Успевший

1. Акуна матата, маиш!

Когда меня спрашивают, кого я больше люблю из родителей, я молчу. Не просто молчу, глупо улыбаясь и вертя головой, а молчу с самым серьёзным видом. Ведь вопрос-то, на самом деле, тоже серьёзный, и ляпать, не подумавши, что попало, лишь бы взрослые отцепились, я не могу себе позволить. Скажешь: «Маму!» — и папа обидится. Скажешь, что папу, — и вообще неловкая ситуация выходит. Мама обнимет и, заглядывая в глаза, станет повторять: «А маму? Маму любишь?» Как же взрослые не понимают, что нельзя задавать такой провокационный вопрос: я же своим однозначным ответом могу внести разлад в семью, и потому я молчу. Хотя правильный ответ я знаю, и раньше уже отвечал на этот вопрос. Правильно отвечал. Но мне только два года, и взрослые меня ещё плохо понимают. А ведь я так отчётливо говорил: «Ло-ти-те-тя!», но они смеялись: «Лепечет что-то!» Потому я отхожу в сторонку и шёпотом повторяю: «Родителей», — и уж когда я решу, что моё произношение будет достаточно разборчивым для взрослого уха, я их огорошу. Пусть не думают, что раз человек маленький, так обязательно глупый несмышленыш. Я уже при рождении знал такое, над чем бьются целые институты. Я так спешил поделиться своим знанием, меня так распирали эмоции, что, едва набрав воздуха в лёгкие, я закричал: «Эврика!» Но меня слушать никто не стал, отдали маме, а та дала мне грудь. И поскольку законспектировать я ничего не мог, то через неделю в памяти остались только какие-то отрывочные сведения о моём знании. А потом я и их забыл. Но ощущение того, что, пусть и недолгое время, я был умнейшим человеком не Земле, осталось.

А сегодня у меня — день рождения. Мне исполнилось два года. Вообще-то день рождения у меня был вчера, но вчера был мой день рождения для моих родителей. Пришли бабушка с дедушкой, взрослые дяди и тёти, которых я плохо знал или не знал вообще. Задавали дежурные вопросы про маму-папу и «сколько мне годиков». Я неумело показывал два пальчика, и они радостно хлопали в ладоши. Какой-то дядя в телевизоре сказал «акуна матата», и я, на свою беду, повторил эти слова, отчётливо и без запинки, чем привёл в неописуемый восторг всех окружающих. Видимо, чередование гласных и не столь сложных согласных букв не стало непреодолимым барьером для моего языка. Мама объяснила мне, что в переводе фраза означает «всё будет хорошо», и за вечер на бис мне пришлось повторить её раз сорок.

Потом гости сидели за столом, выпивали и говорили про меня (про меня — недолго, минут пятнадцать). Дальше тосты пошли за моих родителей и родителей моих родителей (вот почему я сказал выше, что вчера был мой день рождения для моих родителей). Дядя Дима, папин брат, пришёл со своими сыновьями, Артёмом и Андреем. Они старше меня, но мне с ними интересно. Мы немного попрыгали-побегали, пока моя майка не стала мокрой, а потом меня покинуло праздничное настроение. Днём мне не дали поспать, и я раскапризничался (как видите, не беспричинно), для пущей убедительности разбил кружку, обмазался соплями и, когда мама положила меня в кровать, с улыбкой заснул. Как гости разошлись, я не слышал, ведь мне снился детский парк, в который папа обещал меня сводить завтра.

Итак, сегодня воскресенье, и у меня день рождения для меня. Сами понимаете, спать в такой день допоздна я не мог, поэтому встал в шесть часов утра. Родителей вставать пришлось уговаривать. Я особо не настаивал, разобрал вчерашние подарки, поиграл с машинками, но спустя два часа решил, что им пора и меру знать. Я зашёл в их спальню и твёрдо сказал:

— Сё! Дём! (Всё! Идём!) — что означало: «Уважаемые родители! Пора бы вам приступить к выполнению данного мне вчера обещания (иногда в скобках я буду писать понятный взрослым перевод моих слов).

Папины действия намекнули мне, что мой сегодняшний день рождения может закончиться, так и не начавшись. Он перевернулся с боку на бок со словами:

— Воскресенье… имей ты совесть… ещё пару часиков… три диска из видеопроката… и никуда из дома… — затем натянул одеяло до подбородка и замер в надежде, что я войду в его положение.

Но мама сняла груз с моей души и снова наполнила её ожиданиями.

— Папа! Ты же обещал! — сказала она, и папа открыл глаза.

— Какой ты большой у меня! — папа зевнул. — Спатьки не хочешь?

— Неть! — я был категоричен.

— На нет и шансов нет, — папа отбросил одеяло и спустил ноги с кровати. Я даже устыдился своим давешним мыслям, ведь папа — настоящий мужчина, раз дал слово, то сдержит обещание. Даже обещание, данное ребёнку.

— Дём ням-ням (идём кушать), — я взял его за руку, и мы пошлёпали на кухню, по ходу движения собирая со стульев свою одежду.

— Сын! У тебя такие же широкие плечи, как у папы! — умилялась, глядя, как я, маленький человек в пижаме, веду за руку свою взрослую копию в трусах.

«Утром надо хорошо покушать, чтоб были силы до обеда ноги тягать». Этому папиному правилу я старался следовать неукоснительно. Пару раз я его нарушил, и тогда сил прийти с прогулки домой у меня не хватало, и я с рёвом просился к маме на руки. С рёвом потому, что было обидно за собственную глупость. Ведь папа меня предупреждал.

Неспешное чаепитие, умывание, мультики по телевизору не нарушили моих планов, и ближе к полудню я выбежал из подъезда, подпрыгивая на каждом шагу.

— Мне бы так скакать, я бы никогда жиром не зарос, — папа вслед за мной спрыгнул с предпоследней ступеньки лестницы и, развернувшись, протянул руку маме. — Сударыня, извольте спрыгнуть и вы, дабы поддержать в форме вашу пока ещё стройную фигуру.

— Не дождёшься. Да и кто это на каблуках прыгает? Ты явно хочешь, чтоб я ноги поломала и месяца три проходила в гипсе. А ещё лучше, чтоб шею свернула, и ты привел бы в дом какую-нибудь прохвостку.

Мама, конечно же, шутила. Она точно знала, что вынести нас с папой никакая прохвостка не смогла бы. Незаменимые люди есть, я в этом не сомневался.

— Что за мысли в такой солнечный день, мадам? Малыш, нам нужна другая мама?

— Неть! — не задумываясь, ответил я. — Холося (хорошая).

Родители заулыбались, а я уже дёргал водительскую дверь папиной машины.

— Я бибика (я водитель)!

Стоит ли вам объяснять, что значит для ребёнка возможность покрутить руль настоящей машины, понажимать на всякие кнопочки и залезть во все кармашки?

— Малыш, но мы же спешим в парк, — сказал папа и уселся за руль.

Мы стали с ним почти одного роста. И тут я посмотрел ему в глаза (я редко пользуюсь этим приёмом, но уже успел убедиться в его эффективности) так, что он сразу понял: отказать мне в такой значимый для меня день нельзя. Папа вышел из машины, и она оказалась в полном моём распоряжении. Я полностью смог удовлетворить свою тягу к настоящей технике: стёкла в машине опускались и поднимались, музыка гремела так, что закладывало уши, багажник открылся, сидение ездило вперёд и назад, горели разные лампочки и звенел откуда-то взявшийся колокольчик. Я похлопал тяжёлой дверью и с трудом покрутил большой руль.

— Сё (всё)! — моему восторгу не было предела. Я перебрался на задний диван и крикнул родителям:

— Поекали (поехали)!

С папой я езжу часто, но дорогу в детский парк не знаю, поэтому выбор маршрута всецело доверил ему. Я сидел на коленях у мамы, смотрел в окно и тараторил без умолку, называя марки проезжавших мимо машин.

— «Сидесь»! «Ати»! «Гуи»! «Ёть»! «Пезо»! «Додь»! («Мерседес»! «Ауди»! «Жигули»! «Тойота»! «Пежо»! «Додж»! )

— Ну ты посмотри, по каким таким признакам он их различает?! — мама удивлялась, а папа смеялся:

— Почувствуй разницу между мужским мозгом и женским!

Мы остановились на парковке перед зеркально-синим зданием, и папа показал на большие буквы на третьем этаже:

— Вот и приехали. Там находится детский развлекательный центр «Динозаврик». Идём?

Как он мог сомневаться в том, что я пойду? Зачем спрашивать?

— Дём!

Такого я в своей жизни не видел ни разу! Большой, в пять, даже шесть моих ростов надувной динозавр раскачивался на крыше над входом в детский центр. Внутри… Внутри разбегались глаза, хотелось быть во всех местах одновременно, но, понимая невозможность этого, а также то, что сюда теперь мы будем ездить регулярно и я везде побываю, я как уперся в детский лабиринт, так и не покидал его. Сотни пластиковых шариков, батут, горки, лестницы, кубики, канаты, тёмная комната, через которую нужно было быстро пробегать, чтоб не успеть испугаться, визжащие дети — что ещё надо двухлетнему ребёнку, чтоб эмоции его захлестнули, а он своим криком присоединился к этому хаосу?

Час пролетел как одно мгновение.

Я настолько увлёкся, что даже не обращал внимания на родителей. Конечно, периодически они попадали в поле моего зрения, но взгляд на них я не фокусировал. Ну что ж возьмёшь с меня: заигрался. Но мама подошла ко мне именно в тот момент, когда я подумал, что неплохо бы было присесть и выпить чего-нибудь.

— Малыш, может, пить хочешь? — она протянула мне пакетик сока с вставленной в него трубочкой, и я словом «Угу!» поблагодарил её за проницательность.

Мы вышли из здания. На улице ярко светило солнце, но жарко не было. В такую погоду домой не хотелось, а продолжить гулять было бы в самый раз. Я не вчера родился, и папа не вчера меня увидел, то есть понять, глядя на меня, моё настроение он иногда мог.

— Поехали в парк Горького!

«Ого! Гуляем!» Я снова был полон сил и волчком закрутился перед машиной: что поделать, опять эмоции через край. Что такое «парк Горького», я не знал, слово парк мне знакомо, но что в нём горького? Впрочем, папа плохого не предложит.

Я сел рядом с мамой и стал рассказывать ей про динозавра, но понял, что, пока немного не успокоюсь, она не почерпнёт никакой полезной информации из моих звуков. И тут случилось страшное: я захотел писать. Может, для кого-то в этом нет ничего пугающего, но для меня такое желание означало одно: мы едем не в парк, а домой. Дело в том, что я не признаю общественных туалетов, а разные кустики, травки и тёмные уголки, во-первых, мало напоминают туалетные комнаты, во-вторых, я не могу при посторонних справлять свои естественные потребности, а в-третьих, гадить по углам не культурно. Я уже взрослый человек, и памперс на улицу мама мне не надевала. Зачем мне памперс, если я всё равно не могу писать в штаны? Мне нужен был только мой синий горшок, и потому я обычно ставил родителей в известность о своём желании и терпел до самого дома. Это обычно. Но сегодня я очень хотел в парк и совсем не хотел домой. Мы были очень далеко от него, а в том, что папа захочет ехать домой, а потом в парк, я немного сомневался. И я заплакал. Мама стала меня успокаивать, но понять мужчину иногда может только мужчина.

— Момент! — сказал папа и резко свернул в местный проезд. Через минуту машина остановилась, папа взял меня на руки, прошёл со мной через арку к высокому (для меня) забору, приподнял над кустами за этим забором и опустил на землю. Я оказался на небольшом пятачке, окружённом густой растительностью.

— Шикарное место, сынок, — папина голова показалась над кустами, — вокруг ни души, под ногами — песочек, а снаружи тебя не видно совсем. И всего-то нужно тебе принять решение: или-или.

Я думал, я настраивался. Решение пришло не сразу, но когда струйка стала уходить в песок, я понял, что оно было правильным. И на душе сразу стало легче.

— Папа, сё!

Снова над кустами показалась голова, одобрительно кивнула, а длинные руки перенесли меня наружу.

Подпрыгивающий сын произвёл на маму самое благоприятное впечатление.

— Не может быть! Как тебе удалось?

— Там детский сад, в котором я провёл свои первые сознательные годы, — ответил ей папа. — И мне ли не знать места, где в трудную минуту можно было уединиться. Там до сих пор мало что изменилось.

В машине я успокоился и до самого парка сидел тихо. Я думал, что сегодня один из важнейших дней в моей жизни, ведь я понял, что многое, если не всё, зависит только от меня. Нужно лишь очень захотеть чего-то и потом решиться это сделать.

От входа в парк начиналась широкая аллея. Ограда, уходившая далеко влево и вправо, говорила о том, что парк большой, а значит, на такой громадной территории может быть много интересного. И интересное началось с первых шагов…

Воздушный шарик, наполненный гелием? Нужен! И, привязанный к моему запястью, шарик парит где-то высоко над моей головой.

Сладкая вата? Да разве ж можно от неё отказаться! И липкие паутинки залепили моё лицо от уха до уха.

Светящиеся палочки? Конечно, мне же так страшно бывает по ночам! И, размахивая палочкой, я бегу туда, где толпятся люди и громко играет музыка.

Электромашины… Как? Я сам буду ей управлять? Хочу! И двадцать минут, ощущая себя настоящим гонщиком, я наматываю круги между сосен.

Детская площадка, с горками… Уже не так интересно, но когда столько детей, почему бы и не скатиться? Вон с той, с самой высокой. Раз сто.

Разбитая коленка… Когда такое классное настроение — это мелочь!

Гуси-лебеди… Вместе с папой… Дергая за рычажок, он то поднимал нашу кабинку вверх, то опускал её вниз. Изменение высоты происходило рывками, и это немножечко пугало. Ровно настолько, чтоб незаметно взяться за папин палец и успокоиться.

И вот оно — колесо обозрения. Высокое. Если снизу попытаться разглядеть его верхушку, то можно опрокинуться на спину. Спасибо родителям, они купили билеты в закрытую кабинку, иначе со мной снова могло бы случиться страшное. Так высоко я не поднимался ни разу. Чтоб кроны деревьев были далеко внизу, чтоб виден был город до самого горизонта, чтоб летящий в небе самолёт не казался таким маленьким? Нет, такого ещё не было.

Я ещё много чего хотел и получил бы это обязательно, но, присев на скамейку с мамой, положил ей голову на колени (ведь я её люблю и таким способом иногда показываю ей это) и, к своему стыду, уснул.

Проснулся я в своей кровати. Было светло, но солнце в комнату не попадало, и я понял, что день ещё не закончился, просто наступил вечер, а раз так, то… то ещё можно успеть покататься на велосипеде!

Родители кушали на кухне. С моим появлением мама поставила на стол ещё одну тарелку, а я проверил, чтоб её содержимое точь-в-точь совпало с тем, что ест папа. Мы с ним — мужики, и делать между нами различия в еде, я считаю, недопустимо.

— Сипед, — как можно печальнее сказал я, вытерев рот, и заискивающе посмотрел папе в глаза. — Папа, сипед!

Ни один папа, если это твой папа, не устоит перед таким взглядом.

— Кто его такому научил?

Папа не злился, он просто стал собираться со мной на улицу.

А велосипед у меня, хочу я вам сказать, знатный. Не просто детский трёхколёсный, а почти взрослый с двумя большими колёсами и двумя маленькими. Езда на трёхколёсном — одно мучение: ноги болят, скорости нет, да и папа идёт быстрее. А на моём… Папа часто просит не гнать, и я периодически останавливаюсь и жду его. Вот и сегодня я гордо еду впереди него, а он несёт пакет с ведёрками, лопаточками и машинками. Наша цель — песочница в сквере. Чаще я хожу туда с мамой, поэтому папа сзади, а я показываю ему дорогу.

Играя в песочнице, я опять упустил папу из виду. Я занимался своими детскими делами, рыл ямы, строил гаражи, отбирал у других детей машинки и давал им свои, катался на чужих велосипедах (чтоб убедиться, что мой лучше) и совсем не беспокоился за отца. Я знаю, что он взрослый и потеряться не должен.

Стало смеркаться. Мой день рождения для меня удался. Даже превзошёл мои ожидания. Такой день неплохо было бы закончить сладким чаем с кексом. Я засобирался домой. Сложил в кучу игрушки и поискал взглядом папу. И ему было достаточно этого взгляда, чтоб подойти ко мне, всё собрать в пакет, подкатить велосипед и сказать:

— Ну, штурман, веди домой!

Я выбрал дорогу, и вовсе не ту, по которой мы пришли сюда. По этой дороге можно было катиться, редко нажимая на педали, к тому же она шла мимо автостоянки, и я хотел, чтоб папа ещё раз оценил, как я разбираюсь в машинах. На стоянке стоял (и не придирайтесь к словам, именно стоял) длиннющий «Линкольн». Мама говорила, что это лимузин. Вот этим словом «музин» я и хотел удивить папу.

Я неспешно ехал. Было тепло и тихо. Я улыбался своим мыслям и мысленно благодарил папу за то, что в этот день он сделал всё, что я хотел. И даже то, о чём и не мечтал. В сквере зажглись фонари, и эти яркие шары очень красиво смотрелись в ветвях лип.

— Так, переходим дорогу. Слазь с велосипеда и давай мне руку, — мы стояли перед зеброй, и я уже видел белые очертания лимузина. — Смотрим налево, смотрим направо.

Здесь редко проезжают машины, это старая дорога, но родители всегда требуют, чтобы на дороге я был очень внимателен, переходил только в установленных местах, и я неукоснительно придерживаюсь этого правила.

— Идём, — папа сжал мою руку, а в другую взял велосипед. Он очень сильный, он одной рукой может нести большой велосипед!

И тут я услышал визг резины, и из-за поворота, ослепляя нас светом фар, вылетела машина. Она ехала очень быстро и была с каждым мгновением всё ближе и ближе. Папа отпустил мою руку и толкнул меня в спину. Даже не толкнул, а взял сзади за рубашку и бросил вперёд. Я упал на обочину и заплакал. Мне было больно, очень больно. Я разодрал в кровь колени, ладошки, ударился плечом и прикусил губу. И ещё я не понимал, почему папа так поступил со мной. И мне стало обидно до слёз. Обидно даже больше, чем больно…

Машина пронеслась и скрылась в темноте, а папа всё не подходил ко мне. Я встал, осмотрелся, но рядом его не увидел. Куда он мог деться? И только тут я обратил внимание на помятый велосипед метрах в пятнадцати от себя, а ещё дальше заметил лежащего на дороге папу. Он не вставал, потому выяснение отношений я решил отложить на потом и медленно пошёл в его сторону. И чем ближе я подходил к нему, тем отчётливее различал темные разводы на асфальте возле папы и увеличивающееся бурое пятно на его белой майке. Кровь? Я испугался. Это действительно очень страшно, когда твой папа лежит в крови, а ты ничем не можешь ему помочь. Плакать я перестал. Жалеть меня было некому, а просто так реветь не было смысла. Надо было что-то делать, но что именно?

— Саська-какаська, — ругал я себя за несообразительность и бестолковость.

Куда звонить в таких случаях, я знаю, в кино видел, да только по какому номеру? И кто там меня станет слушать, кто поймёт, о чём я говорю? Надо позвонить тому, кто хорошо меня знает, кому не составит труда понять меня… Маме! Я два раза обошёл вокруг папы, пока решился взять из чехольчика у него на поясе телефон. Папа запрещал мне брать его без спроса, но сейчас глупо было спрашивать разрешения. Присев на корточки, я вытянул телефон и сразу же нажал цифру 5 (папа как-то сказал, что мама у него под этой циферкой, потому что она женщина на пять баллов).

В трубке раздался мамин голос.

— Дома скоро будете?

— Лё! — сказал я по-взрослому. — Папа… макина… ба-бах!

— Малыш, ты уже идёшь домой? — весёлость в мамином голосе была совсем не к месту, и мне это не понравилось.

— Неть! Папа… макина… ба-бах!

— Ты упал с велосипеда? А как погуляли? А дома скоро будете? — мама засыпала меня вопросами, и я начал нервничать. Да, я часто употребляю слово ба-бах, когда рассказываю, как во время прогулки упал с велосипеда, но тогда же звучит слово сипед, а сейчас я его не произносил. Выходит, мама меня совсем не слушает!

— Неть! Неть! Неть! Моти (молчи)! — кричал я в трубку, надеясь, что мои эмоции заставят маму прислушаться к моим словам. — Папа… макина… ба-бах! Боя (больно)!

Похоже, крик ребёнка подействовал на неё отрезвляюще. Вместо сюсюканья я услышал в трубке тревожный голос:

— Вы где? Что-то случилось с папой?

— Дя (да)! Макина… ба-бах!

— Что? Сынок, я правильно поняла: папу ударила машина? Да?

— Дя! Дя!

— Скажи, малыш, где вы находитесь?

А как я мог ей сказать, что мы находимся на старой дороге за стоянкой возле пешеходного перехода? Вы себе представляете такую фразу из уст двухлетнего ребёнка? Я задумался, посмотрел вокруг. За забором белел «Линкольн».

— Музин, беи музин.

— Ты видишь лимузин? Вы где-то там? Около стоянки?

— Дя! Беи музин. Списи (спеши)! — сказал я в трубку и нажал на кнопку отбоя.

Теперь нужно было привести в чувство папу.

— Маиш! — нежно позвал я его, но ответа не последовало. Действовать надо было радикально.

В траве на обочине я нашёл пакет с игрушками и достал из него свою самую любимую машинку. Это была модель Peugeot 307 светло-зелёного цвета. Мама говорила, что когда-то у папы была такая машина, и я тогда подумал, что он точно мой папа, ведь у него даже вкусы такие же, как у меня. Я подошёл к папе, разжал ему пальцы на правой руке и положил на ладошку машинку. Папа должен был оценить такой мой поступок, ведь я отдал ему свою самую любимую вещь, я же даже прикасаться к ней никому не разрешал. И папа оценил. Он открыл глаза, пошевелил пальцами правой руки, посмотрел на меня, потом на машинку и сказал:

— Спасибо. Ты как?

— Хасё (хорошо). Носька боит.

— Ходить можешь? Голова, руки целы?

— Хасё. Пасян!

— Да нет, ты не пацан, а настоящий мужик… Ты же не будешь плакать?

Папа закусил нижнюю губу и закрыл глаза. Ему было больно, и я, как мог, старался его поддержать. Я провёл рукой по его лбу, вытирая кровь, и обнял за шею.

— Сина-сина!

— И я тебя люблю, малыш, сильно-сильно, — папа снова открыл глаза. И улыбнулся. Ему было трудно это сделать, я видел, но он улыбнулся. И я улыбнулся ему в ответ.

— Я сё де. Сё ната.

— Ты сделал всё, что надо? Да? — папа улыбнулся ещё раз.

— Дя, сё.

— Тогда остаётся только немножечко подождать.

Папа попробовал перевернуться на левый бок, но смог лишь упереться правой рукой в землю — и обмяк. И мне так стало его жалко, как я ещё не жалел никого в своей жизни. Мне хотелось разреветься в голос. Но я понимал, что папе намного труднее, чем мне, и я не хотел, чтоб он переживал ещё и из-за меня. Я прижался к его слегка небритой щеке и сказал:

— Акуна матата, маиш!

И папа мне поверил. Его глаза стали блестящими (мне даже показалось, конечно же показалось, как слеза пробежала по его щеке и упала на асфальт), он молча сжал мою руку, а уголки его губ слегка приподнялись.

Так мы и сидели, точнее, я сидел возле лежавшего папы. Он держал меня за руку, а я её не выдёргивал, понимая, что сейчас папе очень важно, чтобы я держал его за руку. А скоро вокруг всё завертелось. Прибежала мама, много звонила, плакала, суетилась возле папы и меня, задавала вопросы, но я молчал. Я поддерживал папу. И когда мама ставила меня на ноги, осматривая со всех сторон, я снова садился на землю рядом с ним и брал за руку: было рано ещё оставлять его одного.

Потом приехала скорая, мама взяла меня на руки, и вот тут-то я уже не сдержался и дал волю своим чувствам. Слёзы градом текли по моему лицу, я всхлипывал, и мне потом было очень долго стыдно за такую мою несдержанность. К тому же мой неприглядный портрет дополнила мама, платком размазав грязь на моём лице.

Врачи быстро осмотрели папу и положили его на носилки. Он повернул голову в мою сторону, и я понял, что должен подойти к нему.

— Тавь! — попросил я маму поставить меня на землю и, вытирая ладошками слёзы, подбежал к носилкам.

— Остаёшься за старшего, сын, — папа смотрел мне в глаза, и для меня это были не пустые слова, а самый что ни на есть серьёзный отцовский наказ. — Первое время мама будет немножечко расстроенной, ты уж поухаживай за ней. А я скоро вернусь домой. Очень скоро.

Один врач (или санитар?), подслушав наш разговор, ухмыльнулся. А я кивнул папе головой и через плечо посмотрел на маму. Ей не стоит ни о чём теперь беспокоиться. И перестал плакать. Совсем. Ведь папа меня никогда не обманывал.

2. Уроды

Двое мужчин сидели на скамейке у детской площадки.

— Скажи, Семёныч, откуда берутся эти?

— Ты о ком, Иваныч? — Семёныч повернул голову и посмотрел на спрашивавшего единственным глазом.

— Ну, эти, — мужчина махнул трёхпалой рукой в сторону песочницы, в которой строили песочные замки два малыша.

— Природная аномалия, Иваныч. И ничего тут не сделаешь.

— Я вчера их родителей видел... Нормальные такие, как мы с тобой.

— Это ж внуки хромого Стаса. Помнишь такого? Он недавно с семейством вернулся. Оттуда, — Семёныч неопределённо мотнул головой.

— Того Стаса, что в молодости на охоте третью ногу потерял? Его ж лет двадцать не было в городе...

— Двадцать пять. Его по партийной линии то ли послом за бугор отправили, то ли директором на совместное предприятие. Как уехал с семьёй, так только сейчас и вернулся.

— Выходит, внуки там родились, — Иваныч когтем среднего пальца вытянул из пачки сигарету и закурил. — Может, потому и уродились такими, что там?

— Может быть, — Семёныч глубоко вдохнул выпущенный Иванычем сигаретный дым. — Говорят, там всё другое: продукты вкус не такой имеют, земля рыхлее, солнце ярче, воздух особенный, пьянящим называется, и люди такие, как эти дети, почти все. Тяжело там, как ни крути.

— Да, то ли дело у нас — райский уголок. Но эти... С ними даже дети не хотят играть, — Иваныч брезгливо сморщился. — Боятся.

— Да что ты, сосед, детям всё равно с кем играть, играют и с ними. Твой-то где? — Семёныч вопросительно поднял густую бровь, идущую от уха до уха.

— Да вот он, — мимо песочницы на невероятной скорости пробежал четырёхногий мальчик. — Всё никак не может стрижа догнать.

— Великим спортсменом будет, это ты уж мне поверь, — Семёныч печально выдохнул. — А я своего внука две недели не видел.

— Что, опять на обследовании? — Иваныч с интересом глянул на приятеля. — Колись же!

— Ну да, вояки теперь им заинтересовались. Говорят, третий глаз на затылке редко у кого открывается. Вроде как мимо такого солдата мышь не проскочит. Да только явно не погранцы за ним приезжали...

— Не важно кто, Семёныч, главное, в люди пробьётся. А этим, — Иваныч снова посмотрел на детей в песочнице, — что светит? Страшные они. Как посмотрю, так вздрогну. Это ж надо: две ноги, две руки, два уха, два глаза, ноздри две... Хвоста даже нет! Глазу не за что зацепиться. Какие-то они... зеркальные, что ли...

— Это ты, Иваныч, точно подметил. И хоть народ у нас живет культурный, большей частью терпимый ко всякого рода отклонениям, тяжело придётся им по жизни, уродам...

3. Сам себе режиссёр

«К лучшему. Теперь хоть прятаться не надо. Смогу для себя пожить. А то и женюсь ещё! Сорок лет-то всего, ну, точно, женюсь!»

Это была первая мысль, которая залетела в лысеющую голову Михаила Смирнова после того, как теперь уже бывшая жена захлопнула за его спиной входную дверь их общей – в прошлом – квартиры.

Спустя полгода сидевший в помятом костюме на диване перед телевизором в достаточно презентабельной, но не такой дорогой, как три месяца назад, квартире человек мало был похож на ухоженного мужчину, притягивавшего женские взгляды. Оказалось, что бытовые мелочи, проходившие мимо него, поскольку занималась ими бывшая жена, отнимают уйму времени, а алименты и аренда квартиры – уйму денег. Вместе они привели к тому, что былой лоск улетучился, а в глазах Смирнова появилась озабоченность. Заначка, с которой он уходил, растаяла, а без денег, как поёт Шнуров, и любви нет. Какая-то любовь в его жизни оставалась, но уже не та, что могла бы заставить думать о женитьбе, а за последние две недели в его съёмной однушке вообще не звучал женский голос.

Готовить себе ужин он ленился, потому проводил уже который вечер в компании початой коньячной бутылки и телевизора.

– Все мы бабы-стервы... – на канале "Ностальжи" страдала Аллегрова, но желания слушать её у Смирнова не было. Он искал какой-нибудь интересный фильм.

– О, "Жмурки"! – на пару минут он задержался на "ТV1000". – Какие актёры тут все молодые. А как фамилия этого нерусского, что называет себя единственным негром российского кино? Нет, не вспомню… Да и хрен с ним.

На ТНТ молодая актриса изображала опытного следователя.

– Картина преступления складывается, но… нет мотива.

– Да знаю я все ваши мотивы! Уцепиться посильнее за мужчинку пожирнее – основной, – скривив рот, ответил ей Смирнов и щёлкнул пультом дальше, одновременно выливая остатки коньяка в бокал.

– Позвоните маме!..

Палец Смирнова автоматически оборвал рекламный голос, но его мозг успел обработать эти два слова.

"А хорошая идея! Надо позвонить маме, маме сынульки моего, извиниться там… Вдруг назад примет? А лучше не звонить – поехать! Купить цветов и с порога ноги целовать… Какая уж тут гордость... Если не простит, так хоть накормит. Да, цветы и сыну подарок..."

Долго раздумывать Смирнов не любил. Через минуту он вышел из квартиры, а через три – с небольшим превышением скорости ехал по знакомому адресу.

Когда в его полосе появилось препятствие в виде дорожных рабочих, латающих дыры в асфальте, он вспомнил, что тормоза придумали трусы, и, поддав газу, решил уйти из первого ряда в третий. Резко крутанул руль, зацепил попутную машину, снёс оградительный пластиковый барьер и влетел в стоящий в среднем ряду погрузчик ремонтников.

Капот его чёрной Audi стал домиком, а сам Смирнов головой разбил лобовое стекло. "Кажется, я нос сломал", – подумал он и вывалился из авто.

В сознание его вернул звук серены.

"Сейчас всё разрулю. Терпила не пострадал, пары соток на ремонт корча ему хватит, погрузчик кисточкой подкрасят, с ментами добазарюсь..."

Он подошёл к Skoda с мигалками на крыше.

– Товарищ майор! Тут вот какое дело…

Однако майор не слышал и не видел Смирнова, который, медленно поднимаясь над землей, покидал место ДТП.

4. Ротный писарь

«Здравствуйте, дорогая и глубокоуважаемая Ирина. Не знаю, как Вас по батюшке, точнее, знаю, но так как Вы мне по отчеству не представлялись, то и впредь буду величать Вас Ирина. Или Ирочка.

⠀Пишу Вам из горящего танка. Да-да, ведь теперь я солдат. Солдатская жизнь, хочу сказать Вам, не сахар. И мир через амбразуру видится крайне плохо. Узкий он какой-то, невыразительный и бесцветный. Совсем не такой, каким видится из окон Вашего замка во Франции. И только осознание того, что где-то за границами этого узкого мира, где-то очень далеко, есть Вы, помогает мне не взвыть сейчас и поможет не сойти с ума за эти два года, которые я проведу вдали от Вас. И без Вас.

⠀А пока огонь плавит броню моего танка, я представляю, что это Вы согреваете меня в эту промозглую осень, что это Ваше, а не огня жаркое дыхание заставляет моё тело расслабиться в приятной истоме. И если этот мой первый бой не станет последним, я буду считать, что только Ваша молитва уберегла меня.

⠀Ну вот и всё. Становится слишком жарко. Нечем дышать. Помолитесь за меня.

⠀Ваш солдат»

⠀— Вот, — рядовой Мирошник протянул исписанный лист сержанту, — готово.

⠀Сержант Жданович поднял вверх большой палец правой руки и вырвал из полуобщей тетради чистый листок в клетку.

⠀— Так. Ещё одно письмо сегодня, для Коваля, — он заглянул в блокнот, — признание в любви, бабу Светой зовут.

⠀— Товарищ сержант, давайте завтра, а то от писем этих у меня уже каша в голове, — взмолился рядовой.

⠀— На завтра свой список, солдат. А у Коваля дембель через месяц, ему личную жизнь устраивать надо. Так что пиши, это ж не окоп рыть, отдых, считай. К тому же оплачиваемый, — подмигнул Жданович Мирошнику и поставил перед ним бутылку пива.

⠀«Жлоб, какой жлоб», — подумал рядовой, посмотрев на полулитровую бутылку, — скорей бы уж ты дембельнулся". Жданович уходил вместе с Ковалем, и Мирошник рассчитывал перехватить этот письменный бизнес.

5. Сто и ни одного

Он считал себя счастливым человеком: у него было сто друзей.

А потом у него появилось – счастливый ведь! – сто рублей.

И друзья стали приходить к нему и просить в долг. Один за одним. И девяноста девяти друзьям он дал по рублю. Дал с лёгким сердцем и не настаивал на возврате долга (жил же раньше без этих денег, не бедствовал). А друзья и знали, что он никогда не попросит вернуть. И не возвращали.

Последний рубль он не тратил, ведь коль поделил деньги на всех друзей, то и сотого друга не хотел обидеть. А друг всё не шёл. И тогда он отправился к другу сам и спросил, почему тот не приходит.

– Понимаешь, – с горечью в голосе сказал друг, – я шёл, спешил даже, но я не успел. Я стал последним. Если б я был хотя бы девяносто девятым, то – да, попросил бы без вопросов, а так – последним. А последнее даже мент поганый не забирает.

И тогда он подумал, что такой друг стоит двух.

А друг просто был ментом.

6. Женская интуиция

В один из дней жизнь раскладывает карты таким образом, что ты отчётливо понимаешь, что с человеком, с которым ты прожил столько лет, тебя ничего больше не связывает, кроме этих самых прожитых лет.⠀

Что дети, которые выросли и разъехались, пусть даже недалеко, и были тем цементом, который держал вашу стену под названием семья.⠀

Но их — нет, а кирпичики оказываются сами по себе, шевелятся рядом, но друг за дружку уже не держатся.⠀

И вот сидит такой человек с клеймом возраста на лице перед тобой и на примитивном диалекте рассказывает про мелочные проблемы, которые вроде и отношения к тебе не имеют.⠀

А в голове твоей одни маты.⠀

И не изменить ничего, и назад не отыграть.⠀

И намёки твои вполне конкретные на то, что ну задница какая-то беспросветная опустилась на тебя, человек этот не воспринимает, даже в глупости пробует обвинить.⠀

А когда в стотысячный раз звучит фраза про мужика в доме и ножи тупые, ты достаёшь самый длинный нож и начинаешь его затачивать, медленно, периодически проводя пальцем по лезвию, погружаясь в свои мысли, меняясь в лице даже.⠀

И человек этот, подойдя со спины, — раз! — раскраивает тебе кухонным топориком череп.

7. Переход

Старушка стояла на нерегулируемом пешеходном переходе и не решалась перейти дорогу. Водители снижали скорость, но, видя, что женщина не торопится переходить, продолжали движение. Когда машины были далеко, она ступала на зебру и тут же возвращалась назад.

– Давайте я вам помогу перейти, – предложил молодой мужчина, поднятой рукой остановив приближающийся поток авто.

– Помоги, сынок, помоги, – ответила она, схватившись левой рукой за протянутую ладонь.

Медленно перешли они улицу, настолько медленно, что парень даже подумывал о том, чтобы взять бабулю на руки и перенести.

– Спасибо, сынок, дай Бог тебе здоровья! – сказала бабушка, перекрестив его спину.

Парень ушел вперед. Через несколько шагов он обернулся, чтобы посмотреть, с какой скоростью идет старушка. Женщина, повернувшись к нему спиной, стояла на пешеходном переходе и пыталась перейти дорогу.

"Чудит бабка", – подумал он, но возвращаться уже не стал.

Перед зеброй нерегулируемого пешеходного перехода стояла пожилая женщина. Она могла бы перейти дорогу и сама, но ждала того, кто ей поможет. Она давно жила одна. Ей не хватало общения и тепла пусть даже совсем чужой руки.

8. Шанс

В детстве Полина очень хотела съездить к морю и на берегу найти морских кроликов, ведь они непременно должны быть, раз есть морская капуста.

Но у её родителей не было денег на поездку, и моря она так и не увидела.

Прошли годы.

Полина выросла.

Многое могла себе позволить, но никогда не ездила на морские курорты.

И не потому, что мечта перестала быть мечтой.

Она предпочла сохранить в себе кусочек детства, в котором на морском берегу морской кролик ест морскую капусту.

Ведь пока она не видела побережья своими глазами, у кролика оставался шанс.

9. Бабочки

Обмазавшись розовыми соплями, Оптимистка несла по жизни и в руке наполовину полный стакан. И столкнулась с Пессимистом. Пессимист ждал подвоха от всех вокруг, в том числе и от девчонки, идущей навстречу, поэтому предусмотрительно увеличил боковой интервал, но — закон подлости! — недостаточно для той, которая срывается за пролетающей мимо бабочкой. Он расплескал немного воды из своего полупустого и уронил солнцезащитные очки.

— Какое счастье, что мы с вами пересеклись! — защебетала Оптимистка. Она поставила на скамеечку свой стакан, подняла с земли очки, протерла их платочком и протянула Пессимисту. — Вот, возьмите. И простите, пожалуйста.

— Счастье, говоришь? — Стакан Пессимиста составил пару стакану Оптимистки. Двумя руками он ухватил очки. — Смотри, стекло треснуло. — Нацепил очки на нос. — И мир вместе с ним.

— А я вам новые подарю!

— "Монтану"? Они стоят, как твоя жизнь. Подарит она... Иди давай...

Пессимист потянулся за стаканом.

— Ну вот, и какой из них мой?

Стаканы, как двое из ларца, были одинаковы и с лица, и по объёму содержимого.

— Ой, близняшки! Берите любой. Если не видно разницы, то какая разница?

От улыбки девушки у Пессимиста задергалось правое веко.

— Я от твоего стакана заразиться боюсь. Безудержным оптимизмом.

Он присел на корточки, прищурил левый глаз и выбрал тот, воды в котором было чуть-чуть меньше.

— Должна будешь, — бросил через плечо Пессимист, удаляясь.

— Отдам обязательно! В следующий раз, как встретимся!

— Не дай бог, — пробурчал Пессимист себе под нос.

Он свернул на дорожку к выходу из парка. Шёл медленно, попивал воду маленькими глотками и клял жару. Когда мимо пролетела бабочка, его рука сама собой протянулась к ней. И бабочка, сделав круг, опустилась на раскрытую ладонь.

10. Успевший

Люди входили в лабиринт и упорно искали выход из него: почему-то они считали, что там, на выходе из лабиринта, их ждёт нечто такое, что каждого сделает счастливым. А им очень хотелось счастья. И они блуждали, годами, останавливались в пути, устав, и снова отправлялись на поиски. Они встречались с такими же ищущими, делились опытом, говорили, куда стоило бы пойти и где счастья точно нет. Многие, не найдя выхода в каком-то направлении, были убеждены, что и другим там счастья не найти. И им, по разным причинам, часто верили: просто лабиринт был большой, и люди – умные ведь учатся на чужих ошибках – предпочитали поискать в других местах. Кто-то искал в одиночестве, некоторые блуждали целыми семьями. И при случае рассказывали друг другу истории о том, как кто-то где-то когда-то нашёл-таки выход из лабиринта, а с ним и счастье.

⠀

Он также поддался этой всеобщей "помешанности" и вошёл в лабиринт. Но достаточно быстро осознал, что не готов искать выход, потому как понял, что то неизвестное счастье на выходе не может быть дороже ему того, что он оставил на входе. Может, по каким-то критериям, оно и будет дороже, но уж точно никак не нужнее.

⠀

И он, в отличие от остальных, стал искать не выход, а вход. А поскольку людей, помнивших о месте входа, было несравненно больше, чем что-то достоверно знавших о выходе, он достаточно быстро вернулся ко входу. Это случилось неожиданно. Не было никаких преград, закрытых дверей, просто в один из дней он повернул за угол – и вышел.

⠀

И его встретили все те, кого он оставил, отправляясь на поиски счастья. Он видел слезы на лицах родителей, улыбку на лице жены, слышал смех детей, ему махали руками близкие и друзья. Даже те, кого он и не вспомнил ни разу за это время, тоже были тут и радовались его возвращению. И ощущение безграничного счастья сбило его с ног.

11. Спираль

Обещалов обещал поднять зарплату и жениться.

Угодова соглашалась подождать и угождала ему во всём.

А Обещалов её уволил.

Неожиданно.

Сказал, что так надо.

Она поверила и не уточнила, кому надо.

— Иди, я загляну к тебе на днях, — Обещалов хлопнул Угодову по попе и перестал отвечать на её звонки.

Она переживала, не случилось ли с ним чего-нибудь.

Страдала ровно столько, сколько нужно было, чтобы приписать Обещалова к семейству полорогих парнокопытных.

И на новой работе, где начальник оценил её не только как специалиста, стала всё той же Угодовой у Поверьмненова.

P. S. В рассказе этом две спирали спрятались. Нашли? Тогда имя вам Шерлок. Если нет, не расстраивайтесь. Переведите взгляд на следующую строку, там я ответ загадки напишу.

P. P. S. Ответ: по одной спирали развивались события, а вторая стояла в Угодовой.

12. Стакан воды

Они смотрят на тебя с высоты твоего поколена большими голубыми глазами. Впрочем, цвет глаз может быть другим, но принято говорить, что у твоих детей они голубые и большие. А ты не мать, нет у тебя с первого дня ни инстинкта материнского, ни любви её. Тебе дают их в руки, и ты ждёшь щелчка (а не щёлкает!), после которого растаешь от счастья: ба, наследник. Или скажешь себе, что ещё не всё потеряно, родит она тебе сына, и жмёшь к груди будущую красавицу. (А как иначе? Иначе она должна была родиться мальчиком.) И думаешь если не сразу, то чуть погодя, что надо их вырастить и воспитать достойными людьми. Умными и чтоб самое лучшее им. Даёшь советы, оберегаешь и волнуешься (потом узнаешь от них или со стороны, что причиной всему родительский эгоизм), наказываешь (с ремнём или глазными молниями) и становишься причиной их неврозов, комплексов, отклонений и чего-то там внутри, что сводит их с ума. Будешь раз за разом узнавать, что недодал им любви, не так и не вовремя сказал важное слово, что у них своё мнение, они давно взрослые люди, что могут обижаться и не звонить месяцами. (Как так? Я ж их вырастил, неблагодарных!)

Начнёшь тогда грызть свой мозг и искать тот отправной эпизод, когда стал ты на тропинку, с годами превратившуюся в хайвей плохого родителя. Не остановился, не повернул. А рядом — правильные семьи с сердечными отношениями. А твой стакан с водой, который должен в старости поднести тот окрепший ребёнок с большими голубыми глазами, расплескался давным-давно. И твою ж мать, почему так вышло? Ты ж не самый плохой человек, был, неглупый, где-то уважаемый. Почему? А потому что... И нечего теперь... Поздно...

– Пап, не глотай ты таблетки без воды. На, запей.

13. Кирилл

Я увидел его на ступеньках подземного перехода недалеко от дома, где живут мои родители и жил я до периода своей самостоятельности. Сидел он на облезлом чемоданчике, лежавшем плашмя на грязной плитке, и просил милостыню. Слегка покачивался вперёд-назад и что-то бубнел под нос. Что именно, мало кого интересовало. Никого, если уж быть точным. Вот вы стали бы прислушиваться к бреду малохольного попрошайки? Только шагу прибавили бы. А я остановился. Настроение было паршивое (дети – лодыри, работа – в минус, жена – чудо, на фоне которого я – как дети), и на месте бомжа (а кто ж он ещё?) я представил себя, если в ближайшее время не наметятся перемены к лучшему в моём мышином (не на мышах, а по крутости) бизнесе, сожравшем, как голодный кот, всё вложенное (в том числе и то, о чём жена не знала) без намёков на отдачу. Остановился я и предался задумчивому созерцанию. И разглядел в потрёпанном мужике с грязью седых волос Кирилла, одноклассника, с которым проучился десять лет. Вроде бы и дружили, а встретились после выпускного один раз.

Тогда я едва получил диплом об окончании института и был нахлобучен вопросами дальнейшего трудоустройства, а Кирилл сидел на скамейке в таком месте, где меньше всего ожидаешь увидеть знакомых, с видом, будто жизнь прихлопнула его мешком от муки. Пригород (жопа мира, как мы тогда говорили, ныне считается городским районом, но репутация та же), облезлая панельная двухэтажка с выбитой дверью в подъезд (лежала рядом), стираное и не ставшее чистым бельё на верёвках под окном первого этажа и парень в грязной майке с опущенной стриженой головой и зажатой в кулаке сигаретой. И ни за что бы я к такому не обратился с просьбой подсказать нужный адрес, если бы не бродил по району домов-близнецов пятьдесят три минуты. (Я всё на часы поглядывал и злился, что номеров на многих домах нет и поди догадайся, куда идти.)

Парень поднял голову.

– Кирилл?

Разговорились ни о чём: что, как, работаешь-учишься, видел ли кого из класса. Я бы и не помнил об этой встрече, если б тогда не "срезал" меня Кириллом своим вопросом:

– А у тебя детки есть?

Детки... Ладно бы сказал "дети", "спиногрызы", а то – "детки"... Я помотал головой.

– Всё – пыль. Детки – самое главное в жизни. Самое важное.

Мне –двадцать два. И ему двадцать два. Но в голосе столько взрослой тоски, будто старше меня лет на сто.

Так и разошлись. Он – в одну сторону, а я – туда, куда рукой Кирилл махнул.

И вот снова встретились. Не было у меня полной уверенности, что это он (ну насколько может быть узнаваем человек, которого не видел ты четверть века, неухоженный к тому же), поэтому обратился к нему без имени, перестраховался.

– Привет.

Ответа не последовало, но и бубнёж не прекратился. Я присел на корточки, чтобы понять монотонность, звучавшую из неподвижных почти губ.

– ...если ты не из сильных мира сего, то иметь принципы и свою точку зрения...

Что?

– ...сохраняя их долгое время, трудно, ибо увидишь, как тебе постоянно будут указывать на твоё незавидное место в жизни...

"Не уверен, – подумал я, – что это молитва, но сто процентов – Кирилл".

– ...выгодно быть идиотом – тебе многое сойдёт с рук... выгодно быть нищим – с тебя ничего будет взять... выгодно не иметь семьи – тебя не станут шантажировать здоровьем близких... выгодно жить на дне – там ты по-настоящему будешь свободен... и, обретя свободу, не делай попыток поделиться ею с окружающими... никто не прислушается к мнению человека без многомиллионной собственности... слова нищего не обладают способностью убеждать... юродивые – они ж клоуны... просто будь счастлив...

– Буду, Кирилл, обязательно буду, – сказал я, поднимаясь, – и ты будь.

Стало стыдно, что в картонную коробочку, обмотанную скотчем, денег мало бросил, но нужно было ещё продукты родителям по списку купить. Он что-то сказал мне вслед. Поблагодарил, видимо. Или послал. Или вообще не мне. Я не разобрал: дикция у Кирилла испортилась. Завтра снова к нему подойду. Поговорим, если получится. Я денег больше захвачу. Пусть только дождётся меня.

14. Сжигая мосты

Она не видела родителей три года. С того самого дня, когда, получив школьный аттестат, купила — за свои деньги купила — торт, чтоб отметить это какое-никакое, но событие в своей жизни. С той самой минуты, когда этот торт полетел ей в спину, и всё из-за того, что она – семнадцатилетняя дура – потратила деньги впустую, а не порадовала отца, купив ему водки: вот тогда бы это был праздник. С той самой минуты, когда вслед за ней из дома выскочила мать. Она готова была расплакаться, уткнувшись ей в грудь лицом, но мама — мама! — зажав в руке горстку мелочи, протрусила мимо, в сторону магазина.

Всё это время её никто не искал (а чего искать-то, ведь в городе, учится). Но теперь, собравшись замуж, она решила навестить родителей. Тоже ведь не рядовое событие. Да и на свадьбу не пригласить нельзя. А может, они исправились, пить бросили?

Её надежды растаяли в тот миг, когда она увидела родительский дом. И дом, который считала она своим тоже, не был похож на жильё рачительных хозяев. Уже издали было видно, что покосился забор, а трава выросла до самых окон. Во дворе валялся мусор, а из живности она заметила только крысу, метнувшуюся под покосившийся хлев.

Она зашла в дом. Не тихонько, а специально громко, задев пустое ведро на полу, ещё надеясь, что навстречу выбежит мама. В доме пахло чем угодно, но только не уютом. Сырость, какой-то гнилой мусор, запах мочи и чего-то ещё тошнотворно ударили в нос. На лежанке за печкой она нашла спящую мать. Пьяную. Та лежала на старом ватнике, одетая во что-то не первой свежести. Сморщенная серая сорокавосьмилетняя женщина. Бывшая женщина, так как у пьяниц нет пола.

За столом, за которым она когда-то делала уроки, спал, уронив голову на руки, отец. Перед ним стояла пустая бутылка без этикетки, в большой жестяной банке дымились окурки. Его лицо было повёрнуто в её сторону. Синий, нереально большой нос, ссадины на лице, лиловый синяк под левым глазом делали его почти неузнаваемым. В комнате стоял такой невыносимый смрад, что она не захотела даже к нему подойти поближе.

Она подняла валявшийся стул. На этот звук среагировал отец. Дёрнул головой, уставился на неё мутным — видел ли при этом, кто стоит? — взглядом.

— Сука, — прошипел он, потряс сжатым кулаком и снова отключился.

Безвольно упавшая на стол рука сбросила банку с окурками на кровать, стоявшую с другой стороны стола. Безо всякого постельного белья грязно-пятнистый матрас стал потихоньку тлеть.

Она осмотрела комнату, сняла со стены застеклённую, засиженную мухами фотографию, на которой были она, маленькая ещё, сидящая у папы на коленях, и стоящая рядом, улыбающаяся мама, и вышла, тихонько прикрыв дверь.

15. Карасик

Весной Толик представил себя птицей, прыгнул с крыши панельной двухэтажки, в которой жил, замахал руками и — полетел.

— Ты крутой! — говорили ему приятели. — Но как?

— В этой жизни всё возможно, нужно только захотеть очень сильно, — улыбаясь, отвечал он.

Летом Толик нырнул с дамбы. Очень красиво, без брызг вошёл в воду и на соревнованиях точно получил бы максимальные баллы. Не вынырнул. Его не нашёл даже спасатель с аквалангом. Родители Толика поседели за ночь, а младший братишка с тех пор перестал с удочкой ходить на озеро. Он догадался, что Толик представил себя рыбкой и уплыл. Малыш не хотел сделать больно Толику, когда тот клюнет на его наживку, и потому брал половинку батона и без удочки шёл на дамбу. Он крошил батон в воду и кормил мальков. Иногда ему казалось, что среди этой рыбной мелочи проплывал карасик покрупнее с лицом Толика. И тогда он радовался за брата, который жил так, как ему хотелось.

16. моя любовь

я люблю тебя за то что ты есть

люблю тебя разную

большую и маленькую

задорную и поникшую

загорелую и белую после зимы

люблю все твои формы и объёмы

я только не люблю одного когда тебя нет

когда думаешь да уверен на 100 % что ты есть

а тебя нет

а еще я не люблю когда тебя глупцы обижают грубым словом

забывая о том что ты взрастила их

ты в любое время своей жизни заслуживаешь трогательного и уважительного

отношения к себе

ты

женская грудь

17. Маска

Праздник – самый лучший день, чтобы прочувствовать своё одиночество. Когда телефон молчит, гостей не будет – точно не будет, а ты с утра включаешь телевизор и щёлкаешь пультом. Когда ближе к вечеру о тебе вспоминает кто-нибудь из коллег/знакомых из того места, где ты проводишь будни, и своим чуть нетрезвым голосом дежурными словами убивает напрочь. Когда – иногда – ага, иногда, всегда – тебе подбрасывают чужих отпрысков, потому что ты всё равно никуда не ходишь – не спрашивая тебя, по привычке. Когда ты выходишь на работу, заменяя кого-то там, кому ну никак, а ты – пожалуйста, всегда. Когда цветы в чужих руках – причина твоих слез. Когда на шашлык едет сосед с семьей, а ты идёшь на... Когда кругом смех, а тебе нужно лекарство, но никто не заскочит в аптеку где-то там круглосуточную. Когда ты – в вакууме. Когда этих "когда" – сто тысяч, а ты один против них. Тогда... а нет никаких тогда. Ты просто стоишь на месте и смотришь, как жизнь протекает мимо. И с розовощёкими оптимистами не находишь общего языка, потому как они не понимают тебя и всегда советуют, а ты – гордый одиночка, а не неудачник. И у тебя появляется маска, которая – для всех, и ты носишь её постоянно, ведь в последний раз, когда ты в зеркало посмотрел на себя без маски, ты разбил его, а осколком полосонул по руке...

⠀

Перед зеркалом с кривой трещиной от левого верхнего угла вниз к правому стояла женщина. Она держала в руках мужскую маску.

18. Ностальгия

Свою Бывшую Он случайно встретил в центре города. Расстались они где-то полтора года назад. “Пятьсот двадцать восемь дней прошло», — пронеслось в голове, и Он удивился такой точности. Ему казалось, что ничего больше их не связывало, а тут вдруг так кольнуло в груди, такая щемящая боль сжала сердце, что возникшее желание проследить за Ней показалось вполне логичным. «А ведь я, как ни странно, всё ещё люблю Её. И как я мог раньше этого не понимать? Ведь с Ней и связана причина моей неспособности определиться, чего именно я хочу. Я Её не забыл, я Её (или Она меня?) так и не смог отпустить окончательно», — подумал Он и, сразу же забыв про все свои планы, поспешил за Ней.

Желание приблизиться к Ней боролось со страхом быть узнанным. Он не чувствовал себя готовым к тому, чтоб Она его узнала. Не так. Не сегодня. Но и боялся, что может потерять Её в толпе. Случись такое, Он не смог бы себе простить. Ему просто необходимо было узнать место, в котором Её можно было при желании найти, например, место работы или жительства. И, выдерживая минимально возможное расстояние, Он ехал за Ней. Останавливался там же, где останавливалась Она, сколько нужно — ждал, прятался, когда Ему казалось, что Она смотрит в Его сторону, и ехал вслед опять. Спустя два часа Он выяснил, где Её дом, и, впервые за всё время слежки, улыбка появилась на Его лице. Надежда на то, что в Его жизни могут произойти изменения к лучшему, заставляла сердце радостно биться в груди, на душе стало полегче, а будущее виделось не таким мрачным. Вот только Её спутник Ему не нравился, впрочем, по-другому и быть не могло. Он стал ревновать.

Ночью Его мучила бессонница. Но Он сам спровоцировал её воспоминаниями о Ней. Прошлое виделось Ему настолько счастливым и безмятежным, что теперь Он не понимал, как в Его жизни могла появиться Другая. Ведь у них было столько радостных моментов, столько совместных приключений, столько общего, что ну никак нельзя было такое придать забвению. А ведь два раза Она его вытаскивала из таких ситуаций, что, можно сказать, спасала Ему жизнь. Даже редкие конфликты — а такое тоже случалось — теперь Ему казались пустяковыми и смешными.

Он вспомнил, как впервые увидел Её. Это была любовь с первого взгляда. Он робел и не решался подойти познакомиться. Ему сама возможность того, что Такая может стать Его, казалась фантастической. И до чего же Он был рад, когда понял, что их чувства взаимны! С первого дня Он окружил Её такой заботой, так ласков был с Ней, что многие знакомые Ей завидовали. Впрочем, завидовали и Ему, ведь и Она, в свою очередь, отвечала Ему любовью. А потом…. Потом в Его жизнь вклинилась Другая. С Ней Он на то время прожил почти пять лет (четыре года одиннадцать месяцев и два дня). Всё было в его жизни ровно и спокойно, устраивало — теперь он честно мог себе признаться — абсолютно всё, но Другая, с которой Его познакомил на вечеринке приятель, своим задором и взбалмошным характером свела Его с ума. Он долго противился этому соблазну, но в один день, когда осознал, что поступает мерзко по отношению к Ней, признался Ей во всём. И они расстались. Без слёз, наверное, потому, что каждый считал себя взрослым.

С той, Другой, Он тоже вскоре расстался. Её буйный норов как-то быстро Ему надоел, временами перехлёстывающий через край темперамент стал раздражать. Он чувствовал себя на постоянном взводе, а однажды понял, что особой любви-то у них и нет: той, Другой, Он нужен был лишь для удовлетворения её собственных непомерных потребностей.

Теперь у Него была другая Другая, Нынешняя, так Он её звал, но и эта, как оказалось, не смогла стать для Него единственной желанной и ненаглядной: Она подняла такой пласт воспоминаний и эмоций, под которым сгинул полугодовой опыт жизни с Нынешней.

На следующий день — наудачу — Он ждал Её в том же месте, где встретил накануне. И Ему повезло. Он снова в течение двух часов имел возможность быть рядом с Ней. Не совсем рядом, а на некотором расстоянии, но достаточном для того, чтоб снова восхититься Её классической красотой и опьянеть от исходящего от Неё аромата. «Боже! До чего Она прекрасна! Ведь Нынешняя Ей и в подмётки не годится! Пусть она моложе, пусть спортивнее, в чем-то даже более эффектна, но ведь Она — это произведение искусства, это тот идеал, то лекало, по которому должны кроиться все остальные. Это же… как бутон проигрывает распустившейся розе, как угловатая девочка-подросток проигрывает зрелой женщине. Её внешнее обаяние и внутренняя красота составляют такую смесь, от которой может взорваться целый квартал! А только посмотрите, с каким достоинством Она передвигается! Господи, как хорошо, что ты мне открыл глаза!» — так рассуждал Он, следуя за Ней, и воспоминания смешивались с новыми чувствами. А ещё он заметил, что Спутник не очень-то Её ценит. Да и Она не так реагирует на его прикосновения, как откликалась, когда Он и Она были вместе. «Нет у них любви», — подумал Он, впрочем, то, что такое случается, Он знал на собственном опыте.

В течение трёх недель Он каждый день находил возможность увидеть Её. За два дня Он изучил Её маршрут дом-работа-дом, и стал встречать возле офиса, чтоб проводить до подъезда. По выходным караулил возле дома, а однажды очень перенервничал, когда до полуночи не дождался Её во дворе. Он уже был готов сделать решительный шаг, вот только не мог выгадать подходящий момент. У Него уже появилась стопроцентная уверенность, что Он найдёт для Неё нужные слова, и Она его простит. Обязательно. Вот только вопрос с Её возвращением нужно было решить цивилизованно и по-человечески, и потому со счетов нельзя было сбрасывать мужчину, который постоянно был рядом с Ней. Спутник — так Он его окрестил.

Его Нынешняя начала что-то подозревать. Она капризничала, устраивала сцены ревности, чем только дополнительно раздражала Его. И Он, подгадав момент, решил с ней порвать все отношения. К тому моменту, когда Он сделает новое предложение Ей, не должно ничего напоминать Ему о Нынешней, Он должен быть свободен от неё для Неё, и ни на минуту они не должны пересекаться в Его сердце. Он так и поступил. В их кругу было принято не бросать Нынешних на произвол судьбы, их всегда старались пристроить в приличное место или с рук на руки передавали тому, кто проявлял к ним интерес. Нынешние обычно не возражали, могли иногда взбрыкнуть, но догадывались, что от их мнения мало что зависит, и уж коль не сошлись характерами, то лучше попытать счастья с кем другим. Если у кого-то Нынешняя была постоянно на виду, о ней были только хорошие рекомендации и никаких грязных слухов, то она быстро находила нового Спутника. Да и любые другие устраивались, вопрос лишь времени и отступных.

Свою Нынешнюю Он пристроил — хорошо ли, плохо ли — достаточно быстро, за три дня. Пустив слух среди своих, что она ему больше не нужна, Он получил предложение, которое его полностью удовлетворило. За ней приехал пожилой мужчина, Он было подумал, а реально ли оценил старичок свои силы, как бы не «укатала» его уже Бывшая, но тот обмолвился, что не для себя старается, а для сына, и Он отпустил её с чистой совестью и без сожалений.

А на следующий день выпал момент для решительного шага. Её Спутник пошёл в магазин, Она же осталась ждать его за углом. Он, подняв воротник и повернув голову в сторону, пробежал мимо Неё и стал ждать у входа. При Ней Ему не хотелось торговаться, Он не хотел, чтоб Она слышала, как Её разменивают на деньги. Когда Спутник с пакетом в руках вышел из здания, Он подошёл к нему.

— Здравствуйте. Это Ваша ждёт за углом? — спросил Он.

— Моя. А в чём дело? — перекинув пакет из руки в руку, Спутник достал из кармана пиджака сигареты и закурил.

— Дело в том, что я ЕЁ люблю. И я не хотел бы у вас за спиной что-либо такое затевать. Мы же можем договориться по-мужски, без сцен. Согласны ли вы отпустить Её ко мне?

Спутник как-то — брезгливо? — поморщился, задумался на минуту и, выплюнув мимо урны окурок, назвал цену.

— Да вы что? Да за такие деньги я могу взять любую из этих! — он показал рукой вдоль проспекта. Но тут же Ему стало стыдно за такие свои слова, стало противно, что Он посмел усомниться в том, что Она стоит таких денег.

— Я цену назвал, а ты — смотри сам, — высокомерно резюмировав, Спутник пошёл к Ней.

Он смотрел ему в спину, пока тот не скрылся. «Вот ведь тварь, а? Так быстро согласился продать. Да Она для него ничего не значит! Нет, ни дня Она больше не будет с ним!» Он зашёл в магазин, чтобы не видеть, как они вместе выйдут из-за угла….

Спустя сутки Спутник стал для Неё Бывшим. И только тогда Он решился подойти к Ней и заговорить.

— Привет! Прости меня, я очень тебя прошу. Я был такой дурак. Мне так много надо тебе сказать, и у нас, поверь, будет очень много времени для разговоров. Я тебя люблю!

Она промолчала, но Её большие светлые глаза стали влажными.

— Не надо плакать, теперь всё будет хорошо, — Он хотел Её обнять и прижать к себе, чтобы Она не заметила, как в уголке Его правого глаза появилась слезинка. И, когда Он прикоснулся к Ней, между ними, как и раньше, проскочила искра…

Целую неделю Он летал на крыльях любви. Как мог, старался загладить перед Ней своё чувство вины. И Она оттаяла, и снова дарила Ему те же чувства и эмоции, что и раньше. И даже больше. Так Ему казалось.

Но однажды Он уловил какой-то едкий запах, исходящий от Неё.

— Ты куришь? Ах, да, это же твой Бывший курил. Послушай, давай сменим твой гардеробчик. Да и выглядишь Ты уставшей, замученной. Устроим тебе разгрузочно-оздоровительный день.

Он решил, что ничто не должно напоминать ему о Ее Бывшем. И на целый день отдал Её в руки мастеров из спа-салона. Вышла Она посвежевшей, красивой, как богиня, и Он остался довольным этим преображением. Даже морщинки, которые были у Неё на лице, разгладились. Просто блеск! Вместе с тем, он получил, втайне от Неё, совет обратиться к специалистам, так как кроме косметических процедур Она нуждалась в лечении некоторых болячек по женской части, да и в целях профилактики осмотр лишним не будет.

— А ты научилась скрывать свои недостатки и преподносить себя в лучшем виде, чем есть на самом деле, — шутливо сказал Он Ей. Впрочем, этих слов Она не расслышала, иначе вспылила бы.

Знакомый доктор своё дело знал.

— Слушай, я Эту помню, но у тебя же не так давно была Другая? А с Этой, я думал, ты уже расстался.… Ну, что тебе сказать? Всё же годы берут своё, здоровее Она явно не становится. Появились новые болячки, а вовремя незалеченные старые перешли в хроническую форму. На теле есть припудренная обширная гематома (надеюсь, это не ты Её так?), нашёл один плохо сросшийся сустав. Да и анализы плохие. Ты готов заниматься Её лечением? Это потребует немалых средств, сумма может тебя неприятно удивить. Мой совет — избавься. Ты Её достаточно долго использовал, Она уже не та красотка, что была раньше. Найди Другую. Надеюсь, ты не сентиментальный идиот, чтобы продолжать цепляться за Неё?

Он был ошарашен. Это означало крах всего. Всех надежд, всех планов, всех мечтаний. Вместе с Ней Он надеялся обрести то спокойствие, которое было в прошлом и которого так не хватало сейчас, надеялся перестать метаться от одной к другой. И вдруг оказался перед выбором, с которым нельзя было тянуть. Или… или…. Нужно было, отбросив эмоции, сделать взвешенный выбор. Но в таком случае выбор был не в Её пользу! А как же быть без эмоций? Не ими ли жив человек?

Ночью сон не шёл…. Столько связано…. А ведь раньше говорили, что Она так Ему подходила. Во всем…. Он проклинал себя за то, что никак не может решиться, а не мог решиться потому, что знал, что любой выбор в итоге будет считать ошибочным…. Она давно спала, а Он украдкой поглядывал на Неё, такую красивую в бледном лунном свете. Нужно было хоть на минуту отвлечься о своих размышлений, и Он включил «Авторадио». Из динамиков зазвучало: «… прошлое не воротится, и не поможет слеза…».

— Ну, если ты так думаешь…

Он выключил приёмник и лёг в кровать, натянув одеяло почти до макушки.

…

Утром, стараясь не смотреть Ей в глаза, Он повесил на Неё листок белой бумаги с кроваво-красным словом «Продаётся» и номером своего телефона, а на работу поехал на метро.

19. Не за себя⠀

– Пора-пора, завтра без опозданий. Кого подвезти?

⠀Из-за стола, накрытого в центре офиса по случаю трёхлетнего юбилея фирмы, поднялся, покачиваясь, мужчина с одутловатым лицом.

⠀– Игорь Юрьевич, вам не стоит за руль, я сейчас вызову такси, – главбухша была заботлива и услужлива, как и всегда перед руководством.

– Нас Виктор повезёт, он не пил! – Вместе с боссом поднялись ещё два сотрудника. – И живёт он рядом с вами, так что ему вообще не в напряг.

⠀Перед офисом стоял белый директорский "Мерседес" со следами рыжей чумы по всему кузову. Вазовская шестёрка, на которой ездил Виктор, стояла рядом и выглядела явно свежее и аккуратнее.

– А у тебя какая машина? – директор плюхнулся на заднее сидение своей иномарки.

– "Жигули". Отцовские.

– А-а-а-а-а...

В этом затяжном звуке было столько превосходства и снисходительности, что Виктор покрылся от стыда красными пятнами. Впрочем, в темноте никто этого не заметил.

⠀Управлять иномаркой было непривычно: педали казались невесомыми, руль крутился почти без усилий. Виктор пару раз глох на светофорах, путал передачи, и машина то ревела, то натужно набирала скорость.

– Бля! Ну кто так ездит! Лучше б я сам за руль сел! – директор высунул голову между передними сидениями и кричал Виктору почти в ухо. – Не бзди, дай газу, нормально едь! Мне пох эта машина, твоему батьке его ражно в разы дороже будет!

Сжав зубы, Виктор доехал до директорской многоэтажки.

– Во двор не поеду: темно, габариты не чувствую, поцарапать кого боюсь.

Он вышел из машины и стал на обочине.

– Пешком не пойду!

Директор порывался пересесть за руль, но старшие менеджеры уговорили его прогуляться, и, закурив, троица исчезла в темноте...

⠀Утром, зайдя в кабинет руководства, Виктор оставил на столе заявление на увольнение по собственному желанию.

20. Семья

– Ты свою мать видел?

– Ну да... вчера... или позавчера.

– Её ж три дня не было.

– Забухала. Бывает.

– Она в сарае повесилась. Ты туда хоть заглядывал?

– А чё туда заглядывать? Там уж года два ничего нет.

– Что за семейка, придурки одни... Батька твой где?

– Батьку видел. Вчера. Его автобус сбил.

– В больнице теперь?

– Не знаю. Вроде нет. Я выпимши был.

– Ты скорую вызывал? Говорил кому-нибудь?

– Да не помню я! Я трошки рядом с ним посидел и домой потом пошёл. Плохо мне было.

– Убил бы такого сынка! Ты мать хоронить будешь?

– Не, это без меня. Я мертвяков того... не очень. Так помяну.

⠀

А через два дня на деревенском кладбище появились три новые могилки.

Рядом.

21. Бабушка приехала

В этой квартире таракан считал себя хозяином.

Еды было вдоволь, домашних животных никогда не водилось, а проживавшие "человеки" при виде его верещали так, что таракан всерьёз стал называть себя Великим и Ужасным.

Он заматерел.

Он первым забирался на накрытый кухонный стол и брал то, что нравилось, а после со злорадством гадил в такие беспомощные тапки.

Его бдительность настолько притупилась, что нависший над ним палец с морщинистой кожей не вызвал ни малейшего опасения…

22. Точки пересечения

С Катей мы не были подругами, всего лишь учились в параллельных классах, и тогда я ей по-чёрному завидовала: она была красоткой, сводившей с ума парней и мужчин. Кавалеров у неё было не меньше, чем у меня в то время прыщей. За ней приезжали на авто, к ней шли с цветами, а меня лишь такой же прыщавый сосед от случая к случаю звал в кино. Я хотела быть похожей на неё, копировала в меру возможностей наряды, причёски, жесты, причём, видимо, настолько явно, что бывала даже объектом едких насмешек.

И вот спустя годы я увидела её торгующей овощами на рынке, потрёпанной и опухшей. Сначала не узнала, и каково же было мое удивление, когда я осознала, кто именно протянул мне пакет огурцов. Мне казалось, я умею контролировать свои эмоции, но тень злорадства всё же мелькнула у меня на лице и не осталась незамеченной. Катя сощурилась, разглядывая меня, и, хмыкнув, произнесла:

– Чё таращишься? Удача – дама коварная: отвернётся – и вуаля! – работаешь на хачика и спишь с хачиком, чтобы работу эту сраную не потерять. И пьёшь, чтоб забыться, а забыть есть что.

Я ничего не ответила, не нашла слов. Да и что я могла сказать? Что мне жаль? Так ведь нет. Помощь предложить? Вот так вот сразу, в лоб, человеку, который мне никто? А чего ради и кто меня о ней просил? И уж кому помогать, но только не ей. Не забрав огурцы, я ушла.

Сейчас я скажу то, о чём молчала семнадцать лет, никогда и никому не говорила и считала своим проклятием. Просто надеюсь, что после моего признания всё изменится.

Итак, все эти годы во мне жили обида на Катю и злость за несколько слов, прозвучавших в мой адрес в школьные годы. Я не сразу, но возненавидела её и желала... плохого ей желала. Тогда, зайдя в школьную раздевалку, я услышала обидные слова, которые после преследовали меня и всплывали в голове неоднократно.

– Ой, девочки, нашли мне соперницу: да эта страшненькая из “А” класса девственницей умрёт…

Меня никто не увидел, но я всё слышала.

Так вот, в свои тридцать два я оставалась девственной, как, впрочем, и сейчас.

Ночь после той встречи была бессонной как никогда. Хотелось непонятно какой мести, но к утру верх взяла мысль, что мне надо ещё раз её увидеть... для самоуспокоения, самоутверждения... чтобы в памяти навсегда зафиксировались руины былой красоты, на фоне которых я сегодняшняя выгляжу просто сногсшибательно.

После работы я, как Цезарь, шла на рынок, чтобы увидеть и победить. Мне нужна была эта победа. Но на торговом месте, где ранее стояла Катя, никого не было. Не было её там и через день. И через два. Её там больше никогда не было. И только вчера, спустя почти год, я случайно узнала, что Катю вечером того дня, когда я её встретила, задушил озверевший хозяин, на которого она работала, в ржавом киоске на задворках рынка после того, как, завершив свой привычный акт полового наказания и собравшись уходить, получил от неё удар ножом в спину.

И есть ли связь у этих событий, нет ли, но сегодня у меня свидание.

23. Исчезновение

С каждой его изменой незримая нить, связывавшая его с женой, ослабевала. Но он не чувствовал этой нити, а свои измены тщательно скрывал.

Она не догадывалась, что муж ей изменяет, но чувствовала, что незримая нить, связывавшая её с ним, становится тоньше. А однажды связь эта ослабла настолько, что она изменила мужу.

И уже вечером того дня в их супружеской постели лежали, повернувшись спинами друг к другу, два чужих человека.

24. Два часа

Она подставила ему свои губы для поцелуя, но даже его руки не протянулись к ней. И тогда её ресницы недоуменно взметнулись вверх.

– Знаешь, нам нужно расстаться.

Эта фраза далась ему с трудом. Но на любой её ответ у него были подготовлены правильные слова, такие, чтобы в итоге он не чувствовал за собой вины. Он смотрел на неё и ждал ответной реакции.

– Спасибо, – после минутной паузы сказала она, – спасибо, что ты у меня был.

И ушла.

– Пожалуйста! – машинально-растерянно бросил он ей вслед. Сценарий его был нарушен, но, вроде как, прошло всё даже лучше, чем ожидал.

А через два часа он сидел в кафе с другой женщиной. Прежней радости не было и в помине, а вот гнетущее чувство собственной глупости – появилось.

25. Тупой

– Знаешь, так утомительно поддерживать отношения с теми, кто на тебя уже давно положил... Звонишь им, поздравляешь, интересуешься делами-здоровьем, встретиться приглашаешь, а в ответ слышишь лишь какое-то блеяние. Когда они год за годом забывают про твой день рождения, то нахрена такие друзья? Когда вспоминают о тебе, только если нужно привезти, отвезти, помочь, перехватить, выручить? На днях один такой человек из прошлого повеселил: звонил, другом называл и денег просил одолжить. Помнишь, говорит, как баб с тобой вместе топтали? Баб? Вместе? И это аргумент для тебя "воскреснуть" и денег попросить? Да и не опускался я никогда до такого скотства! Вот он ни с кем меня не спутал, а? Как думаешь? Не смог отказать себе в удовольствии и попросил его, глубоконеуважаемого, не искать в своей ублюдочной жизни моменты, связывающие нас. Без друзей жить, конечно, скучно, но можно свыкнуться, всяко спокойнее, чем быть объектом потреблядства. Согласен?

⠀– Да, ну их, друзей таких... А мне много не надо, долларов триста на месяц. Одолжишь?

26. Усы

Автобус был переполнен. Я едва втиснулся в среднюю дверь и радовался тому, что скоро буду дома и мне больше не нужно ждать, в отличие от тех, кто за мной не влез. Прижавшись спиной к закрывшимся за мной дверям, я более-менее комфортно устроился (в данных условиях) и принялся разглядывать стоящих выше меня пассажиров (не беспардонно, а так, мельком, да и выбора, на что смотреть, у меня не было: только головы, руки, плечи кругом). И я увидел их – чьи-то усы.

Я не спец по усам, но эти были явно из категории шикарных. Сразу было видно, что такие усы – гордость владельца, что росли они не сами по себе и внимания им уделяли не меньше, чем волосам на голове. Я бы назвал их буденовскими, хоть и знал про усы Будённого только из устного народного творчества. С проседью, волосок к волоску, широкие и густые, эти усы сантиметра на четыре опускались вниз и закручивались вверх на кончиках.

Тут я словил себя на мысли, что усы настолько акцентируют на себе внимание, что, кроме усов, совсем не вижу лица человека, которому они принадлежат. А ведь должны быть глаза, рот, губы, да и вообще персонаж должен быть весьма колоритным, сродни старому гусару, который, покручивая кончик своих усов, на словах ещё может тряхнуть стариной.

Автобус подъехал к остановке. Двери за моей спиной открылись, и, выпуская людей, я вышел на тротуар. Когда поток выходящих схлынул, я попытался вернуться в автобус. Сделал шаг – и на верхней ступеньке увидел его, владельца усов. Отчётливо увидел. Это был дедок с огромнейшими … бровями! Усы у него на лице также присутствовали, но по всем статьям проигрывали бровям. Моя нога зависла в воздухе, а пары секунд ступора хватило, чтоб водитель автобуса закрыл двери у меня перед носом. Занавес опустился. Бровоусый актёр сыграл свою роль. Зритель в моём лице был поражён до степени лёгкой ошарашенности.

"Видел ли кто ещё этого деда так, как увидел его я?" – подумал и посмотрел по сторонам. На остановке, кроме меня, никого не было. "Кадр жизни, показанный только мне!" – улыбнулся и пошёл домой пешком.

27. Оправдание

— Папа, а почему дверь скрипит? Мама говорит, её давно смазать надо.⠀

— Мама... мама многого не понимает. Вот ты сам посмотри на дверь, прислушайся к ней: она не скрипит, она стонет. Дверь — она ж женского рода, и, как женщина, хочет любви и деликатного обращения. А какая у двери жизнь? Когда её открывают, тянут к себе, она живёт надеждой. Если отталкивают, она обижается и может даже закатить истерику. Помнишь, как пару раз она срывалась? Нет, не скрипит она, а жалуется на то, что все за неё хватаются, но никто с ней не задерживается.

28. Другзакеш

“Знакомимся. Сразу уточняю, что мне не пятнадцать лет и детей я не вижу в своих друзьях. Но всем, кто старше тридцати (ладно, соглашусь и на 20+, расширю охват), всем, кому нужен друг, предлагаю себя в друзья за деньги. Особливо отмечаю, что про секс речи не веду, не хватало ещё в угодники попасть. А ещё не хочу воспринимать глубину некоторых умозаключений (то ли устал, то ли мозг уже сдаёт), но, коль друг платит, потерплю. Я предлагаю дружбу, такую – ой, мыслей запор и рой одновременно – короче, буду другом по подписке. Нюансы обсуждаемы персонально. Хотя... что тут обсуждать: нужен друг – кеш – есть друг. И одиночество минус. Не спутник по жизни, но всё же.

За 3000 рублей в месяц ты (это я уже как к другу, без вы) сможешь позвонить мне и сказать: "Здравствуй, друг!" – и я отвечу тебе: "Привет, друг!" И т. д. Дорого? Твоя дружба стоит дешевле? Сам понял, к чему ведёт такой торг?

Возможно, кому-то я покажусь старым, но тогда я тот старый друг, что стоит новых двух.

Я не бомж, не алкоголик, не наркоман. Я думаю, уверен даже, что друг по подписке может быть лучше так называемого друга. Хочешь проверить? Знакомимся, я – Другзакеш. Пиши мне на ffcash@gmail.com”.

Сергей обновил созданную месяц назад страничку на “Одноклассниках” и лёг спать.

Через день почтовый ящик встретил его одним входящим. “90 на 10, что неадекват излился оскорблениями”, – подумал Сергей и открыл письмо.

“Здравствуйте Другзакеш. Меня зовут Витя. Мне 10 лет. Я учусь в четвёртом классе. Мне очень нужен друг. Я внимательно прочитал вашу анкету. Там написано что не видите детей в своих друзьях. Но у меня есть деньги и может быть вы измените своё решение. Мне каждую неделю папа даёт 500 рублей на карманные расходы. Это не 3000 но вы можете дружить со мной в таком случае чуть чуть меньше. Без друга мне тяжело. В школе со мной никто не разговаривает. Я живу с папой. Он всё время занят. Я понимаю его ведь он должен содержать меня и работать. А мама год назад умерла. Скажите как вам заплатить чтобы мы начали дружить. Мой телефон…”

Номер расплылся у Сергея перед глазами. Минут пять он ловил падающие с подбородка слёзы, затем поднялся с продавленного кресла, приложил низ майки к лицу, сделал три глубоких вдоха и вышел из комнаты.

Несмотря на поздний вечер, его сын не спал. Забравшись с ногами в такое же, как у Сергея, кресло с историей, мальчик сидел, укрывшись пледом.

– Чего не спишь? – Сергей присел перед ним на корточки и запустил руки под плед, выискивая ступни сына.

– Я сейчас лягу. Доиграю только.

Сергей хотел в очередной раз сказать, что ждёт сына слепота от чрезмерного увлечения мобильными играми, но понял, что никогда более не произнесёт этих слов.

– Я тут что подумал… Котёнка или собаку выбираешь?

Мальчик выпустил телефон из рук. Соскользнув по пледу, смартфон упал на ковёр.

– Можно? Мне?

Сергей кивнул.

– Ну а что? Почему нет?

– А мама была против…

– Это когда ты маленьким был. Теперь же ты сможешь смотреть за питомцем сам?

– Смогу.

– Вот и славно. Определился?

– Собаку, маленькую такую, на добермана похожую.

О какой породе говорил сын, Сергей не знал, но это было и не важно.

– Хороший выбор, – сказал он и пощекотал ногу мальчика под пледом. Сын взвизгнул.

– Тише, соседей разбудишь. И это, давай завтра вечером на стадион сходим. Надо уже подтягиваться научиться.

– Давай. А собаку когда купим?

– В субботу, Вить, в субботу. Всё, спокойной ночи.

Уже лёжа в кровати Сергей потянулся за телефоном, лежавшим на полу, и удалил аккаунт на ok.ru.

В это же время Витя получил письмо.

“Малыш, я не стану дружить с тобой за деньги. Но я знаю, что друг, и не один, у тебя очень скоро появится.

Твой Друг”

29. точка

на старой дороге ведущей

в с детства знакомый лес

нищий в пыли бредущий

в сумку свою полез

верёвку достал и мыло

крошки стряхнул в траву

и грязною пятернёю

пригладил свою бороду

представил как вскоре станет

верёвку крепить за сук

посмотрит сквозь листья на небо

и избавит себя от мук

и всё прекратится на этом

ни боли ни страха ни слёз

ни детских воспоминаний

ни сказочно радужных грёз

и станет моментом вечности

бессмысленной жизни миг

о том что вся жизнь мгновение

он когда-то узнал из книг

и через час ощущая

как слёзы бегут в бороду

шептал он на камне шатаясь

маманя к тебе я иду

30. Маленький Мальчик и спасительный дождь

Косые взгляды присутствующих на похоронах нервировали Маленького Мальчика, но ничего поделать с собой он не мог.

"Да, я плачу. Но вам-то какое дело? Мужчины не плачут? А просто я не такой чёрствый, как вы. И в гробу лежит моя, а не ваша бабушка. У меня не будет другой. Всё, закончилось детство. И не важно, сколько мне лет, но именно сейчас я окончательно с ним прощаюсь. И с бабушкой".

— Возьми платок. И постарайся успокоиться, — сказала жена Маленького Мальчика, протянув ему чёрный тряпичный квадратик.

"Ты что? Чёрный? Бабушка была самым светлым человеком..."

Он оттолкнул её руку и поднял глаза к небу, надеясь таким способом остановить слезы.

А с практически чистого неба ему на лицо упала капля дождя. И ещё одна. И ещё. Он различал эти летящие к земле крупные капли и не спешил опускать голову.

Через минуту одиночные капли слились в вертикальные струи.

"Бабуля, грибной дождь! Помнишь, я любил бегать под таким, а ты мне после голову вытирала тканым полотенцем?"

Скорбящие и не очень попрятались под деревьями на деревенском кладбище. Два мужика из похоронной бригады вытерли о штаны песок с рук и поспешили накрыть крышкой гроб. В последнее мгновение Маленький Мальчик заметил, как капелька воды, скатившись с бабушкиного лба, остановилась в уголке её закрытого глаза.

— Можете бросить по три горсти земли...

"Раз... два... три, — считал Маленький Мальчик, содрогаясь каждый раз от гулкого удара песка с камнями о накрытый покрывалом гроб. — Прости бабуля, что я так неаккуратно..."

Вода текла по его лицу, смешиваясь со слезами. Он стоял один возле могилы и плакал, не сдерживая себя.

31. Иван

Ваня повзрослел рано. Кто-то становится взрослым с получением паспорта; кто-то — после рождения ребёнка; кто-то через пару лет после тридцати вдруг осознаёт, что уже не мальчик и пора бы остепениться. Точнее, замечает, что все приятели уже взрослые семейные люди и только он один остался эдаким мотыльком. И тоже меняется, пусть и не желая этого и не подозревая об этом. Люди взрослеют в любом случае, ведь рано или поздно кто-то сторонний, глядя на тебя, даже ничего про тебя не зная, скажет, что ты взрослый, просто в силу твоего возраста, даже если поведение твоё остаётся не совсем характерным для такого человека. Ваня повзрослел в семь лет. И стал Иваном.

Ваня жил с мамой в деревне. Он не выбирал место для своей жизни. Он тут родился, и жить здесь для него было так же естественно, как для рождённого в городе — жить в городе. Мама его работала в конторе. Что это за «контора», Ваня толком ещё не разобрался, однако понимал, что мама — человек уважаемый. С ней все здоровались. Всегда, увидев её, задавали жизненные вопросы, на которые мама обстоятельно отвечала, и даже пожилые дядьки (для Вани все, кто казался старше его мамы, становились пожилыми) называли её Степановна, а не Ленка, как соседка баба Галя.

Отца у Вани не было. Как он ни старался вспомнить, детская память не подбросила ему ни одного мужского лица в качестве образа собственного отца. И мама на Ванин вопрос, а где же его папа, как-то не по-доброму ответила, что ушёл, давно-давно. И больше этот вопрос Ваня не задавал. Зато он помнил дядю Мишу, дядю Петю и очень хорошо знал дядю Колю. Дядя Миша и дядя Петя раньше часто заходили в гости, приносили конфеты и пряники, шутили с мамой и учили его кататься на мамином велосипеде. Ваня не мог вспомнить, кто появился из них раньше, казалось, что приходили они в одно и то же время, не одновременно, а то один заглянет, то другой. Но потом они вдруг пропали, и в его жизни появился дядя Коля.

Появился он прошлым летом. Утром мама не смогла поехать на работу на велосипеде из-за пробитого колеса и стояла у ворот, решая, идти пешком или дождаться кого-нибудь, кто подбросит до конторы. Вот дядя Коля и подбросил. Он был шофёром, ездил на синем грузовике, и, когда мама махнула ему рукой, остановился, помог ей забраться в кабину, а велосипед забросил в кузов, сказав, что до обеда заклеит колесо. Вечером мама приехала домой не на велосипеде, а снова дядя Коля привез её. Мама улыбалась, благодарила его, он сказал, что не за что, и уехал. А через час пришёл в гости. Пришёл и пришёл, Ваня не придал этому особого значения, тем более что летом в деревне есть более интересные вещи, чем сидеть вечером дома. Но назавтра он пришёл снова, потом ещё раз, а потом остался ночевать. И тут-то Ваня понял, что дядя Коля ему не нравится. Спал он теперь не с мамой, а на узкой кровати в соседней комнате. По утрам вздрагивал от звона вёдер, металлических кружек и скрипа половиц, когда дядя Коля просыпался и начинал ходить по дому. И так получалось, что когда он просыпался, то вставать приходилось всем. Даже в воскресенье, даже летом, даже ему. И часто Ваня думал, что лучше б по утрам за столом напротив него сидел дядя Миша, да и дядя Петя тоже бы был лучше. Они были забавные, весёлые, не жадные, а этот мужик в майке с наколкой на плече был… никаким. Нет, каким-то он был, но для мамы. Ей он, возможно, и нравился, но для Вани был никаким. Полгода они жили с ним как бы в параллельных мирах, мало общаясь и только по необходимости, когда основным вопросом был «А где мать?». Но как-то зимой, придя со школы, стоя на пороге перед закрытой дверью, он услышал, как мама ругается с дядей Колей. Он стоял, не решаясь войти, пытался разобрать хоть какие слова, и поспешно спрятался за угол, когда в сенях прозвучало «Раз ты так хочешь, я сделаю из него настоящего мужика!» и дядя Коля, ругаясь и шатаясь, вышел из дома и побрёл в сторону посёлка, где жила его мать.

И скоро Ваня понял, из кого делают этого настоящего мужика. Видимо, у него с ним было так мало общего, что тумаки и подзатыльники стали ему регулярно доставаться, а часто он вообще не мог понять, что не так сделал и почему это разозлило дядю Колю. Но тот ему объяснять причины собственной злости хотел не всегда, а мама старалась не вмешиваться, только украдкой гладила Ваню по голове, успокаивая, и шептала: «Слушайся его, сынок». И вот тогда из «никакого дяди Коли» тот стал «злым Дрыном», потому как частенько стал слышать Ваня от него слова «дрыном отхожу».

А ещё Ваня понял, что Дрын не умеет пить. Пили в деревне многие, если не все, даже мама по праздникам, немного выпив, становилась необыкновенно славной. Ване нравилось, как выпивал дядя Миша. Он становился таким добродушным, сыпал анекдотами с «плохими» словами, за которые тут же извинялся перед мамой и Ваней. Мама просила его закрывать в таких случаях уши, но он всё равно слушал его с открытым ртом. И всегда, прежде чем сесть за стол, дядя Миша ногтём проводил линию на бутылочной этикетке и говорил: «Выпивай, но розум не пропивай!», а мама называла её «линией ума». Дрын же пил до тех пор, пока не падал с ног. Это стало особенно заметно зимой. Работы в совхозе стало меньше, мужики часто слонялись по деревне без дела, и, собравшись у магазина, покупали бутылочку. Потом ещё одну. Или две. И никогда Дрын не проходил мимо таких компаний. Скорее, он сам был организатором этих сборищ. И тогда домой лучше было не приходить до тех пор, пока он не заснёт. Он никогда не валялся пьяный где-нибудь под забором, всегда своим ходом добирался до дома, но, если не падал за порогом, то садился за стол, доставал бутылку и продолжал пить. Тогда его боялась даже мама. Его раздражало всё и все, и Ваня, впервые попав ему под руку в таком состоянии, ощутил всю прелесть общения с пьяным неадекватным мужиком. Два раза им с мамой так досталось, что долго потом Ваня ощущал боль по всему телу, а мама прятала синяки. И обидно было, что случилось это первый раз на его день рождения, в марте, а второй — на день рождения мамы, месяц назад.

Однажды, когда Дрын снова пришёл пьяный и в очередной раз пригрозил всех «дрыном отходить», Ваня спросил, выбрав подходящий момент, маму:

— Мама, зачем нам этот дядя Коля?

Мама как-то грустно вздохнула, прежде чем ответила:

— Нужен мужик в доме, понимаешь, му-жик. Тяжело одной.

— Ты не одна, у тебя есть я.

— Только ты и есть, — мама потрепала Ваню по волосам и по её щеке покатилась слеза.

А вчера Ваня услышал такую новость, от которой его детское сердце учащённо затрепетало. Он пригнал на обед корову домой и ждал, когда приедет мама. Она всегда приезжала в обед покормить его и подоить Зорьку. И тут в огороде услышал её голос. Стоя возле забора, мама разговаривала с бабой Галей.

— Ленка, ну накой тебе этот пропойца? Ну ты ж умная девка, всё видишь. Не исправится он никогда, хоть кодируй его, хоть зашивай. И батька его спился, и дед… Гони ты его, как Танька прогнала. Пропащий он, совсем пропащий.

— Я, тетя Галя, сама не рада. Ведь все хорошо было, а потом как с цепи сорвался. Как зверь какой бывает. Страшно.

— Гони и не думай. Чем быстрее, тем лучше.

— Да я уже решилась, вот первого числа Ваня в школу пойдёт, а его к матери отправлю, на посёлок.

Три дня! До первого сентября оставалось всего три дня! И если ещё минуту назад Ваня не хотел идти в школу, то теперь этот день стал для него самым долгожданным. Как никогда с аппетитом он съел манную кашу, выпил молока, поцеловал маму и повел Зорьку снова на выгон. Затем вернулся домой. Мама опять уехала в контору. Ваню так переполняла энергия, ему так хотелось показать маме, что есть в доме мужик, что он взялся наводить во дворе порядок: сложил под навес лопаты, налил уткам в тазик воды, выкинул гной из хлева, граблями собрал весь мусор в траве у забора и взялся перекладывать покосившуюся поленицу дров. Но тут в приоткрытые ворота ввалился Дрын.

«Пьяный!» — только и успел подумать Ваня, как увесистый подзатыльник на мгновение превратил день в серый вечер.

— Развалил, гадёныш! Прибери! — И снова рука занеслась над Ваниной головой.

Так быстро Ваня никогда не бегал. Выскочив со двора через огород, он бежал до тех пор, пока звуки деревни окончательно не утихли. Он долго ходил по окрестным полям, у леса на пригорке нашел куст спелой малины, посидел у дороги, разглядывая проезжавшие машины, и только спустя часов пять пошёл домой, надеясь, что мама уже тоже вернулась.

В доме было подозрительно тихо. Дверь была приоткрыта, но не доносилось ни звука. Возле хлева стоял велосипед, и Ваня обрадовался, что теперь ему не придётся одному находиться в доме с Дрыном. Он сделал шаг через порог, и тут же вздрогнул от испуга, услышав пьяный голос, прозвучавший совсем рядом.

— Оклемалась, сука? Выгнать меня хочешь?! Как собаку, да?! После всего, что я для тебя сделал?

— Да что ты особого-то сделал, Николай? Только и мог, что…

— Молчи, сука! Порешу!

Ваня робко заглянул в комнату. В углу, между окном во двор и окном на улицу, под иконкой, сидела на полу, левым боком прижавшись к стене, мама. Её лицо мало напоминало лицо человека, а было похоже, скорее, на красно-синюю сливу. Святой, изображённый на иконе, поднял глаза куда-то к потолку, и, казалось, ему совсем нет дела до того, что происходит в комнате. Перед мамой стоял, пошатываясь, Дрын. В левой руке он держал бутылку, а в правой… топор. Отхлебнув, он отбросил бутылку, перехватил топор двумя руками, занёс их над головой и… Ваня увидел, как разлетелось на осколки стекло, прикрывавшее иконку, как сама она развалилась на две половинки, как подняла, прикрываясь, правую руку мама…

Ваня закричал. И отвернулся. Дрын его не увидел, но на крик среагировал.

— Пришёл, сучёныш? Заходи, поговорим, как мужики!

Размахивая топором, Дрын попытался выйти из дома, но, запутавшись на пороге в собственных ногах, упал. Ваня же убегал, изредка оглядываясь, но со двора Дрын не появлялся, и потому скоро с бега он перешёл на быструю ходьбу. Он шёл по деревне, останавливался возле домов, во дворах которых хозяева занимались обычными вечерними деревенскими делами, молча смотрел на них через забор, и когда те уходили в дома, снова шёл дальше. Он присаживался на скамейки возле болтающих бабушек, слушал последние деревенские сплетни-новости, снова вставал и снова брёл, поднимая лёгкую дорожную пыль. Так он дошёл до конца деревни, развернулся и потрусил назад. Совершенно случайно Ваня вспомнил, что корове пора бы уже быть дома, и пошёл за ней.

Возле Ваниного дома было многолюдно. В сторонке стояли мужики, курили и тихо между собой говорили. Соседки вытирали уголками платков слёзы, а баба Галя была похожа на суетливую курицу, которая бегает возле лужи, когда высиженные ею утята полезли в воду. На крыльце стоял председатель и всё повторял:

— Не натопчите до приезда…

Ваня, не обращая ни на кого внимания, под сочувственные вздохи и слова «бедный мальчик» завёл корову во двор, открыл хлев и включил лампочку над дверью. Он всегда так делал, чтобы мама в темноте, потом, когда пойдёт доить Зорьку, не искала свой стульчик. Да и Зорьке не так страшно было стоять в хлеву. При тусклом свете засиженной мухами лампочки Ваня увидел его, Дрына. Он висел в петле на перекинутой через балку верёвке, почти касаясь ногами земли, а рядом валялся опрокинутый мамин стульчик. И если до этого момента Ваня ещё надеялся, что, может быть, — ну ведь может, правда? — всё ещё закончится хорошо, то висящее тело похоронило эту маленькую надежду. А вместе с ней и Ваню. И если раньше он просто не любил Дрына, то теперь его возненавидел. Возненавидел за трусость, за то, с какой лёгкостью, трусливой лёгкостью, Дрын ушёл от наказания. От заслуженного наказания. И так легко. Трусливо и легко. И так несправедливо.

Через минуту из хлева вышел уже Иван. Он взял корову за повод, вывел на огород, привязал к столбу, и, сказав бригадиру «Он там», сел на скамейку возле дома. И бригадир, и баба Галя, и заглянувшие во двор мужики заметили разительную перемену в маленьком мальчике, удивляясь, как можно было этого взрослого человека называть по-детски Ваней. Иван, только Иван.

Первое сентября Иван встретил в детдоме. Раньше он никогда не задумывался, есть ли у него родственники, ему хватало мамы. Ему было достаточно мамы. Мама была его — всем. И вдруг, в одночасье, он её потерял. Он потерял ВСЁ! И в его детской голове засела мысль, что в этом он сам и виноват. А кто же ещё? Ведь он, и только он, не уберёг маму. Он сбежал, как трус, вместо того, чтоб защитить её, и поступил не лучше, чем Дрын, когда тот повесился. И не важно, что противостоять пьяному мужику он не смог бы, нужно было всего лишь отвлечь его, дать маме шанс убежать. Ведь убегала же она от него раньше, и всё потом было нормально. Дрын успокаивался, засыпал, а трезвый вообще ничего не помнил. И потом мог совсем не пить какое-то время. А ведь можно было маму встретить по пути домой и предупредить, но из-за страха ему это даже не пришло в голову. Он — сбежал! Трус! Трус! Трус!

И за эту свою трусость Иван сам себя наказал. За все детдомовские годы он никогда не играл ни в какие игры. Как только звучало предложение поиграть, он разворачивался и уходил в свою комнату, чем вызывал немалое удивление детей. Но Иван любую игру, будь то лото, карты или футбол, считал развлечением, и он не понимал, как можно развлекаться, когда у тебя такое горе. Не понимал, не принимал и не играл. Но зато, когда все играли, он читал. Поскольку дети, и детдомовские не исключение, играют во что-либо часто, то и читал он больше всех. Читал всё и про всё. А когда читать надоедало и тело просило движения, Иван выходил на стадион и бегал по кругу. Десять, двадцать, а впоследствии и по пятьдесят кругов, целых десять километров. Когда он бежал, в его голове становилось пусто и легко, исчезали гнетущие мысли, воспоминания о маме, он переставал жалеть себя, и только неровная асфальтовая дорожка была перед его глазами.

А ещё Иван стал драться. Он старался доказать самому себе, что он не трус. Он не хотел, чтобы так про него кто-нибудь даже подумал. И потому было не важно, ровесник его обижал или кто-то на две головы выше, Иван дрался с любым. Сам он не провоцировал конфликты, но «умник», читающий книги в то время, когда все играют, и «ненормальный», наматывающий круги по стадиону, когда все отдыхают, поначалу естественно казался лёгким объектом для насмешек. И подзатыльников. Но на любую попытку личного унижения Иван давал или пробовал дать отпор. Доставалось ему частенько, были и разбитые носы, и синяки под глазами, и рваная одежда. Но года через три даже старшие ребята перестали его трогать, так как поняли, что вместо развлечения от нечего делать можно получить незапланированный фингал. И радость при этом от соплей и синяков этого ершистого паренька могла стать минимальной. Этот «неулыбчивый щегол» не подчинялся детдомовской иерархии, и со временем его зауважали видавшие многое здесь воспитатели и преподаватели. И так же сошли на нет все попытки придумать ему кличку. Не прижились ни Ванька, ни Вано, ни Грузин, ни обидная Ванюк. Иван всегда представлялся Иваном, на прозвища не реагировал, а потому, едва появившись, они сами собой исчезали. А «неулыбчивость» Ивана стала следствием того наказания, которое он на себя наложил. Он решил, что у него не может быть причин для весёлости и смеха, и какая-то функция мозга блокировала на его лице все выражения радости.

В тринадцать лет Иван подрался в последний раз. Это не было его осознанное решение: вот сейчас подерусь — и больше никогда. Просто так сложилось, что после того случая ему вообще не пришлось с кем-либо выяснять отношения силой. Его сложившаяся репутация говорила сама за себя, и даже самые задиристые личности не заходили дальше словесной перепалки.

В тот раз Иван заступился за одноклассника. Это был новенький, и уже один этот факт привлекал к нему внимание школьных забияк. К тому же мальчик был полноват, и слово «жирдяй» стало часто звучать в его адрес. Когда же выяснилось, что драться он не умеет, кроме обидных слов ему стали доставаться и увесистые тумаки. Новенького доводили до истерики, и тогда он хватался за стул и грозил всех обидчиков поубивать. Размахивающий стулом толстячок с заплаканным лицом казался хулиганам очень смешным, и на школьных переменах он стал скоро основным развлечением. Слух о толстом истерике быстро разнёсся по школе, и его стали даже специально дразнить, чтоб показать шоу «коллегам» из других классов. Иван считал, что каждый должен сам разбираться со своими проблемами, но в тот раз новенькому досталось очень сильно, и в разгар «веселья», сказав «Хватит уже!», Иван заступился за него. Начавшийся урок на время погасил зародившийся конфликт, но уже задолго до конца занятий Иван знал, что после уроков его, «вконец обнаглевшего», будут «учить». На площадке перед школой, в окружении зрителей, его ждали трое. Ивану стало немного страшновато, но… Когда началась драка, двое из нападавших, ударив пару раз, предпочли со стороны посмотреть, как доведёт дело до финала «основной». И сделали ошибку. Оставшись один на один, Иван совсем не по-детски отлупил его, а затем немного погонял и остальных недовольных его вмешательством в разборки с «пухлым». За этот геройский поступок его, взяв за воротник, физрук отвел в директорский кабинет, где Ивану досталась порция «Что это такое?» и «Как ты мог?». Однако одноклассника больше никто не трогал, а младшие ребята даже стали искать у Ивана защиты.

В начале сентября очередного учебного года, за компанию с другими ребятами, Иван попал на тренировку в секцию бокса. Как говорил приглашавший школьников тренер, посмотрите, а потом сделаете выводы. Ивана соблазнило то, что в бокс не играют, как в футбол, а именно занимаются, и, следовательно, это не развлечение. Из всех записавшихся регулярно стал ходить только он один. Иван почувствовал, что бокс — это то, что ему надо, то, чего не хватало. Занятия боксом добавили уверенности, но нигде вне ринга Иван не демонстрировал теперь своё умение. Зато на ринге он выплёскивал всё. Одно время он даже считался весьма перспективным бойцом, однако тренер заметил в нём некую странность, которую так и не смог в Иване исправить. В какой-то момент боя Иван мог перестать защищаться. Например, зажатый в угол ринга, мог опустить руки и почти не сопротивляться. И казалось тренеру в такие моменты, что Иван сносит удары, как будто принимает наказание за что-то, суровое наказание, которое должен мужественно перенести и от которого не имеет права уклониться. В другой ситуации, наоборот, мог так остервенело молотить соперника, что многие поражались этой его взрывной ярости на ринге. Не было в выступлениях Ивана какой-то стабильности, и тренер особо уже и не надеялся сделать из него «звезду», используя в основном как грозного спарринг-партнера для прогрессирующих боксёров.

За долгие годы детдомовской жизни Иван так и не нашёл друзей. У него были знакомые, одноклассники, но никого из них Иван даже приятелем не мог назвать. Окружающие его не понимали, точнее, казался он им нелюдимым, а потому и дружбы с ним никто особенно и не искал. И даже позже, поступив в политехнический институт, Иван так и не раззнакомился толком с однокурсниками. Студенты, особенно иногородние, жившие в общежитии, фактически ещё дети, но уже оторвавшиеся от опеки родителей, упивались свалившейся на них свободой. Упивались как в переносном смысле, так и в прямом. Иван же не разделял их радости и веселья, не понимал, как можно было оставаться в общаге на каникулы и не хотеть ехать домой, как можно было не хотеть увидеть маму, месяцами не звонить родителям и не отвечать на письма. Иван никогда не был участником студенческих праздников, ни разу не согласился на предложение «накатить» по какому-либо поводу. Со временем его даже перестали приглашать, так как знали, что всё равно Иван откажется. Никто не интересовался, чем занимается он после занятий, как проводит выходные, откуда родом, где живёт, есть ли у него девушка. Общение Ивана с однокурсниками ограничивалось кругом вопросов, связанных с учёбой, и не больше. Впрочем, это его не тяготило. Он, как и раньше, много читал, всё так же бегал по стадиону и продолжал заниматься боксом. А ещё устроился работать на автомойку, и вопрос, чем заняться после учёбы, его никогда не посещал.

Работали мойщики парами. Машин приезжало много, и редко когда можно было с напарником одновременно сходить перекусить, обычно чередовались. И сами напарники менялись с завидным постоянством. Кто уходил через неделю, кто через месяц. На фоне такой текучки Иван с его десятью месяцами работы был старожилом. Со временем он перестал удивляться тому, что в один прекрасный день рядом мог оказаться новичок. Он просто здоровался, узнавал имя, давал несколько советов и настоятельно рекомендовал не опаздывать на работу и не приходить пьяным, поскольку начальство за такие вещи выгоняло без лишних разговоров. Большинство напарников рано или поздно на личном опыте убеждалось, что Иван был прав, и тогда дорабатывать день и пару дней после Ивану приходилось в одиночестве.

Очередной напарник вызвал у Ивана немалое удивление. Девушек на этой мойке не было никогда, но, видимо, руководство решило сделать пробную попытку.

— Напарница? — всё ещё сомневаясь, спросил он, хотя прорезиненный комбинезон на девушке красноречиво говорил, что она не случайно зашла в бокс.

— Да, если ты не против.

— Не то чтобы я был против, но… Опыт работы есть?

— Нет.

— Ясно. Первое время к крутым машинам не подходи, будешь только поливать водой и смывать пену, мыть и вытирать я буду сам. На голову под капюшон надень какую-нибудь шапку, чтоб волосы не вылазили, намокнут быстро. Меня зовут Иван, — заканчивая вводный инструктаж, Иван протянул девушке руку.

— Таня, — девушка едва коснулась ладошкой руки Ивана.

— Начнём?

Их первая общая машина заезжала на мойку.

Работа шла как обычно. Машина сменяла машину, кто-то из клиентов говорил спасибо, кто-то ничего не говорил, кто-то заглядывался на Таню. Рабочий день шёл к концу, когда в их бокс заехала серебристая Аudi.

— Мойка, сушка, — сказал мужчина средних лет, на секунду оторвавшись от телефона, и поднял боковое стекло. Водитель не покидал своё авто, а Иван с Таней стояли и ждали, когда он выйдет. Как-то не принято было, что клиент сидит в машине во время мойки, Иван помнил всего один такой случай за то время, пока работал здесь. Решив, что тот просто занят важным разговором, они стояли и ждали: клиент всегда прав. Прошло пять минут. Иван ловил вопросительные взгляды Тани и пожимал плечами в ответ. Затем подошёл поближе к машине и, постучав в боковое стекло, спросил:

— Приступать?

Водитель закивал головой, а Иван кивнул Тане, стоявшей с противоположной стороны. И в тот момент, когда девушка, направив моечный пистолет на авто, мощной струёй окатила крышу, водительская дверь открылась. Водитель собрался выходить, и брызги попали ему на голову, за воротник рубашки и на плечи.

— Придурок, куда льёшь? Глаза открой! — отряхиваясь, водитель обошёл машину и приблизился к Тане.

— Извините, я подумала, что вы останетесь внутри. Я не нарочно, — девушка втянула голову в плечи и готова была провалиться сквозь землю, чтоб не смотреть, как ругается возвышающийся над ней побагровевший мужик.

— Так ты ещё и овца, оказывается! Подумала она… Чем ты подумала, дура? Дай сюда! — мужчина вырвал из Таниных рук пистолет и направил его на девушку. Иван не успел добежать. Тане досталась изрядная порция воды, почти в лицо. Она инстинктивно отвернулась, и струя ударила в спину и в затылок.

— Успокойтесь, мужчина, — Иван надавил сверху правой рукой на пистолет, и вода полилась на ноги обоим, заливая резиновые сапоги Ивана и туфли водителя. — Сами же сказали, чтоб начинали. Чего ж тогда дверь открыли?

— Я тебе, козлу, ничего не говорил! — правой рукой недовольный клиент попытался толкнуть Ивана в лицо. Но удар в живот заставил мужчину согнуться пополам.

— Про козла я забуду, а перед девушкой надо извиниться, — не повышая голоса, сказал Иван.

— Извиниться? Да ты, тварь, ситуацию вообще не просекаешь! — и снова кулак полетел Ивану в лицо. Отклонившись корпусом ровно настолько, чтоб кулак пролетел мимо, Иван повторил удар левой в живот. И так же, как в первый раз, нападавший согнулся и присел на корточки.

Таня вытирала слёзы, катившиеся по лицу вперемешку с водой.

— Не надо мне извинений, пусть просто уедет!

Мужик уехал. Уже из машины он крикнул, что выйдет им боком эта помывка, и выехал, сильно газуя, из бокса.

— Спасибо тебе, — Таня виновато смотрела на Ивана. — Я думала, он меня прибьёт.

— Ну, прибить не прибил бы, однако и я дал маху. И чего он решил выйти? Ведь ясно дал понять, чтоб начинали мыть.

— А нам что будет за это?

— Не знаю. Вроде, никто не видел, но… Забудь, сегодня день отработали, а завтра всё узнаем.

На следующий день у служебного входа Ивана ждал администратор. Сразу за входной дверью была раздевалка, где у каждого мойщика был свой шкафчик. И то, что администратор стоит у входа, не сулило ничего хорошего. Обычно тот редко выходил на улицу, и Иван был уверен, что ждёт он именно его.

— Уволен, — сказал без объяснений администратор и протянул конвертик.

Спрашивать, за что, Иван не стал. Он развернулся и зашагал назад. Ничего страшного в случившемся Иван не видел. Просто у него будет другая работа теперь, только нужно её поскорее найти. Вот и всё.

— Ваня! Ваня! — появившись из-за угла ближайшего дома, Таня побежала за ним. — Иван, подожди!

Иван оглянулся.

— Тебя уволили? Из-за меня? Ваня, прости, — опустив голову, девушка собиралась зареветь.

— Не из-за тебя, а из-за того мужика.

— Шутишь, да?

— Ну какие шутки? Ведь если б не приехал он вчера на мойку, не вышел из машины так не вовремя, так и я продолжал бы работать. И ты, видимо, тоже.

— Всё равно, мне жутко неудобно перед тобой. А ты куда сейчас?

— Не знаю. Работу искать.

— А можно и мне с тобой? Мне тоже нужна работа. Очень нужна.

Иван ничего не ответил, а Таня расценила это молчание как согласие.

Новую работу они нашли в тот же день. Для Ивана не существовало непрестижной работы, его интересовал только размер оплаты за то, что он будет делать. Он не был жаден до денег, но помощи ему ждать было неоткуда, а потому зарплата должна была покрывать его ежемесячные расходы и позволять откладывать небольшую сумму на памятник матери. И когда в гипермаркете недалеко от политеха пообещали грузчику платить больше, чем выходило у него на автомойке, он согласился.

Таня же, пока Иван ходил где-то в недрах этого большого магазина, шагу не отошла с того места, где он её оставил, боясь, что они могут потеряться. Она переминалась с ноги на ногу и думала о том, как здорово бы было работать где-то рядом с Иваном. И ещё ей очень не хотелось, чтоб Иван исчез, не оставив никаких своих координат.

Иван появился неожиданно, заставив её вздрогнуть. Он всунул ей в руку клочок бумажки, на котором был записан номер павильона.

— Им нужен продавец. Сходи, поговори, я тебя подожду здесь.

Сияющая Таня вернулась минут через тридцать.

— Ваня, спасибо! Я шла и боялась, ну, мало ли, товар какой непонятный, а там — цветы! И хозяйка такая приятная…

На этом они расстались. Иван поспешил на тренировку, а Таня, хоть и хотела задать ещё пару вопросов, постеснялась, успокоив себя тем, что будет ещё возможность, ведь работать они будут рядом.

Правда, такая возможность представилась не скоро. Их рабочие графики были таковы, что виделись они крайне редко. И именно виделись, на расстоянии, когда Таня, в свои перерывы прогуливаясь между стеллажами в торговой зоне гипермаркета, искала глазами Ивана. Раза три-четыре она успела перекинуться с ним парой слов, когда Иван вытаскивал в зал корзины с продуктами или тянул поддоны с иным товаром. После работы она его вообще ни разу не видела, а выяснять у кого-то график работы Ивана опять же стеснялась.

Через месяц, во время очередной попытки найти Ивана, она немало удивилась, увидев его расхаживающим по залу в костюме с миниатюрным наушником в правом ухе.

— Поздравляю, — сказала она, — повышение надо отметить. Ведь это повышение?

— Наверное, — пожал плечами Иван, но от предложения встретиться после работы в кафетерии не отказался: он забыл, когда его приглашали куда-либо в последний раз, а приглашений от девушек вообще никогда не было.

С тех пор два раза в неделю Таня ждала полтора часа, пока освободится Иван. Поначалу, пока осень радовала теплом, они гуляли по улицам, сидели в сквере на скамейке, после, когда нудные моросящие дожди могли неделю не прекращаться, сидели в кафетерии. За пару месяцев таких посиделок Иван узнал о Тане многое. Узнал, что ей восемнадцать лет; что из-за болезни проучилась два года в пятом классе; что в школу ей приходилось ходить пешком за четыре километра, в любую погоду, со здоровенным ранцем, а из её деревни ходило только три человека, и она была самая младшая; что живет она в деревне в тридцати километрах от города с мамой и отчимом, и нет у неё в той деревне никаких подруг; что поступала в этом году в педагогический и ей не хватило двух баллов; что на дорогу на работу тратит туда-назад три часа, но это ей не в тягость, потому как это всё равно лучше, чем сидеть дома, где отчим совсем затюкал мать, да и ей из-за него жизни нет; что надеялась она на общежитие, если поступит, но не судьба, однако снова будет поступать, лишь бы вырваться из засасывающего её деревенского болота.

О себе же Иван старался не говорить.

— Детдомовский я. Сама можешь представить, что была за жизнь, — Иван изменился в лице, и Таня после этих слов больше не расспрашивала его о родителях и детстве.

Были ещё непонятные для неё моменты, например, почему Ивану не нравится обращение Ваня, почему у него нет телефона, почему отказывается он от предложений сходить в кино, почему не хочет Новый год встретить вместе с ней и её мамой у них в деревне. И если первые «непонятки» она списывала на особенности его характера (не хочет говорить — да и ладно, позже всё равно можно будет выяснить), то с последней мириться не собиралась. Накануне Нового года снова была сделана попытка его уговорить.

— Иван, ну не должен человек встречать Новый год в одиночестве, неправильно это. Я маме рассказала о тебе, она ждать будет. И если ты не согласишься, то праздника не будет и у меня. Ты, ты… — Таня запнулась, а после, обхватив Ивана за шею, поцеловала его в губы.

Для Ивана это было… Это было настолько неожиданно и необычно, что он ощутил, как непонятная слабость разлилась по его ногам. Его никто не целовал, кроме мамы. С семилетнего возраста в его жизни не было человека, который мог бы хотя бы дружески поцеловать его в щёчку. А чтобы вот так, в губы… И он сдался.

31 декабря, отработав по графику праздничного дня, в 21:00 они сели в последний пригородный автобус. Они были единственными пассажирами, на остановках никто не стоял, водитель чувствовал, что успеет вернуться с рейса домой, к столу, до полуночи, потому настроение у него было прехорошее, он всю дорогу шутил и даже, отклонившись от маршрута, подвёз их к самой Таниной деревне.

Похрустывая льдом замёрзших луж, молодые люди шли по деревне. Не светил ни один фонарь, не в каждом доме горел свет, но там, где жили не только старики, Новый год встречать собирались. Таня, показывая на тот или иной дом, рассказывала, кто в них живет, а Иван, волнуясь, шёл в гости первый раз в своей жизни.

— А вон и мой дом, — Таня протянула руку в сторону помигивавших в темноте разноцветных лампочек. — Это я в спальне на окне гирлянду повесила, а там, где горит свет, у нас, если сказать по-городскому, зал.

Возле забора Иван остановился.

— Чего замер? Проходи! — обернувшись, сказала девушка и сделала шаг в сторону, уступая дорогу Ивану.

Вдруг из дома донёсся женский вскрик, а после нескончаемым потоком полилась пьяная брань. Даже в темноте Иван заметил, как побелело Танино лицо.

— Отчим… Отметил уже, не дождался, — к бледности её лица добавилось виноватое выражение. — Заходить боюсь.

— А ты и не заходи пока, — Иван опустил пакеты в сугроб и зашагал к дому.

Входная дверь была не заперта. Он постучал ногами о цементные ступеньки, отряхивая налипший снег, вошел в сени, где отчётливо уже различал пьяный голос и всхлипывания, снял шапку и потянул на себя вторую дверь.

— Здравствуйте! С наступающим! — Иван пригнулся, чтоб не удариться о косяк, а когда поднял глаза, то моментально напрягся.

Посреди довольно большой комнаты стоял накрытый стол. Точнее, половина стола была накрыта, а всё, что стояло на другой половине, было сметено на пол и веером разлетелось по комнате. Два стула с чёрными спинками стояли возле стола, такие же два стула были повалены. Чуть левее входа, между столом и Иваном, боком к нему, стоял, пошатываясь, долговязый жилистый мужик. Под его ногами хрустела битая посуда, а опущенная правая рука сжимала кухонный топорик. Пьяные его ругательства были адресованы женщине, которая забилась в левый от двери угол и рыдала. Лица её не было видно, а окровавленные руки прикрывали голову. Над женщиной на треугольной полочке стояла украшенная новогодней мишурой иконка. Святой, изображённый на иконе, поднял глаза куда-то к потолку, и, казалось, ему совсем не было дела до того, что происходит в комнате.

— Коля, не надо!

Крик женщины резанул Ивану по ушам, тысячи иголок одномоментно кольнули тело, а волосы на голове встали дыбом.

— Коля? Коля?! — Иван заскрипел зубами, а руки сами собой сжались в кулаки. — Так вот ты куда сбежал!

В этой ситуации Ивану не нужно было ни секунды на раздумья, в своей голове он прокручивал её тысячи раз, и тысячи раз вариант действий был один и тот же. С перекошенным от злобы лицом он метнулся к долговязому. Тот повернулся, безумными глазами встретил Ивана, его рука с топором поднялась и пошла вниз…

Это был страшный удар. Крутанувшись на левой ноге, вложившись всем телом, Иван по дуге запустил правый кулак в висок этому мужику. Тот рухнул, как подкошенный, а рука с топором так и не завершила своего движения. Иван на него больше даже не посмотрел: он видел много ударов, много падений, и шестое чувство подсказало ему, что долговязый больше не встанет. Ни сам, ни с чьей-либо помощью.

Он бросился к женщине. Рыдая, та опустила руки и подняла голову. Из разбитого носа по лицу текла струйка крови, правая щека была лиловой.

— Мама, всё теперь будет хорошо. Он больше тебя никогда не ударит, — Иван сел на пол рядом с ней, левой рукой обнял за плечи и прижал к себе.

— Спасибо, сынок, — всхлипывая, отозвалась она, — спасибо. А ты надолго приехал?

— Навсегда, мама.

Женщина вытирала кровавые слёзы, а Иван смотрел в никуда, и на лице его блуждала улыбка.