Уведомлений не будет

Глава 1. Лифт

Лифт — поистине удивительное место.

Что он значит в жизни современного человека? Это просто стальная коробка с обшарпанными стенами, которая покорно, как старый цирковой ослик, возит нас из пункта А в пункт Б, с этажа на этаж? Или это парадоксальное пространство, которое находится вроде бы в определенной системе координат, и вместе с тем нигде, потому что человек в лифте уже не на улице, но еще и не дома? Или это экспресс-исповедальня, где за пару минут можно успеть вывернуть душу наизнанку незнакомому человеку, и об этой изнанке наши близкие и родные могут даже не подозревать?

Эту пару минут, когда мы буквально переходим границу между мирами, мы существуем в странно-подвешенном состоянии — и в буквальном, и в переносном смысле. Даже если наша жизнь упорядоченно-организована, этот пространственно-временной континуум — одно из немногих, что мы не можем контролировать.

Нигде в нашей повседневной рутине грань между жизнью и смертью не истончается так сильно, как в лифте. Мы доверяем свое существование кабине, напичканной современной электроникой, а под ногами у нас — десятки метров зыбкой пустоты, которая может в любую минуту прервать наше стремительное движение. И абсолютная покорность фатуму.

24/7 мы обременены бытом и его неизменными спутниками — усталостью и вечным недосыпом, необходимостью соответствовать статусу и признакам «успешного успеха», мусорными пакетами, тяжелыми сумками с продуктами, фантазиями о возможном будущем, грузом собственных проблем. Мы устало бредем в этой сборной солянке, нет, даже не так — скорее, перетаскиваем свое тело, на автомате, по инерции, заходим в лифт, и в этом тесном, подсвеченном тусклой лампой пространстве, как правило, не происходит ничего, что могло бы нарушить монотонность нашего существования.

Лифт едет, двери открываются, мы выходим, и уже через три секунды забываем об этом движении, как забываем о предыдущем выдохе. Следующий пассажир уже нажимает на кнопку, и цикл повторяется снова…

Но иногда сценарий меняется. Иногда, конечно, здесь обнаруживаются и остатки чьей-либо жизнедеятельности. Светло-желтая лужица у стены, какие-то бурые капли, похожие на кровь… И остается только догадываться, страдал ли здесь человек от высокого давления и хрупкости сосудов или же эти стены хранят память о явно криминальной истории… Пару раз кто-то «не донес» ассорти из явно огромного количества алкоголя и каких-то закусок, в которых, среди прочего, угадывались кусочки оливок и явно чего-то мясного, с кислым запахом. В такие минуты понимаешь, что, запертые в этой стальной коробке, тут находились живые люди, со своими живыми человеческими телами, несовершенными в своей физиологической уязвимости, и этим телам было некуда деться.

Чаще всего, конечно, все более прилично.

Иногда это просто запах. Резкий аромат мужского парфюма: кожа, дерево, табак, что-то более мускусное и первобытное. Иногда я закрывала глаза, отдавалась этому аромату и пыталась представить себе его обладателя. Разумеется, в своих мыслях иногда я уносилась далеко и явно за рамки простого размышления о фигуре носителя этого парфюма. Конечно, хотелось бы, чтобы перед глазами соткался образ брутального красавца ровно с той степенью очерченности тренированных мышц, которая не превращала бы его в фитнес-монстра. Но сознание как будто автоматом одергивало само себя и напоминало, что в силу тестостеронового превосходства почти каждый мужчина, за редким исключением, мнит себя таковым, даже если отражение в зеркале недвусмысленно возвращает к объективной реальности. Это как с машинами, выбор которых ничем не подкрепленная теория обосновывает комплексами по поводу мужских размеров. Тех самых.

Иногда это запах старости. Пожилые люди пахнут дешевым мылом, мочой, мазью для поясницы, кошками, безысходностью и печалью. Иногда — пылью, сердечными каплями, шерстяным пледом, пролежавшим в недрах шкафа чуть меньше полвека и воспоминаниями, в которых они, еще молодые и полные сил, мечтали о будущем, о каких-то великих подвигах или просто о лучшей жизни.

Иногда это был просто мусор. Обычный бытовой мусор, органика и ее полная противоположность: скомканная бумажка от жвачки, огрызок яблока, уже успевший покрыться коричневой пленкой окисления, помятая пластиковая бутылка, осенний лист, чей красновато-желтоватый окрас казался неуместным вульгарным пятном на этом невзрачном казенном полу, резинка для волос, или, наконец, пивная банка, чей алюминиевый остов хранит память о дешевом хмеле и чьем-то скоротечном веселье. Вы часто видели?

Я видела. И тогда внутри меня, помимо примитивного желания поскорее вырваться на волю и вдохнуть свежий, еще не отравленный чужим существованием воздух, просыпалось нечто иное — древний, как сама цивилизация, спор двух сущностей, обитающих в каждом человеке.

Это не Ангел и Бес (это было бы слишком банально, правда?). Один из этих голосов был предельно деловит и прагматичен. В хорошем понимании он был даже циничен. Он фиксировал происходящее как беспристрастный объектив камеры. Назовем этот голос или сущность… ну не знаю, допустим, Расчетливым Ленивцем. Другой голос говорил мало и редко. Иногда я не слышала эту сущность совсем. Но я думаю, это было не от того, что ей было нечего сказать. Возможно, иногда она понимала, что говорить что-то бесполезно. Не знаю, что она там себе думала, я же не могла забраться ей под черепную коробку или что у нее там вместо нее. Назовем эту сущность… Совестью.

Это был один из дней, когда зима, наконец, поняла, что она уже порядком загостилась и начала сдаваться под натиском теплых весенных лучей. За окном начали проклевываться первые зеленые ростки, а в воздухе уже появился тот самый запах, который знаменует скорый приход весны с ее все еще неустойчивой температурой, весенними сквозняками, ароматами, на которые так чутко реагируют и люди, и животные, и долгожданными теплом и солнцем, по которым мы все успели соскучиться.

Я спускалась в лифте с десятого этажа. Правая рука была занята двумя мусорными пакетами: один мусор собирала я, другой — мои коты. Пакет с тяжелыми комьями из лотка был неподъемным и я, чертыхаясь, в который раз клятвенно обещала себе, что не буду дожидаться, пока контейнер заполнится целиком. Надо ввести в привычку выносить его раньше: врач запретил приподнимать что-то тяжелее трех килограммов — предстояла плановая операция по удалению кисты яичника и я вовсе не хотела каких-то неприятных сюрпризов с ее стороны. В левой руке была рулетка, на которой с грациозностью молодого кабанчика пританцовывала моя Юта, помесь лучших представителей дворянского собачьего сословия. Намерения Юты были более чем прозрачны: пёса терпела из последних сил.

И тем раздраженнее в этот раз воспринималось привычное тугодумство лифта, который, как всегда, сначала заторможенно решал, стоит ли ему вообще брать на себя эту тяжелую ношу, потом слегка дергался на старте, издав старческий скрежет, и только потом медленно, с достоинством обреченного, пополз вниз.

Чем заняться в лифте, пока едешь? Конечно, построить рожи в зеркало, придирчиво осмотреть стареющее лицо. Да, не «шешнадцать», скорее, уже три раза по «шешнадцать». Вечный недосып, сеточка красноватых прожилок на белках, наклевывающийся прыщик на подбородке. Мешки под глазами вполне могли размерами соперничать с мешком Деда Мороза — туда однозначно поместились бы подарки для всей детей планеты.

И тут мой взгляд, скользнувший по полу, уперся в угол, где лежали предметы, которым тут совершенно точно было нечего делать: рекламный листок из почтового ящика, кричащий о скидках в магазине женской одежды и пластиковая бутылка из-под колы, примятая посередине, словно получившая под дых в бою с неизвестным противником. Либо кто-то чистил карманы и не придумал ничего лучше, чем опорожнить их где попало, или же ненароком не донес содержимое своего мусорного пакета до контейнера, доверив его забвению лифта. Но в любом случае, какой бы ни была причина этого, был факт. И мусор был.

И почти сразу внутри меня, в месте, где обычно зарождаются сомнения, зашевелились голоса.

Шепот Совести был мягким, но настойчивым. Странно, за ней раньше такого не водилось, но сейчас она меня как будто уговаривала, и это было на нее непохоже: «Ты все равно идешь к мусорному баку, это твоя ежедневная голгофа. Нагнись, это займет одну секунду, один крошечный жест, и лифт станет чистым. Какая тебе, в конце концов, разница, чей это мусор? Порядок не имеет пола, возраста, убеждений, он либо есть, либо его нет, и ты это знаешь».

Ей немедленно возразил Разум. Его голос был хриплым, и в нем смешались логика и усталость от бесконечных чужих обязанностей, от подставленных плеч, промокших насквозь жилеток от чужих слез и невысказанных претензий: «Почему ты должна убирать? Убирать должен тот, кто насорил. Для этого существуют специально обученные люди, которые, между прочим, получают за это зарплату. Ты-то тут при чем? У тебя еще и спина больная, ты вон какахи за Ютой подбираешь, и этого довольно. Если за каждым будешь убирать, убиралка сломается. Жила-была одна хорошая девочка, которая вечно за всеми подтирала и подбирала — и что? Однажды эта хорошая девочка… кончилась. И никто не сказал ей спасибо».

Я стояла и выбирала. И продолжала ехать дальше. Долгие десять этажей. В полной тишине, нарушаемой лишь унылым жужжанием лифтовой лебедки. Аргументы каждой из сторон мне казались разумными и логичными. Нагибаться не хотелось, спина и правда болела. Да и потом. Ну правда, мне больше всех надо, что ли?

Я стояла и просто смотрела на этот мусор. Меня никто не торопил, никто не смотрел в спину, и мир за дверями лифта не замер в ожидании моего решения. Это не был Тот Самый Миг, От Которого До Хрена Чего Зависело и который явно перевернул бы мироздание, вовсе нет. Это был конкретный выбор, который я должна была сделать здесь и сейчас. Просто выбор. Обычный.

Большинство таких выборов мы делаем чуть ли не ежеминутно. Что выпить утром — чай или кофе, надеть ли сегодня вон ту блузку с бантом или быстренько влезть в уютный худи, взять на перекус булочку с повидлом или жутко полезный, но ни фига не любимый «коул-слоу». Самый обычный выбор, который совершенно точно не нарушил бы какую-нибудь труднообъяснимую квантовую запутанность и не повел бы нашу Вселенную по тому пути развития, в котором агент Кей забывает оставить чаевые за лимонный пирог, и всем наступает глобальная кабзда.

И вдруг меня прошило осознание (просто на миг приоткрылась та самая завеса, за которой скрывается подлинное устройство вещей, и ты это понимаешь совершенно явственно и однозначно), что вся наша жизнь, от рождения до смерти, состоит из таких вот незаметных мгновений, когда человеку дается шанс сделать выбор. Совсем некстати вспомнился анекдот, в котором человек спрашивает Бога, для чего он рожден, а Бог припоминает ему случай, когда однажды в купе поезда человек должен был передать случайному попутчику солонку.

Выбор. Не между добром и злом в глобальном смысле, нет, здесь масштаб был гораздо, гораздо скромнее — между маленьким, почти незаметным усилием, который совершенно точно никто не оценит и маленькой, но комфортной уступкой самому себе, эдакий реверанс собственному достоинству. Свидетелей нет, никто не оштрафует, не упрекнет, но и не наградит, не похвалит. Сейчас в этом лифте стояли и смотрели на мусор только двое — я и моя собственная, никем не калиброванная мера.

Двери открылись, выпустив меня в подъезд, и в тот же миг я резко наклонилась, подобрала осколки чужой небрежности (или, наоборот, сознательности, что было гораздо хуже?) и бросила их в свой пакет. Юта радостно дернула рулетку, потащив меня к выходу, к спасительным кустам, где ее ждало Великое Дело Любой Собаки. Я задумчиво смотрела на ее дела, одновременно прислушиваясь к себе.

Звезда на востоке не вспыхнула, ангелы не затрубили в трубы, три старца не явились с поклоном. «Никогда еще Штирлиц не был так близок к провалу» — усмехнулась я внутри. И вместе с тем там же, уж не знаю, где — в душе, сердце, в голове, — поселилось ровное, спокойное тепло. Мне это чувство было знакомо, хоть и испытывала я его крайне редко. Такое бывало, когда я внутри была абсолютно уверена в том, что поступила правильно.

Глава 2. Бабулька

А вы замечали когда-нибудь, что стоит вам сфокусироваться на каких-то явлениях или событиях (или даже просто мыслях), как таких моментов в вашей жизни вдруг становится гораздо больше? Как будто вы как Киркоров, который каждый год «разрешает» весну, разрешаете этим событиям и явлениям более свободно входить в вашу жизь?

С того самого «мусорного» утра я тоже начала это замечать. Мир, казавшийся прежде плоским и бесцветным, как застиранная простыня, вдруг обрел объем и глубину, о которых раньше я даже не догадывалась. Я будто бы «разрешила» ему безлимитный доступ к себе, позволяя отзываться на любые попытки коммуникации.

Через два дня я пошла в супермаркет. Погода была хорошая, немножко припекало солнышко, но теплый воздух сразу же остужался небольшим ветерком. В общем, никогда бы не поверила, что такое скажу, но выйти на улицу было приятно — это мне, Домоседу Домоседовичу, который выходит на улицу только по необходимости — за семь лет «удаленки» я так тесно срослась с образом Обломова, что дай мне волю — я тупо приделала бы к дивану колесики и зарегистрировала его как транспортное средство. Да и супермаркет находился недалеко, в пяти минутах ходьбы от дома. И да, чего уж там, это было основным аргументом — если бы он был дальше метров на триста, хрена с два я туда поперлась бы.

Я проверила почтовый ящик, донесла заодно до помойки свой мусорный мешок (на сей раз он был «музыкальный» — приезжали подружки, мы отмечали день варенья, вот и «намузыкалились») и зашла в магазин.

Весь список у нас всегда в голове, поэтому, «по-бырому» взяв самое необходимое — бутылку вина, банку оливок, патчи и прокладки мне, дюжину пакетиков с кормом котам и упаковку мясных снеков Юте, я подгребла к кассе. И застряла.

За моей спиной разворачивалась Очередь — одно из немногих мест, где современный человек понимает, что он не всемогущ. Очередь— это комбинация из Великого Уравнителя и маленькой Школы Смирения, где ты просто вынужден в течение какого-то времени пребывать в вынужденной медитации, и с этим состоянием совершенно невозможно что-то поделать.

Ненавижу очереди. Ненавижу. Понятно, что ждать не любит никто — мы, дети современной цивилизации, внезапно решили, что все должно происходить по щелчку. Нас раздражает даже мысль, что нам придется вообще ждать — я уже не говорю о том, когда это ожидание затягивается. Вот и сейчас я стояла, стараясь максимально отключить восприятие, осознание и критическое мышление. И, возможно, мне удалось бы сохранять внутри Абсолютный Покой, если бы сзади меня не стояла тучная женщина с тележкой, набитой продуктами, как сельдями в бочке, в которой сверху озорным патроном торчал французский багет.

Впереди меня, у кассы, застыла бабушка в застиранном платке. Она пыталась отсчитать мелочь, перебирая монетки ревматоидными пальцами, будто совершала священный ритуал. Продавщица, совсем молоденькая девушка с усталыми глазами, терпеливо ждала, хотя периодически закатывала глаза к потолку, где, вероятно, искала поддержки у богов розничной торговли.

Очередь начинала волноваться. В конце раздавались сначала робкие, но с каждой минутой все более громкие, шепотки: «Ну, сколько можно?», «Долго там еще? Мы уже запарились стоять», «А можно побыстрее?». Из сорока касс в этом супермаркете, по старой доброй традиции, работало всего две. И на соседней была почти такая же ситуация.

Французский багет крайне настойчиво нарушал мои личные границы, а проще говоря — тыкался мне в спину. И внутри, отчасти и из-за багета, и из-за этой женщины с тележкой, и из-за бабульки, и из-за духоты, и из-за собственной дурости, что заставила меня потащиться в магазин, а не заказать все, как обычно, онлайн с доставкой (как будто мне кто-то мешал!) — тоже начинало зреть раздражение. Совершенно конкретное, осязаемое, грубое, примитивное, злое. Я, черт возьми, очень хочу кушать, и в туалет, а до дома еще идти и идти, огибая лужи и стараясь не выпустить из рук тяжеленные пакеты.

Это было легкое касание, почти невесомое и неслышное, ощущение, что сейчас, прямо сейчас, передо мной снова та самая развилка. И я, как Илья Муромец, стою на перепутье и смотрю на надпись на камне: либо надавить, высказать недовольство, ускорить процесс фразой «Бабушка, мы тут все спешим», либо сделать что-тое иное, нелогичное и даже, с точки зрения Ленивца, абсурдное. Эдакий внутренний моральный компьютер, который прямо сейчас запустил обновление, и тебе нужно либо нажать «принять», либо выбрать время в диалоговом окошке «выберите дату и время обновления». Да, тут даже вопроса не стояло, что обновление все равно загрузится, весь вопрос был в сроке.

Стоило про это подумать, как этот товарищ немедленно подал голос: «Скажи что-нибудь вежливое, но твердое, например: „Бабушка, может, вы отойдете и посчитаете, а то всю очередь задерживаете“. Это будет и честно, и правильно, и по делу. Нормальный взрослый человек так бы и сделал». Ха-ха. Нормальный. Никогда себя нормальной не считала.

Совесть тихо подала голос: «Взгляни на ее продукты». Я посмотрела: бутылка молока, половинка серого, пачка самого дешевого печенья под собственной маркой магазина, два пакетика влажного кошачьего корма, тоже самого дешевого. И все. Ни масла, ни мяса, ни овощей, ни даже дешевых конфет. Я поняла, что она хочет сказать. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять.

Ленивец внутри разворчался: «Зачем? Вот чего ты придумываешь? Она не нищая, вон, деньги есть, просто медленная, как все пожилые люди. У нее дома, может, полный холодильник. Может, она просто докупает то, что закончилось. Это не твоя забота. Ты не социальный работник и не благотворительница».

Совесть молчала. Я стояла и смотрела, как дрожащие старческие пальцы продолжают отсчитывать мелочь. Пара монеток упала, очередь синхронно возмутилась, а бабулька, явно с большим трудом, придерживая поясницу, нагнулась за монетками. И тут я услышала тихий шепот. «Попробуй, — прошептала Совесть. — Считай, что это просто квест».

Я чуть не рассмеялась вслух. Квест. В очереди. Ага, здравствуй, психушка. Но рука уже сама на автомате вытащила телефон, запуская платежное приложение.

— Бабуль, давайте я заплачу, не мучайтесь, — сказала я бабушке, осторожно трогая ее за плечо и стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче.

Бабушка обернулась и посмотрела на меня. Из-под кустистых седых бровей мелькнул недоверчивый, сначала даже испуганный взгляд. Так обычно смотрят люди, которых очень часто обманывали и теперь они за каждым кустом подозревают подвох. А спустя мгновение она неловко улыбнулась, обнажив десны с редкими, пожелтевшими зубами.

— Спасибо, доченька, давай сейчас выйдем, я верну, но у меня мелочь, я…

— Не нужно, бабуль, все хорошо, — перебила я и протянула продавщице карту магазина.

Та молча, с плохо скрываемым облегчением, провела оплату, и бабушка, все еще бормоча благодарности, отошла в сторону, к столу рядом с камерами хранения, и занялась своими покупками.

Кто-то буркнул: «Вот всегда эти… добренькие». Кто-то радостно вздохнул: очередь наконец-то двинулась, зашуршали пакеты, запиликал сканер.

А я, расплатившись, перехватила пакеты поудобнее и зашагала к дому. То же странное ощущение, что и в лифте, но гораздо сильнее, явственнее. И кто-то как будто погладил по голове — над затылком и в области висков разлилось странное благодушное тепло, от которого даже немного закружилась голова. Захотелось сесть у выхода из магазина, вот прямо тут, на бетонных ступеньках, и никуда не идти. И сидеть, наслаждаясь этим странным, непонятно откуда взявшимся теплом, пока оно не кончится.

Я, скорее, почувствовала, чем увидела: обернулась в тот момент, когда уже подошла к переходу на светофоре. Бабулька догнала меня и продолжала совать мне монетки, и что-то бормотала, но я только улыбнулась на автомате и перешла дорогу.

Глава 3. Вика

Я машинально обходила лужи и редкие сугробики таявшего снега, когда меня вдруг посетила мысль, настолько простая и одновременно крамольная, что я даже замерла.

А что, если это правда? Если мы и в самом деле живем в огромной ролевой игре, но интерфейс у нее скрыт? Намеренно?

Полосок здоровья нет. Шкала маны тоже не отображается. Никакого списка активных квестов. Нет NPC, которые выдают задания. Или… их выдает сама жизнь? И кто-то — неважно, Бог, дьявол, рептилоиды, какой-то Абсолют или зелененькие человечки (а может, наш внутренний подсознательный рейтинг или вообще кто-то, кто находится вне пределов человеческого понимания) — наблюдает, как мы с ними справляемся. И ведет какой-то «свой» список: ставит галочки, пишет какие-то комментарии, вносит изменения в программный код…

Дома я в шутку завела в заметках телефона новый файл и назвала его «Лог квестов». А через неделю в списке было уже восемь записей.

Коллега с работы, вечно замученная, с бледным лицом и кругами под глазами, попросила помочь с отчетом: «Ален, я ничего не успеваю, сплю по четыре часа в сутки, и это хорошо, если столько. У кошки течка, и та орет по ночам так, что, по ощущениям, зовет не кота, а Сатану. Я коплю на стерилизацию, но когда накоплю, вообще без понятия, я холодильник в сплит взяла…».

Сразу же зашевелился Ленивец: «А тебе кто поможет? У тебя своих дел выше крыши, и тоже работа, между прочим». Совесть молчала. А потом я вспомнила последнюю течку моей Дарси, когда она на неделю превратила квартиру в ад, на стену лезла уже не она, а я, и не помогали ни таблетки, ни капли. И я тоже спала в лучшем случае часа по четыре, когда любвеобильная котя все-таки уставала и решала, что ей тоже нужно иногда спать.

Да и дела у меня, если честно, не вот прям горели. Работа, конечно, была, ее всегда много, но ее и не будет меньше. И я, рассудив, что те же пару часов я потрачу на зависание в интернете или на сериальчики, согласилась. Да, три часа моей жизни долой, и мозг кипел от непривычной работы, от экселя, который я люблю чуть больше, чем гречку с молоком из детства, и устала я как собака. Зато внутри поселилась спокойная уверенность: я помогла.

Вот так. «Вы получаете +1 к терпению. Вы получаете +1 к альтрузиму. Поздравляем, вы выучили новое умение!».

Где-то через неделю или чуть больше я снова ехала в лифте, где снова валялся мусор — на этот раз пустая пачка из-под чипсов. Я подобрала на автомате. Я хохотнула, представив себя в виде собаки Павлова, только вместо фистулы из пасти у меня рюкзак с мусором за спиной. Прикольно.

Мир изменился, теперь я это понимала и чувствовала совершенно точно. Нет, молочных рек с кисельными берегами вокруг не наблюдалось, а люди не превратились в радужных единорогов. Но я научилась видеть… не знаю, как это назвать, наверное, развилки? Какие-то паузы в повседневности, где на секунду замираешь и понимаешь: можно пройти мимо, а можно повернуть и вступить в диалог. И диалог этот меняет не мир, а тебя.

Самый главный квест позвонил по телефону. Это была Вика, Вика-Василек, тонкая и звонкая брюнетка с голубыми смеющимися глазами и родинкой на щеке, подруга моих институтских лет, с которой мы когда-то, лежа на общем матрасе в общаге, курили «Винстон» и мечтали о великом будущем. Сейчас ее голос в трубке был чужим, плоским — я даже не сразу ее узнала. Немудрено, последний раз мы общались год назад.

— Привет, — сказала она. — Ты можешь приехать? Пожалуйста.

Я спросила, в чем дело. В ее ответе после паузы уместилась целая жизнь: «Вова опять не пришел ночевать».

Их свадьба с Вовой отгремела на третьем курсе, под дешевую водку, скромные студенческие закуски и громкие пророчества «доброжелателей»: «Девка глупая, он же ее сломает».

За семь лет родили двоих детей. Вова зарабатывал мало. Это Вика была «умная», окончила институт, а он «академиев не кончал». Но «умная» Вика через полгода после защиты диплома родила и осела дома. Кризисы, конечно, у них бывали. А у кого их не было? И, пока еще общались, Вика всегда отвечала на мои осторожные расспросы бодро: «Все нормально, бывает, справляемся, все же справляются, ну и мы справимся, не хуже других». И вот всегда у нее все было «нормально». А сейчас явно «ненормально».

А потом как-то общение сошло на нет. У меня стало слишком мало свободного времени, у нее тоже нашлись какие-то свои дела.

Я приехала. Вика сидела на кухне — маленькой, тесной, заставленной не первой свежести мебелью, — и курила одну за другой, хотя бросила, я помню, сразу после института. Под глазами у нее залегли темные круги. На скуле, под левым глазом, красовалась свежая ссадина, уже успевшая обрасти фиолетовой тенью. Телефон, разряженный в ноль, застыл на коленях молчаливым черным зеркалом.

— Смотри-ка, какой молодец, я не знала, что он еще и руки распускает, — кивнула я на ее лицо, присаживаясь на табурет. Вика никогда не говорила про это, только про алкоголь, про то, что Вова пьет, но «это же усталость, работа тяжелая».

Она неловко завозилась:

— Это я упала… то есть… в косяк вписалась, не заметила.

— Ага, конечно. Или тебя вписали?

Физическое насилие — это всегда был мой огромный персональный триггер. Отец поднимал руку на мать всегда, сколько я себя помнила. А я отлично помнила, как сидела, еще маленькая, ничего не понимающая, понимающая только, как это ужасно, когда в квартире стоит ругань, летает все, что не должно летать — мебель, посуда, книги, вообще все что угодно, что попадется под руку. И крики, постоянные крики, и я забиваюсь в угол или под стол, и плачу, и тоже кричу, прошу их остановиться, а они меня не слышат и не слушают, и тогда я просто жду, когда все это закончится. И закрываю глаза, потому что не хочу видеть, как отец со всей дури дергает мать за волосы, и бьет ее с размаху кулаком по лицу, и как она падает, а он нависает над ней, и продолжает кричать на нее, и пинать ногами. Потому что видеть это невыносимо. И понимать, что я ничего не могу сделать, тоже невыносимо. Потому что я — слабая.

В четырнадцать лет я впервые дала отцу отпор. Окатила его кипятком. Ну ладно, не кипятком, просто горячей водой. И попало-то на него не так много, но подозреваю, неприятно ему все-таки было. И я увидела в его глазах испуг. Потому что до него, наконец, дошло, что появилось что-то, что он не мог контролировать. Появился достойный противник. Он продолжал распускать руки, только делал это теперь, когда меня не было дома. Типичное поведение мелкого домашнего тирана.

И сейчас я просто сидела и смотрела на Вику в упор. Иногда это работает: ты просто смотришь на людей, молча, ничего не говоря, не задавая никаких вопросов, и они начинают говорить. Сами.

Она смотрела на меня, и я вдруг, с острой, почти физической ясностью, ощутила: вот он, тот самый главный квест. Это тебе не мусор и не бабулька в очереди. И, возможно, в другой раз я бы отмахнулась, придумав суперважную причину или просто соврала бы, что заболела. И не приехала. Но не сейчас. Сейчас я была именно там, где нужно: то самое время, то самое место, тот самый человек.

Вика смотрела в сторону, рассказывая моей коленке, что хочет уйти, но боится. Дрожащие пальцы теребили край выцветшей скатерти, и каждое слово отдавало отчаянием и усталостью.

— Одна с двумя детьми, без денег, без работы — ну куда я пойду, Ален? Я иногда думаю, а вдруг я ошибаюсь? Вдруг он исправится? Может, я просто все придумываю и скандалю? Все же так живут, правда?

Нет, Вик, не все. Мне тоже так казалось, что все так живут. Раньше так казалось. А потом я узнала, что может быть иначе.

Что есть семьи, где отец не приходит с работы домой и не плюхается на диван, потому что он «устал», а помогает ребенку учить уроки, пока жена хлопочет по хозяйству. Она, между прочим, тоже устала, потому что она тоже пахала на работе. Весь день. А потом пришла домой, не забыв по пути заскочить в магазин и купить продуктов, а там — бац, вторая смена.

Что есть отцы, которые выносят мусор обычно, тихо и без напоминаний, а не воспринимают это как Подвиг.

Что есть мужчины, у которых ничего не отваливается из-за того, что они после ужина помоют после себя тарелку — и не только за собой, а за женой тоже. И не только тарелку, но, представь себе, и чашку, и столовые приборы и даже — о боже! — жирную сковородку, в которой жена приготовила тот самый ужин.

Что таким мужчинам не в падлу взять тряпку и протереть пол, потому что наш пол, ахаха (вот она, тавтология!), не определяет, какими органами мы делаем домашнюю работу.

Что есть, оказывается, мужчины, которые живут с женами в атмосфере взаимного уважения и партнерства, потому что, как верно сказал один психолог и как подтверждает жизнь — ежечасно, ежедневно, любовь — это тянуть лямку жизни вместе, а не охи и вздохи на скамеечке. А чтобы тянуть лямку, нужно, чтобы вторая лошадь была здорова и бодра.

И, когда оказалось, что не все живут в атмосфере постоянного крика, недовольства, оскорблений и ежедневного абьюза, мой мир раскололся.

Именно тогда я поняла, что не хочу жить так, как мама. Именно тогда я для себя решила, что старик Хайям был ой как прав.

Но сейчас я молчала, а внутри меня снова заспорили голоса, но теперь уже не два, а целый хор.

Ленивец немедленно включил режим эксперта: «Дай совет, скажи, что надо делать. Ты же умная, ты разбираешься в людях. Если хочет уйти, пусть собирает документы. Поможешь ей с приютом».

Другой голос, который я слышала очень редко, говорил свистящим шепотом: «Не лезь, не твоя жизнь, только хуже сделаешь. А ну как они помирятся, а ты останешься крайней?». Потом помолчал и устало добавил: «А вообще… Скажи ей правду: мужики не меняются. Или пусть терпит, дети без отца не должны расти».

Совесть высказалась самой последней: «А разве она просит совета? Просто будь рядом».

Вика заплакала. Мысли ее перескакивали, как беспокойные сайгаки, но я не торопила. Я молчала. Сидела и слушала. Ох как же хотелось встряхнуть ее, вставить «а вот я бы на твоем месте…». Но я понимала, что я не на ее месте. Мой выбор как раз и был не быть на месте таких, как Вика. Но сейчас речь не обо мне. Прямо передо мной сидел человек, один на один со своей бедой. И этот человек совершенно точно не знал, что делать дальше. Но я могла только слушать. Иногда я задавала вопросы, — психологи назвали бы их вопросами «открытого типа» — те, что заставляют думать. Я спрашивала: «А что ты сама хочешь? Ты сама, а не то, что говорит мама или подруги. Ты сама чего хочешь?».

Она сначала злилась: «Ты что, издеваешься? Я не знаю, что я хочу! Я хочу, чтобы это все, наконец, прекратилось! Чтобы я проснулась и ничего этого не было!». Потом замолчала. Долго, очень долго сидела, глядя в стену, где между обоями и потолком тянулась тонкая трещина, похожая на извилистую реку на старой карте. Я не торопила. В этой звенящей тишине слова были лишними. А потом Вика сказала устало, почти безразлично, но это безразличное впечаталось штампом: «Я хочу, чтобы он меня уважал. Как человека уважал».

Этот момент я почувствовала почти физически, показалось даже, что в глазах что-то сверкнуло, как будто та самая невидимая система, что ведет учет всем нашим маленьким и большим выборам, сделала скриншот экрана.

Мы проговорили еще час, уже тихо, почти шепотом. Вика не приняла никакого решения. И это, наверное, было правильно. Потому что самые важные решения не принимаются вот так, на ходу, по щелчку пальцев, за время, пока выпиваешь чашку сублимированного кофе под аккомпанемент капающей воды из крана.

Но когда я уже надевала пальто, она сказала: «Спасибо, что не советовала. Все вокруг только и делают, что советуют. Мать говорит, терпи, я тоже терпела твоего отца, ведь деньги зарабатывал. Подружки говорят — беги, потому что если ударил один раз, так и будет бить. Свекровь просто дурой называет, ты знаешь, у нас с ней с самого начала не заладилось. А ты просто… слушала. Спасибо».

— Переспи с этим, — сказала я уже в дверях. — Утро вечера всегда мудренее, ты же знаешь.

На лестнице, спускаясь по выщербленным ступеням, я снова ощутила это странное чувство — ровную уверенность, что я «прокачалась». Где-то в самом основании своей души.

Прошло несколько дней. В один из них, уже не помню какой именно, я стояла на автобусной остановке, куда ветер гнал прошлогодние листья и обрывки рекламных газет. Я стояла и смотрела на апрельский асфальт: где-то он уже просох, радуя глаз спокойной серостью, а где-то еще лежал подтаявший, грязный снег, изъеденный солью, которой дворники посыпают дороги. Нас всех посыпает невидимой солью, как этот асфальт, подумала я. И этот реактив как-то проявляет в нас то, чем мы являемся. Что-то настоящее, скрытое.

Конечно, рейтинг не обновился, над головой не возник баббл «Уровень пройден!». Этого понимания было явно недостаточно, чтобы завершить «уровень». Да и не нужно. Я и так чувствовала себя иначе, чем пару месяцев назад — легче, свободнее, спокойнее. Все стало как-то… проще.

Чужой мусор я теперь подбирала автоматически, не думая. В очередях не нервничала, а просто врубала музыку — я теперь всегда брала наушники, когда выходила из дома, и отдавалась этому настроению. На автомате, вообще не задумываясь, подхватывала тяжелые пакеты у бабулек, сначала ловя их настороженные, а затем благодарные взгляды. Пару раз, конечно, не обошлось без недопонимания — конечно, было бы странно ожидать, что все будет так гладко.

С Викой мы созванивались каждую неделю. От Вовы она не ушла, но голос ее стал тверже, а в нем появились нотки, которых раньше не было: что-то похожее на уверенность, что она справится, если придется. Раньше этих ноток не было. И эта новая Вика мне очень нравилась.

Как-то она позвонила и сказала, что собирается устроиться на работу. Вова теперь пьет гораздо реже, в основном только по праздникам. Ей удалось приучить его к хорошему вину: она объяснила ему, что можно напиваться до беспамятства, а можно превратить процесс в дегустацию, открывая для себя новые вкусы в сочетании с закусками. Да, вот так у них теперь: не «не жили богато, нефиг начинать», а ритуал. Каждую субботу, иногда пятницу. Вова бреется и надевает чистую рубашку, Вика делает укладку и вытаскивает из шкафа платья, которые она давно не надевала.

— Ален, я забыла, как маник делать, представляешь? Забыла, как кутикулу удалять. Это я-то! — трубка смеялась Викиным голосом, и я смеялась вместе с ней. Нет, я не представляла. Это же Вика, которая каждую неделю в институте ходила с новым цветом ногтей, мы с девчонками еще шутили, что у нее ногти отвалятся. Но я за нее очень рада. Надо с чего-то начинать, пусть даже и с нового лака.

Они разговаривают. Она заново открывает своего мужа как собеседника. Заново узнает человека, в которого когда-то влюбилась. И это, черт возьми, круто.

А я перестала ждать награды. Выбор «выбирался» почти на автомате, и чаша весов с огромным перевесом склонялась в пользу Совести. Я перестала мысленно прикидывать, зачтется ли мне этот добрый поступок в кармических таблицах — вообще отключила опцию этого «прикидывания» в своих настройках. Прохожий, которому я показала дорогу к метро, конечно, не обернется и не скажет: «Квест выполнен, получай артефакт».

И в один из дней до меня с пугающей ясностью дошло, что в этой игре, в которую мы все играем по умолчанию, какое-то внутреннее удовлетворение, то самое легкое касание, как будто тебя кто-то гладит по голове — даже не награда.

Награда — это сама способность замечать квесты. Видеть возможности, развилки, диалог. Слышать тот тихий голос, который многие из нас давно не слышали, а некоторые не слышали никогда. И уведомления, давайте уж честно, тут были бы лишними — они только отвлекали бы от настоящей игры, которая идет без звука и без всплывающих окон. Да, сюжеты не всегда интересны, но графика охрененная.

Юта дернула поводок, возвращая меня в реальность и требуя своих законных пяти минут у кустов. Я улыбнулась, подставила лицо ветру и мы пошли дальше, в стремительно теплеющее майское утро.

Наверное, завтра будут новые квесты. А может, не завтра, может, это будет через несколько дней. А может, вот прямо сейчас, через минуту, я столкнусь с каким-то новым вызовом. Вот эта неопределенность, непредсказуемость, непонятное ощущение, чего ждать, как будто сидишь на пороховой бочке, вот этот положительно-кортизоловый вайб приятно будоражил.

Но то, что квесты будут обязательно — я даже не сомневаюсь. Интересно, какими они будут? Совсем простыми, типа, поднять бумажку в лифте? Или не в лифте. Или что-то серьезнее? Вообще без понятия. И не угадаешь, потому что обязательной программы тут нет. И нет NPC со свитками, которые можно предварительно пролистать и выбрать. Но играть, черт возьми, очень интересно. Особенно когда начинаешь догадываться, что разработчик — это не дяденька-программист на облаке, а ты сам. Пусть даже твой личный лог никто, кроме тебя, не прочитает.

Уведомлений не будет. Но опыт засчитается.