Усекновение волос как работа с тенью

Глава 1

— Ты оброс, — сказала Марго за завтраком, критически оглядывая мужа. — Волосы торчат, бакенбарды сползли на шею, а над ушами — я вижу это даже отсюда — образовались вихры. Знаешь, что такое вихры?

— Волосы, — сказал Андрей Петрович, не отрываясь от яичницы.

— Вихры — это бунт бессознательного. Они растут против системы. Твоё Оно прорывается наружу. Ты не контролируешь свою голову, Андрей.

— Я контролирую яичницу. Она не подгорела.

— Яичница — это мандала, — заметила Марго. — Круглая, с жёлтым центром. Символ целостности. Но мы отвлеклись. Тебе нужно подстричься. И я пойду с тобой.

Андрей Петрович отложил вилку. За последний год он усвоил: когда Марго говорит «я пойду с тобой», это значит «я проведу полевой психоанализ на новом материале, а ты будешь расходным объектом».

— Может, я сам? — робко спросил он.

— Сам ты не справишься. В прошлый раз ты вернулся лысым и сказал, что «так удобнее». Это была аутоагрессия, замаскированная под минимализм. Мы не можем рисковать повторением. Я запишу тебя к Арсену.

— К Арсену?

— Это мой мастер. Он понимает структуру волоса. И структуру личности. Он стрижёт так, что клиент выходит не просто постриженным, а проработанным.

Парикмахерская называлась «Арсен и ножницы» и располагалась в полуподвальном помещении с кирпичными стенами и лампочками Эдисона, свисавшими на плетёных шнурах. Пахло воском, бергамотом и лёгкой экзистенциальной тревогой. Арсен — брюнет с бородой, уложенной так, будто её стригли при помощи лазерного уровня, — встретил гостей у входа.

— Марго! — он расцеловал воздух возле её щёк. — Рад видеть! А это, стало быть, ваш муж?

— Это Андрей, — представила Марго. — Мой основной клинический случай.

— Интересный череп, — Арсен обошёл Андрея Петровича кругом, разглядывая его голову, как геолог разглядывает перспективный разрез. — Выраженная затылочная зона. Лобные бугры. Теменная впадина. Здесь есть с чем работать.

Андрей Петрович почувствовал себя экспонатом.

Его усадили в кресло. Арсен накинул на плечи пеньюар — чёрный, блестящий, с серебристыми застёжками. Марго села в углу, достала блокнот и затихла.

— Пеньюар, — прошептала она. — Символическое покрывало. Человек теряет социальный статус и становится просто головой.

— Пеньюар — это чтоб волосы не сыпались за шиворот, — сказал Арсен, беря в руки пульверизатор. — Но вообще да, в нём есть что-то монашеское. Я иногда думаю, что стрижка — это постриг. В духовном смысле.

Марго записала: «Мастер осознаёт сакральный аспект процедуры».

Арсен смочил волосы Андрея Петровича водой. Тот зажмурился. Капли потекли по вискам.

— Вода — первичная материя, — прокомментировала Марго. — Возвращение к истокам. Перед тем как изменить форму, нужно вернуть объект в исходное состояние.

— Это просто вода, — сказал Арсен, — но мне нравится ход вашей мысли. Так, Андрей, как стрижёмся? Что душа просит?

— Душа просит, чтобы уши не мёрзли, — честно сказал Андрей Петрович.

— Душа просит тепла, — перевела Марго. — Это регресс. Он хочет вернуться в состояние младенца, которого укрывают одеялом. Может, оставим подлиннее?

— Сделаем классику, — решил Арсен и взял ножницы.

Ножницы были большие, стальные, с двумя золотыми винтами на лезвиях. Арсен щёлкнул ими в воздухе — раз, другой, — и принялся за работу. Пряди волос начали падать на пеньюар, на пол, на плечи Андрея Петровича.

Марго подалась вперёд:

— Вы щёлкаете ножницами вхолостую. Зачем?

— Разогреваю инструмент, — сказал Арсен. — Ножницы должны петь.

— Ножницы — это символ, — не унималась Марго. — Два лезвия, которые то сходятся, то расходятся. Как пара. Как муж и жена. Когда вы стрижёте моего мужа, вы символически разлучаете нас — и снова соединяете.

Арсен на секунду остановился:

— Интересная трактовка. А я думал, что просто укорачиваю длину.

— «Просто укорачиваю длину» — это отрицание, — вздохнула Марго. — Но вы не виноваты. У вас профессиональная защита.

Тем временем волосы продолжали падать. Андрей Петрович смотрел в зеркало на своё отражение, которое постепенно становилось всё более аккуратным и всё менее похожим на «бунт бессознательного». Он заметил, что из-под расчёски Арсена показались уши — маленькие, аккуратные, совсем не такие, какими он их помнил.

— Уши, — тут же сказала Марго, заметив его взгляд. — Обнажились. Ты становишься открытым миру. Стрижка — это снятие защит. Ты больше не можешь прятаться за волосами.

— Я и не прятался.

— Ты прятался. Волосы — это завеса. Как занавес в театре. А за занавесом — твоя тень.

— За занавесом уши, — сказал Арсен, продолжая стричь. — Но тень — это красиво. Тень — это то, что я убираю с затылка. Сейчас будем делать окантовку.

Он взял машинку. Машинка зажужжала.

— Машинка, — взволновалась Марго. — Вы переходите от ручного инструмента к механическому. От эроса — к танатосу. От индивидуального подхода — к массовому. Это регресс!

— Это окантовка, — спокойно сказал Арсен. — Без неё затылок через три дня будет как у поросёнка.

— Поросёнок, — записала Марго, — инфантильный образ. Животное, которое визжит. Мой муж не визжит, но его затылок, по мнению мастера, способен к этому. Интересно.

Андрей Петрович не визжал. Он сидел смирно, пока машинка ползла по его шее, срезая всё лишнее. Вибрация отдавалась в череп. Это было неприятно, но терпимо. Гораздо хуже были комментарии.

— А сейчас, — сказал Арсен, беря филировочные ножницы, — будем убирать густоту. Филировка.

— Филировка — это кастрация густоты! — немедленно отреагировала Марго. — Вы отнимаете у волоса его силу, делаете его тоньше, прозрачнее. Это символическое обессиливание!

— Это чтобы шапка не стояла колом, — сказал Арсен и защёлкал филировочными ножницами.

— «Шапка» — это эго, — тихо сказала Марго. — Вы не позволяете эго моего мужа стоять колом. Вы его усмиряете. Это... это терапия, Арсен.

— Я знаю, — кивнул Арсен. — Я вообще-то на психолога учился. Как почти все парикмахеры.

В этом месте Андрей Петрович чуть не подпрыгнул:

— Что, и вы тоже?

— А вы думали, я просто ножницами щёлкаю? — Арсен улыбнулся в зеркало. — Клиент приходит в кресло с одной причёской, а уходит с другой. Это трансформация. Переход. Мы работаем с образом, а образ — это часть психики. Я каждый день провожу короткие сеансы терапии. Очень короткие. По сорок минут.

— Сорок минут, — оживилась Марго, — классическая продолжительность психоаналитической сессии!

— Ну, у Фрейда было пятьдесят, — поправил Арсен, — но у меня машинка, а не кушетка. Работаю быстрее. Так, Андрей, сейчас будем делать пробор. Где обычно носите?

— Слева, — ответил Андрей Петрович.

— Слева! — воскликнула Марго. — Левая сторона — бессознательное! Ты носишь пробор над бессознательным! Это постоянная попытка структурировать хаос! Ты каждое утро причёсываешь своё бессознательное на прямой пробор!

— Или ему так удобно, — сказал Арсен, аккуратно проводя расчёской. — Иногда пробор — это просто пробор.

— Вы тоже? — расстроилась Марго.

— Я просто рассматриваю альтернативные гипотезы. Для объективности.

Финалом стал фен. Горячий воздух зашумел. Арсен взбил волосы Андрея Петровича круглой щёткой. Пряди легли волна к волне — гладко, аккуратно, с лёгким объёмом на макушке.

— Готово, — сказал Арсен, снимая пеньюар. — Смотрите.

Андрей Петрович посмотрел в зеркало. Оттуда глядел приятный мужчина средних лет с аккуратной стрижкой и отчётливыми ушами. Уши его не смущали. Вихров не было. Бессознательное было причёсано.

— Ну как? — спросила Марго, вставая.

— Хорошо, — признал он.

— «Хорошо»? Просто «хорошо»? Без сопротивления?

— Без сопротивления.

Марго обошла кресло кругом, осмотрела мужа со всех сторон и вдруг замерла:

— Андрей... ты... ты принял свою новую внешность без единого возражения. Без тревоги. Без комментариев. Это... это даже не прогресс. Это финал.

— Может, ему просто нравится стрижка, — предположил Арсен, убирая инструменты.

— Нравится — это эрос, — объяснила Марго. — А «просто нравится» — это эрос без танатоса. Такого не бывает. Здесь что-то другое. Здесь... здесь дзен. Буддизм. Вы подстригли его по-буддийски, Арсен!

— Я подстриг его полубоксом, — сказал Арсен. — Но полубокс, если вдуматься, это очень дзенская стрижка. В ней есть пустота и форма.

— И уши! — добавила Марго. — Обнажённые уши — это открытость миру. Будда тоже был с открытыми ушами!

Арсен задумался. Андрей Петрович встал с кресла, расплатился и оставил чаевые. Марго всё ещё записывала в блокнот: «Полубокс как путь к просветлению. Уши — врата восприятия. Арсен — проводник».

На улице их ждал дядя Коля. Он сидел на скамейке с пакетом семечек и, завидя супругов, присвистнул:

— Ого! Андрей Петрович, вас прямо обтесали! Хорошая стрижка. Сразу видно — человек с головой.

— Спасибо, — сказал Андрей Петрович.

— А голова, — продолжил дядя Коля, — это же по Фрейду...

— Не надо, — сказал Андрей Петрович.

— ...это вместилище разума, — закончил дядя Коля. — А волосы — антенны для связи с бессознательным. Их подстригают, чтобы сигнал шёл чище. Я всегда говорил: хочешь ясности — иди в парикмахерскую.

Марго открыла рот и медленно закрыла. Записывать было поздно. Дядя Коля опять опередил её мысль, но на этот раз она не расстроилась. Она посмотрела на мужа — свежего, подтянутого, с аккуратным пробором и торчащими ушами, — и вдруг почувствовала что-то похожее на гордость.

— Андрей, — сказала она, — ты выглядишь как человек, завершивший анализ.

— Я выгляжу как человек, который только что из парикмахерской.

— Это одно и то же.

Вечером, перед сном, Андрей Петрович зашёл в ванную и ещё раз посмотрел в зеркало. Стрижка держалась. Уши торчали. Пробор лежал ровно. Он подумал, что завтра, когда он проснётся, волосы снова начнут расти. Медленно, незаметно, но неизбежно. Как бессознательное. Как трава. Как желания.

Но это будет завтра. А сегодня он был просто пострижен. И, пожалуй, счастлив.

Он погасил свет и пошёл спать. За дверью Марго дописывала в блокнот: «Стрижка как метафора завершённого анализа. Пациент смотрит в зеркало без тревоги. Арсен — гений. Записать его на следующий месяц».

Рядом с блокнотом лежали ножницы — маникюрные, маленькие. Марго покосилась на них и улыбнулась:

— И никакая вы не символическая кастрация, — прошептала она. — Вы просто ножницы.

И это было, пожалуй, самое большое её достижение за день.