Ушедшие косари

Глава 1

Глава 1

Вот, скажете, не бывает нонче чудес на свете, что старое — забыто. А в наших краях не так всё: за каждым кустом дива, словами неописанная. Хотите верьте, а хотите нет, но повествование, до вас дошедшее, не лукавым пером писано, а старыми людьми. Вот, послушайте.

Однажды мимо таверны я бродил и видел, как старушки бранили мужичков за то, что лишний грамм в рот положил да пьяный у порога провалился. Услышал я, как группа мужичков носами тёрлась. А мужички у нас не глупые, а очень даже здравые, и сила у них богатырская — будто и сказать хочется, что сам Светогор их прадедом бывал. Ну и я, присев у забора, стал слушать их рассказы.

— Ну ты погляди: вот какие синяки баба моя набила! — замотал рукава один мужик здоровый, показывая страшные синяки. — Вот нонче бабища пошли: ни капли с братцами не выпить, а выпьешь — и скалкой по спине.

— А так всегда было, чему дивиться? — подметил второй мужик, пожав плечами. — Всегда у нас в России было, что если придёт мужик с хмельным взглядом да помятым рылом — сразу тряпку в руки и понеслась песня!

— То-то! — продолжил первый мужик. — Один раз, ну, я только за здоровье выпил, и голова моя даже не болела, а бабёнка моя всё равно учуяла, как хищник эдакой.

— Ну, это у них не отнять: никакими средствами не проведёшь жён своих. Всё у них есть: и глаза, и нос, и руки. А руки больно бьют!

— Ну, братцы, — начал было один мужик, формы богатырской, с волосами и бородкой цвета солнца восходящего, — винцо винцом, а дело делать надо. Вот я нонче с утра в поле бывал, косил до самого теперяшнего часу, и нет времени испить как следует.

— А чего же не пьёшь? — спросил первый мужик. — Давай исправим! Щас я только...

— Не нужно, полно! Я сегодня даже пить не всилáх, а приду домой, бабе своей в щёку губы свои сухие уткну да улягусь на печь.

— И только?

— И только.

— Ну, тогда нечего болтать: расскажи историйку, братец Лука.

— Историйку, значится... Ну, тогда слушайте, братцы, какое чудо со мной один раз случилося: мне посчастливилось с оплетаем взглядом перемениться.

— С оплетаем? — разинули рты мужички.

— Да, с оплетаем. Тьфу, пёс поганый! Да и крепкая скотина оказалась.

— Как же ты от него, Лука, ушёл-то? Ведь намотает тебя на узел морской — и пиши пропало.

— Да, пиши пропало, да вот как дело было...

И начал златовласый Лука сказывать об истории дивной, которой нонче не поверит городское ухо.

Глава 2

Было это, братцы, когда мне было лет под двадцать пять, а мне теперь уж тридцать с пятаком. Тогда я был мужик вольный, да пристрастен был к косе и полю пшеничному. Утром я вставал либо сам, когда малый луч солнца в глаза упадёт, либо матушка будила. А матушка моя, Зинаида Николаевна, такие булочки пекла — просто слёзы пускаются теперь, когда вспоминаю те времена! Царствие ей Небесное... Одевался я чуть потеплее, потому что без солнца земля — как ночью в пустыне, и шёл в поле с косой в руках.

Да не один я был, а с мужиками такими, каких и сейчас не сыскать, потому что если я за ними шёл, то теперь за мной идут в поле. И никогда не пели мы так, как пел я тогда с мужиками старыми. А всё пели:

Ой, ты, степь широкая,

Степь раздольная,

Широко ты, матушка,

Протянулася.

А солнце всходило высоко и пекло наши шеи — снимали с себя рубахи, и пот лился по нашим смуглым телам. Не могу сказать, что сохранилась сила русская в наших мужиках, как было тогда: сейчас если выйдут в поле, то когда солнце печь будет, они сразу домой — на печи лежать да сушку на ус мотать. И только я один в поле бываю даже в пекло страшное. Бог терпел и нам велел. Без пота нет плода.

Ну, в тот день я простудился малость, а в поле вышел, хоть матушка уговаривала дома остаться: мало ли солнце по башке даст. А я упёртый, чай, был, не послушался мать родную и пошёл с мужиками косить и песни петь.

Жара там стояла страшная, так что по лицу пот разливался, как из ведра дырявого. Даже желание было портки снять, но что же я тогда бы был: дурак или больше? Вот портки я и не снимал. А мужики тоже тогда не без пота бродили, но даже с потом песню запевали. А ведь ни деревца рядом не было, ни кустов, ни черта не было. Хоть сквозь землю проваливайся!

И вот, косили мы уже на границе поля, и предложила одна добрая душа нам под деревьями отдохнуть. Ну, отказываться никто не желал, и все попадали с облегчением.

Большинство ушло за водой, и нам тоже принесли — тем, кто на ногах не держался. Пили мы не щадя, так что даже рыба бы подивилась нашей жажде.

— Ну, братцы, — начал старший, — щас мы отдохнём и дальше пойдём. Хотя бы ещё пару вёрст надо скосить, и всё на сегодня.

— Добро! — воскликнули мы хором, и улеглись кто куда: кто на траву, кто к берёзе упёрся, а я, чай, голову на пень и руки на грудь.

Мужики всё анекдоты и рассказы друг другу сказывали, а я всё лежал да глядел на то, как колышутся ветви берёзовые. Кто-то рассказывал о том, как баба бранила, а кто-то — о том, что скотина дитя подарила здорового. Смешной мне послышалась одна история одного мужика:

— Однажды я, братцы, — начал было мужик, — домой отправлялся с рынка и гляжу: пьянчуга идёт. Тогда же ведь ещё Рождество было, и что-то про себя запевал, точно не расслышал. Ну, я его остановил и спросил, что да как, почему пьяный в такой праздник. А он мне: мол, не сам, а в рот совали. Ну, я по лицу увидал, что он пьянчуга опытный, да не поверил ему. Ради урока я ему по башке дал разок, сказав, чтобы на глаза не попадался. А он как упал с яйцом красным в руках, так и выл потом, мотаясь на снегу. Я уже далеко ушёл, а он мне всё вослед кричал, чтоб чёрт меня побрал. Да я и не обратил внимания, шёл себе домой.

— Ну, братец, — сказал старший, — это ты напрасно сделал.

— Да почему же напрасно? Я же ведь веры ради старался.

— Ты, дурак дураков, не постарался, а только на дно спустил свою веру православную.

— Как же это?

— Да так! Разве русский человек будет человеком, если будет бить каждого плута во имя веры? — и тогда наступила тишина. Я уже не смогу вспомнить, о чём я тогда думал, но знаю, что точно смеялся над дураком.

Ну, истории сменялись рассказами, а рассказы сказками, но в один момент меня вдруг в сон потянуло: ну, делать нечего, думаю, да и уснул. Сон мне приснился просто прекрасный: мне виделась матушка, булочки, коса родная и бесконечная степь. И весь сон я глядел на степь, закусывая булкой и держа на плече косу. А из-за горизонта степи бесконечной поднималось солнце яркое, каким оно не было никогда. И я всё наблюдал, как оно восходило, возвышалось и горело всё ярче и светлей.

И помню я слова свои в тот миг: «Эх, вот она, земля русская! Всякий раз краше будет всего европейского. Разве найдутся где такие степи? Разве найдутся где такие здоровые мужики и добрые бабы? Разве найдётся ещё где такая сила, такое могущество и такое притяжение? Разве есть ещё место, где ярче солнце? Нет, лишь в России царит всё это воедино...» — и на этих словах я вспомнил песню и запел:

У моей России руки золотые,

Руки золотые, славная судьба.

Где она прикажет — там дорога ляжет,

Где она захочет — там встают хлеба...

И на этой ноте закончился мой дивный и красный сон.

Проснулся я, да не вставал, не подтягивался, а всё рассматривал ветви берёзовые. Не слышно было гула мужского, но услыхал я шорох тихий... Это заставило меня насторожиться, хоть я и думал, что может быть заяц. Однако не заяц оказался: что-то начинало меня обматывать. Я резко встал и старался сбрасывать с себя этих змей, но это и вовсе были не змеи, а ручища длинные, волнистые. Из-за кустов показалось лицо старика, да не старик это, а будто бы кикимора лесная. И вдруг я понял, что это был поганый оплетай.

Он снова обхватил меня своими ручищами быстрее да покрепче. Ничего крепче я ещё в руках не держал, да и не душило меня раньше. Я начал распутываться, но всё оканчивалось провалом.

— И что же потом? — спросил мужик.

— А дальше я со всей силой и волей, что есть, подошёл к оплетаю поганому и пнул его хорошенько, так что в берёзу отлетел. Ручища его тогда опустились, я рассмеялся и решил замотать его волосы, на водоросли похожие, на ветви, а позже и лапы его я на узлы морские завязал. Он всё кричал, молвил, чтобы пощадил я его, что не причинит мне вреда и семье моей.

— Ты для начала скажи, куда мужики мои делись? — спросил я тогда, держа на плече косу.

— Мужики... мужики... мужики твои так сладко спали, таким младенческим сном, что я их в лес утащил и там их съел, и костей не оставил...

— Ах ты чёртов сын! — и дал ему кулаком по зубам так, что несколько вылетело.

— Пощади, богатырь русский! Как же жить нам, оплетаям, как не похищать вас, людишек? Ты отпусти меня, а я найду тебе мужичков получше, посвежее и сильнее. Я тебе слово своё даю, и если нарушу его, то делай со мной, что душе угодно.

— Мне не нужно других мужиков: вся сила была в них, и детей от них не будет! Скотина поганая! Нет тебе прощенья, да быть тебе в котле сваренным под землёй! — и зарубил тогда оплетая косой своей.

В конце концов закопал я его тело под землю, помолился за братцев своих ушедших и с косой на плече отправился домой.

— Ну ты даёшь, Лука! Целого оплетая замотать, да зарубить и закопать!

— Да, братцы. Тяжко мне было тогда на душе.

— И сейчас, поди, мучаешься?

— И сейчас мучаюсь, братец. Вот и работаю в поле теперь не покладая рук за братцев своих умерших. С тех пор я даже на отдыхе в лесах с мужиками глаз не смыкаю. Трудно принять потерю того, во что верил, да труднее ещё жить с этим. И всё видится мне один и тот же сон, где я пред степью с косой, а в поле под ярким солнцем работают умершие мужики... И каждый раз пробуждаюсь я со слезами на подушке.