, насколько грандиозным будет главное свершение следующего года.

А вот мои будущие родители готовились к свадьбе.

31 декабря 1960 года они отправились в ЗАГС, чтобы зарегистрировать свой брак. А что — хороший день для свадьбы, как символ начала новой жизни.

Как и положено, в ЗАГСе была произнесена речь в честь молодоженов и им сделали наставление на будущую семейную жизнь. Правда, кое-что моей будущей маме показалось странным — почему-то после заключения брака ей не дали расписаться. "Но, может, так и надо? — размышляла она. — И все же, почему такое неравенство в отношении невест?!"

Потом молодые супруги отправились домой, чтобы подготовиться к празднику и встрече гостей... И вот тут...

Был уже вечер, когда в наш старый дом прибежали взволнованные работники ЗАГСа с паническим сообщением, что они забыли дооформить все брачные документы! Нельзя сказать, что за торжественными речами и наставлениями они вовсе забыли зарегистрировать брак, но они остановились где-то на середине.

Можете представить их смятение, когда в конце рабочего дня они это обнаружили! Необходимо было срочно исправлять ситуацию и бежать к молодоженам оформлять брачный союз. Но куда — в дом жениха или невесты? Решено было навестить оба адреса, но все же в праздничный день работникам ЗАГСа повезло — молодоженов они нашли с первой же попытки.

Таким образом, окончание регистрации брака моих будущих родителей было совершено не в ЗАГСе, а у них дома. И эту историю я помню с детства — ну кто еще мог рассказать, что их забыли зарегистрировать?!

Правда, на этом неожиданности не закончились. Вы же понимаете, чудеса не будут чудесами, если герои не столкнуться с различными трудностями и препятствиями. Первое препятствие было благополучно преодолено, но возникло второе...

Вы помните, что такое 1960 год?

Все скажут — зажигательная музыка, яркие наряды, раскрепощенная молодежь!

Все правильно, но вообще-то в 1960-м году прошло всего 15 лет после завершения войны. А с нее вернулись домой не все. И вот некоторые представители старшего поколения родственников молодых в соответствии с древними традициями, как они их понимали, предложили начать свадьбу со... вдовьих песен!

Вы скажете: "Это на свадьбе-то? В Новый год?! Разве есть такие традиции?!!"

Каких только нет! И далеко не все традиции добрые...

Но молодежь 1960-го года смело ломала печальные обычаи. Начало семейной жизни должно быть радостным, и Новый год и новое десятилетие — тоже. Так что молодежь, как со стороны невесты, так и со стороны жениха, поддерживать мрачные традиции отказалась. И они весело пели самые красивые и радостные песни, танцевали, веселились и дурачились до утра — 1 января уже 1961 года!

«Ты должен встать!...»

Давно-давно, в возрасте пяти лет я впервые встала на коньки. Вот представьте себе, маленькие детишки с трудом ковыляют по льду, неловко машут руками, стараясь удержаться равновесие, и вдруг... на ледовое поле вылетают два тренера. Раз! И они швыряют вас на лед... Кто-то, не ожидая такого подвоха, начинает хныкать, но в ответ раздается жесткое: «Встать!». Малыш встает, а тренер уже унесся вперед и швыряет вниз кого-то другого. Потом еще. И еще. Вы только что поднялись со льда, все болит, но вас вновь бросают навстречу льду: «Встать!!» Так продолжалось полтора часа. Так нас учили падать.

Как ни странно, из того урока я сделала весьма важный философский вывод:

Жизнь сложная штука и, возможно, тебе случится упасть, но ты всегда должен сказать себе: «Встать!».

Тебя могут подтолкнуть, но, не смотря ни на что, ты должен встать!

Возможно, рядом не окажется никого, кто сможет протянуть тебе руку или хотя бы предложить подняться.

Но всегда, не взирая на боль и страх, ты должен ВСТАТЬ!

О кукольных нарядах и лапотках

Наверное, почти у каждого человека есть что-то, что он хранит годы и десятилетия. Это могут быть самые необычные вещи, ведь память причудлива. Я храню кукольный лапоток. Но все по порядку...

В далеком детстве, как и у многих других девочек, у меня были красивые куклы. Но, как и многие другие девочки, в процессе игры в дочки-матери я временами теряла кукольные наряды. Поэтому со временем куклы обзаводились новыми платьями — сшитыми и связанными.

Проблема была в одном — в башмачках.

Мой дед полагал, что это не дело — правнучка (а как еще назвать куклу внучки?) осталась без обуви. Поэтому он заявил, что решит эту проблему, и я не сомневалась, что раз дед сказал, значит — сделает.

Я всегда знала, что дед умеет все: писать картины, рассказывать сказки, делать изобретения, создавать удивительных змеев и запускать их в небо, строить лодки, делать мне луки и стрелы и много других удивительных вещей...

И уж если он умеет делать все это, то и башмачки для куклы он тоже сделает! Он и сделал — сплел для куклы крохотные лапотки!

Надо сказать, что это был первый опыт деда по плетению лаптей, и он сразу был удачен. Естественно, лапотков было два и ко всему прочему они завязывались на кукольных ногах, но так уж получилось, что уже во взрослом возрасте я потеряла один лапоток, а от времени порвались завязки на оставшемся лапотке.

И этот оставшийся лапоток я храню. Как память об одном из самых удивительных и дорогих для меня людей — моем деде Льве Ивановиче Черненькове.

О форме, цветах и предрассудках

Дети в школу собирайтесь,

Петушок пропел давно.

Поскорее одевайтесь,

Смотрит солнышко в окно.

Мне приходилось учиться в трех школах — двух общеобразовательных (по пять лет в каждой) и в музыкальной. Таким образом каждый год у меня было два 1 сентября и два букета. Мне это нравилось. А еще мне очень нравилось дарить розы.

На линейке в первом классе общеобразовательной школы директор сказала замечательную фразу: "Вы учитесь, а пятерки приложатся сами", что вызвало гомерический хохот у старшеклассников. Первоклассники задумались, но вскоре убедились, что само ничего не получается — трудиться надо.

В общеобразовательные школы я ходила в форме. А вот в музыкальную — по ситуации.

Однажды 1 сентября я отправилась в музыкальную школу в ярко-желтой рубашке с крыльями и не менее яркой цветастой юбке-солнце. Сентябрь был теплым и солнечным, так что одеваться можно было по летнему. В одной руке у меня был желтый дипломат с нотами, а в другой — традиционный букет роз. Мой вид произвел ошеломляющее впечатление на некоторых впечатлительных прохожих:

— Ну, надо же, — потрясенно проговорила какая-то женщина, — и цыганочки стали в школу ходить...

— Да, — гордо ответила я, — образование нужно всем!

И прошествовала дальше.

Спросите, почему я не стала объяснять, что она ошиблась с моей национальной принадлежностью?

А зачем?

Все люди, все человеки, а образование действительно нужно всем. И об этом стоит помнить.

Правдивая история о любимой книге

У каждого человека есть книга, к которой он возвращается на протяжении десятилетий. Книга, заслужившая имя любимой, книга, которую мы помним практически наизусть, но, перечитывая которую, всегда находим нечто новое. Как правило, мы помним все, связанное с этой книгой — в том числе и тот радостный миг, когда впервые свели с ней знакомство.

Когда я училась в первом классе, в доме появился роман А.Дюма «Три мушкетера» (кстати, до наших дней та книга не дожила — ее зачитали. Через пару лет в доме появился новый экземпляр романа — «макулатурный», и его постигла печальная судьба. Сейчас на полки стоит пятый экземпляр романа). Папе очень хотелось засесть за чтение, но он не мог себе этого позволить — он должен был делать чертежи. Решение было найдено — папа дал книгу мне и попросил читать вслух.

Признаюсь, мне не хотелось читать роман. Книга толстая, непонятная, со странными сокращениями «г-н», «г-жа». Конечно, сокращения мне объяснили, но главное, я знала — папе надо помочь, ведь он так занят. Я начала читать.

Через пару-тройку дней папа сообразил, что «Три мушкетера» это не тот роман, который следовало бы читать первокласснице, но было поздно — я увлеклась. Попробуйте отнять у ребенка любимую игрушку. Нет, попытаться, конечно, можно, но вот результат будет нулевым — одеяло и фонарик еще никто не отменял. Таким образом, через некоторое время мои родители сдались. Они поняли, что лучше разрешить мне читать в хороших условиях, чем рисковать моим зрением.

С тех пор я перечитывала этот роман множество раз и каждый раз находила в нем нечто новое. Были прочитаны и подавляющее большинство других творений Дюма. А все благодаря чему? Благодаря тому, что когда-то у моего папы не было времени на чтение.

О музыке, людях и загадках

Это случилось 14 декабря 1976 года — во вторник. В тот вечер я вышла на сцену концертного зала Горьковской консерватории. Мне было 9 лет, я училась во втором классе музыкальной школы и была солисткой.

Тот вторник был очень холодным, я была простужена, у меня была температура, но нельзя же подвести целый оркестр и двух дирижеров! Так что я играла...

Спросите, почему двух дирижеров?

Да потому что это был не просто концерт — это был классный концерт замечательного дирижера Маргариты Саморуковой, на котором выступали ее ученики-дирижеры и оркестры, которыми руководила Саморукова и ее студенты.

Уже тогда — когда ей был всего 51 год — Маргарита Александровна была легендой. Студенты-оркестранты обожали и боялись ее одновременно. Она была человеком увлекающимся и требовательным. Что значит, как-то не хочет репетировать в 6 часов утра?! Как вообще можно не хотеть репетировать? Ах, воскресенье... А это имеет какое-то значение?

Тогда — в декабре 1976 года — Вариациями для фортепиано с оркестром, где я солировала, дирижировала ее ученица Татьяна Тыква. А вот во время следующего исполнения, которое состоялось в Горьковской филармонии в Кремлевском концертном зале в январе 1977 года, дирижировала уже сама Маргарита Саморукова.

Надо сказать, подготовка к концерту заняла немало времени и доставила множество хлопот. И первая проблема заключалась в нотах. Моей учительнице ненадолго одолжили партитуру, которую надо было срочно откопировать, переплести, а ноты вернуть. Таким образом, ноты были у меня только с одной стороны листа, что не очень удобно.

Правда, при всех недостатках такие ноты все же были удобнее, чем ноты, которые перефотографировались и печатались на толстой фотобумаге. А еще мне приходилось играть по рукописям!

После первого исполнения Вариаций, которое случилось на экзамене в школе — оркестр тогда заменялся вторым роялем, учителя музыкальной школы дружно заявили моей учительнице, что это совершенно варварские гармонии. Разве можно давать такое ребенку?! Но вообще-то мне нравилось.

Лишь одно не давало мне покоя — а кто композитор Вариаций? На нотах было написано Георгий Арани. На концертах объявляли еще проще — просто Арани. Но кто он?!

В детстве я не смогла это выяснить, хотя через некоторое время и поняла, что надо произносить не Георгий Арани, а Дьердь Араньи. Что поделать, но этого имени не было в энциклопедиях, в том числе и музыкальных. А уж сколько я перерыла литературы!

Зато во взрослом возрасте мне все же удалось выяснить, кем был композитор. Дьердь Араньи сначала венгерский, а потом венгро-австрийский композитор прожил очень долгую жизнь — 95 лет! Я нашла его крохотную фотографию, но на ней он уже был очень и очень стар, и мне осталось только гадать, каким же он был в сорок один год, когда были опубликованы Вариации для фортепиано с оркестром.

Он писал симфонии, концерты, сюиты, пьесы для разных инструментов, дуэты, трио (представляете фортепианные трио?), квартеты, мессы, Реквием и т.д.

Композитор умер в мае 2018 года. Партитура Вариаций — то самое издание, которое когда-то спешно копировали для меня — хранится в московской "Ленинке", ныне Российской государственной библиотеке (РГБ). Есть там и другие ноты Араньи. Естественно, я проголосовала за оцифровку партитуры — пусть нынешним музыкантам будет проще решать проблему нот!

А вот Маргарита Саморукова умерла в 2002 году. 20 декабря 2022 года исполнится 20 лет, как ее нет с нами.

Татьяна Тыква сначала работала в Новосибирске, как дирижер и преподаватель, а сейчас работает в Москве.

До конца...

Вспомнилось давнее. 7 или 8 класс, точно уже не помню. Районная олимпиада по математике. Четыре часа на решение четырех задач. Две задачи сложные, две кошмарно сложные, в школе ничего похожего мы никогда не решали. С первыми двумя задачами я справляюсь довольно быстро. Перехожу к третьей -- она выглядит несколько проще четвертой. С трудом, но я ее решаю, правда, не знаю, как правильно оформлять решение задачи -- мы же ничего похожего не делали -- но решение есть!

Участники олимпиады начинают сдавать работы. Я в полном недоумении -- как они успели все решить?! Мимо меня проходит мой одноклассник, и я не выдерживаю и спрашиваю: "Ты уже все решил?!". -- "Нет, -- хмуро отвечает он, -- только две задачи".

И тут у меня случился когнитивный диссонанс.

До конца олимпиады оставалось более двух часов, за которые можно было бы решить эти чертовы задачи -- уж третью-то наверняка. Но мой одноклассник сдался. У него был шанс, но он им не воспользовался. И тут до меня дошло, что и остальные участники сдавали свои работы, так и не решив все задачи. Это просто не укладывалось в голове.

Парты пустели, и я решила, что не буду об этом думать. В аудитории нас осталось трое. Третий участник сдал свою работу через час, решив три задачи. Мы продолжали работать.

И да, мы решили все задачи, как потом оказалось, найдя разные способы решения.

А сессия всего два раза в год...

Первый год в университете — волшебное время. Время первых серьезных свершений. Время впервые осознанных сил. Время побед и поражений.

После окончания 1 курса университета, как и все, я готовилась к экзаменам. Готовилась обстоятельно, старательно и неспешно. По расписанию нас ждала история России. Как человек основательный, я переписала расписание и больше к нему не ходила. «Зачем? Все и так ясно», — рассуждала я. Меня даже не смутило то обстоятельство, что мои однокурсники то и дело к расписанию бегали. «Нервные люди», — решила я. Представьте же мое удивление, когда явившись на консультацию перед экзаменом, я обнаружила, что все обсуждают не историю России, а археологию!

Я послушала одну студентку, вторую и сочла, что такое странное поведение не может быть случайным. Тогда я тихо подошла к расписанию и обнаружила, что его действительно заменили. Что было делать? На подготовку к экзамену у меня оставалось полтора дня. Всего полтора дня. Целых полтора дня!

Я решила никому ничего не говорить. Обсудила с однокурсниками сарматские захоронения и характерные особенности Черняховской культуры. Немного поспорила из-за сунгирьского захоронения. А придя домой отсортировала билеты по 3 категориям. То, что я знала очень хорошо (эти билеты я даже не стала повторять), то, что я знала примерно (немного повторила) и то, что я не знала вовсе (вот этому я и посвятила оставшееся время).

На экзамене я получила отличную оценку.

Вывод мною был сделан очень простой: никогда не надо впадать в панику и все будет хорошо, даже если вы готовились не к тому экзамену. Зато ко второму экзамену вы гарантировано будете готовы лучше всех. Главное, не сдаваться.

И никакой романтики!..

В 1985 году, закончив 1 курс истфака, я готовилась к практике. Как правило, после первого курса студентов ждала археологическая практика, но все, кто специализировался на кафедре Азии, Африки и Латинской Америки, должны были проходить иную практику — этнографическую. И вот собирает нас руководитель практики и начинает рассказывать, какая романтика нас ждет (в отличие от археологической скуки). Переезды с места на место. Готовка завтраков-обедов-ужинов на костре. Сон под кустиком, да еще под дождем. Резиновые сапоги. Штормовки. Бескормица. Безденежье (потому как музей денег вовремя на экспедицию не выделил). Холод. Жара. В общем — РОМАНТИКА!

— Почему не вижу на лицах энтузиазма?! — грозно вопросил руководитель.

Мы замялись, но все же честно признались, что не являемся любителями романтики. Мы полагали, что сейчас нас пристыдят, но... не тут-то было.

— И, слава Богу! — заявил руководитель практики. — Если бы я нашел среди вас романтика, этот романтик остался бы дома.

— А как же практика? — вопросил кто-то.

— А практику он проходил бы среди бумажек, — отрезал этнограф. — Запомните, романтик в экспедиции опасен не только для себя, но и для окружающих. Так как вы не романтики, я надеюсь, все вернутся домой живыми и здоровыми.

Потом в экспедиции мы поняли, что наш руководитель был абсолютно прав. А романтику я до сих пор — не люблю.

Учитель с большой буквы

Наверное, в жизни каждого есть человек, которого считают Учителем с большой буквы. Для меня таким человеком был Федор Васильевич Васильев (1946-2003) — на редкость талантливый, целеустремленный, красивый и ко всему прочему добрый человек. Его лекции были на удивление яркими и запоминающимися (потому что Федор Васильевич был еще и на редкость артистичен).

Он читал нам этнографию и историческую географию, но полагал, что для историков этого недостаточно. В результате позаботился, чтобы мы прослушали еще и курс истории картографии. Программой это не было предусмотрено, да и специалистов в этой области в университете не наблюдалось, так он договорился, чтобы специалист приехал к нам из Москвы. Дело в том, что среди многих талантов Федора Васильевича был еще и талант договариваться с людьми.

А еще он занимался созданием этнографических музеев под открытым небом. При его участии разыскивались, перевозились и реставрировались памятники народного зодчества для музея под открытым небом на Щелоковском хуторе в Горьком (Нижнем Новгороде). Потом он работал над концепциями и созданием аналогичных музеев в Псковской и Владимирской областях, разрабатывал концепцию чувашского этнографического музея под открытым небом, работал над созданием музея "Василево" у г. Торжка в Тверской (тогда Калининской) области — вот как раз в той экспедиции я и участвовала. В конце 1980-х годов разрабатывал концепцию музея под открытым небом в селе Андросове в Горьковской области (к сожалению, в начале 1990-х годов все работы по созданию музея в Андросове были остановлены — ну да, там же начались реформы, где уж тут помнить о культуре).

После завершения сессии в июле в подвальчике Федора Васильевича на историческом факультете начиналась подготовка к экспедиции, распределялись обязанности и определялись правила поведения.

Федор Васильевич всегда говорил, что для занятия наукой требуется четкая организация. И вопросам безопасности в экспедиции Федор Васильевич уделял очень много внимания — в самом разном проявлении. Вода, еда, местные поклонники (!), всевозможные экстремальные ситуации...

"Если в деревне случится что-нибудь криминальное, первыми обвинят чужаков, — говорил он. — То есть нас с вами. Следовательно, местоположение каждого в любой момент должно быть легко определено. Дневник экспедиции существует не только для фиксации научных достижений, это еще страховка на случай всяких неприятностей".

В чем это выражалось?

К примеру, проезжая из пункта А в пункт В, в дневнике записывались названия всех населенных пунктов, мимо которых мы проезжали. А въезжая в деревню, где мы собирались останавливаться, мы записывали время приезда (и время отъезда тоже). Начиная опрос по той или иной теме, мы в анкете записывали не только дом, где проходила беседа, полное имя человека, с которым разговаривали, и его возраст (это все для научной достоверности), но и время, когда начинали опрос, и когда его заканчивали.

Да и фотосъемка сопровождалась теми же требованиями — место съемки и обязательно время. Это ведь сейчас цифровые фотоаппараты сами фиксируют время, а в те времена с пленочными фотоаппаратами было не так. В результате, передвижения каждого из нас можно было установить поминутно. На всякий случай. Потому что береженого Бог бережет.

Конечно, это не значит, что у нас не возникало проблем. Однажды наша машина застряла на дороге (нас вытаскивали трактором — впервые видела как трактор встал на дыбы!). А был случай, когда даже Федор Васильевич не мог уговорить одну бабушку продать нам для музея прялку (за хорошую, кстати, цену), так как без прялки она жизнь не мыслила, а покупать механическую не хотела. Тогда наш преподаватель у нас на глазах сделал ей прялку! Забыла сказать, кроме всего прочего Федор Васильевич был на все руки мастер.

А уж как он готовил... Он вообще утверждал, что приготовление пищи — это мужская работа, поэтому нас до готовки не допускал. Но что-нибудь зашить доверял.

Он вообще о нас очень заботился, как если бы мы были его собственными детьми, и не удивительно, что за глаза мы называли его "отцом Федором".

И он никогда не обманывал своих студентов, что тоже было немаловажно.

В университете было не так уж и много преподавателей, которые производили бы такое сильное впечатление. И горько, что он прожил так мало — всего-то 57 лет.

Он прожил немного, но очень много сделал. И остался в человеческих сердцах!

Как лапшу конвертиком заворачивали

Эта история не про кулинарию. Это история про экспедиционную жизнь. И про то, что может случиться в экспедиции.

35 лет назад я закончила 1 курс историко-филологического факультета Горьковского университета. После первого курса часть историков ждала увлекательная практика -- этнографическая экспедиция.

Что такое этнографическая экспедиция? Это нескончаемый путь, каждый день разные населенные пункты, это попытка забраться туда, где вместо дорог только направления, это ночевки в палатках, в машине (очень тесно и жестко), в чужих домах на полу (если пустят) или на сеновале (тепло и мягко), приготовление пищи на костре (ужасно долго) или на паяльной лампе (гораздо быстрее), штормовки, резиновые сапоги, спальные мешки, новые люди, подробный дневник экспедиции, анкетирование и фотосъемка.

Вот с анкетированием и была связана одна из историй.

Собственно, в экспедицию мы отправились не просто так, у нее была конкретная практическая задача -- работа над этнографическим музеем под открытым небом рядом с Торжком. Наш руководитель -- Федор Васильевич Васильев -- замечательный ученый-этнограф и человек, уже работал над этнографическом музеем в нашей области, знаменитым Щелоковском хутором. И вот пришел черед Калининской (Тверской) области. Именно в экспедицию 1985 года был найден двухэтажный трактир, позднее перевезенный в музей. А еще был найден крестьянский дом, крытый соломой, с великолепной глухой резьбой, брошенная мастерская по изготовлению валенок и множество удивительных вещей, которые должны были заполнить крестьянские дома музея.

У каждого студента была своя тема для анкетирования. Мне достались анкеты (это были тонкие книжки четвертого формата) по крестьянской избе и усадьбе. Кому-то досталась тема одежды. А кому-то -- еда и лекарственные растения.

Каждый раз, въезжая в очередной населенный пункт, Федор Васильевич отправлялся к местным властям, чтобы получить сведения о людях старше 65 лет. Расспрашивать более молодых смысла не имело, да и наших собеседников мы расспрашивали не об их жизни, а о том, что они помнили из жизни бабушек и дедушек.

Первоначально Федор Васильевич предупреждал нас, чтобы мы не являлись опрашивать бабушек в штанах. Они ведь могут и отказаться разговаривать, так что лучше надеть платья. Но вскоре мы убедились, что бабушки были вовсе не так консервативны. Зато очень практичны. К примеру, некоторые отказывались отвечать на вопросы до тех пор, пока им не намоют полы. А что? Студентки девушки молодые и здоровые -- пусть лучше делом займутся, чем какими-то бумажками развлекаться.

Зато и накормить бабушки тоже могли. В этом плане больше всего везло той студентке, которой досталась тема еды. В самом деле, нельзя же рассуждать о еде и при этом не закусить чем бог послал.

А посылал он обычно щедро -- блины, пирожки и прочие радости. Временами, гостинцев хватало и для нас.

При анкетировании сначала шли ответы на вопросы, а потом студенты записывали все то, что наши собеседники могут вспомнить. Естественно записывались и кулинарные рецепты.

И вот одна бабушка с азартом рассказывала о приготовлении лапши. "Нынешняя лапша, неправильная лапша, вот в наше время..." -- говорила она, и подробно рассказывала о приготовлении теста, о том как его раскатывать и нарезать.

И вдруг...

"И вот когда все это сделаешь, -- наставительно вещала кулинарка, -- мажешь все гречневой кашей и заворачиваешь конвертиком".

Глаза студентки стали огромными.

"Как конвертиком?! Какая гречневая каша?! Как лапшу можно завернуть конвертиком?!!!" -- удивилась она.

" Какая лапша?! -- в свою очередь удивилась бабушка. -- Я тебе про пироги говорю!"

Что поделать, память с возрастом не становится лучше.

Зато мы, студенты, приобрели новую поговорку -- для своих. Когда кто-нибудь начинал привирать, мы не вспоминали развешивание лапши по ушам, мы сурово грозили собеседнику пальцем и говорили: "Ты нам лапшу конвертиком не заворачивай -- греча высыпится".

О 23 февраля

Давным-давно, еще в прошлом веке, когда я училась в университете, День советской армии был праздником, но при этом рабочим днем. Таким образом, праздник пришлось встречать на семинаре по истории СССР. Группа — 26 девушек и 1 (!) молодой человек. Преподавательница тоже женщина. Изучив журнал и обнаружив, что молодой человек давненько не выступал на семинарах, преподавательница предложила ему осветить некоторые аспекты послевоенной внешней политики руководства Советского Союза. Молодой человек ответил, что раз он мужчина и сегодня его праздник, то отвечать он не хочет. И не будет.

— А вы служили в армии? — спокойно осведомилась преподавательница.

— Нет, — гордо ответил он.

— Но вы пойдете служить? — столь же невозмутимо продолжила опрос она.

— Нет, зачем? — ответил наш сокурсник и даже удивился вопросу.

— Тогда какое отношение вы имеете к 23 февраля? — задала коронный вопрос преподавательница.

— Я мужчина! — возмутился студент.

— 23 февраля не мужской праздник — это праздник всех, кто имеет отношение к нашей армии, вне зависимости от пола, — наставительно заметила преподавательница. — Все находящиеся здесь девушки и я, кстати, тоже — военнообязанные. Поэтому сегодня наш праздник. Значит, девушки сегодня будут отдыхать, а вы пойдете отвечать. Вперед!

Медея, Клеопатра, Миррина и другие

В далеком 1984 году я поступила на историко-филологический факультет Горьковского государственного университета (потом факультет разделился на два — исторический и филологический). И там был театр!

Хотя термин не совсем точный. На факультете был клуб — Клуб любителей античных древностей. Да, я понимаю "масло масленое", зато какая эффектная аббревиатура — КЛАД.

Правда, студенты филологи не отказывали себе в сочинении язвительных стишков о клубе:

Откопали этот КЛАД,

И никто теперь не рад....

Но спектакли не пропускали никогда! Еще бы — они всегда становились событием.

И, конечно, я тоже вступила в этот клуб, тем более, что участвовать в его работе могли все — не только те, кто специализировался по античности.

Вот вы любите театр?

Я люблю. И надо сказать, что театр — это не только удовольствие, у него еще и много других достоинств.

К тому времени, когда я стала участником КЛАДа, клуб существовал уже 9 лет. В 1975 году его создала замечательная преподавательница и исследовательница античности (конкретно — римской Британии) Маргарита Сергеевна Садовская.

Она преподавала у нас курсы Древней Греции и Рима, латынь и древнегреческий языки, а еще мы знали, что у Маргариты Сергеевны удивительная биография. Она родилась в Ленинграде, пережила первую блокадную зиму, а потом была эвакуирована. Вот только война шла за эвакуированными, поэтому сначала была Кубань, потом Сталинград (!), Оренбург и Горький.

Первоначально Маргарита Сергеевна вовсе не собиралась заниматься античностью — она хотела писать историю блокады Ленинграда. И у нее была такая возможность. Ее преподавателем была кандидат исторических наук Татьяна Александровна Жданова (1891-1974 г., сестра А.А. Жданова). Узнав, что студентка хочет писать историю блокады, она обрадовалась и пообещала ей все возможные источники. Но тогда еще второкурсница задумалась — ведь если получаешь источники из чьих-то рук, насколько удастся сохранить объективность? И... предпочла сменить тему исследований и уйти в далекое прошлое.

Много позднее лекции Маргариты Сергеевны отличались холодной логикой, временами разбавленной саркастическими замечаниями. К примеру, о Луции Сергии Катилине, упорно пытавшемся стать консулом: "Стоило бы бросить ему эту костью — Риму бы это обошлось дешевле".

И при всей своей холодной логике, совершенно чуждой лирики, Маргарита Сергеевна считала, что театральные постановки очень хорошо помогают понять мышление других эпох. Действительно, когда вы повторяете слова, написанные более 2 тыс. лет назад, имитируете действия мифологических и исторических героев, вы начинаете понимать их на интуитивном уровне. И понимаете, что при всем сходстве это все же совсем другие люди, которые мыслят иначе.

В результате появились постановки пьес Софокла, Еврипида, Аристофана, а затем к ним добавились пьесы Б. Шоу и В. Шекспира, и пьесы, которые писала Маргарита Сергеевна, к примеру — "Римские прогулки".

Во время учебного года ожидались два спектакля. В первом семестре представлялась Древняя Греция. Во втором — Древний Рим.

Маргарита Сергеевна старалась, чтобы спектакли исполняли обучающую функцию, и в этом следовала традициям Др. Греции, где считали, что трагедия воспитывает чувство гражданственности, а комедия является орудием политической борьбы. И, конечно, мы играли и в трагедиях, и в комедиях.

К примеру, в комедии Аристофана "Лисистрата". Уверена, этот сюжет известен многим. Уставшие от того, что Афины и Спарта ведут бесконечную войну, женщины Афин и Спарты сговариваются и покидают мужей и любовников. И что остается мужчинам? Только заключить мир. В этом спектакле я играла афинянку Миррину.

Комедия "Женщины в народном собрании" была еще язвительней. В ней описывается, как женщины захватили власть в Афинах и решили создать там идеальное общество.

И в обязательном порядке игрались трагедии. Мне дважды пришлось играть Медею Еврипида и дважды Клеопатру Шекспира (жаль, не случилось сыграть Клеопатру еще и у Б. Шоу).

Маргарита Сергеевна выступала в этих постановках как режиссер, репетитор, временами — суфлер, поставщик реквизита и нарядов (для юношей, девушки справлялись с этой задачей самостоятельно). И происходило чудо.

Практически без сцены — в самой большой аудитории факультета, которая все равно не отличалась размерами, на крохотном пятачке, почти без декораций (впрочем, в декорации превращались обычные столы и стулья с инвентарными номерами), в нарядах, сделанных, как правило, из простынь, с мечами из пластмассы и бумажными коронами студенты и преподаватели, актеры и зрители погружались в прошлое, да так, что воздух сгущался, от столкновения характеров сыпались искры, а зрители верили во все происходящее!

Маргарита Сергеевна следила за всем — за интонациями, за украшениями, которые мы на себя навешивали, за прическами, за тем, кто и как мог подвязывать одежду...

Да и чисто с театральной точки зрения у нее были очень интересные идеи. Сначала мы ставили Шекспира — трагедию "Антоний и Клеопатра". Затем вспомнили Бернарда Шоу — пойдя к началу истории. А потом Маргарита Сергеевна предложила грандиозное представление — три пьесы подряд, пусть и с купюрами: Б. Шоу "Цезарь и Клеопатра", затем трагедия Шекспира "Юлий Цезарь", а потом того же Шекспира "Антоний и Клеопатра".

Идея воодушевила и мы начали репетиции. Но... в последний момент вмешался банальный грипп. Студент, игравший Цезаря, заболел, а заменить его было некем. Идея тогда так и осталась нереализованной.

Не менее запоминающимся спектаклем стали "Римские прогулки", написанные самой М.С. Садовской. Где-то среди моих бумаг по прежнему хранится сценарий спектакля. Естественно, события были посвящены Риму, но в них все время прорывалась современность, и события "Прогулок" были изложены хлестко, едко и совершенно безжалостно.

Зрители хохотали, хотя, надо признать, не все, но придраться было не к чему — Рим же, Рим, такой, как он есть, и кто виноват, что история повторяется...

С тех пор прошло более 30 лет, но КЛАД убедил, что театр действительно прекрасный учитель. А еще сценический опыт очень полезен для писателя. Где еще так хорошо поймешь связь между словом и действием, словом и взглядом, словом и жестом?

Устами младенца...

В далеком 1989 году в город Горький привезли фильм «Трудно быть богом». Тот самый фильм, в съемках которого принимали участие кинематографисты пяти стран. У кинотеатра «Октябрь» выстроилась огромная очередь желающих купить билеты. Мы с папой тоже хотели сходить в кино — все же экранизация одной из любимых книг, такое невозможно пропустить. Помню, в очереди какого-то поклонника Стругацких, который отправился в кино с маленькой дочкой. Она дергала отца за рукав и канючила:

— Ну, пап, пошли посмотрим сказку.

Но он не хотел смотреть сказку, он хотел смотреть «Трудно быть богом».

— Сказку мы посмотрим потом, — говорил он. — А вот этот фильм... Это очень важный фильм, потом ты поймешь!.

И вот, начинается сеанс, и в зале все больше растет недоумение. «Что это?!» — несется со всех сторон. Народ покидает зал толпами. Но мы с папой упрямые. Мы решили досмотреть все до конца, потому что надо знать, до чего можно дойти в попытке режиссера усидеть на нескольких стульях. Наконец, все закончилось, и мы вышли на свет.

— А все-таки устами младенцев глаголит истина, — изрек папа. — Зря не прислушались.

Как я Зарина седлала...

«Как корабль вы назовете, так корабль и поплывет». А если это не корабль, а живая лошадь?

Представьте себе коня, чья кличка будит воспоминания о занятиях на военной кафедре по разделу отравляющих веществ — Зарин. Внешне ничего устрашающего, конь как конь, не красавец, но и не урод, гнедой со светлыми копытами, шея толстая, а голова туповатая. Летал он по манежу так, словно это и не манеж даже, а чистое поле. Стена воздуха в лицо бьет, ветер в ушах свистит, черная грива по воздуху развевается. Хорошо!

И, однако же, отравить жизнь любому всаднику он умел. Кто, спрашивается, мог испугаться маленького щеночка, у которого и лапы то разъезжаются, или в панике рвануть карьером от мелкой лужицы, или вовсе шарахнуться от собственной тени, да так, что зазевавшийся всадник воспарит над манежем, рискуя врезаться головой прямо в бортик?

Слава Зарина среди любителей верховой езды была столь ядовитой, что даже вдохновила какого-то безвестного автора на злой стишок, может быть и не слишком совершенный с художественной точки зрения, но зато очень точный:

У меня есть конь любимый

По прозванию Зарин.

Хорошо, что нет Фосгена.

И что конь такой один.

В общем, вряд ли стоит удивляться, что когда тренер предложила мне седлать Зарина, я скривилась так, будто в мою чашку чая кто-то по ошибке вбухал не менее десяти ложек соли. Но, с другой стороны — с тренерами не спорят. Им лучше знать, какого коня вам дать, и какие трудности вам необходимо преодолеть для совершенствования в благородном искусстве верховой езды. Так что, любишь кататься — люби и Зарина седлать. Правда, выяснив, что Зарин две недели безвыходно простоял в деннике, я проявила уже меньше желания связываться со стервецом.

— Но должен же с ним кто-то работать! — объявила тренер и я застыла в остолбенении, пытаясь понять, неужели я уже дошла до той стадии мастерства, когда можно иметь дело с застоявшимся Зарином. — Я тебе свое седло дам и уздечку... — продолжала искушать тренер, — ... и еще мартингал возьми... на всякий случай...

Предложенное спортивное седло сразило меня окончательно, и я пошла седлать.

Не в одиночку пошла. С «пажом». В манеже как раз ребятишки занимались, вот один из них, только что отъездивший свое, за мной и увязался. Маленький такой, худенький. Кажется, подуй ветер — его и унесет. Я бы сказала, что лет ему было около восьми, но поскольку таких малышей в секцию не принимают, приходится признать, что мальчишка был явно старше. Во всяком случае, ему было никак не меньше десяти.

Первое, что сделал мой «паж», это взвалил на себя тяжеленное седло, всем своим видом давая понять, что ношение тяжестей не женское дело. Второе — поинтересовался, к кому мы идем. Услышав имя «Зарин», паж остановился.

— Вы что? — попытался образумить меня мальчишка. — Он же такой пакостник и три недели стоял в деннике.

— Две, — поправила я.

— Три! — запальчиво возразил паж. — Пойдемте лучше Загреба оседлаем, он хороший и быстрый.

Я мечтательно вздохнула. Загреба я тоже любила, но с тренером не спорят. Зарин так Зарин! Все еще качая головой, словно был ворчливым дедушкой, а не мальчишкой, мой «паж» поплелся за мной. Зарин встретил нас мирно, благосклонно принял подношение и встал в ожидании чистки. Все необходимое было со мной, Зарин блаженствовал, а я мысленно кляла конюхов, из-за которых Зарин превратился в замарашку. Наконец, дело было сделано, Зарин окинул нас благосклонным взором, я взяла уздечку, и вот тут обыкновенный конь враз превратился в жирафа.

Мы с «пажом» задрали головы...

Если бы прежде кто-нибудь сказал мне, что Зарин способен так вытянуть шею, я бы не поверила, но верь, не верь, а надеть уздечку на голову мерзавца не представлялось возможным. Потому что эта голова оказалась вне зоны нашей досягаемости.

— Зарин, солнышко, — дружно принялись уговаривать мы стервеца и подманивать его любимыми лакомствами. — Опусти голову, ты же хочешь прогуляться, правда? Ну, вот, уздечка — это прогулка, ну же, давай, не капризничай, будь хорошим мальчиком.

Не опуская головы, Зарин слегка скосил глаз на наши лакомства и презрительно фыркнул. Мой «паж» почесал затылок.

— А, может, на шее у него повиснуть, он голову и опустит? — предложил мальчишка.

Я с сомнением взглянула на Зарина. По-моему, наш вес был не тем весом, который Зарин мог бы заметить. Но раз других предложений не было, оставалось хвататься за соломинку, то есть за толстую шею Зарина. Обняв мерзавца, мы поджали ноги и повисли у Зарина на шее. Результата не было. Зарин с любопытством и некоторым ехидством смотрел на нас из поднебесья, словно хотел выяснить, что за пушинки вознамерились победить его упорство. «Висите? — всем своим видом говорил он. — Можете висеть и дальше, мне не жалко, хоть до посинения висите!». Мы висели, Зарин продолжал стоять, вытянув голову, время шло, руки уставали.

— Ладно, слезаем, — скомандовала я и отпустила шею Зарина. «Паж» со вздохом встал рядом.

— А если я заберусь на бортик? — выдвинул он новое предложение.

— Попробуй, — согласилась я, здраво решив, что попытка не пытка.

Наши головы лихорадочно работали, но и Зарин решил показать, что умеет соображать. Стоило мальчишке протянуть руку к его голове, как с неожиданной легкостью конь встал на «свечку». Его передние ноги были вытянуты строго горизонтально полу, а голова вознеслась на такую высоту, что добраться до нее стало и вовсе невозможно.

— Слезай, но осторожно, иначе всех тут перепугаешь, — приказа я «пажу», и он тихо спустился вниз. Зарин еще пару мгновений изображал из себя статую, а затем плавно опустил передние ноги на пол. Опускать еще и голову он не собирался.

— Вы чего так долго? Женя уже заждалась! Вы что, с мартингалом не разберетесь?

В конюшню ворвалась стайка девочек лет двенадцати-пятнадцати.

— Какой мартингал?! — обиделся «паж». — Вы это видели?

Картинным жестом, которому могли бы позавидовать все актеры нашего драматического театра, мальчишка простер руку в сторону денника. Девочки дружно ахнули и задрали головы.

— Говорят, — задумчиво начала одна из них, — что если ухватить коня за гриву рядом с ушами...

— А ты туда дотянешься? — ехидно спросил «паж». Девочки потупились. Конечно, они были выше меня как минимум на полголовы, но добраться до ушей Зарина не могли.

— Тогда что-нибудь вкусное? — уже более робко предложила другая девочка.

— Было, — озабоченно сообщила я.

— Но у меня кочерыжки есть...

— А у меня арбузные корки....

— Горбушка с солью... — добавила еще одна.

— Ладно, тащите, — великодушно согласилась я.

Через пять минут Зарин любовался на предложенные ему сокровища — несколько арбузных корок, кучка капустных кочерыжек, хлеб с солью и три яблока. Как и прочие лакомства все это не произвело на Зарина ни малейшего впечатления. Он возвышался над нами жираф жирафом и явно наслаждался всеобщим вниманием. Семь человек разве что хороводы вокруг него не водили, то уговаривали, то начинали подпрыгивать, чтобы, наконец, дотянуться до чертовой гривы у конских ушей. Зарин блаженствовал, мы потели, и так продолжалось не менее сорока минут, а затем мерзавец опустил голову. Нет, он не устал, его вид, казалось, говорил: «Ну, и долго вы тут будете прыгать? Я хочу гулять! Подавайте вашу уздечку, сколько можно ждать?!» Он даже слегка толкнул нас головой в попытке поторопить. Ошалевшие от подвалившего счастья, мы седлали Зарина с фантастической быстротой, а потом торжественно повели в манеж.

Зарин шествовал триумфаторам, давая понять, как мы должны быть счастливы его милостью и как неприлично нам утверждать, будто это мы победили и мы смогли. Всей гурьбой мы ввалились в манеж. Зарин повел головой, обращенный ко мне глаз коварно сверкнул, и я поняла, что главные приключения дня для меня еще впереди.

Впрочем, это была уже другая история.

О пользе политологии

Это случилось лет 15 назад. У меня загорелась кухонная плита. Ну, как загорелась? Пламя пошло через ручку крана конфорки. Я быстро перекрыла газ и стала думать, как быть. Плиту надо было заменять — гарантия закончиться не успела. На всякий случай я сфотографировала плиту со следами пламени из ручки, потом вспомнила, что цифровые фото не принимаются в качестве доказательств (разве что вместе с камерой) и сделала снимок уже на пленочном фотоаппарате. А дальше начались проблемы.

Да, закон на стороне потребителя, вот только процедура замены негодного товара или же возвращение вместо него денег довольно муторна. Покупатель должен обратиться в магазин, должен заполнить кучу бумаг, а потом терпеливо выслушивать рассуждения о том, что необходима экспертиза (как будто сам факт огня в неположенном месте не является доказательством брака), предъявлять фотографии негодной плиты, фиксировать отказы продавца — подписи, даты... Нет, в конечном счете, покупатель своего добивается, но времени и нервов на это тратится много. А кто-то (если речь не идет об очень дорогом товаре) сдается и просто делает новую покупку, хотя и в другом магазине.

И вот, в очередной раз услышав «Подождите здесь, мне некогда», я вдруг подумала, а зачем мне проходить все эти стадии? Можно сделать проще — меня этому учили.

Вы спросите: «Где и чему?»

Отвечу: в Горьковском государственном университете на историческом факультете. У нас были замечательные спецкурсы — к примеру, Американский лоббизм. А еще мы изучали методику проведения избирательных кампаний в США, и скажу вам, друзья, неважно, продвигаете ли вы кандидата на пост президента, какой-то товар или пытаетесь заменить плиту. Методика одинакова. Даже если это не США, а Россия.

И вот я стою там, где мне велели (а это оказалась кафедра оформления покупок), жду, а поскольку в зале жарко, обмахиваюсь листком бумаги. Только этот листок — фотография сгоревшей плиты (я пришла со всеми документами) и при этом изображением наружу.

Черед пять минут к кафедре подошла счастливая пара оформлять покупку плиты. И наткнулась на меня. А я что? Стою, молчу, обмахиваюсь. Но плиту на снимке хорошо видно — формат А-4, цветная печать.

— Что это?! — с некоторой опаской спрашивает молодой человек.

— А, это... — рассеяно говорю я. — Моя плита.

— Но что с ней? — спрашивает уже девушка и тычет пальцем в снимок.

— Сгорела, — меланхолично отвечаю я. — Вот теперь меняю.

Оба ошалело смотрят на снимок — а он хорош! — черный след от пламени из ручки виден великолепно.

В общем, они ушли, не оформив покупку. Пошли искать плиту в других магазинах.

Когда из магазина за полчаса без покупки ушла пятая пара, менеджер по залу понял, что происходит что-то не то. Но что он мог предъявить мне? Я никого не уговаривала уходить. Я вообще ни к кому не обращалась — видеозапись с камеры это легко бы подтвердила. Я стояла там, где мне и было сказано, и ждала — как мне и было велено.

И тогда менеджер отложил все дела и занялся мной. И тут он сообщил, что экспертиза не нужна — ведь все и так ясно, огонь не должен идти через ручку, значит, у нас заводской брак и плиту надо немедленно заменить. А потом он позвал из зала продавца и поручил помочь мне подобрать новую плиту — «Как для себя», — шепотом добавил он, но я услышала.

Продавец выполнил поручение на отлично. Прошли годы, но та плита прекрасно работает, как, собственно, и должно быть. А все почему? Потому что я вовремя вспомнила, чему меня учили.

Жаль только, что не все выучились.

Страшнее кошки зверя нет...

Она была ленивой, сонной и равнодушной к двуногим, которые зачем-то бродили туда-сюда по коридору. Ей было жарко. Ей было скучно. Еще бы — в черной блестящей шубе среди знойного августа. Она вяло провожала взглядом чужие ноги и время от времени зевала, совершенно не реагируя на заискивающие призывы «Кис-кис». Она ничего не хотела. Ей ничего не было нужно. Пока в коридоре не появилась бабочка!

Как ее угораздило залететь в темный коридор, прочь от солнца, неба, роскошных цветов и свободы? Что она пыталась найти среди унылого кафеля?

А вот кошка преобразилась в один миг. Куда пропала страдающая от зноя несчастная животина? Куда исчез сонный и равнодушный взгляд?

На полу притаился изготовившийся к прыжку хищный зверь, прекрасная Багира на охоте. Она чем-то напоминала сжатую до предела пружину, а потом — совершенно неожиданно — пружина распрямилась, и последовал прыжок.

Бедная бабочка... У нее не было шансов.

Она играла с ней как с мышкой. Иногда придавливала лапой, иногда отпускала, с интересом наблюдая, как та трепыхается. Она гордо ходила вокруг — «А вы способны поймать летающую дичь?» — потом укладывалась в стороне от добычи, с царственным видом обозревая окрестности.

«Ах ты, хулиганка, — ворковали двуногие. — Ну, зачем же ты так с бабочкой? Она была такая красивая».

Офисная Багира не принимала эти слова за упрек — скорее, считая их комплиментами. Она только предупреждающе урчала «Мо-о-йо!», когда кто-то излишне близко подходил к растерзанной добыче.

Бабочки, оказывается, живучи — кошка наслаждалась целых полчаса. А потом добыча перестала трепыхаться, и разочарованная хищница отвернулась.

Все-таки хорошо, что домашние кошки такие маленькие. Большая собака — это просто большая собака. Большая кошка — это совершенная машина убийства. Рядом с ней у нас не было бы шансов.

Но вот мяукнуть она бы не забыла — будьте уверены. Просто от удовольствия после удачной охоты.

Игры разума

В юности я нередко удивлялась, как так получается, что философы доходили до солипсизма? Рассмотрение собственного индивидуального сознания в качестве единственной и несомненной реальности и отрицание объективной реальности окружающего мира выглядит несколько странно. Да и преподаватели определяли солипсизм крайне неодобрительно — вульгарный идеализм, т.е. в качестве философской системы рассматривали солипсизм как нечто не совсем полноценное. А чего стоят другие заявления? «Взгляд солипсиста во многом подобен взгляду ребенка», «Солипсист и в крайней степени эгоист: на всю действительность, выходящую за собственные ощущения, накладывается безразличие. Это часто взгляды бездельников...». Дальше еще интереснее…

А ведь для того, чтобы понять, как появляется солипсизм, достаточно парочки оптических иллюзий, а еще лучше плохого зрения. К примеру:

Представьте себе раннее утра, сумрак, который лишь ухудшает и без того плохое зрение. Вы идете по улице и неожиданно совершенно четко видите стоящий на пересекающей ваш путь улочке трамвай. И вы понимаете, что это невозможно. Вы видите то, чего нет. Мало того, что ваше зрение не позволяет видеть так четко, так на той улице еще и нет трамвайных путей.

Но вы же видите!

Но это же невозможно!

А когда вы окончательно осознаете невозможность происходящего, трамвай у вас на глазах трансформируется в большой автобус.

Вы понимаете, что трамваи в автобусы не превращаются? И автобусы в трамваи тоже? Наши улицы все же не фэнтезийный полигон.

— Ну, ты и придира! — возмущается мозг. — Что тебе не нравится?!

— То, что тут не ходят автобусы. И трамваи тоже. Ты мне врешь!

— Да определись ты, что тебе надо! Я такие красивые картинки подобрал.

— Мне не картинки нужны, а понять, что там.

— А я откуда знаю? — удивляется мозг. — У тебя несовершенный аппарат зрения.

Ну, вы понимаете. Мало того, что попытка наблюдения проваливается из-за того, что мозг тупо подбирает первые попавшиеся картинки, которые, по его мнению, могут объяснить что-то непонятное впереди, так он еще и трындит сам с собой, словно компьютерная программа, ведущая диалог с пользователем. И в этой ситуации, как тогда определить, что есть «Я», а что есть «окружающий мир»? И как отделить их друг от друга?

Вот так на свет и рождается солипсизм. И если вы считаете, что очки тут помогут, то вы ошибаетесь. Никакие очки не способны заткнуть мозг. Как и более серьезные технические средства. О химических я не говорю.

Ах да, вам, наверное, интересно, что же там было впереди? Да ничего особенного. Освещенная витрина магазина на первом этаже жилого дома. В темноте ее можно было принять хоть за трамвай, хоть за автобус, тем более, что в витрине стояли манекены.

Вот так обстоят дела с объективной реальностью, данной нам в ощущениях. Успехов нам всем в ее познании.

13 число -- это вовсе не страшно...

Эта история случилась в 2018 году. Тогда мартовские праздники длились целых четыре дня, и эти дни обещали быть замечательными -- солнце, ясное небо, достаточно теплая погода...

Восьмое марта был ослепительно прекрасным днем. Девятое марта не отставало от восьмого, да и десятое начиналось замечательно.

И вдруг среди этой ослепительной красоты я ощутила какой-то дискомфорт. А потом пришла боль... Нет, не боль, а Боль. Казалось, она была везде. Боль была такова, что было трудно дышать и говорить. Я набрала номер "Скорой помощи".

Машина Скорой пришла очень быстро. Поскольку разобраться, что именно у меня болит, я не могла, мне сделали электрокардиограмму -- а вдруг сердце?

Сердце было в порядке.

"Наверное, это вирус, -- сказали мне. -- Вызывайте участкового врача".

"В субботу?!" -- простонала я.

"Ну, да, -- ответили мне, -- поликлиники работают". И уехали.

Дозвониться до поликлиники не получалось, боль росла и я вдруг поняла, что у меня болит. Пришлось вторично вызывать Скорую помощь, и вторая машина пришла еще быстрей, чем первая.

На этот раз меня забрали в больницу.

Суббота. Приемный покой больницы. Палата. Койка. Врачи. Сестры. Анализы. И обезболивающее... Блаженное ощущение человека, от которого отступает боль.

Вновь можно дышать. Вновь можно говорить. Вновь можно чувствовать себя человеком. Хотя, конечно, после боли еще пошатывает.

И задумчивый вопрос: "А УЗИ вам делали? Надо немедленно сделать!"

И столь же вдумчивый вопрос после УЗИ: "А вы знаете, что у вас камень? Надо делать операцию -- удалять желчный пузырь. Конечно, вы можете отказаться, но второй приступ может начаться в любое время, где угодно. У вас 10 минут на размышления -- делать или нет".

10 минут на размышления... Что предпринять в этом случае? Звонок другу? Помощь зала? Вот засада -- зала нет.

Врач расписал мне все варианты дальнейшей жизни. Рассказал, в какой день в какую больницу меня повезет Скорая, если я откажусь от операции и у меня вновь случится приступ. Я запомнила дежурства больниц города на все дни недели.

Главный вопрос: "Делать операцию или нет?"

10 минут прошли на удивление быстро. Я решила -- делать!

А потом была палата -- совершенно пустая, суббота же. И возможность выбрать любое место. И больница, показавшаяся покинутым замком. Вечер субботы -- в больнице только дежурные врачи. И тишина.

А еще надо было решить, на кого оставлять дом и собрать для больницы вещи. Слава Богу, обе проблемы были решены быстро. Можно было ложиться спать. И вот тут до меня дошла неожиданная мысль. Где-то по коридору кто-то катил каталку. В соседней палате кто-то двигал стул, а может -- тумбочку. Но впервые за долгое время все это было вне зоны моей ответственности. В больнице были люди, которые прекрасно могли решить все проблемы. Мне не надо было вскакивать с места, чтобы куда-то бежать, что-то решать и делать. Я могла спокойно спать.

Воскресенье прошло в сладкой дреме. Разве что меня до глубины души потрясла столовая на этаже -- солнце, множество зелени и белые стулья, как в санатории.

Зато в понедельник жизнь больницы начала бить ключом, и палата заполнилась еще тремя пациентками. Да и подготовка к операции -- это не шутка. Наконец мне сказали, что операция назначена на 13 число.

-- Вы не боитесь оперироваться тринадцатого? -- с некоторым беспокойством спросил врач.

-- Нет, -- ответила я. -- Вы же не боитесь оперировать тринадцатого?

-- Конечно, нет, -- подтвердил врач.

-- Ну, значит, все хорошо, -- решила я.

И все же у любого человека есть определенные страхи. К примеру, общий наркоз. Что я только не наслушалась об этом от других людей. Кому-то казалось, будто он все время куда-то карабкается. А кто-то наоборот все время куда-то падал. В общем, основания для беспокойства были.

И все-таки -- вот она писательская привычка! -- беспокоясь, преодолевая это беспокойство, я все же не забывала хорошенько запомнить все ощущения, вдруг понадобиться где-нибудь описать. И шествие на операцию тоже. Почему-то оно вызвало у меня совершенно средневековые ассоциации. И это впечатление тоже пополнило копилку -- у писателя ничего не пропадает!

И наркоз оказался совсем не таким, как мне это описывали другие люди. Хорошо поставленный голос анестезиолога без паузы говорил:

-- ... сейчас будет дан наркоз и вы можете испытать не очень приятные ощущение. Операция была произведена...

"Как, -- подумала я, -- уже? Все закончилось?!"

Оказалось, да. На все про все ушло меньше часа, который оказался просто вычеркнут из моей жизни. Вновь палата, два часа лежать, а потом можно было встать. И... вскоре я буквально летала по отделению. У меня было прекрасное настроение, все было хорошо, ничего не болело. Когда молоденькой соседке, которая перед моей операцией ушла за вещами, сообщили, что операция мне уже сделана, она не поверила -- по ее мнению, у меня был слишком бодрый вид. О том, что после операции может что-то болеть, я догадалась только к вечеру следующего дня. Все-таки хорошая вещь -- обезболивающее.

А еще мне принесли мой камень. Он был совсем не таким, как я представляла. Одна из соседок по палате гордо демонстрировала в ладони пригоршню своих камней. Они впечатляли -- большие, гладкие и тяжелые.

Мой камень... Я не могла назвать это даже камешком. Это была крохотуля, но выглядела она не песчинкой, а малюсенькой шипастой веточкой, каждое ответвление которой дрожало при малейшем движении. Поверить, что такая малость могла вызвать приступ, было сложно, но это было так.

Берегите себя, люди.

9 мая 1975 года

Каждый год я хочу посмотреть военный парад 9 мая на главной площади родного города. И каждый раз мне что-нибудь мешает. Правда, поскольку я работаю в непосредственной близости от пл. Минина, то всегда смотрю репетиции парада — иногда по 2 раза.

И вот, как всегда случается в начале мая, в обед я побежала на площадь Минина любоваться на репетицию. По-моему, каждый года в ходе репетиций на площади собираются все, кто работает и учится неподалеку. И вот, пока я наблюдала и вела съемку, меня накрыло воспоминание, как 48 лет назад — на 30-летие Победы — вместе с другими детьми на этой самой площади 9 мая 1975 года я танцевала "Казачок".

Тогда городские власти решили, что в празднике должны участвовать и спортсмены, в том числе юные, а маленькие фигуристы должны танцевать "Казачок".

Сначала мы репетировали на нашем стадионе "Водник". Затем во Дворце спорта. А потом были репетиции на площади Минина.

В те времена, как и сегодня, посмотреть на репетиции приходило множество людей. Люди так же фотографировали происходящее и делились впечатлениями. Жаль, что у меня нет ни одной подобной фотографии.

А еще для выступления были придуманы костюмы — белые блузки, брюки — у одних синие, у других красные — и шапки-кубанки (тоже с красными и синими донцами). Мой цвет был синим.

Нет, нам не шили костюмы централизовано, просто родителям танцоров вручили ткани для костюмов, а дальше это была их забота.

Мы учили танец, вновь и вновь тренировались, а потом настал тот самый день — 9 мая 1975 года, 30 лет Победы!

Это был удивительный день!

По площади Минина шли не только солдаты Горьковского гарнизона, но и ветераны Великой Отечественной войны — еще не старые, еще бодрые и энергичные. И — подумать только! — но мы, нынешние, стали ровесниками тех ветеранов. А моему деду тогда было всего 69 лет. Впереди у него было еще 15 лет жизни.

Мы же были детьми. Мы должны были выходить на площадь с улицы Свердлова, Свердловки, как все ее называли (ныне — Б. Покровская). В те времена по Свердловке ходил транспорт, но в честь праздника и парада все движение было остановлено, а мы — спортсмены — ждали своего выхода, расположившись прямо на проезжей части. А еще рядом с нами были лыжники — на роликовых лыжах. Эти лыжи на роликах поразили меня тогда до глубины души. Я с интересом рассматривала их, а некоторые спортсмены ожидали выхода, сидя на бордюре клумбы у Театра драмы.

Потом подошла наша очередь и мы танцевали перед Дмитриевской башней под радостные крики и приветствия горьковчан.

Вечером мы пошли в Кремль, чтобы смотреть салют. В те времена салюты не устраивали в честь каждого чиха — это была редкость, которая ценилась и вызывала ослепительную радость. И, конечно, я от души кричала "Ура", так что потом папа со смехом сказал, что своими криками я оглушила всех вокруг.

Это был удивительно светлый праздник, когда всем казалось, что человечество выучило страшный урок. Тогда, в эпоху Разрядки, никто не мог подумать, что нашей стране все придется начинать сначала и вновь сражаться за то, за что сражались наши деды.