Упаковано с верхом

Козлолюбка

Перетрахивая свою память, Люба Козлова обнаружила, что в жизни она любила одних козлов! Не сдержав натуры, более того — встав картинно перед зеркалом — она выдохнула в сонное пыльное стекло:

«И кто же ты после этого?.. Козлолюбка!»

Истинный химик

Истинному химику без науки своей никак нельзя. Без чужой — можно, а без своей — никак. Любовь к профессии тут химична, порой и без физического тела. А главное в химии что? Нет, совсем не запахи, как вы подумали. В химии — таблица Менделеева.

Таблицею живет он. Нет, не потому что тупой и никак не выучит. Как раз наоборот — выучил, но отлучить его от неё, как от церкви — нельзя. Даже если сама таблица бы вдруг отлучала, и то не смогла бы. Он табличен, и всё тут.

Садится за стол, и ищет её, — где она, черт? Нашел — и уж рад, смеется, как дитя и даже больше. Вплоть до того, что порвет да выбросит. Главное, что была она. В его жизни. А потом как жить, дальше-то? Да никак. Все очень просто. Ведь химия же. Назавтра опять садится за стол, открывает ящик, а там — она, таблица. И так её периодически рвет на молекулы да выбрасывает. А она опять — шусть — в ящик просачивается, с завидной периодичностью.

Потому и зовется периодической.

Между Сциллой и Харибдой

Между Сциллой и Харибдой крокодил с бревном шныряет. То бревно подобно шпаге, но намного неуклюжей. Не согнуть его зубами, разве только обо что-то…

…сильно стукнуть, чтоб успешно от него избавить пастку. КрокодИло размышляет: стукнуть, может, о Харибду? Но Харибда — недоступна, если Сциллою закрыта. Ну тогда — пойду — об Сциллу (никаких ассоциаций?) — это бревнышко любовно (или томно где-то) шлепну. Только Сцилла — вот беда-то — тоже чем-то вечно скрыта — то Харибдой, то волною, то еще какой напастью.

Так и мечется зеленый — ждет, часы сверяя с небом, и бревно никак не сплюнет, и не выплюнет тем боле. И от боли зеленеет, хоть, казалось бы, куда там, и солеными слезами заболачивает море.

Глас выпивающего в пустыне

Глаз выпивающего в пустыне подобен гласу рыбы — тускл и бледен он, нездоровым румянцем бледен, да. Блеск и нищета куртизанки в глазе том, изнутри и наружу, взаимодейственно. И чему он может еще подобен быть, прости господи за риторику? Он засыпан песком, устремлен в небо, и только ресницы порой смахивают слюнявую слезу очищения — это еще слава ему же, если так. Ибо когда остановится взмах ресниц, то день станет ночью, а ночь — днем. «И слишком много свету», — советует хорошо подъевший (не буду приводить симптомы) фотограф, — «это не есть хорошо», burp.

О чем вопит возопивший глаз гласно столь? О столичной или полустоличной личности сонма своих несомненных наблюдений, по-видимому, возвращая публике прелесть своих излияний. Наблюдений чиивооо? — спросит редкий доплывший до середины читающий читатель. А вот здесь мы прервем этот и без того затянутый сказ.

И просто порекомендуем не пить в пустыне. Алкогольных напитков, разумеется.

Жопа с ручкой

Поспорили многоуважаемые Жопа и Ручка, в ком из них больше эротики.

— Попа — это же сама эротика, — восхищалась собою Жопа. Округла, мила… Кстати, удивительно приятна на ощупь, — добавила она, улыбаясь ямочками.

— Нет! Сама эротика это ручка, — дифирамбила сама себе Ручка. — Что может быть прекраснее нежной, прилично надушенной ручки? Опять же, кстати, ею можно даже писать, — прошептала она, пустив фиолетовую слезу то ли печали, то ли умиления.

Проходящий мимо Раздолбай шлепнул Попу, приняв ту за баскетбольный мяч, и ухватил Ручку, пытаясь ее поджечь вместо сигареты.

Проснувшиеся часы пушечным ядром пробили брешь в стене сознания. «Уж полночь близится, а жопы с ручкою все нет», — подумалось внезапно.

Жопа без ручки

Пока жопа была с ручкой, дело спорилось, — жопа пейсала. Но вот в одноразовой — да в ручке одноразовой, не в жопе же, не переживайте — кончился кокс… ну чернила она выписюлила, литературно расталдыкивая. И жопа внезапно обнаружилась без ручки, то есть абсолютно не ручная; вот где ужас-то. Ни подхода к такой жопе, ни отхода от нее, да и на ручник хрен поставишь, — представляете? Кошмар, товарищи комиссары в пыльных кедах, — полнейшая жопа.

К тому же еще и без ручки.

Настоящий мужчина

Наст мужчина — это мужчина с ластами. Плавает как бог, морж китовый, котик хренов. А потому что — ласты! А где ласты — там и трубка. Для связи с атмосферой. Вдох-выдох. Ох. Буль. Пневмопочта кислорода.

Ластой — бряк! Брызги-брызги! Красиво. Золото маринадное. Соленая сладость. Свежий ветер перемен. Перемена ветров. Флюгеризм пофигизма. Под водой — всё одно — пофиг. Хоть фига, хоть марцыпан в укропе. Бороздит просторы окияна.

Водоросли смотрит пейзажные, пейзан подводных считает. Животину также. Слоник раз, слоник два… На верблюдов плюет… Словно и нет их там вовсе. Думает на тему диссера «Нахрена попу гармошка». То есть как это — нахрена? Нааадда! Гармошку сжал-разжал, — хорошо-то как! Музыка. Божественная гармония. Протоплазма моносовершенства.

Протоиерей южновьюжных морей. Ласты подвернул — и нет проблем. Выноси готовенького. Да всё и всех выноси.

Не выносил он ноту си, но — синтезировал фарси,

И по сте пен но по ми дор он разложил на рэ и до.

Впрочем, баста.

Не то договоримся мы, а мы так не договаривались.

Копейки

Это было в девяностые. Мать работала нотариусом, получала хорошие деньги. Сын работал в какой-то рогатокопытной конторе, и она говорила, что тот получает копейки.

Поэтому сын, принося домой зарплату, с порога кричал: «Мама, я принес копейки!»

zorgi0066b

«Коммуниздом стать можно лишь тогда, — бормотал он, переходя от стеллажа к стеллажу, — Когда обогатишь свою память… память свою обогатишь когда…» Статус свободной памяти неудержимо падал, виртуальная судорожно кэшировала данные, залпом выплевывая матрицы в свободную. «Свою память знанием всех тех. Свою… всех тех», — бубнил, заканчивая обход последних стеллажей с буквами «X», «Y», «Z».

«Всех тех богатств, которые… Которые богатств тех всех», — глубокомысленно трезвонил в помертвевшей пустоте зала. «Которые выработало человечество!» — восклицательно бормотал сорокарукий четырехногий кандидатный образец zorgi0066b, проглатывая матерьялы последней полки последней библиотеки предпоследнего Конгресса США; заодно и почесывая подмаслившиеся подмышки.

Дирижер, оркестр и карты

Оркестр простужен и вместо туша продувает носы. Дирижер уже продулся, но в карты. Оркестр продуваться в карты не стал, — слишком спутаны. И вдруг это оркестровка дирижера?

Самолет с нашей звездой

Мы ведем репортаж из международного аэропорта Тра-та-та. Здесь только что приземлился, прилетев рейсом из Тру-ту-ту, самолет с нашей звездой. Правда, звезды в салоне не оказалось… Зато ее обнаружили в хвосте самолета! Хотя… звезда оказалась не нашей… Не беда, закрасили, нарисовав нашу!

Итак, мы ведем репортаж из аэропорта, где только что приземлился самолет с нашей звездой!..

А?

А вы могли б хотя бы временно

Остановить машину времени?