Утро понедельника начинается с улыбки

Глава 1

Утро… Уже девять часов, скоро будет завтрак. Лучи солнца преломляются через раму, и дождь не нужен, чтобы виделась радуга. На завтрак обычно дают манную кашу, жидкую, как требуху, но если закрыть глаза, то вполне съедобно. Жаловаться мне не приходится: предыдущую разносчицу еды уволили, и теперь молодая красавица-стажерка разносит кашу, компот и прочие причины чревоугодия для нас, любит смотреть на нас таким взглядом, прямо сострадающим. Ну а вот и она, защитница больных и умирающих!

–Доброе утро! Как настроение, Светочка?

–Доброе, великолепно, вы не первый, кто мне сегодня улыбается. – Не кривила душой, достаточно приятная девушка. И такая светлая при рыжеватых волосах. Глаза подобны лазури, а уголки рта напоминают полумесяц.

–И явно не последний, ибо не все ж мужчины слепые, любят-то как раз глазами.

– Только руки распускают много. В больнице на входе его лишаются.

– Надеюсь, с тобой из-за этого не было никаких неприятностей?

– Слава богу, нет. Я обучалась курсам самообороны. Могу за себя постоять и скрутить наглую кисть любого размера! – Она нежно посмотрела прямо мне в глаза.

– В случае чего, если кто обидит, обращайся сначала ко мне, а потом в полицию. Правда, они найдут его слегка помятым... – Мне приходилось часто драться в детстве. Бедный район вынуждал действовать по-звериному, пока мне не зажгли свет. Образование стало ориентиром для моего корабля в непогоду.

– Ох, вы такой милый, это вам: каша и два стакана компота. Каша горячая, не обожгитесь. Будьте аккуратнее...

Я в своей голове подобен пауку, ткущему сети лести для этой мушки, но, как показывает практика, у неё в голове есть энциклопедия поведения членистоногих.

– Спасибо, ещё зайдешь сегодня? Твоя компания поднимает моё настроение. Так и вылечусь скорее. – Меня пробрало на слабый смех.

– Конечно, Михаил Борисович. Буду только рада, вы такой приятный мужчина.

Она поставила поднос и украдкой удалилась. Странно, что помимо меня Света не ставила еду Алеку. В шестиместной палате мы были с ним вдвоём. Остальных выписывали быстрее, чем мы успевали с ними поговорить.

Он был молодым, весёлым и энергичным. Буквально прыгал бы везде и всюду, если бы не травма ноги, которую Алек получил во время неудачного падения в матче по футболу. Как по мне, ему стоит быть менеджером продаж, а не спортсменом, так как я ещё не встречал на своем веку такую живую машину мотивации.

Алек объяснял причину голодовки посредственной больничной едой, так как там нет салатов и овощей. А молодой организм требует клетчатки для восстановления костной ткани.

– Алек, я смотрю: ты привык к тому, что медсестры тебя не замечают. Гордость не задевает?

– Да всё равно, если честно, а вам, я смотрю, нет. – Он позволял себе иронию в мою сторону, хотя в ней не чувствовалось негатива.

– Она милая.

– Только вы пациент, и её за такое попрут.

– Ты вроде хотел прогуляться? Составить тебе компанию? – Перевёл тему я, не желая думать о такой погрешности.

– Да, хотел, тут так скучно, а вам до завтра нельзя – так док сказал.

– Да, верно. Будь аккуратен с костылями. Тебе помочь?

И он, хмыкая, уходит без чужой помощи, так как хочет заново привести организм в пиковую форму. Дальнейший день проходит скучно и тянется, словно мальчик медленно-медленно, зажав зубами жвачку, оттягивает её пальцем. В будущем он ещё скажет маме: “Я рассчитал силу упругости “. Алек же пропадает на целый день, пропуская приёмы пищи. От этого время в одиночестве, подобно резине, превращает минуты в долгие часы.

Наступило новое утро. Готов к приёму гостей. Тик внутренних часов не дошёл ещё до десяти часов, как ко мне вместе с завтраком приходят посетители: Аня, Миша и Влад. Хорошие ребята, был им несказанно рад.

Я понял, что одно из самых главных в жизни – когда о тебе помнят. Навещают, пишут, звонят. После смерти-то нас явно забудут. Думаю, если я бы узнал каким-то образом, что мои будущие дети после моих похорон и не вспомнят старика, то сначала бы злился, потом обида сменилась на спокойствие. Просто отгородят себя таким образом от лишней рефлексии и страданий. И будут жить дальше со своими семьями.

Хочется рассказать о своих ребятах. Миша – пятнадцатилетняя душа компании, среднего роста, достаточно смышлёный. Таких любят, правда, они страдают от излишнего конформизма, но это мелочи. Чем-то он напоминает меня в юности.

Ане шестнадцать лет, весьма милая, может найти контакт с любым, будто понимает других людей лучше них самих, но слишком ветреная, не привязывается к людям. Как игривая кошка, приманивает и обводит вокруг пальца ради почесывания за шейкой и мигом забывает об этом.

Пятнадцатилетнего Влада описать можно одним словами: весельчак. Мальчик просто источает позитив, импульсивный, но его шутки иногда выходят за грань, возможно, это пройдет.

Переходный возраст, все его проходят. Ловлю себя на мысли, что уже думаю прямо, как старик-ветеран. Или просто как имеющий опыт преподаватель.

– Доброе утро, Михаил Борисович, как вы? – Бойкая Аня начала первая, пока ребята лишь присматривались к палате. – Тут не так плохо, как вы говорили. А что у вас диагностировали? Вам было больно?

– Привет, ребятки, рад вас видеть в здравии, могло быть хуже, гораздо хуже. Расстройство кишечника с осложнениями. Лишает аппетита, понимаю. – Я позволил себе наивную улыбку. – Ну а вы как? Ань, ты помирилась с учителем по биологии?

– Конечно, это было легко. – Аня уверенно расправила плечи, даже мальчики, казалось, отдают ей лидерство в группе.

– Умница. Помни о том, что именно учитель определяет наше будущее. Ученья свет рассеет тьму... – Я часто пользовался этой ёмкой и мелодичной фразой Михаила Ломоносова. Она кажется мне столь изящной, что лучше детям и не скажешь.

– Мы определяем наше будущее, не они. – Аня насупилась, так как хотела сказать что-то вопреки.

– Как по мне, неявка на митинг определяет наше будущее. Будущее без ударов дубинкой по лицу.

– Влад, это не самая удачная шутка, не все смеются над политикой. Просто так или иначе: вам пока просто прививают любовь к родине. Наш язык, наша Отчизна. Это нужно чувствовать. Поэтому, Влад, хорошо, что ты сказал её сейчас, а не мероприятии под камерами.

– Михаил Борисович, я констатировал факт. – В его голосе чувствовался налёт неуверенности. Но я не хочу давить на ребят.

– Ладно, давайте на этом закончим, ни к чему это не приведёт. Просто не в любой компании такие шутки уместны. – Не было смысла требовать от них чего-то невероятного. Подростков нужно учить, но они всё равно будут поступать по-своему. Суровая правда жизни.

– Я согласна. – Аня кивнула и щелкнула по плечу Влада, тот пристыженно опустил голову.

– Да, вы ж пришли меня проведать, а не спорить. Миша, у тебя как дела? Как Найда поживает? – Я обратился к моей тёзке по поводу собачки.

– Ух, мне сложно о ней говорить, она… В тяжёлом состоянии. Мы к ветеринару уже водили, с ней все время кроме занятий. Молюсь, чтобы она выздоровела. – У него был заложенный нос, словно за минуту до этого глаза разлили океан из слёз.

– Помимо молитв, спасают ещё и врачи. Я бы на твоем месте верил именно им. – Влад был из семьи, которая чтила Господа, но в вопросах насущных отдавала предпочтение науке.

– Да, Миш, соболезнуем. – Аня сделала вид, что ей, правда, жаль. Но это чувствовалось. Она перевела тему. – Михаил Борисович, вы говорили, что расскажете нам теорему. Вы же говорили о Пуанкаре?

– Миша, верю, что она поправится. Врачи поднимут её на лапы, всё будет хорошо! Ты настоящий герой, Миша. Спасаешь братьев наших меньших. – Я положил ладонь на плечо заплаканного от горя мальчика. И он пришёл ещё ко мне, чтобы поддержать меня? Настоящий герой.

– Аня, отвечаю на твой вопрос теперь. Её можно сказать, эту гипотезу, как она звучит, ну а право доказывать имеет Григорий Яковлевич Перельман, человек более высокого математического порядка, чем я. “Всякое односвязное компактное многообразие без края гомеоморфно трехмерной сфере”. Так она звучала ещё сто лет назад у Анри Пуанкаре. Я сам забыл путь решения. Перельман же использовал частные производные на метрике Римана. Сейчас сказал очень много умных слов. – Я сам засмеялся от своей нелепости. Объясняю школьникам великую математическую задачу. Но и промолчать не могу.

– Михаил Борисович, много ума не бывает! Меня заинтересовало. Математика интересная. – Отвечала Аня. – У меня по ней одни пятёрки.

Алек спит, а если бы он бодрствовал, то явно начались бы юмористические выступления. Надеюсь, у него будут продолжаться дивные сновидения. Хотя с его общительностью все ребята зарядились мотивацию стать олимпийскими чемпионами.

– Хотелось бы отработать уравнение окружности. – Начал Миша, издав первый звук после тычка “главной”.

– Вот примеры – порешайте. – Я отдал им тетрадь и ручку. – Вид этой функции вы знаете. Если что, на полях есть формулы.

– Может, мы с вами поговорим, а это пойдет на дом? – Владу явно не нравился мой предмет.

– Хорошо! Отфотографируйте и сделайте дома. Поможет вам не забывать чудные окружности!

По палате прокатился смешок. Алек ворочался под пледом и сопел. Ребята в пару кликов всё сделали и решили дальше меня разговорить. Миша начал со своего вопроса:

– Я вот думаю: возможно ли когда-нибудь такое, что люди перестанут судить только по внешности и будут ценить именно человеческую душу? Я считаю, что мы должны прийти к этому всеобщими воспитательными усилиями. В этом и состоит задача детей и преподавателей.

– Знаешь, Миш, мне кажется в этом и особенность нашего мира: нет только добрых или злых, есть разные люди с разными убеждениями. Вселенная состоит из оттенков серого. – Был мой ответ.

– Михаил Борисович, простите меня, но мне кажется, что вы неправы. Так бы было меньше страданий, конфликтов. И люди жили бы лучше. – Влад осторожно возразил, сев на мою кушетку.

– Влад, хоть я и учитель, и должен вас знакомить с социальными нормами, говорить, как надо делать и так далее до бесконечности. Но я хочу сказать, что хорошо на самом деле общаться с разными людьми, естественно есть и пагубное влияние, но наш мир, несмотря на определённые и очевидные минусы, вполне неплох. Правда у всех своя – вот в чём единственная правда.

Миша слушается старших, но это и плюс, и минус одновременно.

– С вами в кое-чем не соглашусь, ибо считаю, что люди в общей массе своей не особо отличаются или не так. Прям ярких людей и личностей, как в литературе и в фильмах, нет. – Аня вставила свои пять копеек с видом надменной светской львицы. – Все блеклые и серые.

– Да, но ты из нас всех самая общительная… Просто... – Мише явно не нравился такой тон, но Аня резко оборвала эту фразу.

– У женщин свои заскоки, мальчики. Извините, Михаил Борисович, к вам только с уважением. – И улыбнулась, хитрая лиса.

– Анька-то прячет свои секреты в кусты. Никому не рассказывает.

– Если их не прятать, то это уже не секрет. А ты, Владик, будто удивился? Вам только расскажи: затем все узнают. Секретики исчезнут.

– Ничуть, я знаток девочек. Знаю, что вам надо.

– Просвети. – Она была заинтригована. Я будто смотрел постановку на сцене.

– Это секрет.

Прошло ещё несколько часов, как мы говорили, обычная беседа, наполненная уже бытовыми вещами и простыми примерами из математики. Потом они ушли, и что-то внутри меня испарилось. Погас свет маяка. Словно кто-то умер, навсегда ушёл из жизни. Хочется послушать в такие моменты Дэвида Боуи, но плеер я не взял. Алек выпрыгнул с костылями в виде шестов на прогулку, а копаться в чужих вещах не хотелось.

Света уже принесла ужин: суп, жидкий от масла, чуть лапши и кусочек мяса курицы. Еда такая, словно мы насолили поварихе. Хотя может ей просто всё равно на пользу своей профессии.

– Свет, я хотел… – Начал было осекаться я, так как хотел признаться ей в симпатии уже в открытую и без намёков.

– Извините, нужно донести еду в 13 и 14 палату, потом бежать домой: готовиться к зачету. Не принимайте на своей счёт. До свидания, я полетела. – И упорхнула, прелестная дневальная бабочка...

Через пару минут зашёл Алек и доктор Косин.

– Как вы себя чувствуете, Михаил Борисович?

– Грустно, а так вполне неплохо, симптомов диареи нет. –С мрачным оттенком пролепетал я, не отойдя от отказа Светы.

– Да, док, здоровее все живых, его надо выписывать. Уже пора. – Алек общался с Косиным, как со своим давним другом с одной парты.

– Ну поглядим по вашему самочувствию. – Снисходительно произнёс Косин, записывая что-то в журнал гелевой ручкой. – Послезавтра, проведаю вас.

Он неспешно вышел, Алек же улёгся на свою койку и начал на меня смотреть. Изучал, как тактику на матч: пристально и детально. Словно видел перемены моей души. Мы так и молчали минут пять, пока мне не захотелось разбавить пустоту музыкой Боуи. Обратился к юному футболисту с просьбой:

– Слушай, дашь плеер и наушники? На пару часов. Пожалуйста.

– Не слышу особого рвения. – Он специально заёрничал, хотя понимал моё состояние. Но в этом не чувствовалось зла. Даже Аня порой выдавала более броские в таком возрасте этюды черни.

– Алек, великий молодец, спортсмен, лидер, борец, он с костылями рвется в бой. Пошутит вечно над тобой. – Я сам удивился, что получилось так живо пропеть. Всегда считал, что музыку могу слушать, но не воспроизводить. Мой скромный удел – плеер и наушники, а не микрофон Шаляпина.

– Приятно, приятно, но я ожидал фразу: “Это приказ, а не просьба”. “Пульт на стол, заключённый!” – И раскатился басом смеха. Меня тоже пробрало.

– Ты путаешь роль учителя и тренера, хотя схожести есть.

– Мы все что-то путаем всегда, зависит от восприятия, вот. – Он достал нужные мне приборы из своего прикроватного шкафчика, маленького и квадратного с отступающим с поверхности лаком.

– Спасибо большое, босс.

Я вставил их и включил песню Girl Loves Me[АС1] . За окном темно, сумерки аккуратно переходят в тень. Я закрываю глаза, но заснуть не могу, Боуи в моей голове щепчет…

Алек меня разбудил – я пропустил завтрак. Раньше такого не было. Странно, но да ладно. Каша была невкусная, сырая. Я поймал себя на мысли, что немного-то и потерял. Как не хотелось просыпаться. Алек заботливо наложил порцию в мою алюминиевую миску.

– Я рад, что ты такой заботливый.

– Предлагаю посоревноваться в приседаниях! У вас преимущество, но я вызываю на чемпионат самых крутых бомбардиров.

Тут я в очередной раз смотрю на его гипс на ноге, улыбаясь от фраз этого вечного оптимиста.

– Я не слышал о спортсменах, добровольно соглашавшихся на поражение. Или ты решил создать историю, как “Рука Бога” Диего Марадоны[АС2] ?

– Так есть ребятки, не желающие проигрывать честно, например. Их дисквалифицируют. Но в соцсетях они молодцы и герои. – Он явно испытывал к каждому из типов отвращение.

– Скажи, Алек, тебе хочется поскорее отсюда выйти?

– Конечно, хочется, о чём разговоры? Есть план побега в вашей тетради?

– Просто тут-то я могу решать примеры, помогать по телефону ученикам, но всё равно это не то. Хочется пронестись на крыльях по всем закоулкам графика функций школы и почувствовать себя чем-то настоящим педагогом. В полной мере заняться делом своей жизни.

– Я понял, всё просто: вам нужно хобби, например бег по утрам, как вас выпишут. Поверьте, физическое упражнение на свежем воздухе – одно из лучших лекарств от уныния. Чувствуешь адреналин: дерево за деревом, дом за домом. При беге многое осознаешь. Жизнь проносится перед глазами.

Этот образ движения был мне сейчас необходим. Пронестись ветром по домашним заданиям и по жилам огромной корневой системы, именуемой: “Образование”.

– Да, идея неплохая, тут невыносимо уныло, прогуляемся? – Я уже встал и жестом указал на дверь. Сильно хотелось на волю, обратно к Ане, Владу и Мише и всем ребятам.

– Вам нельзя же.

– Да ладно, пошли – развеемся.

Мой настрой оставался на прежнем уровне. Мы с энергичным Алеком поменялись ролями.

– Надеюсь, завтра Косин так удивится моему здоровью, что тут же выпишет.

– А стол по поводу накроете тогда?

– Только помидоры и яблоки, если этого хватит.

– Вполне. Я пойду за продуктами, скоро вернусь, расскажу шутеечки, буду разгонять вашу скуку.

– Я с тобой. Не обсуждается.

– Предписание Косина. Выполняйте его – выйдете быстрее. – Он стал макcимально серьёзен, убрав свою иронию. Категоричный тон, несвойственный моей натуре, вызвал зеркальную реакцию.

Он ушёл, оставив меня в обиде и неведении. Я задался вопросом: почему в палатах, в этих комнатах, где одинаковые стены, хоть плитки на полу другие, нет ни картин. Повесили бы картину Айвазовского “Чёрное море”. Люди знают только “Девятый вал”, мои знакомые в вузе считают его скучным. Так как в основе творчества, как они говорят, просто море и кораблики. Сейчас банан, приклеенный к холсту, – это искусство. Природный шторм помогает восстановить внутренний баланс, успокоиться. Возможно, даже психологически выздороветь. Буря создаётся на полотне и переносит твои глубокие чувства в мутные воды.

Прошло минут двадцать. Алек с пакетом свободно приковылял в палату, словно ветеран в больницу без очереди. Скован движением, но не духом. Больница таких не сломает.

– Угощайтесь, я долго выбирал.

Это был простой апельсин, небольшого размера, к нему по скидке прилагалась этикетка красной цены, на которой красовалась подпись “Валенсия”.

– Чёрт возьми, Алек, дай обниму!

– Я скептически отношусь к тем любвеобильным мужчинам. Умерьте свой пыл, Борисыч. Надеюсь, что без обид.

– Да что ты, какие обиды, просто не ожидал такого, да, что-то старик сентиментальный стал…

Он налился румянцем.

– Я-то не ваш ученик, так что всё окей. При детях так не выражайтесь. Им рано ещё.

Влетела Света неожиданно, почти спринтовала. Поставила мне суп, я удивился, что не обжегся брызгами, потом опять убежала, вернулась уже походкой спокойной с вилками и чаем. Смотрит на меня таким умилительным взглядом, у неё такие милые скулы, происходит что-то внутри меня, будто бабочки порхают. Тепло… Чувствую его, прямо по всему телу разливается.

Она ставит стакан аккуратно и, как бы не спеша, застывает в такой позе. Ждёт. Как только встаю с койки, тут же она развернулась и пошла к выходу, я, поймав её руку, поцеловал её. Света, молча, упорхнула, уворачиваясь от брошенного сачка.

– Я знал, что эти стереотипы про математиков ложны. Якобы вы не умеете чувствовать, любить и прочее. Прямо джентльмен, не постеснялись меня в следующий раз.

– Прости, как-то грубо было бы, если бы я попросил тебя нам не мешать, Алек.

– Да не, не мешаю я, могу завернуться в одеялко, папе-Косину не скажу. Как-то отец рассказывал мне историю, что из-за страсти математики лишились крупной премии.

Мы оба разразились смехом.

– Алек, а у тебя девушка есть?

– “Моя мать мне судьба, а свобода – моя жена”. – По-бардовски пропел Алек, дирижируя смуглыми кистями в воздухе.

– “Я свободен по сути, я умру влюблённым” – Мне тут же пришла строчка группы “Чёрные звезды”. “Нечего ждать”, вот правда.

– Женушка хоть и вольнолюбивая, но такого не одобрит, как ей это понять? Никогда не догадаюсь, почему? – Ему нравились такие пространные разговоры. Этим он меня и цеплял. И понимание пришло только сейчас.

– Алек, – задал логичный вопрос я, – а была та, которую ты любил больше твоей “жены”? Интрижка, переходящая в чувства? Иллюзия страсти, внезапно и не к месту ставшая реальностью?

– Да, была такая. На склонах Кавказа жила ингушка шестнадцати лет, отец её был пастух примерно четыре с чем-то десятка лет. Так вот жили они спокойно, пока ваш главный герой вместе со своими друзьями не приехал туда на физические тренировки. Вообще альпийские луга – место удивительное. Там не нужен художник, который передаст все на холсте, нужно лишь твоё положение в конкретном месте. Ощущается едва различимое присутствие моей “жены”, ветерок дует прямо в лицо. Становится легко понять тех, кто там живёт. Ограждены от суеты, а это дорогого стоит. Мы приехали туда, дабы позаниматься на чистом воздухе. Заинтриговал? Могу продолжить.

– Мне понравилась история, но верится с трудом.

– А потом спрашивают: почему лучшие друзья убивают друг друга... – От такого обвинения Алек ушел в глухую оборону.

– То есть у вас всё закрутилось с той девочкой? – Не унимался я, увлечённый этим рассказом.

– Нет, нет, вам же не интересно.

– Ну прости меня, просто начинается как типичный стих Лермонтова…

– Да, он один из первых русских фантастов. Выдумывают неземной Кавказ. Его не существует. Как же я мог забыть? – От этих слов мне стало тошно, что я нелепо брошенной фразой оскорбил его. На душе помутнело, как в солёных водах океана.

– Видимо, у тебя с той девчонкой всё серьезно закрутилось.

– Да, нелегкая для меня история.

– У вас всё так серьезно было?

– Да, я был с ней, отлично себя чувствовал, ей, по-видимому, тоже нравилось. Проблема была в том, что нужно было уехать, мы бы там не задержались на года. Она тоже хотела уехать, ей наскучило там. Но всё же верила, что я задержусь там. Не брошу её или увезу с собой. Но судьба такова. Мать позвала меня и друзей приехать к ней из-за ухудшения состояния. И я уехал. Ей было очень больно, она плакала в сами водопады. Мне даже не хватило духу её предупредить об этом. Я пожалел, не мог часами найти себе места у койки матери. Мир разорвался на “до” и “после”. Я нашёл себе оправдание: не пожелал связывать Любовь со Смертью.

– Извини, что не дослушал... Прости меня, Алек. Мне жаль твою мать, ты рассказывал про это... И...

– Борисыч, прощаю. Не люблю прерывать диалог на таких нотах, но ночью глаз не смыкался. Размышлял. Договорим после.

– Давай, сладких снов.

Алек отвернулся от меня и заснул. После этого мне как-то стало не по себе. Он жил только “после”, будто стирая это “до” ради своего блага...

Я решал задачки для дополнительного ознакомления одиннадцатого класса, смотрю, а часы показывают уже половину девятого. Ещё меня удивило отсутствие ужина. Свету не могли подменить или с ней что-то случилось? Надо пожаловаться Косину.

Палата наша была ничем непримечательная: только мы с Алеком в ней, хотя ещё прозябали в унынии четыре койки, стены серые, хоть есть перед окном стол. На нём вечером можно посидеть, помечтать, полюбоваться сумерками мира. Правда, изначально стулья не предусматривались, пришлось выпросить у администрации. Она достала старые из небольшого склада в виде пустого и пыльного кабинета массажиста.

Смотрю: время как бы останавливается, но люди на улице ходят, поэтому оно не может полностью остановиться. Хорошо так в засыпающем состоянии посмотреть в окно, перестать играть роль больного, стать зрителем этого ТЮЗа. Этот график “скорой жизни” словно специально создан, чтобы вымотать нас, сделать менее живыми. Смотришь, смотришь: медленно руки расползаются, лицом падаешь на стол, колыбельная играет в голове…

Я встал, было странное ощущение при пробуждении: Алека не видно. Вышел, видимо. Сейчас как раз завтрак, причём понедельничный, самый важный. Как поешь утром в понедельник, так и пойдет вся неделя.

Долго её нет. И, как всегда, внезапно, вошла. Такой аккуратной милой походкой. Я не знаю, что, но… Подошёл, попытался обнять, она, как в танце, отстранилась, лёгким движением руки закрыла дверь. Тот поцелуй, вспомнил сразу: он явно стоил всех этих унылых дней в Богом забытом месте. Я повернул её, чувствовал тела жар, ловкие мои пальчики скользили по шее и грудной клетке, не стерпел уже и повел к койке. Одаривая это прекрасное тело поцелуями, но она не дала возможности занять мне топ маунт, но тем не менее…

Медленно-медленно снимал верхнюю одежду, целуя её в лебединую шею. Светино дыхание… Просто сводит меня с ума, сильно прижимаю к себе прекрасное юное тело, конвульсии, койка прогибается, очень раздражает звук, но остановиться не могу. Она слезает, я теперь сверху, поцелуй за поцелуем, мм, прекрасное далёко…

Мы закончили, Света начинает одеваться, я же, довольный собой, улыбаюсь. Она прекрасна, молода, станет хорошим доктором, надеюсь. Я поцеловал даме руку перед уходом, и ещё один в щёчку. Света ушла. Стал слишком сентиментальным, но да ладно. Совсем забыл о визите Косина, надо застелить постель и навести порядок.

Не прошло и пары минут, как вошёл Косин. Он был навеселе, я же странно поник. Света опять ускользнула, не промолвив ни слова. Неужели она обиделась? Мне тяжело было найти себе место,

Доктор сел и опёрся на спинку койки, и мы слегка посверлили друг друга взглядами. Моим решением было прервать нашу невербальную связь.

– Доктор Косин, я хотел бы узнать, когда всё-таки меня отсюда выпишут?

– Всему свое время, голубчик. Как себя чувствуете? Ничего не болит? – Спокойный тон настоящего хирурга. Никаких лишних эмоций. Он точно знает про Свету.

– Нет, всё в норме.

– А где Алек? Должен же быть здесь. – Он указал на его койку – Странно. Очень странно.

– Сам не знаю, я только встал. – Я говорил правду.

– Вам приносили завтрак? – Это уже напоминало странный допрос.

– Да, правда, привкус странный, и ещё вчера ужин не принесли. Скажите, почему так произошло? – Если мне и играть роль обвиняемого, то так тому и быть.

– Хм, распоряжусь, чтобы сотрудники более тщательно исполняли свои обязанности, а вам нравятся наши утренние приёмы?

Он точно знает о нас со Светой. Всё ясно.

– Моё утро понедельника началось отлично, с улыбки, так сказать. Да, доволен. – Нехотя бросил я.

– Отлично, я рад, что вы довольны. Позвольте ещё вопрос: вы во сне говорили, что к вам приходили позавчера, получается, посетители, одна из них – Аня, и два мальчика: Миша и Влад. Просто на ресепшене они не назвали свои имена, нам же нужен учёт. Сами понимаете, Михаил Борисович. – Он походил на странного плута. Словно всё, правда, во сне. Еще и подслушивал!

– Да, вы правы, мои ученики. А вы подслушиваете сны каждого пациента? А ужин мой не вы съели? Буду жаловаться.

Он темнит. Явно недоговаривает.

– Доктор, к чему эти вопросы? Вы явно что-то подразумеваете под этим, и уж точно не о моём здоровье. Скажите мне правду.

– Идёте напролом. Хорошо. – Он достал лист и стал делать записи. – Видите ли, в каждом из нас есть патологии, болезни, скрытые внутри. Их обнаружить порой очень сложно, иногда они видны с первого взгляда. Я решил проверить на практике теоретический метод Каширского, моего коллеги. Суть в том, что сильные эмоции и переживания способны открыть ранее неизвестные патологии и психические заболевания в определённых паттернах поведения.

– И вы намекаете, что я псих… Не так ли? Кто вам это вообще сказал? Говорите начистоту, Косин. – Я перестал сдерживаться. Повысил голос, словно доктора хотел смыть Девятый вал.

– Я говорю, что вы нездоровы. Это подтвердилось обострением вашей болезни.

– ЧЕМ Я БОЛЕН?! ЧЕМ?

– Давайте успокоимся, эх, не хотелось вам объяснять, но да ладно. – Он выставил ладони вперед, как мим, изображающий преграду. – Света – это аспирантка на практике. По моей личной инициативе она пошла на это, стала вашей живой эмоцией, скрытой глубоко внутри. Не обижайтесь на неё, к вам питает чувства настоящие, без примесей.

– Не говорите про неё. Просто молчите. – В голосе сквозила холодная агрессия.

– Она поступила непрофессионально по отношению к вам. Но на то и эксперимент, что порой наблюдающие оказывает на результат больше значение, чем сам опыт...

– Бред, вы меня чем-то накачали! У еды странный привкус… Хватит о ней говорить! Не смейте! Она ангел!

– Не будем больше вас злить, Михаил Борисович. С ней всё хорошо. Так я продолжу, друг мой. Мы находимся в психиатрической лечебнице. К вам бы подпустили детей, зная, что вы не совсем в себе? И ещё момент: Алека тоже нет,. Вот ведь странно: у него перелом ноги, у Михаила Борисовича же расстройство кишечника. Два человека в одной палате и в одном блоке больницы. Какой интересный случай в моей практике! – Теперь интонация напоминала Алека. Неужели он говорит правду? Быть не может!

– Что вы мне подмешали? И где Света, нужно задать ей пару вопросов. Она мне скажет правду. Это плохой розыгрыш, доктор Косин. Я преподаватель с опытом работы сорока лет! И я хочу на свободу, чтобы дальше учить детей. Это моё призвание. Поймите меня. – Я успокоился и стал давить на чувство долга. Но что-то внутри меня бурлило. Алека нет? Света просто игрушка? Но он сказал, что чувства питает? Возможно ли это? Она хотела бы сказать мне правду? Думаю, что да.

– Извините, не могу, вы сейчас не в том состоянии. Что же у вас за болезнь? Я хотел дать время, дабы убедиться в правильности диагноза, полюбоваться за сумерками души. Простите за такие образы. – Он продолжал делать записи методичными движениями, как робот. – Шизофрения с галлюцинациями, нарушение чувственного восприятия. И ещё вот странность: почему вы не можете покидать палату, если у вас расстройство кишечника?

– Значит, это все ложь, всё… Не могу вам верить, доктор Косин.

– Ну, я тоже, и Света, да, вы правы. Против фактов не пойдёшь. Но я вас понимаю, Михаил Борисович. Вы специалист со стажем, я вам сочувствую и хочу помочь. Мы оба положили свои жизни для служения людям.

Я не понимаю, прав ли он. Такое может быть, что никто не прав? Метод от противного.

– Могу ли я видеть реальность? Если я, правда, шизофреник?

– Конечно, в искажённом виде. Вы даже видите больше, чем я. В этом я и спорю с Каширским. Видите ли, есть учёные, которые смотрят на жизнь под прямым углом. Хорошо и нужно исправить. Психиатры так и думают, чаще всего. Но я не столь радикален. Мне вас жаль. И хочется блага. Для вас, для вас в первую очередь. – Он смотрел на меня без презрения или страха. Человеческий взгляд сквозь очки врача. Косин стал человеком, отринул робота своей природы. На миг, но мне захотелось заплакать.

– То есть это обман, не настоящая реальность?

– Да.

– В чем же тогда я не могу сомневаться?

– В сомнении.

– Да, вроде бы… Декарт так говорил, да?

– Именно Декарт. Михаил Борисович. – Произнёс он с несвойственной теплотой. – Отдохните, поспите. Назначу вам лечение. Поэтому и не хотел говорить правду, так как знал, к чему это приведёт. Но Света к вам будет приходить, она переживает за вас, поможет настроить душевный баланс. Снизит вероятность новых бурь, будет тихой гаванью. Я виноват перед вами, простите, поэтому должен вам. Закрою глаза на ваши с ней “семинары”. Она получит образование. Это её дар, как и мой. Как и ваш.

Я промолчал. Мне стало стыдно.

– До встречи, Михаил Борисович. – Он встал с койки и прижал журнал кистью к груди. – Вы встанете на ноги через, может, год. Последствия... Главное, не забывайте про вашу преподавательскую деятельность. Она вам понадобится... Спасибо, что выслушали. Хороших вам... Приятных воспоминаний. – И вышел быстрым шагом, словно боялся меня.

“Семинары”? Да, помнится, сидел на них, изучал математический анализ. Стояла жара в аудитории, но мы терпели до звонка…

[АС1]Песня Дэвида Боуи

[АС2]Легендарный гол рукой в истории, исполненный на 51-й минуте в состав сборной Аргентины четвертьфинального матча чемпионата мира по футболу 22 июня 1986 года против сборной Англии.