Университетские записки — 1

Предисловие

У меня неплохая память. В начальной школе я мог чуть ли не дословно запомнить всё то, что рассказывала на уроке учительница. Для этого достаточно было лишь внимательно слушать педагога и не реагировать на любые другие звуки или шумы. Со временем способность к сверхконцентрации ослабла, но даже после этого у меня почти не возникало поводов жаловаться на забывчивость.

В ноябре 2006 года я обзавёлся Живым Журналом и время от времени записывал там забавные факты и истории из своей студенческой жизни. За несколько лет набралось изрядное количество материала, который однажды захотелось как-то упорядочить и структурировать. Скомпоновал первые десять глав — и захотелось их кому-нибудь показать. Вот только кому?

Было бы лучше всего, если бы на мои заметки взглянул однокурсник с такой же хорошей памятью, как у меня, с критическим складом ума и недюжинной языковой интуицией. Я отправил текст моему бывшему одногруппнику и тёзке.

Димыч внимательно и добросовестно прочитал все десять глав. Его отзыв ушатом ледяной воды пролился на мою голову. И ведь всё было по делу! От внимательных глаз моего тёзки не ускользнули ни сомнительные обороты речи, ни слова, которые портили фразы. Где-то Димыч внёс существенные уточнения и дополнения. Какие-то фрагменты раскритиковал и предложил, как их улучшить. В результате текст ощутимо улучшился, а я взялся за продолжение. Так и получились эти записки.

Глава 1. Как я поступал в университет

В старших классах на уроках обществоведения мы изучали основы диалектического материализма. Помню, что на меня произвела большое впечатление идея всеобщей универсальной связи между всеми предметами и явлениями материального мира. Что-то связано непосредственно, что-то — через ряд промежуточных звеньев. Но всегда и везде существует эта взаимосвязь, взаимозависимость или взаимодействие. Ограниченность человеческого знания не позволяет видеть все существующие закономерности, но это не даёт оснований для их отрицания.

Наша жизнь складывается из цепочки совершенно случайных событий. Звенья-альтернативы ветвятся, подобно деревьям. На каждом шагу, осознанно или нет, разумно или не очень, нам приходится выбирать один вариант из нескольких возможных. Порой обдуманно, но чаще — совершенно случайно человек находит свой собственный путь среди многочисленных возможных. А когда проходят годы, он вдруг неожиданно замечает, что его как будто бы направляла невидимая рука. Все случайные и независимые события чудесным образом, но при этом — на редкость целенаправленно, привели человека в его настоящее. И создаётся впечатление, что каждый попадает именно туда, куда и должен был попасть. Цепь случайных событий кажется совершенно не случайной! А вся свобода выбора — иллюзорной, сводящейся лишь к тому, какой ногой ты оттолкнёшься, перепрыгивая через ту конкретную яму, подготовленную именно тебе.

Вот и история о том, как я поступал в университет, порой представляется мне совершенно невероятной, изобилующей множеством странностей и совпадений, заставляющих задуматься о всеобщей универсальной связи предметов и явлений, или же, если использовать другую парадигму мышления, вспомнить об ангеле-хранителе…

Меня всегда ставил в тупик простой вопрос: "Кем ты хочешь быть?", который часто задавали в школе и дома родители и учителя.

И ответить на этот вопрос у меня не получалось! Не было у меня в то время никаких предпочтений, позволявших определить будущее жизненное поприще. Все предметы давались одинаково легко, всё мне было интересно почти в равной степени. Но в восьмом классе пришлось думать о том, где продолжать своё образование, ведь наша школа была восьмилетней. Вместе с двумя одноклассниками я решил поступить в математический класс одной из лучших школ города. Нас троих приняли туда после короткого собеседования с будущими учителями.

Летом того же года мы с мамой и сестрой были проездом в Москве. На Красной площади купили обзорную экскурсию по столице. В программу двухчасовой поездки входила и остановка у смотровой площадки на Ленинских горах. И вот тогда, выйдя из автобуса, я повернулся в сторону Главного здания Московского государственного университета и громогласно заявил, что учиться буду именно здесь. Мама с Ленкой хихикнули и пошли к парапету наслаждаться видом города. Я вскоре присоединился к ним и тут же забыл о сказанном, любуясь панорамой столицы. За два последующих года я ни разу не заинтересовался университетом. Не прорешивал варианты вступительных экзаменов прошлых лет, не узнавал, какие существуют факультеты в МГУ. Но, похоже, что я тогда сделал главное: громко вслух произнёс свои пожелания. Этого мирозданию показалось достаточно.

Прошло полтора года. Однажды зимой в наш классный кабинет после уроков зашёл армейский офицер. Собрав ребят, он предложил всем желающим поступать в Н-ское военно-инженерное училище. Златых гор не обещал, но посулил после учёбы интересную работу.

Перспектива заниматься военным космосом многим показалась заманчивой. А ещё Министерство обороны частично оплачивало абитуриентам проезд до училища, а так же питание и проживание. Если вспомнить, что авиабилеты от Хабаровска до Москвы тогда стоили примерно столько же, сколько получал рядовой служащий в месяц, то можно понять всю важность этого момента.

Для всех заинтересовавшихся раз в неделю устраивали дополнительные занятия. Специально откомандированный для этого офицер в звании капитана приносил нам задачи по математике, предлагавшиеся в разные годы на вступительных экзаменах в училище. Мы добросовестно их все прорешали.

Особых трудностей эти задания не вызывали: всё-таки военное училище — это не МФТИ. Параллельно на каждого потенциального абитуриента собиралось досье — особые отделы проверяли нас на благонадёжность. Помню, что моим родителям пришлось восстанавливать свои давно потерянные свидетельства о рождении, а мне — впервые в жизни посетить нотариуса и сделать копии документов. Помню, как переписывал эти метрики от руки своим куриным почерком, ведь повсеместное распространение копировальных аппаратов тогда не поощрялось соответствующими органами.

Наступил июнь. Уже сданы все экзамены на аттестат зрелости, а дата вылета в Москву до сих пор неизвестна. Родители начали волноваться, но отвечающий за нас капитан всех успокоил. Дескать, всё под контролем! В день выпускного бала нам пришлось с самого утра дежурить возле городского «Трансагентства». Купить в семидесятые и восьмидесятые годы двадцатого века авиабилеты летом в Москву было серьёзной проблемой, не смотря на их высокую цену. Хоть у нас и была бронь от Министерства обороны, пришлось почти целый день простоять в очереди, чтобы получить эти билеты на руки. После этого подвига я едва успел сбегать домой перекусить и переодеться к выпускному…

Абитуриентов военно-инженерного училища принимали в летнем лагере в зелёном массиве на окраине Москвы. Нас заселили в небольшие вагончики, в каждом из которых в двух комнатах-кубриках располагалось по четыре двухэтажных кровати. Помимо выпускников школ в училище поступали и солдаты срочной службы. Они-то и следили за порядком в помещениях. Кровати должны были быть заправлены обязательно «конвертом», а не как-либо иначе. А содержание всех разговоров перед отбоем немедленно становилось известным руководству летнего лагеря.

Сдавать экзамены мы ездили на автобусе через пол-Москвы. Письменную математику я решил без всяких проблем за час, потом ещё полчаса сидел на месте по просьбе солдатика с заднего ряда — тот усиленно рылся в шпаргалках, а после моего ухода пользоваться ими становилось слишком опасно. Несчастный абитуриент делал такие умоляющие жесты и строил такие жалостливые гримасы на лице, что не откликнуться на них было невозможно. Сдав работу, я потом ещё долго бродил по зданию училища, дожидаясь конца экзамена.

Часть абитуриентов отсеялась, поэтому руководство лагеря начало тестировать оставшихся по каким-то своим, особенным методикам. Мы заполнили две громаднейших анкеты, с несколькими сотнями пунктов в каждой, для определения личностных особенностей и характеристик. В памяти осталось, что все вопросы повторялись в различных формулировках, как минимум, по три раза. А ещё очень запомнились противные навязчивые тесты для выявления различных фобий: «Не кажется ли вам, что вас кто-то преследует?», «Не замечали ли вы, что за вами кто-то следит?», «Не приходилось ли вам испытывать чувство беспричинного ужаса?» и тому подобное.

На следующий день проверялись наши аналитические способности. Сначала зачитывался довольно объёмный текст, который потом нужно было воспроизвести на бумаге как можно точнее. Второй этап теста включал в себя различные логические задачки, собранные в несколько блоков. За всей этой кутерьмой я как-то даже и забыл о такой мелочи, как список вопросов к устному экзамену по математике. И, как выяснилось впоследствии, совершенно зря!

Геометрию и тригонометрию я тогда знал очень хорошо. Мог с ходу написать вывод каждой формулы и доказательство любой теоремы из школьного курса. Однако же, по воле всемогущего случая, мне попался вопрос, на который я никогда не обращал внимания за всё время обучения в средней школе. И главное — совершенно простой вопрос: «Центр симметрии параллелограмма». Я ответил на него из общих соображений. Но не угадал!

Усталый экзаменатор, услышав мою трактовку этого вопроса, не стал сразу возражать, а дал выговориться, и, образно говоря, позволил мне самому затянуть петлю на своей юной шее. Два балла, и — до свидания, дорогой абитуриент! Как я упустил из виду эту тему — ума не приложу! Нелепая случайность, следствие моей безграничной уверенности в своих знаниях, появившейся после двух лет обучения в матклассе! Парадоксальная ситуация! А, может, мирозданию так захотелось…

Уезжать домой в Хабаровск неудачником совершенно не хотелось, поэтому, покинув летний лагерь училища, я предпринял обход лучших технических вузов Москвы. Возле МВТУ им. Баумана совершенно случайно повстречал своего одноклассника Володю Д., ожидавшего вызова на экзамен. Вовка был напряжён — в мыслях он уже сдавал вступительный. Но даже короткой беседы хватило, чтобы понять, что в "Бауманку" мне поступать совершенно не хочется. Нужно было идти дальше, смотреть следующий институт.

При входе в метро, снова совершенно случайно, увидел другого своего одноклассника, Андрея С., который тоже поступал в МВТУ и даже успел сдать там экзамен по физике. Но что-то ему в этом вузе не понравилось, в результате чего он забрал документы и собирался подавать их в МАИ. А ещё я узнал, что наш одноклассник Рома Д. поступает в университет, на факультет вычислительной математики и кибернетики (ВМиК). Ещё несколько замечательных случайностей, которыми так изобилует эта история.

Ночевал я тогда на Курском вокзале, в закутке под эскалатором на второй этаж здания. Спал прямо на полу, подстелив под себя карту Москвы. Перед сном все ценные вещи складывал в ячейку автоматической камеры хранения. Однажды утром кто-то из таких же бесприютных, как и я, в шутку меня спросил: "Ну как она, Москва? Мягкая?"

Всегда считается, что вокзалы — очень криминогенное место, но, как ни странно, неприятностей не возникало. Меня не ограбили и не забрали в милицию для выяснения личности. Народ на вокзале тогда ночевал вполне приличный, не чета нынешним бомжам. В-основном, это были транзитные пассажиры, не сумевшие купить билеты на ближайший поезд и не располагавшие лишними деньгами, чтобы устраиваться на ночь в гостиницу. Милиция по вечерам делала вид, что не видит этого укромного закутка под эскалатором, но каждое утро оператор моечной машины разгонял нашу импровизированную ночлежку.

В июле как раз шёл очередной Московский международный кинофестиваль. После дневных хождений по институтам вечера я проводил в очередях за билетами на какой-нибудь фильм из внеконкурсного показа. Показывали по две ленты за сеанс, так что после последнего уже можно было смело отправляться спать на вокзал.

Поездка в МАИ на следующий день оказалась безрезультатной: на понравившийся мне факультет брали преимущественно москвичей. Конкурс для иногородних, претендующих на общежитие, превышал 10 человек на место. Остальные факультеты авиационного института меня не заинтересовали.

Оставался последний вариант — Московский государственный университет.

В приёмной комиссии факультета вычислительной математики и кибернетики я выяснил пренеприятнейшую вещь: для поступления мне не хватает документов. Медицинская справка и фотографии остались в военно-инженерном училище. Добрые девушки из комиссии, посочувствовав мне, посоветовали обратиться в университетскую поликлинику. Я так и сделал, но медики оказались не такими отзывчивыми. Они потребовали санкции начальника приёмной комиссии, Воронина В. П. А вот В. П. помогать мне отказался категорически. Сказал, что мои трудности — это мои трудности, и что его они совершенно не касаются. Забегая вперёд, сообщу, что Воронин потом целых пять лет был начальником нашего курса…

Что делать? Разумеется, действовать! Нужно добывать эту злосчастную справку!

Куда идти? Понятное дело, в военно-инженерное училище, где справка по форме 086/у осталась в моём личном деле.

Используя дыры в ограждении летнего военного лагеря, мне удалось проникнуть на охраняемую территорию, минуя КПП. Я беспрепятственно дошёл до вагончиков абитуриентов и пообщался с офицерами, ответственными за вступительные экзамены. Они оказались вменяемыми и адекватными людьми. На все вопросы отвечали, что прекрасно понимают мою ситуацию, но ничем помочь не могут. Вроде бы им и нетрудно было мне посодействовать, но, в то же самое время, никто из них не хотел рисковать — мало ли, чем это чревато. А что на это скажет начальство? А вдруг не одобрит или косо посмотрит? Тогда я впервые осознал основной принцип нашей армии: если тебе нужно чего-либо добиться от военнослужащих, то следует обращаться сразу на самый верх, минуя любые промежуточные инстанции. В данном случае самым главным был начальник медицинской службы училища.

На следующий день с самого утра я дежурил на входе в основной учебный корпус этого славного орденоносного заведения. Поскольку маячить там мне пришлось довольно долго, дежурные по КПП меня запомнили и сразу сообщили, когда подъехал начмед, а потом соединили меня с ним по внутреннему телефону.

Этот человек никого не боялся и мог относительно свободно принимать любые решения. В ответ на мои косноязычные просьбы вернуть медицинскую справку последовал короткий и чёткий ответ: "Ждите у входа".

Через час вестовой вынес мне заветную бумажку, оформленную врачами училища заочно. Любо-дорого было посмотреть! Все военные медики дистанционно признали меня абсолютно здоровым, каждый в своей области, и заверили столь лестный диагноз личными печатями.

Опять-таки, стоит признать, что мне невероятно повезло. Существовала очень большая вероятность того, что никто не пожелает вникать в проблемы абитуриента из провинции и просто-напросто отправит его куда подальше. Однако же, отзывчивые люди встречались на каждом шагу. А ещё нельзя не отметить, что именно в 1987 году в порядке эксперимента экзамены в лучшие вузы страны проводились двумя сериями. И после всех мытарств я ещё успевал сдать документы, чтобы попасть во второй поток вступительных!

Но следовало сделать фотографии. Тут тоже без приключений и треволнений не обошлось.

Ночуя на Курском вокзале, я приметил фотолабораторию в доме на противоположной стороне улицы Чкалова. После обретения медицинской справки сразу же отправился туда и заказал отпечатки нужного размера. Вечером, когда я пришёл получать фотографии, лаборатория оказалась закрытой. Всё? Приплыли? Фиаско?

Срочной печати тогда никто не делал, тем более в такое позднее время. Но мне снова повезло! Моими собратьями по несчастью оказались ещё несколько человек. Они проявили себя очень деятельными натурами и вскоре нашли где-то подвыпившего фотографа. Получив несколько хороших тумаков, тот довольно резво, хотя и неуклюже, начал выдавать заказы.

Фотографии достались мне ещё мокрыми, только что из ванночки с закрепителем, поэтому пришлось некоторое время осторожно махать ими, чтобы ускорить процесс сушки. Закончив с документами, я отправился в последний раз ночевать на Курском вокзале. В последний раз нашёл местечко под эскалатором, в последний раз подстелил под себя карту Москвы, улёгся и моментально уснул. А в шесть часов утра, как обычно, был разбужен громким гудением вокзальных моечных машин…

Доехал на метро до станции «Университет», дошагал до здания факультета, успешно сдал документы в приёмную комиссию и получил ключи от комнаты в общежитии в главном здании МГУ. Как же было здорово после недели вокзальной маеты принять, наконец-то, душ и улечься на нормальной человеческой кровати! В секторе «В» царили покой и тишина: студенты уже разъехались, поэтому я замечательно отдохнул и великолепно отоспался. Маленькая комната с мебелью, созданной ещё в сталинские времена, показалась роскошными хоромами. Пора было приступать к экзаменам.

Вступительные прошли без особых приключений. Можно только снова отметить мою счастливую звезду. В тот год абитуриенты ВМиК сдавали четыре экзамена: математику письменную, математику устную, физику устную и сочинение.

С письменной работой я справился откровенно плохо: варианты этого факультета я никогда не смотрел и не прорешивал, поэтому в чём-то они стали для меня сюрпризом. Красивых изящных решений с ходу придумать не удавалось, а лобовые решения получались слишком громоздкими. Я начал волноваться, перепрыгивал с задачи на задачу. В итоге получил за письменную математику лишь трояк.

Затем дважды не смог получить высший балл на устных экзаменах. Почему-то мои ответы не полностью устраивали экзаменаторов, и они всё время задавали дополнительные вопросы и давали какие-то задачки. Видимо, недотягивал я до пятёрки. Поэтому после трёх первых экзаменов у меня набралось только 11 баллов. До заветной суммы, обеспечивающей зачисление, не хватало одного балла.

Оставался последний экзамен. И надо же было случиться такому чуду: практически поголовно всем поступающим на ВМиК ставили за сочинение тройки. А мою «Сатиру Маяковского», писанную уже в четвёртый раз за полгода, филологи щедро оценили на «четыре». Таким образом, я сравнялся с основной массой по набранным баллам и был зачислен на факультет вычислительной математики и кибернетики Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

Итак, из звеньев, на первый взгляд, совершенно случайных и невероятных, сложилась цепь событий, приведшая меня именно туда, где мне было суждено оказаться. Река жизни, смеясь, легко пронесла меня сквозь опасную теснину мимо острых скал и водоворотов, и оставила отдыхать в тихом спокойном месте. Калейдоскоп случайностей выстроился в моей жизни так, что я поступил на ВМиК.

Глава 2. Утюг и поезд

После вступительных экзаменов я познакомился с высоченным парнем из Петропавловска-Камчатского, Александром Заозёрским. Рост моего нового приятеля совсем немного не дотягивал до двух метров. Выглядел Саша представительно и, я бы даже сказал, франтовато. Такой типичный современный интеллигентный мальчик из хорошей семьи. Симпатичный, начитанный, идейно подкованный. Неудивительно, что он пользовался популярностью у девушек.

Кроме того, Заозёрский был истинным комсомольским активистом. Многим из поступивших на ВМиК приходилось в школьные годы в силу своего статуса лучших учеников класса участвовать в так называемой общественной жизни. Их избирали комсоргами, членами комитетов комсомола и так далее в том же духе. Но большинству вся эта деятельность радости не приносила и воспринималась, как досадная повинность. А вот Александр являлся одним из тех немногих, кто с удовольствием и энтузиазмом принимал участие в работе комсомола. Павка Корчагин был для него не заезженным речевым клише, а настоящим идеалом, образцом для подражания, эталоном хорошего человека.

Пообщавшись с Сашей после вступительных, я вскоре выяснил, что на месяц, оставшийся до начала занятий, мы оба поедем на Кубань к родственникам. Поэтому и билеты покупали на один и тот же поезд, следующий до Краснодара — чтобы в дороге было веселей. Мне-то данный маршрут не особенно подходил — после него следовало ещё пару часов добираться на автобусе, чтобы доехать до моих родных. Но чего не сделаешь ради хорошей компании?

В день отъезда я быстро закинул вещи в чемодан, сдал ключи от комнаты администрации общежития и отправился к Сашке. Тот ещё не оделся и даже не начинал сборы. Стоял посреди комнаты и о чём-то раздумывал с довольной улыбкой на лице. Наверное, вспоминал что-то приятное. Может быть свидание с любимой девушкой, а может быть — поход за вишней в университетские сады.

Моё появление побудило Заозёрского к решительным действиям: он решил начать одеваться. Подошёл к шкафу, но застыл надолго у открытой дверцы. Спрашиваю его: «В чём дело?» А Сашка отвечает: «У меня все рубашки мятые! У тебя утюга не найдётся?»

Разумеется, утюга у меня не было. Я даже не задумывался о том, чтобы брать с собой такую тяжесть в дорогу! Да и вообще, проблема мятой одежды в те времена волновала меня значительно меньше, чем сейчас. То есть, абсолютно не волновала! Достаточно сказать, что брюки, в которых я отправлялся в дорогу, последний раз подвергались глажке ещё в родительском доме. То же самое можно было сказать и о рубашках.

Заозёрский же придерживался иных жизненных принципов. Перспектива выйти на улицу в невыглаженной рубашке повергла его в уныние. Улыбка с Сашкиного лица куда-то сразу же улетучилась. Её место заняло суровое и озабоченное выражение. После коротких раздумий Заозёрский приступил к радикальным, хотя и бестолковым действиям. Он обошёл комнаты всех своих знакомых, потом комнаты знакомых своих знакомых. Пользы это не принесло никакой — утюга не нашлось ни у кого. Мы лишь потеряли кучу времени. До отхода поезда уже оставалось совсем немного.

Тут меня осенило — ведь утюг должен быть у дежурной по этажу. И в самом деле, в её служебной каморке этот столь важный для Александра предмет нашёлся, после чего Заозёрский смог-таки наспех выгладить рубашку и, наконец-то, одеться. Затем мой приятель собирал чемодан, потом долго отдавал утюг дежурной, потратив кучу времени на пустые разговоры, сопровождавшиеся многозначительными улыбками... А ведь ещё нужно было сдать комнату!

Неудивительно, что после этого мы долго ждали лифт, чтобы спуститься с двенадцатого этажа, ещё больше времени ушло на ожидание автобуса на остановке перед главным зданием. 661-й ходил нечасто. Я бы, наверное, отправился пешком, но у Заозёрского было другое мнение.

В вестибюле станции метро «Университет» у Сашки возле разменного автомата рассыпалась мелочь, и нам пришлось потратить несколько драгоценных минут на ползанье под ногами других пассажиров метрополитена и сбор укатившихся монеток. В результате мы уже так сильно опаздывали, что при подъёме с «Курской-радиальной» пришлось всю дорогу бежать вверх по эскалатору вместе со всем багажом. Хорошо, что у меня был лишь один чемодан. Александру пришлось тяжелее. Он, как человек воспитанный, вёз родственникам какие-то подарки, и вещей у него набралось значительно больше.

Мы оба моментально взмокли. Попробуйте взбежать по лестнице с грузом!

Покрасневшие и задыхающиеся, мы неслись, не останавливаясь, по замысловатым подземным переходам под Курским вокзалом до нужной платформы. Затем, совершив последнее усилие, поднялись по ступенькам и увидели свой поезд. К нашему счастью, его отход по каким-то причинам задержали. Все остальные пассажиры уже давно вошли в вагоны, но проводницы ещё не закрывали двери и ждали отправления с флажками наготове.

Мы с Сашей с разбегу забросили в первый попавшийся тамбур свои чемоданы, потом вползли туда сами на трясущихся ногах. После бега с чемоданами сил почти не оставалось. Вагон оказался не нашим, но проводницы впустили без лишних разговоров, решив, наверное, что от таких безумцев лучше держаться подальше, чтобы не покусали ненароком. Сразу после этого поезд тронулся с места. А нам с Заозёрским пришлось ещё пробираться со своим багажом через десяток или даже дюжину вагонов.

Когда мы доползли до своих мест, убрали чемоданы под сиденья и смогли, наконец-то, перевести дух, Сашка смотрел на меня виноватым взглядом. Вот же, блин, угораздило меня связаться с этим чистюлей! Видел бы он себя! Весь всклокоченный, мокрый, потный. И кому теперь какое дело, мятая у него рубашка, или нет?

Глава 3. Первые впечатления. Общежитие

Вернувшись в Москву к началу занятий, я очень удивился, когда получил в приёмной комиссии ордер на поселение не в уже хорошо изученном главном здании университета, а в каком-то ФДС-7. Оказалось, что в двух остановках от нашего факультета, недалеко от площади Индиры Ганди, находится целый городок пятиэтажных общежитий МГУ, так называемый Филиал Дома Студентов. В седьмом корпусе этого городка жили студенты младших курсов ВМиК.

На высоком крыльце перед входом в общежитие столпились женщины, страховые агенты. Они набросились на меня стаей гарпий, и одной из них таки удалось задурить мне мозги и облегчить мой кошелёк на десять рублей. Взамен я получил страховой полис на стандартном бланке с водяными знаками. У большинства из нас эти бланки, заполненные шариковой ручкой, долго валялись по тумбочкам и исчезли бесследно, вместе с другими ненужными бумажками. Однако мой однокурсник действительно смог получить по такому полису приличную сумму денег, когда сломал руку во время учебного года.

На входе в ФДС-7 сидели строгие бабушки-вахтёрши в синих халатах. Они направили меня к коменданту общежития, а уж та выдала ключ от 104 комнаты на первом этаже. Ключ был только один. Следовало сделать с него дубликаты, чтобы мои будущие соседи тоже могли отпирать дверь.

Жить в этой комнате нам предстояло вчетвером. Двоих я знал. Это уже упоминавшийся Заозёрский Саша, который, собственно говоря, и договаривался в комитете по расселению. Второй — Витёк Липов с Западной Украины. С ним я познакомился даже раньше, чем с Александром.

Витёк оказался моим соседом по кубрику в летнем лагере военно-инженерного училища и, как и я, не поступив туда, успешно сдал экзамены на ВМиК. Липов знал массу забавных историй и смешных или даже злых анекдотов на разные темы, включая политические. Кроме того, он отличался особенной жизнерадостностью, каким-то искренним задором. Но ни один из моих знакомых к тому моменту пока ещё не приехал.

Ближе к вечеру я познакомился с третьим соседом. В дверь кто-то постучал. Я отпер, и в комнату вошёл темноволосый парень чуть выше меня ростом. Мы сразу познакомились. Сергей Питалов приехал из Коломны. Мы с ним быстро нашли общий язык, обсудили предполагаемый распорядок завтрашнего дня, а потом весь вечер провели за карточными играми. Серёжка очень забавно сердился, когда проигрывал. А ещё он был очень эрудирован в политических вопросах. Когда чуть позже ему попалась на глаза моя тетрадь по обществоведению, которую я зачем-то привёз с собой, он быстро пролистал страницы, а потом ехидно произнёс:

— У тебя написано, что Председатель Скупщины Социалистической Федеративной Республики Югославия Душан Алимпич. А на самом деле его в прошлом году поменяли на Марьяна Рожича.

Факультет и преподаватели

Факультет наш располагается в здании второго гуманитарного корпуса. В 1987 году он считался одним из самых новых и современных корпусов университета. Лекции нам читали внизу, в больших просторных аудиториях, а вот семинарские занятия всегда проходили на шестом и седьмом этажах. Там же размещены учебная часть факультета и всё его руководство.

Лифтов в корпусе много, но студентов — значительно больше. Поэтому торопыжки, типа меня, часто пользовались лестницами. До сих пор помню, как гудели мышцы ног, когда, не желая ждать лифта, поднимался бегом вверх по лестнице после физкультуры. Зато радовал меня тот факт, что эти мышцы ещё есть.

Помимо больших лекционных аудиторий на втором этаже ещё располагались два больших просторных холла. Почему-то они получили название сачкодромов или попросту — сачков. Вероятно потому, что там любили слоняться студенты. Жизнерадостные младшекурсники порой даже играли в этих холлах в бадминтон.

Первое собрание нашего курса прошло в главном здании университета. Подходящего зала на четыреста пятьдесят человек на нашем факультете просто не нашлось. Поэтому руководству ВМиК пришлось воспользоваться огромной аудиторией в сталинской высотке. Обычно там читают лекции студентам мехмата — их набирают немножко больше, чем нас, вээмкашников. Всех собравшихся поздравили, а потом каждому вручили студенческий билет. Но, поскольку народу было слишком много, вся торжественность момента куда-то улетучилась. Если самым первым студентам достались вместе с документом крепкое рукопожатие и улыбка представителя деканата, профессора Дитрия Павловича Костомарова, то оставшиеся четыре сотни получали студенческий уже без помпы. Vanitas vanitatum et omnia vanitas.

И начались наши студенческие будни. Лекции по самой главной дисциплине, математическому анализу, читал на втором потоке профессор Фёдоров Вячеслав Васильевич. Спокойный и внешне невозмутимый, свой предмет он излагал строго по знаменитому синему учебнику. Один в один, с точностью до знака препинания!

Из-за этого даже поговаривали, что Фёдоров сам же этот учебник и написал, но из-за обилия важных персон среди официальных авторов его фамилия на обложку не попала. Произносить имя и отчество "Вячеслав Васильевич" было для студентов слишком долго. И вскоре наш лектор получил более короткое прозвище Вячик.

Про Фёдорова рассказывали следующую историю. Однажды, когда он приступил к доказательству теоремы о том, что непрерывная на сегменте функция будет равномерно непрерывной на этом сегменте, в аудиторию ввалилась группа опоздавших студентов. В отличие от многих других лекторов, Вячик относился к нарушениям дисциплины стоически и никогда не тратил время на выяснение отношений. Опоздавшие могли спокойно пройти на свободные места и никаких карательных мер на экзаменах за это Фёдоров ни к кому не применял.

Но эти студенты зачем-то остановились у дверей и начали спрашивать, можно ли войти. И тут Вячеслав Васильевич слегка рассердился, что для него было не характерно. Оторвавшись от доски, он повернулся к вошедшим и спокойно произнёс:

— Вы меня перебили! Прошу сюда, берите мел и объясняйте, как в этом доказательстве сработает определение непрерывности по Гейне!

Студенты остолбенели. К счастью для опоздавших, среди них нашёлся человек, который быстро соображал. Он тут же ответил:

— Вячеслав Васильевич! А можно мы просто сядем?

Фёдоров кивнул, и продолжил доказательство.

Алгебру нам читала Галина Динховна Ким. С её предметом было сложнее. Учебников по алгебре первокурсникам выдали сразу несколько, но ни один из них не подходил на сто процентов, поскольку изложение велось лектором по своей собственной программе. Как я понимаю, учебник алгебры Галина Динховна в то время лишь писала. Эта книга была издана университетским издательством несколько лет спустя.

Вы спросите: «А зачем создавать новый учебник, если уже написано столько старых, если даже вам выдавали их целых три?»

Всё дело в том, что требования к уровню и строгости изложения всё время менялись, и то, что было допустимо в тридцатых или пятидесятых годах двадцатого века, перестало удовлетворять математическую общественность в семидесятых-восьмидесятых. И начались многочисленные попытки совместить строгость математических доказательств с их понятностью.

К примеру, доказательство теоремы Лапласа в старом учебнике занимало примерно дюжину строчек текста с общими рассуждениями. У нас же на лекциях обоснованию этого математического утверждения посвящался целый академический час. Так вот, курс Галины Динховны по линейной алгебре, пожалуй, был самым строгим, но в то же время и самым понятным.

Ким великолепно чувствовала аудиторию и всегда хорошо понимала, когда нужно остановиться, чтобы студенты успели записать изложенный материал, а когда имеет смысл сделать паузу и отвлечься от предмета. В такие моменты она рассказывала нам какую-нибудь забавную историю. Вот одна из них.

Как-то раз один известный учёный, написав монографию по своей научной дисциплине, после большого симпозиума сидел в холле и подписывал авторские экземпляры для раздачи коллегам. Времени была мало, а книг — много. Поэтому, подписав очередной десяток монографий, в какой-то момент этот учёный утомился и начал писать лишь инициалы вместо фамилий. Его коллега и друг, тоже известный учёный, получил книгу, подписанную следующим образом: "ПСУ от ПСА"!

В другой раз Галина Динховна поведала нам о драматическом случае из жизни её знакомых. Разумеется, математиков. Эти люди волей судеб оказались в ужасной ситуации: машина этих знакомых упала в реку. Другие бы на их месте запаниковали и, может быть, погибли бы. Но математики — люди особенные. Не теряя выдержки, знакомые нашего лектора спокойно дождались того момента, когда вода заполнила примерно две трети внутреннего объёма автомобиля, а потом так же спокойно и организованно открыли дверцы и покинули тонущую машину. Ни один математик при этом не пострадал!

А однажды, чтобы развлечь заскучавших первокурсников, Ким вспомнила песенку про любовь математика, которую нужно петь на мотив «Легко на сердце от песни весёлой»:

Наук чудесных немало на свете,

Hо среди них есть одна из наук,

Из-за которой студенты, как дети,

По вечерам жизнерадостно поют.

Припев:

Нам математика жить помогает,

Нам математика силы даёт.

И кто в n-мерном пространстве шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет.

С любимой в поле комплексном гуляя,

Он заглянул ей с улыбкой в лицо

И, теорему Коши напевая,

Ей подарил многочленное кольцо.

Кто математик — тот в жизни, как вектор:

Пройдёт немного и пару найдёт.

Родится сын — и любимый наш лектор

Его к нормальному виду приведёт.

Физкультура

А ещё на младших курсах мы занимались физкультурой. Сначала всех студентов попросили заполнить анкеты, где требовалось указать свои спортивные предпочтения и результаты. Затем мы сдавали некоторые нормативы, например, стрельбу и плаванье. И уже после этого нас распределили по секциям.

Самые спортивные попали в центральную секцию по своему виду спорта. Им даже доводилось выступать за университет на соревнованиях. Люди с самым проблемным состоянием здоровья попали в группы лечебной физкультуры. В обиходе они называли сами себя «калеками». Остальных более или менее равномерно распределили в группы лёгкой атлетики, баскетбола, волейбола, футбола, лыж и некоторые другие.

Больше всего мне запомнилась сдача нормативов по плаванью в первые дни сентября. В подвальном этаже главного здания МГУ располагается двадцатипятиметровый бассейн. Нас всех попросили подойти туда к определённому времени. Студентов выстраивали по пять человек вдоль бортика. По команде нужно было прыгнуть в воду, доплыть до противоположного края бассейна и вернуться обратно.

Стою, жду своей очереди. Вдруг вижу — переполох поднялся. Все рванулись к бортику. Физруки с мертвенно бледными лицами начали метаться у воды. Один из них схватил длинный шест и дрожащими руками стал опускать его в бассейн.

Всё это время был слышен чей-то ужасный громкий захлёбывающийся крик. Что за кошмар?

Оказалось, что в очередном заплыве норматив сдавал один из наших иностранных студентов, кубинец Фредди. Он смело встал у бортика вместе с другими, потом по команде резво прыгнул в воду. А когда Фредди понял, что в бассейне глубоко и дна он ногами не достаёт, он заорал. Одновременно кубинец с невероятной скоростью размахивал руками и ногами и, благодаря этому, под воду не уходил. Но его барахтанье и крики так напугали всех окружающих, что просто удивительно, как те же физруки случайно не утопили его спасательным шестом.

Стресс у Фредди был таким сильным, что он продолжал орать даже после того, как его вытащили из бассейна и завернули в сухое полотенце. Когда парень, наконец-то успокоился, его спросили, зачем он лез в воду, не умея плавать. На этот простой вопрос кубинец ответить не смог. Видимо, постеснялся признаться.

Валерка

Как-то раз, войдя в аудиторию перед очередным семинарским занятием, мы с одногруппником Валеркой обнаружили на одном из столов кем-то забытую общую тетрадь. Она была совершенно чистой. Такое сокровище, большая тетрадь «полуторного» формата в клеточку с клеёнчатой обложкой, могло пригодиться любому студенту.

Затейник Валерка, увидев, что я тоже не отказался бы от использования этой находки, предложил её разыграть в крестики-нолики «пять в ряд». Идея мне понравилась! В школе я нередко сражался в эту игру с одноклассниками, и, как правило, выигрывал.

Валерка без лишних предисловий открыл предмет спора на последней странице и сразу же нарисовал крестик в одной из клеток. До начала семинара мы успели сразиться несколько раз. Результат оказался обескураживающим: мне удалось выиграть лишь в одной партии, а во всех остальных Валерка одержал верх.

На переменке продолжили. Тут до меня, наконец-то, дошло, что Валеркины победы являются следствием его активной стратегии. Я собрался с мыслями и применил методы противника против него самого. Поначалу это принесло некоторые плоды. Мне удалось немножко сократить разрыв в количестве выигранных партий. Но Валерка тоже не дремал и тут же придумал новый вариант развития атаки. Короче говоря, за день мы с ним сыграли несколько десятков раз. С подавляющим преимуществом победил Валерка. Тетрадка досталась ему.

Впоследствии я узнал, что мой одногруппник хорошо играет практически в любые игры, как в интеллектуальные, так и в спортивные. Шахматы, преферанс, бридж, деберц, белот, футбол, баскетбол, волейбол — это далеко не полный перечень игр, в которые Валерка играл с приличным результатом. Замечательные умственные способности, плюс память, плюс упорство и трудолюбие позволяли ему добиваться значительного прогресса во многих областях. Более того, Валерка пытался и других научить делать то, в чём преуспевал сам.

Как-то он обратил внимание, что я совершенно не умею бросать в кольцо баскетбольный мяч, а также не способен остановить ногой быстро летящий футбольный. Другой бы просто посмеялся над этим, а Валерка долго и терпеливо пытался показать мне, как это нужно делать правильно: продемонстрировал постановку рук и корпуса перед броском в одном случае и движение колена и голени, гасящее скорость мяча в другом. Сабониса или Платини из меня всё равно не получилось, но, по крайней мере, обращаться с мячами я стал чуточку лучше.

Гроссбух Галины Николаевны

Однажды в сентябре, в перерыве одной из лекционных пар, дверь в большую поточную аудиторию открылась и к нам заглянула инспектор курса, Галина Николаевна Рыжова. Она, загадочно улыбаясь, держала обеими руками большой фолиант. Пройдя к помосту с кафедрой лектора, Галина Николаевна попросила студентов вернуться на места и обратить на неё внимание. Оказалось, учебная часть решила проверить посещаемость лекций.

Ни для кого не секрет, что некоторые студенты прогуливают лекции. Можно воспринимать этот факт, как данность, а можно попытаться повлиять на молодёжь и показать, что деканат держит руку на пульсе. Говорят, что у нас на факультете раньше придерживались второй стратегии. Ходили слухи, что когда-то даже декан посещал общежитие, проверяя, кто ушёл на занятие, а кто спокойно дрыхнет в кровати. И вот визит инспектора на лекцию был частью мероприятий, оставшихся с той давней поры.

Рыжова открыла свой гроссбух и начала перекличку. А чтобы прогульщиков не могли прикрыть друзья, поднимая за них руки, инспектор сличала откликнувшихся с фотографиями в своём кондуите.

Но, представьте себе, сколько потребуется времени для проверки с идентификацией двух сотен человек! Даже если брать две секунды на чтение фамилии и имени, столько же на поиск поднятой руки и разглядывание лица, а затем две секунды на проверку фотографии, то получается, что вся процедура займёт времени в четыре раза больше, чем позволяет перерыв между половинками лекции. А в реальности всё происходило значительно медленнее.

Когда лектор возвращался в аудиторию, перекличка не успевала пройти даже наполовину. Тратить лекционное время на укрепление дисциплины учащихся ни один преподаватель не позволял. Так что руководство курса быстро отказалось от таких проверок и гроссбух Галины Николаевны упокоился с миром в нижнем ящике её рабочего стола.

Заозёрский против будильника

В первые учебные дни я был полон энтузиазма. Сразу купил себе будильник, чтобы не проспать занятия. В программу-максимум входили подъём, водные процедуры, одевание и завтрак в столовой возле ФДС.

Вот только моих соседей по комнате почему-то не слишком радовал ранний подъём. Заозёрский, который часто по вечерам пропадал невесть где и возвращался очень поздно, болезненнее других реагировал на утренний звон будильника. Сашка был сторонником программы-минимума: вскочить с кровати, продрать глаза, одеться и бежать на факультет. Если очень везло с транспортом, то на всё это уходило десять-пятнадцать минут.

Однажды утром я проснулся от звона будильника, но звук был очень тихим и приглушённым. Прислушался — звенело где-то неподалёку. Но где же?

При поисках выяснилось, что Заозёрский спрятал будильник в мою тумбочку, чтобы его в лучшем случае услышал только я. В другой раз прибор очутился под моей кроватью. В третий — он был безжалостно упрятан во встроенный шкаф возле входных дверей.

С течением времени энтузиазм мой пошёл на убыль. Тем более, что к середине семестра выяснилась такая интересная вещь. Если с утра не завтракать, то пропускать обед получается значительно легче. Чувство голода после второй пары практически не возникает! Вскоре это вошло у меня в привычку. Игнорируя завтрак, можно было относительно легко обходиться и без обеда. А чтобы наесться, как следует, за весь день, оставались ещё ужин и вечерние чаепития.

Соответственно, и время, когда по утрам звонил мой будильник, отодвигалось всё дальше и дальше от запланированного программой-максимум. В конце концов, мы вскакивали с кроватей лишь с минимальным запасом времени. Его хватало в обрез лишь на то, чтобы быстро одеться, добежать до остановки общественного транспорта и доехать до факультета. Как раз по программе-минимум Заозёрского.

Кто-то из моих друзей любил рассказывать такой анекдот. В комнате общежития звенит будильник. Студенты неохотно просыпаются и спросонья решают бросить монетку. Если выпадет «орёл» — то они пойдут на вторую пару, если «решка» — то на третью, а если монета встанет на ребро — то, так и быть, на первую.

Обмен соседями

Витёк Липов очень любил рок-музыку. Осенью он привёз из дома компактный магнитофон «Электроника-302» и несколько кассет с любимыми записями. «ZZ Top», «Ария», «Чёрный кофе» звучали в комнате ежедневно. Особенно Липову нравились записи с какого-то рок-фестиваля, посвященного юбилею Моцарта. Заводное «Amadeus, Amadeus ... oh, oh-oh Amadeus» из песни Фалько «Rock Me Amadeus» ежедневно и многократно гремело на всю комнату.

Сашка же, с его бескомпромиссными комсомольскими взглядами, относился к этой музыке весьма настороженно. И вообще, судя по всему, Витёк Заозёрскому совершенно не нравился. Поэтому через некоторое время в Сашкиной голове оформился радикальный план, как относительно безболезненно избавиться от разонравившегося соседа.

Как-то вечером Заозёрский предложил нам познакомиться с ребятами из 110-й комнаты — такими же первокурсниками. Мы сходили к ним в гости, попили чайку. Потом проболтали весь вечер на отвлечённые темы. А чуть позже интриган Заозёрский в тайне ото всех договорился с новыми знакомыми о том, чтобы поменять Витька на Валерку Сидорова.

В один из дней я вернулся с занятий и неожиданно увидел, что у меня теперь новый сосед по комнате. На бывшей Витьковой кровати сидел долговязый Валерка и учил французский. Это было очень неожиданно! Заозёрский всё провернул быстро и тихо. По большому счёту, всем было всё равно, поскольку никто ещё не успел сдружиться по-настоящему. Но какой-то неприятный осадок остался, особенно у Витька Липова. Мне показалось, что он обиделся на нас вообще и на Сашку в частности. Но его природная жизнерадостность очень быстро взяла своё, и обида эта вскоре забылась. Тем более, что с новыми соседями Липову было гораздо веселее.

В 110-й комнате обитал Женька Вадрин. В один из осенних дней первого семестра он рассказал нам, как можно развлечься, а заодно и перекусить нахаляву.

Следовало вбежать в комнату своих знакомых, желательно — не слишком близких, а потом громко крикнуть: «Играем в саранчу!». После этого предполагалось открыть встроенный шкаф у входных дверей, где обычно все студенты держали какие-то продукты, печенье к чаю, сахар и тому подобные маленькие радости жизни, и немедленно запихивать себе в рот всё, что только могло там поместиться.

Женька был человеком бесцеремонным, поэтому мы легко допускали, что именно так он и поступал на самом деле. Вскоре в нашей 104-й комнате Вадрин однозначно идентифицировался по прозвищу «Женька-саранча». Иногда кто-нибудь из нас даже в шутку кричал: «Народ! Внимание! Тревога! Срочно запираем дверь! Женька-саранча летит по коридору!»

Глава 4. Гражданская оборона

Был у нас на первом курсе ещё один предмет, который несколько выпадал из общей парадигмы обучения. «Гражданскую оборону» нельзя было отнести ни к общественным дисциплинам, ни к профильным математическим отраслям знания. На занятиях по этому предмету мы изучали то, что уже когда-то слышали на школьных уроках начальной военной подготовки: виды оружия массового поражения, основные их характеристики и поражающие факторы, а так же мероприятия, призванные уменьшить потери среди мирного населения от этих страшных боеприпасов.

Название данного курса мы обычно сокращали, взяв по две первых буквы от каждого слова. Получалось — ГРОБ, такое симптоматическое и много говорящее о предмете название. Сомневаюсь, что такая слоговая аббревиатура нравилась сотрудникам кафедры гражданской обороны, но, как говорится, из песни слов не выкинешь.

В нашей группе этот предмет преподавал Павел Ефимович Жердев, ветеран Великой Отечественной, генерал-лейтенант в отставке. Он по-военному чётко излагал основные положения данной дисциплины.

По гражданской обороне существовал и учебник, созданный специально для университета. Все последствия применения ядерного, химического или бактериологического оружия в этом методическом пособии рассматривались на примере злосчастного города Энска. В нём же проводились мероприятия по защите от поражающих факторов, а также карантин и обсервация.

Особенно нам всем запомнилась дата 03.04.****, день, в который, согласно учебнику, этот населённый пункт подвергся ядерному удару. Мой одногруппник Дима З. (он же Димыч, он же тот самый человек, который принял самое действенное участие в создании этой книги) даже предлагал отмечать 3 апреля ежегодно, как «чёрный день» календаря. А по факультету ходила песенка, исполняемая на мотив «Гоп-стоп» Александра Розенбаума:

Гроб-стоп!

Мы подорвали город Энск!

Гроб-стоп!

Товарищ Жердев, Энска нет!

Теперь раскаиваться поздно,

Не смотрите грозно!

Это вам не шутка —

Десять тысяч кило-мега-тонн!

Гроб-стоп!

Уже оплавилась земля!

Гроб-стоп!

Без Энска нам никак нельзя!

И мы сидим шестую пару,

Терпим эту кару.

Мы — за мир, за дружбу!

Помогите, люди! Убавьте мегатонн!

Слова я сейчас уже помню весьма смутно. В оригинале куплетов было значительно больше и звучало всё гораздо сочнее.

На гражданской обороне со мною как-то приключился забавный случай. В школьные годы, долгих десять лет, все учителя обращались к нам на «ты». Это запомнилось, впечаталось в мозг чуть ли не на подсознательном уровне.

И вот — университет. Здесь, по традиции, преподаватели обращаются к студентам исключительно на «вы». Так принято. Но привычные формы обращения, принятые в школе, никак не выходили из моей головы! На «ты» я отвечал «я», а вот когда мне говорили «вы», я довольно долго автоматически начинал фразу с «мы».

Как-то раз я проспал — то ли будильника не услышал, то ли в столовой задержался за завтраком, то ли троллейбуса долго прождал на остановке. А первой парой в расписании в тот день стояла гражданская оборона.

Жердев очень не любил опаздывающих. Он был военным человеком и совершенно справедливо полагал, что явиться вовремя на занятия может и должен любой студент, вне зависимости от каких-либо обстоятельств. Слушать его замечания по этому поводу было всегда очень неловко, поскольку Павел Ефимович был абсолютно прав.

На факультет мы тогда приехали вместе с Димычем. В холле мой одногруппник остался ждать лифт, а я, чтобы не терять зря времени, помчался по лестницам. Подбегаю к аудитории, стучусь в дверь и вхожу.

Преподаватель укоризненно посмотрел на меня и спросил:

— Ну-с, молодой человек, объясните, почему вы опоздали? Что у вас произошло?

И я начал оправдываться перед Жердевым, автоматически начиная фразу словом «мы»:

— Мы проспали!

От этих моих слов вся наша группа почему-то начала дико хохотать. Даже сам Жердев заулыбался, сменил гнев на милость и жестом руки разрешил пройти на место.

Я же никак не мог понять, почему все смеялись. Мельком оглядел себя — вроде бы с одеждой всё в порядке. И лишь когда садился за стол, увидел, что за мною идёт ещё кто-то. Поднял голову и увидел одногруппницу Настю. Только тут до меня дошла вся двусмысленность ситуации!

Мы стояли в дверном проёме вдвоём с Настей, и я громко заявил, что «мы проспали». Надо же было так «удачно» выразится! Покраснев, как вареный рак, я попытался пригнуться к столу, чтобы сделаться как можно менее заметным, а вся группа смеялась надо мною ещё громче! Хорошо ещё, что Настя не обиделась.

Через минуту, когда в аудиторию постучались Димыч и кто-то с ним, все ещё улыбались. Павел Ефимович весело спросил очередных опоздавших:

— Вы тоже проспали? — чем вызвал в группе новую волну истерического смеха. После этого Жердев воздержался от обычных нотаций и разрешил вошедшим сесть на свои места.

Пара закончилась и мои добрые одногруппники разнесли весть о неловкой фразе по всему курсу. И до самого конца недели ко мне приставали все знакомые с просьбой рассказать, когда и с кем я проспал. А я был тогда человеком закомплексованным, от таких вопросов смущался, и послать тех, кто задавал такие вопросы, куда подальше, ещё не догадывался. К счастью, всё это скоро забылось.

Глава 5. Матан

Наш лектор по математическому анализу, Вячеслав Васильевич Фёдоров, очень не одобрял то, как студенты сокращали название его предмета. Видеть слово «МАТАН» на обложках тетрадей с конспектами было выше его сил. Как-то раз, не смотря на всю свою флегматичность, он даже выступил перед лекцией с коротким заявлением о том, что подобное сокращение неблагозвучно, некрасиво и некорректно, что если уж нам так хочется сократить наименование данного предмета, то лучше сделать это как-нибудь по-другому. Например, «Матем. Ан.».

Однако речь его была лишь гласом вопиющего в пустыне. Столь не нравившееся лектору слово давно укоренилось в студенческой среде. Предмет — матан; преподаватель, ведущий семинары в группе, — матанщик; студент, хорошо разбирающийся в этой математической дисциплине, — матанист или матанюга.

В курсе лекций Фёдорова использовались буквы греческого алфавита. Особенно популярными сначала были ε (эпсилон) и δ (дельта). Многие формулировки включали в себя фразу «Для любого ε>0 найдётся такое δ>0, что…».

Мой одногруппник Валерка, тот самый, с которым мы разыгрывали общую тетрадь, как-то пошутил на эту тему, сформулировав универсальное решение всех задач на непрерывность или равномерную непрерывность функций, пародирующее доказательства из курса лекций по матану. Оно звучало так: «Фиксируем произвольное ε>0. Остальное — тривиально!»

Семинарские занятия по математическому анализу вёл у нас Николай Юрьевич Капустин, высокий коротко стриженый крепыш, чаще всего одевавшийся в модный джинсовый костюмчик. Войдя в аудиторию на самом первом занятии, он очень ехидно оглядел нашу группу, проследовал к своему столу, уселся и кинул взгляд на список студентов. После этого Капустин приступил к знакомству со 116-й группой. Из журнала читались фамилии, а называемые студенты и студентки должны были поднять руку, чтобы преподаватель мог их увидеть.

Вскоре Николай Юрьевич начал хохмить:

— Киселёва. А это случайно не ваш дедушка руководил коммунистами Белоруссии? Нет? Ну ладно.

— Шевченко. Гм… Помнится, был такой Аркадий Шевченко, который к американцам перебежал. Не слышали про такого? Ну ладно.

— Шепилова. Так. А вы, случаем, тому самому «примкнувшему к ним Шепилову» не родственница? Ну и ладно.

Мы не слишком понимали, почему Капустин так развлекается с фамилиями. Никто из нас тогда не знал, что дочка тогдашнего первого секретаря МГК КПСС Ельцина четыре года назад закончила ВМиК. Вероятно, в данном контексте шуточки Капустина выглядели действительно забавно.

Закончив с фамилиями, Капустин взял в руки наш синий учебник по математическому анализу, называемый студентами в обиходе «кирпичом» за свой солидный объём. Полистав книгу, Николай Юрьевич заговорщицким тоном произнёс:

— А вы обращали внимание на инициалы третьего автора этого учебника?

На обложке значилось: Ильин В. А., Садовничий В. А., Сендов Бл. Х. Действительно, инициалы последнего звучали несколько странно. Капустин обвёл всех весёлым взглядом, а потом, выдержав хорошую театральную паузу, сказал:

— Благовест Христов. Он — болгарин, ректор Софийского университета. А вы что подумали?

Как-то Малыш, самый младший студент нашей группы, перед семинарским занятием по математическому анализу написал на доске большими буквами THE BEATLES. Малыш являлся в тот момент страстным битломаном и слушал подряд все альбомы любимой группы на кассетах.

Прозвенел звонок. В аудиторию вошёл Капустин. Он смерил надпись на доске ехидным взглядом, а потом начал говорить в своей обычной манере — медленно, как бы лениво, и таким снисходительным тоном, с хорошо заметными оттенками превосходства:

— Помнится, когда я был маленьким, папа мне привозил из Лондона разные пластинки. И «Битлз» тоже привозил. Хорошая музыка! Для детей и подростков. А потом я вырос. И «Битлз» уже больше не слушаю.

В другой раз моя одногруппница Сашенька Борщёва, которая тоже за словом в карман не лезла, после очередной капустинской эскапады на семинаре, где мы брали производные различных функций, уязвила преподавателя своей репликой:

— Николай Юрьевич! Это что же получается? Моя фамилия — это первая производная от вашей?

Все засмеялись, а наш семинарист отмолчался — не смог придумать достойного ответа своей студентке.

Капустин был матанщиком не только в нашей группе. Ещё он вёл семинары в 115-й, где учился Костя Г. Ребята в той группе подобрались на редкость эрудированные, с творческим огоньком в душе! Они развлекались тем, что в течение длительного срока писали перед семинаром мелом на доске фамилию любимого преподавателя, пользуясь всё новыми и новыми алфавитами.

Первый раз — латинскими буквами. На следующий — греческими. Не помню, что использовалось выдумщиками перед третьим занятием, но народ из 115-й, шалости ради, не ленился регулярно обращаться к Большой советской энциклопедии. Использовалась даже откровенная экзотика, типа финикийского письма. Были задействованы и руны, и даже иероглифы. Капустин, видя этот балаган изо дня в день, тихо умирал со смеху, но 115-й группе ничего не говорил. Видимо ждал, когда у затейников иссякнет фантазия.

У Серёжки Питалова семинары по матану вёл Борис Иванович Березин. Серёжка порой рассказывал про то, как проходили эти занятия. К примеру, решает Борис Иванович какое-то упражнение из задачника Демидовича по математическому анализу. Долго решает, а справиться с упражнением никак не может. Что делать? И Борис Иванович легко находит выход из положения, громко объявляя студентам:

— Что-то не получается. Ну и ладно. Мы тогда посмотрим в «Анти-Демидовиче»! Так, ага, понятно, — и без каких-либо колебаний переписывает оттуда решение на доску.

Задачник Ляшко, в котором приводятся решения многих примеров из задачника Демидовича, часто называли «Анти-Демидовичем». Понятное дело, данный пример не указывает на то, что Борис Иванович не знал своего предмета. Вовсе нет. Это лишь показатель того, что к семинарским занятиям со студентами Березин не готовился, а надеялся на "русский авось". Многие наши однокурсники часто рассуждали так же: "Я умный. Мозги у меня хорошие. Значит, голова что-нибудь придумает при необходимости!"

В то же время, по словам Серёжки, когда вызванные к доске студенты не справлялись с задачками, Борис Иванович над ними подтрунивал, порой обидно, и при этом смеялся довольно неприятным смехом:

— Гы-гы-гы!

Знал бы Серёжка, что именно Борис Иванович будет его «злым гением» в университете!

Группа Питалова относилась к первому потоку. Соответственно, у них были другие лекторы. Математический анализ им читал Василий Васильевич Тихомиров. Студенты дали этому лектору прозвище «Васька-штрих» за склонность к использованию одноимённого символа. Там, где Фёдоров довольствовался латинским алфавитом и натуральными числами, Тихомиров к месту или не к месту расставлял многочисленные штрихи. И ладно бы, если б ставились они для обозначения производных. Нет! Василий Васильевич с удовольствием использовал свои любимые штрихи и для нумерации утверждений, требующих доказательства. Теорема два штриха, лемма три штриха...

Однажды во время празднования дня факультета Тихомирову задали провокационный вопрос: сколько штрихов может быть возле одного знака функции? Это вызвало сильное оживление в аудитории — прозвище Василия Васильевича ни для кого не было секретом, даже для него самого. Тихомиров, с улыбкой на лице, поведал собравшимся, что максимальное количество штрихов справа от знака функции равно шести: допускается три сверху и три снизу.

Глава 6. Немецкий язык

В нашу 116-ю группу собрали тех студентов, которые при анкетировании написали, что в школе учили немецкий язык и хотели бы продолжать изучать этот язык в университете. Для начала мы выполнили тестовые задания, по результатам которых были сформированы две подгруппы — сильная и слабая (так же называются склонения глаголов в немецком языке). Первую взяла себе энергичная дама средних лет. А нами, теми, кто неважно написал тест, занялся лично начальник этой преподавательницы, седой импозантный мужчина предпенсионного возраста.

Всегда корректный, но в то же время холодный и отстранённый, этот человек выглядел, как реликт давно минувших времён. Нас он не очень-то жаловал. Все мои попытки сыпать словами на немецком языке так, как привык в школе, без внимания к мелочам вроде грамматики, сразу же немедленно и жёстко пресекались. Говорить следовало только правильно, иначе не стоило говорить вообще!

Нашу слабую подгруппу сразу же отправили в лингафонный кабинет, где мы слушали части вводно-корректировочного курса из учебника «Ein Lehrbuch fur Auslander», изданного в ГДР. Отчитывал нас этот преподаватель и за грамматику, и за произношение, и за всё остальное. Короче говоря, когда он внезапно уехал в командировку в Австрию и его заменила аспирантка, мы только обрадовались.

Новая преподавательница Ольга тоже поначалу взялась за наше обучение со всей возможной строгостью. Столкнувшись с ужасными ошибками в произношении у большинства студентов, молодая аспирантка заставила снова проштудировать порядком надоевший вводно-корректировочный курс. Но вскоре отношения с молодой женщиной у нас наладились, и на занятия по немецкому языку ходить стало гораздо веселее.

Аудиторию нам выделяли самую маленькую, какую только можно было отыскать во всём втором гуманитарном корпусе. В этой комнатке помещались только два ряда по четыре стола для студентов и один стол для преподавателя. Больше туда ничего втиснуть уже не получилось бы. Имена в нашей подгруппе не отличались разнообразием. В результате, за одним длинным-предлинным столом подряд сидели два Димы, Андрей (он же Малыш), двое Александров и одна Александра, а на втором ряду ещё и две Наташи. И изо дня в день повторялась следующая ситуация:

— Назовите мне, Дима, три основных формы глагола sein (быть), — даёт задание наша преподавательница.

В ответ — тишина. Оба Димы невозмутимо смотрят в разные стороны, предполагая, что спрашивают в этот момент другого. Через пару минут, не услышав ответа соседа, Димы пытаются заговорить одновременно, после чего снова замолкают. Ситуация — патовая. Все смеются, включая Ольгу. Но ведь с Сашами — ещё хуже!

— Саша! Прочитайте мне упражнение 4 на странице 35! — и все три Саши вразнобой начинают невнятно мямлить что-то по-немецки.

Со временем, конечно, Ольга привыкла и нашла простой способ, как бороться с таким невольным саботажем. Все обладатели повторяющихся имён назывались ещё и по фамилиям. Просто их ещё нужно было запомнить.

Зимой нашей преподавательнице могло показаться, что проблема повторяемости имён несколько ослабла — один Саша из нашей подгруппы перед первой сессией отчислился из университета. Но, как говорится, чему быть — того не миновать. На втором курсе выбывшего заменил другой студент. Разумеется, он тоже оказался Александром.

Оставшийся Саша перед поступлением в университет долгое время жил в Грузии. Он даже мог довольно бегло говорить на грузинском языке. Так вот, каждый новый преподаватель немецкого, услышав Сашину речь на языке Гёте и Шиллера, считал своим долгом осведомиться:

— Молодой человек! А Вы в школе какой язык учили? Случайно, не английский? Акцент очень чувствуется.

Ну кому из них могло прийти в голову, что парень с украинской фамилией будет говорить на немецком языке с грузинским акцентом?

Больше всего Ольга боролась с ошибками в спряжении немецких глаголов вообще и глагола sein в частности. Шутка ли, основной глагол-связка, а мы постоянно допускали ошибки в его употреблении. Поэтому таблица его спряжений повторялась почти на каждом занятии.

Ich — bin;

du — bist;

er, sie, es — ist;

wir — sind;

ihr — seid;

sie — sind.

Малыш не любил немецкий язык. Он увлекался творчеством группы "The Beatles", запоем слушал их песни, а многие из них даже знал наизусть. В анкете, заполненной сразу после поступления, Андрей указал, что занимался в школе немецким, но хотел бы в университете выучить английский. Но нашему битломану не повезло — его определили в 116-ю группу. Малыш не успокоился и даже пытался добиться разрешения учить английский язык вместе с какой-нибудь другой группой нашего курса. Но его затею не одобрили в деканате.

Пришлось Андрею страдать на уроках немецкого. Через некоторое время самый младший студент нашей группы придумал речёвку, отражающую его отношение к нелюбимому предмету вообще, к собственным способностям при его изучении, и к таблице спряжений глагола sein в частности. Эту речёвку Малыш повторял практически на каждом занятии, как мантру:

— Их бин, дубин, полен, бревно, их бин, дубин, полен, бревно.

Заклинание сработало! Немецкий язык Андрей так и не выучил.

Глава 7. Комсомол и прочие проявления общественной жизни

В начале сентября на нашем первом курсе состоялось первое комсомольское собрание. Перед нами выступил секретарь комитета комсомола ВМиК Андрей Педоренко.

Вот уж человеку фамилия досталась! Подозреваю, что в школе ему приходилось нелегко. С другой стороны, всё, что нас не убивает — делает сильнее. Вот и этот человек: закончил ВМиК, затем отучился положенный срок в аспирантуре, после чего два года отбывал комсомольскую повинность — работал освобождённым секретарём комитета комсомола факультета. На старших курсах он нам встречался уже как преподаватель. Ныне Андрей работает IT-директором в "АльфаСтраховании".

Педоренко прочитал дежурную торжественную речь, пообещал студентам комсомольские задания на благо родины, партии и правительства, а потом сказал, что нам нужно выбрать секретаря комитета ВЛКСМ первого курса. Поскольку тогда в моду входили демократические процедуры, которых в советское время избегали, то студентам предложили использовать мягкое рейтинговое голосование. Каждый мог высказаться и предложить знакомого хорошего человека в качестве кандидата. Фамилии выписывались на доске. Набралось их около дюжины. А потом шло голосование по каждой кандидатуре в несколько приёмов. В каждом туре выбывал тот, за кого было подано наименьшее количество голосов. Его фамилию стирали.

Получилось довольно шумно и весело. Кого мы выбрали — уже и не вспомню. Запомнились лишь слова Питалова, моего соседа по комнате. Когда я спросил его об одной из кандидатур, Серёжка ответил:

— Этот? Мой одногруппник? Да, похоже. Редкостный бездельник! Типичный комсомольский активист!

В нашей группе комсоргом избрали Заозёрского. Никто не испытывал особого желания связывать себя какой-то общественной нагрузкой, поэтому Сашкина кандидатура прошла единогласно. А он, в силу своего уважения к комсомолу, отказываться не стал.

Спустя короткое время после этого собрания нас отправили на субботник, на строительство Московского Дворца молодёжи. 116-я группа дружно собралась после занятий и организованно отправилась на метро до «Фрунзенской».

Громада Дворца молодёжи была уже практически закончена. Оставались ещё какие-то внутренние работы. Строителей наше появление несколько удивило — такой большой оравы студентов на объекте просто не ожидали. В конце концов, некоторым всё же нашли относительно полезное занятие — выносить мусор из зрительного зала на улицу. Часть народу просто стояла в холле, ожидая, пока им найдут работу. А бездельники, типа меня, послонявшись по объекту, отправились на поиски приключений. Мы облазали Дворец молодёжи сверху донизу, посмотрели, какие в нём будут помещения, а потом, с чувством выполненного долга, спокойно удалились вместе с остальными, уже закончившими трудиться.

В нашем общежитии действовал студком — студенческий комитет, некий посредник между руководством факультета, комсомольской организацией факультета, администрацией общежития и студентами. К нашему несчастью, активисты студкома жили рядом с нами в 103 и 105 комнатах. Поэтому, если требовались «добровольцы» для каких-то важных дел, то мы поневоле становились самыми вероятными кандидатами.

В самом начале сентября обитателей нашей комнаты заставили дежурить по общежитию. Самыми первыми! Утром, пока весь народ самоотверженно грыз гранит науки, следовало вымыть пол на первом этаже. А потом до самого вечера дежурить на входе, проверять документы у входящих и вписывать всех посторонних посетителей в специальный журнал. Зачем это было нужно — я до сих пор не понимаю. Ведь в общежитии имелись и уборщицы, и вахтёрши. Однако, не смотря на это, на первом курсе нас время от времени продолжали привлекать к подобным дежурствам.

В середине сентября в столовой, где питались студенты всех семи корпусов ФДС, случилось ЧП — отказал грузовой лифт. Столовские обратились к руководству, а те сразу же спустили директиву в студкомы: мобилизовать студентов-добровольцев на помощь пищеблоку!

Нетрудно догадаться, что студентами-добровольцами оказались мы, обитатели 104-й комнаты. И несколько часов пришлось поработать грузчиками в столовой — поднимать, по мере необходимости, продукты из холодильника, расположенного внизу, поварам на второй этаж. Не сказать, чтобы мы очень устали, но таскать мешки и коробки было менее приятно, чем сидеть в своей комнате и делать домашние задания на завтра. Но добрые поварихи под конец в качестве моральной компенсации вручили нам пару батонов и две буханки «Дарницкого» хлеба со словами:

— Не голодайте, ребята!

Турпоход

В один из погожих осенних дней весь первый курс отправили сдавать очередной норматив по физкультуре.

Почему очередной? После памятного заплыва в университетском бассейне, где чуть не утонул кубинец Фредди, свежеиспечённым студентам довелось продемонстрировать свою меткость в стрельбе из мелкокалиберной винтовки. А на этот раз нам предстояло побывать в туристическом походе. Норматив засчитывался всем, кто принял участие в этом мероприятии.

При выходе мы слишком долго собирались и к месту общего сбора, платформе «Каланчёвская», не успевали. Кто-то, скорее всего, Малыш, предложил попытать счастья и поехать до метро «Рижская», чтобы перехватить «нашу» электричку на «Ржевской». Дескать, там меньше идти до путей.

Мы так и сделали. Удивительно! Не смотря на то, что этот маршрут в метро занимает больше времени, нам удалось успеть на платформе «Ржевская» забежать в вагон того самого поезда, в котором наш курс отправлялся до станции Снегири.

Час пути в электричке, и вот уже нестройными толпами, растянувшись длинной вереницей на километр, студенты побрели до реки Истра. Шли мы по широким лугам, разрезаемым редкими перелесками. Хорошо, что осень в том году выдалась довольно сухой. Грязи не было, и пешая ходьба доставляла удовольствие, по крайней мере, мне. Добравшись до реки, некоторое время мы двигались по просёлку вдоль берега. В конце концов, через пару часов был устроен привал.

Из нашей группы к турпоходу серьёзно отнёсся один лишь Малыш. Он экипировался по всем правилам. В его удобном спортивном рюкзаке с алюминиевой рамой нашлись и поролоновые коврики, и котелок, и подставка под него. Пока мы всей группой дружно валялись на травке, отдыхая после марш-броска, Малыш сбегал за дровами, развёл костёр, принёс воду в котелке и начал её кипятить.

Вскоре Андрей уже предлагал всем желающим горячий свежезаваренный чай. Можно было начинать трапезу. Разложив неподалёку от костра продовольственные запасы, наша группа приступила к самому важному этапу турпохода.

Люблю такие пикнички на природе! Сидишь на травке, неторопливо поглощая бутерброды. Рядом располагаются жующие друзья и знакомые. Когда чувство голода исчезает, а по телу от горячего свежего чая разливается блаженное тепло, даже самый привередливый человек испытывает покой и умиротворение.

За время привала физруки, отвечающие за мероприятие, обошли всех старост групп и отметили присутствующих студентов. Дело было сделано, норматив по турпоходу сдан. Пора отправляться домой.

Пока Малыш собирал в рюкзак всю походную амуницию, мы быстро поднялись и двинулись к ближайшей станции. Считалось, что турпоход у нас должен был пройти от платформы Снегири до города Истра. Но где наш маршрут закончился на самом деле — я уже не помню. Говорят, что мы тогда отмахали километров двадцать или двадцать пять, при зачётном нормативе десять километров.

В памяти лишь осталось, как мы нашли хорошую заасфальтированную дорогу, по которой получалось идти быстро. Через полчаса приятной ходьбы дорога эта уткнулась в запертые железные ворота в длинной железобетонной стене. Большая часть народу пошла в обход вдоль забора. А я, вместе с самыми безбашенными, рванул напролом.

Мы перелезли через забор и пошли напрямик. Нам повезло. За оградой оказался санаторий, а не какой-нибудь охраняемый объект министерства обороны со злыми собаками и вооружёнными караульными. По ухоженным дорожкам дошагали до главного входа. Там даже не пришлось снова перелезать через забор, так как ворота санатория оказались открытыми. До станции было рукой подать, и вскоре мы уже мчались на электричке в Москву. Прогуляться по осенним подмосковным лугам хорошо, но вернуться в своё пристанище и рухнуть на кровать — значительно лучше!

Глава 8. В дружеском общении. День рожденья группы

— А давайте мы отпразднуем день рожденья нашей группы!

Кто выступил с подобным предложением — я уже и не вспомню. Но всем эта идея понравилась. Самый младший в группе, Андрей, по прозвищу Малыш, тут же предложил собраться у него дома. Жил Малыш вместе с родителями в Зеленограде, городе-спутнике Москвы. Пятьдесят минут на электричке от Ленинградского вокзала. Не ближний свет — но никого это не смутило.

Накупили «Фанты», «Пепси», тортиков и в субботу после занятий отправились в Зеленоград. Вышли на платформе Крюково. Я сразу понял тогда, что она названа в честь той самой деревни, возле которой «погибал взвод» поздней осенью 1941 года. К востоку от железнодорожных путей всё было застроено современными многоэтажками. А вот с противоположной стороны за забором стояли маленькие деревянные домики — всё, что осталось от деревни Крюково.

Забавно было узнать, что в большей части Зеленограда адреса домов не связаны с улицами, а нумеруются по корпусам. Наш одногруппник жил в двадцатидвухэтажной башне, чей номер записывался четырёхзначным числом. Как пошутил Димыч, адрес Малыша состоял из двух городов (г. Москва, г. Зеленоград) и двух номеров (номер корпуса и номер квартиры). Если бы Андрей не был нашим провожатым, найти место сбора мы бы не смогли. Приезжим ориентироваться в Зеленограде тяжело! Понять, по каким принципам в этом городе-спутнике нумеровались дома, могут только местные обитатели.

Поднялись в квартиру нашего одногруппника. Оказалось, что отец Андрея в свободное время рисует — на стенах висели его картины. А ещё выяснилось, что родные Малыша часто ходят в туристические походы и очень любят играть в преферанс.

Все пришедшие разместились в большой комнате. Общего разговора сначала не получалось, но вскоре кто-то предложил для знакомства каждому рассказывать о себе. А выбирать очерёдность решили при помощи пустой бутылки из-под «Пенси». Бутылку вращали на полу. На кого указывало её горлышко после остановки — тот и должен был говорить. Оказалось, что в нашей группе собрались люди из Москвы и Подмосковья, Ставрополя, Магнитогорска, Челябинска, Свердловска, Ульяновска, Тольятти, Чимкента, Петропавловска-Камчатского и Хабаровска. Рассказы были не слишком длинными — жизнь только начиналась, но зато каждый смог сказать несколько слов.

Кстати, тогда же мы услышали историю о том, как Малыш сдавал вступительные. Изначально он собирался поступать в МФТИ. Андрей подал документы в физтех и даже сдал там один экзамен. Если я не ошибаюсь — устную физику. Заслушав ответ по билету, преподаватель неожиданно спросил у Малыша, является ли тот членом ВЛКСМ. Слегка ошарашенный Андрей честно ответил, что в комсомол не вступал по идейным соображениям. Тут уж экзаменатор, как говорится, закусил удила и принялся топить своего абитуриента. В итоге поставил четвёрку.

Полученная оценка Малыша не устроила — ему казалось, что его ответ заслуживает большего. И Андрей подал апелляцию. В апелляционной комиссии сидел тот же самый преподаватель, на которого Малыш собирался жаловаться. Разумеется, ничего наш друг не добился. После этого Андрей забрал документы из физтеха и подал их в МГУ. Он, как и я, успел во второй поток поступающих. Кстати, возможно, что Малыш стал единственным студентом нашего курса, кто поступал на ВМиК без паспорта. К тому моменту Андрей просто не успел ещё получить его и предъявлял в приёмную комиссию свидетельство о рождении.

С университетом Малыш оказался связан с самого раннего детства. Его родители жили в общежитии в главном здании МГУ, когда у них появился первенец. Нам даже показали любительские кинокадры о прогулке нашего будущего одногруппника по Ленинским горам вместе с его родителями.

Малыш, из-за того, что по паспорту считался москвичом (всё те же г. Москва, г. Зеленоград), общежитие не получил. Поэтому ему приходилось ежедневно тратить на дорогу в университет и обратно часа по четыре. Разумеется, такое положение дел не устраивало Андрея. В конце концов, он привёз в нашу комнату туристические двухслойные коврики из поролона и время от времени спал на них, постелив их прямо на пол в 104-й.

Именно Малыш научил всю нашу компанию играть в преферанс. С его лёгкой руки расписать пульку на десять или на двадцать вечером перед сном стало доброй традицией обитателей нашей комнаты.

А ещё родители Андрея выписывали целую кучу перестроечных журналов: и «толстые» литературные, и молодёжные питерские. Нередко во время лекций можно было заметить, как Малыш читает каких-нибудь «Детей Арбата» или «Архипелаг ГУЛАГ», положив журнал на колени. Помнится, со «Сказкой о тройке» Стругацких я впервые ознакомился именно благодаря Андрею, который притащил на занятия большую картонную папку с распечатанным в вычислительном центре текстом на перфорированной бумаге. Мне удалось выпросить у него эту книгу и за две пары быстро-быстро её прочитать.

День рожденья нашей группы удался на славу. Мы провели несколько часов за дружеским общением и хоть немного узнали друг друга. Те, кто жил в общежитии, имели возможность углубить знакомство и другим способом.

Покер на спички и преферанс

Стоял обычный субботний вечер. Все занятия уже давно закончились. Серёжка Питалов уехал на денёк к родителям в Коломну, а Заозёрский, как обычно, скрылся в неизвестном направлении до воскресного вечера. В 104-й остались лишь мы с Валеркой Сидоровым.

И тут к нам в гости зашёл Димыч. Он жил в ФДС-7 сначала на втором, а потом на четвёртом этаже. Димыч привёл своих знакомых, наших однокурсников Костю и Андрея.

Костя — из той самой 115-й группы, что так развлекала Капустина. А ещё он, как и я, на физкультуре занимался в секции легкой атлетики. Так что у нас сразу же нашлись общие темы для разговоров.

У Кости в те годы была просто феноменальная память. Ему удалось не потерять способность к предельной концентрации внимания, которую я практически утратил уже к пятому или шестому классу школы. Благодаря этой способности Костя мог легко и быстро разбираться в самых сложных математических вопросах. Поэтому вскоре он получил заслуженное прозвище Матанист, которое, впрочем, ему не слишком нравилось.

Андрей учился в одной группе с Серёжкой Питаловым. На первом курсе он чуть ли не половину семестра ходил в зелёном вельветовом костюме. Благодаря этому факту, а так же из-за того, что Андрей пошёл в школу в шесть лет и был младше большинства своих однокурсников, он вскоре получил прозвище Зелёный.

Андрей отличался тогда невероятной общительностью и жизнерадостностью. Его любимым занятием на первом курсе были прогулки по разным комнатам в нашем общежитии. Бывало, зайдёт он к нам в 104-ю и начинает рассказывать про свои похождения:

— А ещё я заходил сегодня в 5** комнату. Там такие девчонки живут замечательные! И очень симпатичные! Они меня чаем с пирожными напоили и ещё в гости приглашали. Ну ладно, я дальше пойду! Надо к Мишелю будет зайти.

Благодаря Димычу, мы в тот вечер перезнакомились, а затем весь остаток дня и половину ночи провели за увлекательнейшим занятием, игрой в покер на спички. Кто не играл — тот не оценит. Очень азартная игра! Лучше неё может быть лишь настоящий покер на настоящие деньги, но бедным студентам такое не по карману. Да оно и к лучшему!

К полуночи я уже оставался практически без спичек. Приходилось время от времени проводить раздачу из новых коробков, чтобы не вылететь окончательно из игры. А Костя с Андреем небрежно сгребали кучи из своих фантастических выигрышей!

Не смотря на всю азартность этой игры, в покер мы играли редко. Значительно чаще садились за преферанс. Так, на день Конституции, в связи с выходным, мои друзья решили расписать пулю на 50! Это благородное занятие длилось весь красный день календаря. Но первый блин оказался комом — слишком уж много времени пришлось провести за картами. Больше в подобные авантюры мы не ввязывались. Оказалось, что две пульки на 10 всё же лучше, чем одна на 20. При неудачном стечении обстоятельств можно отыграться в следующей игре, либо вовсе прекратить это занятие.

Димыч старше меня на год. После школы он успел год поработать у себя в Ульяновске в каком-то научном учреждении. Поэтому он считал себя знатоком советской микроэлектроники, при каждом удобном или неудобном случае сыпал какими-то незнакомыми мне словами, чаще всего являвшимися профессиональным жаргоном. А ещё Димка очень любил перед нами изображать из себя умудрённого годами старика, уставшего от жизни. Но, впрочем, все мы к этому быстро привыкли и не обращали внимания на его причуды. Как говорят немцы, jeder hat seinen Vogel (дословный перевод — у каждого своя птичка).

Кстати, о птичках. На первом этаже ФДС-7 жил наш однокурсник Костя С., очень умный парень. В первом семестре его одолевала идея-фикс. Она заключалась в том, что все существующие языки программирования никуда не годятся, поэтому Костя должен создать свой, новый язык, лишённый недостатков своих предшественников. И наш однокурсник рассказывал всем о своих планах, а также о том, как он собирается их реализовывать. Во втором семестре данная тема в разговорах больше не поднималась. Видимо, Костя С. несколько примирился с несовершенной действительностью и отказался от своего революционного проекта.

Глава 9. А что у одноклассников?

Как-то осенью встретился я со своими одноклассниками, тоже учившимися в Москве. Из нашего славного математического класса в столице учились семь человек. Ещё четверо грызли гранит науки в Северной Пальмире. Само собой, разговор почти сразу пошёл о наших вузах. О том, чей институт лучше, где, как и чему учат, а также о том, чем отличаются студенты данного учебного заведения.

Андрей С. поступил в Московский авиационный институт. Там было принято первокурсников сразу же отправлять на сельхозработы, на уборку картофеля в подмосковных совхозах. Вероятно, для того, чтобы сразу сплотить коллектив. Скорее всего, такая позиция руководства МАИ была вызвана тем, что у первого курса программа относительно несложная и нагонять те две или три недели, которые выпадали из учебного процесса, не так тяжело.

Новоиспечённые маёвцы (ни в коем случае нельзя было называть их маишниками — это считалось обидным словом!) быстро перезнакомились и сдружились на полевых работах. Андрей рассказывал:

— А ещё в нашей группе есть любер[1]. Самый настоящий! Он действительно кучу времени проводил в качалке в девятом-десятом классах. Такой громила! Но совершенно не тупой. Даже шутки понимает. Но его лучше не трогать. Себе дороже обойдётся. Знаете, у группы «ДДТ» песня есть, «Мама! Я любера люблю!»? Практически про него. Только вот насчёт Кобзона — это всё неправда. Ему другая музыка нравится.

Потом Андрей поведал о местном фольклоре. Рассказывал он много всего, но в памяти у меня осталось только четверостишие:

Два солдата из стройбата

Заменяют экскаватор

Два студента из МАИ

Заменяют целых три!

— А как у вас первокурсников называют? — не унимался Андрей. Мы признались, что не слышали никаких особенных прозвищ в свой адрес со стороны студентов старших курсов или преподавателей. Андрей же рассказал, что в МАИ принята следующая неофициальная система наименований:

первокурсники — козера,

второкурсники — оберкозера,

третьекурсники — студенты,

четверокурсники — пижоны,

пятикурсники — женатики.

Слушать рассказы Андрея было весьма забавно. Чувствовалось, что в авиационном институте существует целый пласт неформальных студенческих традиций. Ведь наш одноклассник, скорее всего, донёс до нас лишь малую толику местного фольклора и в реальности про маёвцев можно было рассказать горазо больше интересного.

Вовка с Валентином похвастаться подобным не смогли. Они лишь жаловались на бесчисленные «лабы» и на огромное количество «черчёбы» в своей «Бауманке». «Лабами» студенты МВТУ называли брошюрки со списком задач и заданий по каждому предмету, обязательных к решению в семестре. Без сдачи этих заданий нельзя было получить допуск к экзаменам. Поэтому студентам волей-неволей приходилось всё прорешать или, по крайней мере, списать. А за термином «черчёба» скрывались начертательная геометрия и черчение, вещи обязательные в инженерных вузах. Корпеть вечерами над листом ватмана, на котором потом злой преподаватель издевательски сделает пару отметок ручкой (а это значит, что нужно будет всё перечерчивать заново!) — не самое приятное времяпрепровождение!

Когда мои одноклассники узнали, что у нас на ВМиК нет ни черчения, ни «лаб», они восхищённо заметили:

— Да у вас там настоящий курорт! Нам бы такое!

Вовка рассказал об альтернативных способах расшифровки названия своего института. Первокурсники, замученные большим объёмом учебного материала, предлагали аббревиатуру МВТУ читать полностью, как Могила Вырытая Трудами Учёных или даже как Мы Вас Тут Угробим.

Костя, единственный из нашего класса, поступивший в военно-инженерное училище, поведал об особенностях военных вузов. Сразу же после вступительных экзаменов всех зачисленных в училище ждал месячный курс молодого бойца. Выпускников школ с утра до вечера гоняли, как сидоровых коз, и вообще, держали их в ежовых рукавицах. Особенно лютовали взводные из числа отслуживших в армии курсантов.

Зато потом, с началом первого семестра, учёба всем показалась райскими кущами. При их казарменном размещении никаких проблем с посещаемостью не возникало. Взвод с утреннего построения отправлялся прямиком на лекции или семинары. Все конспекты во избежание утечки секретной информации после лекций сразу же изымались и выдавались под роспись только в специальных аудиториях в отведённое для подготовки время. После окончания самостоятельных занятий тетрадки с записями отбирались снова.

Разумеется, все военные прелести в виде караульной службы и дежурства по казарме никто курсантам не отменял. Здание училища было оборудовано системой теленаблюдения, поэтому, находясь на посту даже в самом глухом коридоре, не стоило расслабляться. Мало ли? Вдруг этот участок здания тоже просматривается из пультовой бдительным офицером? Курсанты училища обменивались друг с другом информацией о наличии «мёртвых зон», тех мест, где, находясь в карауле, можно было не попадать в поле зрения камер, подремать там стоя, прислонившись к стене, или даже книжечку почитать.

Костя рассказал самый популярный у них в училище анекдот.

Американцы раз за разом внедряют в училище своих шпионов. Первого отчислили за неуспеваемость — он слишком увлёкся налаживанием контактов с другими курсантами, быстро спился и сдавать экзамены, как все, не смог. Второй погорел на том, что не пил, слишком прилежно учился и бросался в глаза преподавателям на фоне других курсантов. Третий оказался очень способным, смог найти разумную середину, позволявшую не вылететь, и в то же время, не выделяться из общей массы. Этот шпион продержался почти все пять лет обучения. Но, когда он узнал, куда его распределят, то он сразу же сам сдался в КГБ.

А затем Вовка с Андреем начали спорить. Их любимой темой был вопрос: кто дал больше космонавтов стране: МАИ или МВТУ. Тут «Бауманка» вчистую проигрывала конкурирующему вузу. Зато её ректором был космонавт Елисеев, чем Вовка тут же похвалился. Но Андрей был неумолим:

— Елисеев? Как же, знаем! Он, когда летал в космос третий раз в апреле 1971 года, столкнулся с неполадками, не смог в "Союз-1" перейти. Программу полёта сократили, а экипаж еле смог приземлиться на землю! Вот поэтому у него и фамилия такая, Елисеев — еле сели!

С Андреем спорить было тяжело. Вовке с Валентином оставалось только улыбнуться.

________________________

[1] Любер — представитель молодёжного движения, возникшего в городе Люберцы Московской области в конце 1970-х годов и просуществовавшего до начала 1990-х годов в ряде городов СССР. Люберы занимались культуризмом в подвалах («качалках»), рукопашным боем, боксом и другими видами спорта. Активно пропагандировали здоровый образ жизни. Враждовали с неформалами: хиппи, панками, металлистами и т. п. Часть люберов влилась в ряды Люберецкой и других преступных группировок.

Глава 10. Дискретная математика

Третьей математической дисциплиной у нас на первом курсе была дискретная математика. Лекции по этому предмету читал Валерий Борисович Алексеев, тогда ещё доцент. Излагалось всё довольно близко к тексту избранных глав учебника Сергея Всеволодовича Яблонского «Введение в дискретную математику». Машина Тьюринга, основы алгебры логики, ДНФ и КНФ… Моя жена до сих пор любит вспоминать хорошо запомнившуюся ей самую звучную фразу из этого курса лекций: «Дизъюнкция дистрибутивна относительно конъюнкции[1]». Звучит — как мощное заклинание на тайном магическом языке!

Однажды, прогуливаясь по шестому этажу нашего учебного корпуса, я наткнулся на стенгазету в холле напротив помещения кафедры математической кибернетики. Её по традиции делали третьекурсники, распределённые на эту кафедру.

Стенгазета просто искрилась юмором. К сожалению, в памяти кроме общего впечатления мало что осталось. Было упоминание о "Теории графов в трёх частях", с частью первой "Граф Монте-Кристо", частью второй "Графиня де Монсоро" и частью третьей "На графских развалинах". Ещё запомнились термин «бронемашина Тьюринга» из шуточного эссе, да два вопроса из весёлого кроссворда. Первый — двоичная собака (семь букв). Второй — машина, на которой Тьюринг ездил читать свои лекции (девять букв). Кто не догадался сразу — ответы в самом конце главы.

Семинарские занятия по дискретной математике вёл в нашей группе Владимир Анатольевич Захаров. Он тогда ещё был совсем молодым, черноволосым и худым ассистентом с маткиба.

Первый его семинар запомнился, как нечто яркое и театральное. В отличие от многих других семинаристов, Захаров не тратил время на разные глупости, типа зачитывания вслух списка студентов из учебного журнала. Каждая минута семинара использовалась с максимальной эффективностью. Владимир Анатольевич вошёл в кабинет со звонком, и начал рассказывать ещё даже не подойдя к доске. Говорил он очень чётко и образно, все практические задания решал изящно и красиво, с долей артистизма. Сразу становилось ясно, что дискретная математика — это его призвание.

Захаров объяснял и рассказывал практически без остановок. При этом, он, наверное, всё-таки следил за временем, потому что в тот момент, когда прозвенел звонок, Владимир Анатольевич чудесным образом оказался возле входной двери и вышел, договорив последнюю фразу: «Но об этом мы с вами узнаем после перерыва».

Разумеется, вторая половина семинара началась примерно так же. Звонок. Захаров вошёл и прямо на ходу продолжил прерванное изложение темы. Этот семинар оставил невероятное впечатление, как будто перед нами выступал лучший артист математического театра.

Время шло. Вторую половину семестра деканат решил украсить коллоквиумами по основным предметам. Слово коллоквиум оказалось новинкой для большинства — что это ещё за зверь?

Самые дотошные студенты полезли в словари. Оказалось, что в переводе с латинского языка слово коллоквиум означает разговор или беседу. Попутно выяснилось, что более знакомый всем термин симпозиум происходит от греческого «симпосий» — пиршество в Древней Греции, сопровождавшееся бурным весельем и обильными возлияниями. Остряки тут же стали в шутку просить преподавателей не проводить коллоквиум, а лучше устроить симпозиум. Те же комичности ситуации не принимали и советовали сконцентрировать внимание на подготовке, чтобы потом не пожалеть об упущенном времени в сессию.

Мне хорошо запомнился коллоквиум по дискретной математике. Проводился он почти так, как должен был бы происходить экзамен. Только обстановка не отличалось той мрачной серьёзностью, имеющей место лишь во время сессии. И не было обычного во время экзамена контроля, призванного предотвратить списывание.

Я подошёл к экзаменатору, вытянул билет и отправился готовиться. Разумеется, у меня были и конспекты лекций, свои и чужие, и учебник Яблонского, и даже задачник. Всё-таки не экзамен, а всего лишь коллоквиум. Написав ответ, я отправился вниз, к экзаменатору. Им оказался наш Владимир Анатольевич.

Рассказал Захарову всё по билету. Разумеется, сразу же получил дополнительные вопросы. Ведь у нас на ВМиК то, что студент смог сказать что-то по билету, не является достаточным условием того, что он не получит двойку. Нет. Ответ по билету является лишь прелюдией к экзамену, как таковому!

Дополнительные вопросы меня сразу же привели в состояние лёгкого замешательства. Вроде бы я и помнил что-то по этой теме, но сказать что-то конкретное у меня не получалось. Вздохнув, сказал Захарову:

— Владимир Анатольевич! Я не помню.

— А вы вспомните, пожалуйста!

Сразу запаниковав, я завопил:

— Владимир Анатольевич! Я не знаю этого!

— А вы узнайте! — и отправил меня обратно, готовиться.

Списав подчистую всё, что можно было, по вопросам экзаменатора, вернулся к Захарову. Он прекрасно видел весь «сеанс воспоминаний» и я совершенно не представлял, какая последует реакция с его стороны. Вдруг меня сейчас прилюдно обругают и влепят двойку?

Владимир Анатольевич ехидно посмотрел на меня, затем на текст моего ответа, и хитрым голосом произнёс:

— Ну что, вспомнили? — после чего даже не стал заслушивать, поставил пятёрку и отпустил на все четыре стороны.

Двоичная собака — бульдог (булева алгебра — двоичная алгебра), машина, на которой Тьюринг ездил читать свои лекции, — велосипед.

[1] Дизъюнкция — логическое сложение, логическое ИЛИ. Конъюнкция — логическое умножение, логическое И. Дистрибутивность — распределительный закон, свойство бинарных операций, позволяющее «раскрывать скобки».

Глава 11. Первая поездка в Ленинград

На первом курсе я довольно интенсивно переписывался с одноклассниками. Писал на бумаге ручкой пространные послания, потом запечатывал их в конверт, надписывал адрес и бросал в почтовый ящик. А как иначе? Ведь интернет тогда ещё не изобрели и для переписки нужно было пользоваться услугами почтового ведомства.

Поначалу всем это было внове. Мои земляки охотно отправляли письма, в которых рассказывали, кто куда поступил и чем там занимается. Возвращаясь с занятий, я первым делом подходил к специальным полочкам в холле общежития и рылся в отсортированной по алфавиту корреспонденции. Было приятно найти письма, адресованные мне любимому. Заодно отыскивались и конверты для соседей по комнате.

Со временем, конечно, начинал действовать закон затухания первоначального импульса, и переписка, вполне предсказуемо, угасала. Однако в первом семестре этот эффект работал ещё не так сильно. Весточки от друзей приходили почти регулярно.

В числе прочих я переписывался и с питерскими студентами-одноклассникам, которых, как я уже упоминал, было четверо. С двумя из них я состоял в переписке. Петя и Наташка учились в институте авиационного приборостроения, ЛИАПе, и письма мне писали в том семестре с завидным постоянством.

Однажды в самом конце октября Петя внезапно оказался в Москве. Увидев его и Олега (ещё одного моего одноклассника и студента ЛИАПа) у себя в общежитии, я обрадовался и несказанно удивился! А Петя удивился ещё больше. Оказалось, что за пару недель до того он отправлял мне письмо, где, между прочим, сообщал о своём предстоящем приезде.

Редкий случай — письмо из Питера в Москву вместо обычных пяти дней шло почти целый месяц. Даже из Хабаровска от родителей они так долго не ходили! Мои соседи по комнате потом подсчитали, что если бы почтальон направился из Ленинграда в столицу пешком и шёл по восемь часов в день, отдыхая по выходным, то он всё равно доставил бы это письмо за меньшее время! Анекдотическая ситуация! Поэтому появление в Москве Пети с Олегом стало для меня приятной неожиданностью. Я сводил их в гости к Вовке в общежитие МВТУ. А в ближайший выходной мы все вместе гуляли по столице.

Вскоре мы с Володей Д. решили совершить ответный визит в Ленинград на ноябрьские праздники. Особенно не раздумывая, купили билеты на поезд — благо в тот период времени студенты пользовались пятидесятипроцентной скидкой на железной дороге. К нам примкнул Володин однокурсник и сосед по комнате Игорь.

Петя с Наташкой попросили нас привезти из Москвы деликатесы, которых тогда ещё не было в северной столице. Вовке пришлось купить целый ящик «Пепси-колы» и большую коробку картофельных чипсов. Напомню, что в советское время Москва снабжалась продуктами питания гораздо лучше, чем остальные города страны, поэтому в столицу зачастую специально приезжали люди из других регионов, чтобы купить что-то в магазинах. Ту же «Пепси-колу» почему-то регулярно и практически свободно продавали только в Москве и в Сочи. В другие же города страны этот напиток завозили крайне редко.

В назначенный день вечером мы сели в поезд на Ленинградском вокзале. Понятное дело, места у нас были в плацкартном вагоне, ведь студентам шиковать не по чину. Прилегли на свои боковые полки и тут же уснули. Утром проснулись уже в Питере. Спешно собрались и выгрузились со всеми сумками из вагона. Постояли несколько минут на перроне, но не заметили, чтобы нас хоть кто-нибудь встречал. Я сразу же решил, что наши одноклассники ещё предаются неге сна и, конечно же, нас встречать не поехали. Вовка подумал о том же: «Проспали, наверное!» Игорь лишь хитро улыбнулся. Мобильных телефонов тогда не существовало и созвониться с одноклассниками было невозможно. Мы схватились за лямки громадной сумки с «Пепси-колой» и рванули к метро, сшибая своим баулом всех, кто имел неосторожность попасться нам на пути.

Перед отъездом из Москвы я внимательно изучил карту Ленинграда и примерно представлял, где живут наши друзья. Их же описания того, как к ним добираться, я попросту проигнорировал. Пусть мы двигались кружным путём, зато я точно знал, где мы находимся и где мы должны оказаться.

Доехали на метро до конечной станции, «Проспект ветеранов». Оттуда, постоянно пересаживаясь с автобуса на автобус, добрались до проспекта Маршала Жукова, где в одном из бывших олимпийских общежитий обитали студенты ЛИАПа. Маршрут получился очень и очень извилистым, но меня это мало смущало — главное, что мы достигли места назначения. А Вовка с Игорем безропотно следовали за мной, вероятно, считая, что раз я их уверенно веду вперёд — значит, знаю куда.

Нашли нужную нам пятнадцатиэтажную кирпичную башню, вошли внутрь и попросили бабушек на вахте вызвать наших одноклассников. Через некоторое время к нам спустился заспанный и немного удивлённый Олег.

Оказалось, что Петя с Наташкой всё-таки поехали нас встречать. Они лишь немного опоздали с выездом. А ещё через пятнадцать минут вернувшиеся одноклассники уже оправдывались перед нами. Наташка рассказывала, что они действительно были на вокзале, вот только приехали туда немного позже, и вообще опоздали всего лишь на пятнадцать минут. Нам бы стоило просто-напросто подождать их там. А то получилось, что они зря ездили, а на перроне их какие-то идиоты чуть не сшибли с ног громадной чёрной сумкой, но они доблестно успели увернуться. При этих словах мы с Володей ехидно переглянулись и выставили вперёд баул с «Пепси-колой»:

— Этой сумкой, что ли?

А затем три волшебных дня мы гуляли всей компанией по Ленинграду. Погода стояла отвратительная: то снег, то дождь со слякотью. Но так восхитительно было видеть своих друзей, так замечательно было слушать их рассказы о студенческих буднях и о городе, в котором им довелось жить.

Наши одноклассницы, Ирина с Наташкой, к тому времени успели многое узнать о северной столице и стали настоящими кладезями сведений о Питере. Как чудесно было гулять по Невскому и по многочисленным питерским набережным, слушая истории, рассказанные девчонками. Как забавно из уст Пети звучали местные жаргонизмы и сочные описания обычаев ленинградских неформалов. Финальным аккордом прекрасного дня стал совместный поход в кафе «Дружба» за фирменными эскалопами.

Оказалось, что, действительно, до ЛИАПовского общежития лучше всего добираться от другой станции метро, от «Автово». Всего лишь несколько остановок на трамвае. Петя утверждал, что если тем же трамваем доехать до конечной остановки, то там можно увидеть брошенный вагон, использовавшийся при съемках фильма «Взломщик». Якобы, именно в нём бушевал Константин Кинчев, выкрикивая фразу «Это мой дом!»

Самым запоминающимся оказался праздничный день, 7 ноября. После обеда начались народные гуляния в честь семидесятой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. В городе было очень многолюдно. Когда мы отправились в центр Ленинграда, то сначала нас чуть не раздавили в метро при пересадке на «Технологическом институте». На платформе пришлось пробиваться сквозь встречный людской поток, и в толчее потерялась часть нашей компании. Такой давки мне ещё не доводилось видеть. Это счастье, что никого из наших друзей не помяли.

Затем мы с Петей решили выйти к Неве возле Зимнего дворца, чтобы посмотреть праздничный фейерверк. И тут нас чуть не растоптали у Зимней канавки!

Случилось так, что часть народу рвалась к набережной Невы, а другая пыталась уйти оттуда. Отчётливо помню, что когда эти два людских потока схлестнулись в узком проходе, меня сбило с ног. Очутившись на асфальте, я увидел, что толпа надвигается, и если быстро не подняться на ноги — меня растопчут! Никакого ужаса я не испытал, просто время вдруг остановилось и пошло с обычной скоростью лишь тогда, когда мне удалось встать и сгруппироваться, приготовившись к столкновению с приближающейся людской массой. Так что мы с Петей не только увидели замечательный фейерверк над Невой, но ещё и испытали массу невероятно острых ощущений.

Но всё хорошее когда-либо заканчивается. Три дня пролетели, как три мгновенья. И вот я уже в Москве на Ленинградском вокзале.

Раннее утро. Холодно. В метро ещё не впускают. На вокзале гадко и неуютно. Вовка с Игорем пошли на остановку трамвая, который должен был отвезти их до самого общежития, а я остался ждать открытия метрополитена.

Первый поезд. Полчаса до станции «Университет». 34-й троллейбус до площади Индиры Ганди. Наконец, добрался я в ФДС-7. Вхожу в комнату и вижу, что моя кровать занята — на ней спит Малыш. Он не мог упустить такой замечательной возможности поспать в нормальной человеческой постели, а не на поролоновом коврике, разложенном на полу, как обычно! Ясное дело, я не зверь и будить Малыша не стал. Но самому приткнуться было некуда. И сразу стало так тоскливо. И снова захотелось вернуться в Питер, к друзьям-одноклассникам…

Глава 12. Нас становится меньше — сессия на носу!

Первым студентом, которого наша группа потеряла, стал комсорг, Заозёрский. Это произошло совершенно неожиданно.

В тот год в конце осени в Москву с гастролями нагрянули братья Аргировы, болгарские эстрадные исполнители. Они пели свои нехитрые шлягеры под электронную музыку, выдаваемую несколькими компьютерами. Я помнил этих певцов по телепрограмме «Утренняя почта» и, неожиданно даже для самого себя, решил вдруг сходить на их концерт. Когда отправился покупать билеты, Заозёрский тоже изъявил желание послушать Аргировых. Да ещё и не один — с подругой. Попросил купить ему два билета. Разумеется, я не смог отказать своему одногруппнику и соседу по комнате в такой мелочи. Купил три билета на вечерний концерт через неделю.

Ближе к дате шоу выяснилось, что у Сашки какие-то проблемы — он ходил мрачнее тучи и на все расспросы отвечать отказывался. В конце концов, на концерт он не пошёл и деньги за билеты мне не вернул, зараза такая.

Через пару дней на Заозёрского было уже страшно смотреть. Таким печальным мы его ещё никогда не видели.

Вскоре Сашка назанимал денег у соседей по общежитию и срочно улетел в Новосибирск. Несколько дней наш комсорг отсутствовал. А когда Заозёрский вернулся, мы поняли, что лучше ему не стало. В первый же день после прилёта в Москву он попросил на перемене минутку внимания у одногруппников и заявил, что больше не может исполнять обязанности комсорга группы. На удивлённые вопросы со всех сторон Александр ответил весьма резко и неожиданно. Его слова прозвучали так:

— Подлец не может быть комсоргом! — и больше ничего объяснять Сашка не пожелал.

Что у него случилось — знал, наверное, только Димыч. Они с Заозёрским много и подолгу разговаривали по вечерам еле слышными голосами. Но Димыч, не смотря на всю свою разговорчивость, человек, на редкость щепетильный в подобных вопросах. Сашкина драма осталась для нас всех секретом — Димка никому и никогда ничего не рассказывал. А Заозёрский, после самоотвода из комсоргов, в течение недели забрал в учебной части свои документы и уехал. Позже говорили, что весной Александра призвали в армию и, благодаря гренадерскому росту, он попал в часть, охранявшую мемориал на Мамаевом кургане.

Кстати, на освободившееся после Заозёрского место в нашу комнату вскоре перебрался Димыч.

В начале зимы заболела одна девочка из группы. Её недуг оказался серьёзным — Оксану госпитализировали и продержали в больнице три недели. Помню, как мы навещали её все вместе. Наша одногруппница была удивлена и даже немножко растерялась от такого массового посещения. Но, увы, все дружеские пожелания скорейшего выздоровления не подействовали. После такого длительного пропуска Оксана сессию сдавать не смогла (или не решилась) и тоже покинула 116-ю группу.

Третьим оказался Юрка С. Этот хороший, упорный и толковый парень проводил много времени за учёбой. Пожалуй, даже слишком много. От избыточного сидения за учебниками и задачниками у Юрки начал развиваться комплекс собственной неполноценности. Ему стало казаться, что он — слишком глупый, и что соображает он гораздо хуже, чем другие первокурсники. В течение месяца он всё расшатывал и расшатывал свою нервную систему, доводя себя до нервного срыва. Несмотря на все наши уговоры, Юра психанул, забрал в учебной части документы и отчислился с курса. А был бы чуть спокойнее — сдал бы сессию легко и непринуждённо.

Возможно, что в нагнетании некой истерии вокруг первых экзаменов были виноваты и наши преподаватели. Они, на мой взгляд, несколько переусердствовали с запугиванием. Чем-то им в этом «помогли» и старшекурсники ВМиК, которые явно или неявно давали понять первокурсникам, что их и студентами-то не считают до тех пор, пока они не сдали первую сессию.

Хотя проблемы с нервами случались и у более закалённых людей. На курс или на два старше нашего учился один парень. Он был уравновешенным, умным, способным. Вернулся на факультет, отслужив в армии. Занимался боксом. Участвовал в работе студкома. Но вот во время сессии у него на нервной почве отказывала речь. Он просто ничего не мог отвечать преподавателям на экзамене и писал ответы на бумажке, не озвучивая их! С большим трудом этот парень дотянул до выпускных экзаменов. И то — лишь благодаря общественной активности и заступникам из студкома.

Говорят, что студенты университета были частыми гостями Московской психиатрической больницы № 1 (она же «Кащенко» или «Канатчикова дача»). Кто-то, конечно же, симулировал, пытаясь избежать отчисления, но некоторые и в самом деле попадали в психушку, переучившись во время подготовки к экзаменам. Больше всех "везло" мехмату — его студенты попадали на Канатчикову дачу чаще всех.

Один из моих одногруппников, Андрей М., как-то рассказал мне совершенно жуткую историю, якобы приключившуюся «буквально в прошлом году» с первокурсником механико-математического факультета.

Юноша, слишком много времени проведший за учебниками и конспектами накануне сессии, в один ужасный зимний вечер начал приставать к каждому, кого он встречал в коридорах ФДС-6. Вцепившись в свою жертву, шальной мехматянин безапелляционно утверждал, что у треугольника шесть сторон, и что он готов немедленно доказать этот факт. После этого звучало примерно следующее:

— Допустим, у нас есть произвольный треугольник. У него — три вершины. Из каждой вершины исходит по два луча. Значит, к каждой вершине треугольника примыкает две стороны. Но, поскольку вершин у треугольника три, значит, и сторон у треугольника получается шесть. Что, не веришь?

Окружающие сначала воспринимали этот спич, как шутку, и дружно смеялись над доказательством. Но юноша никак не мог успокоиться. Он собрал по всем общежитским знакомым множество тюбиков с зубной пастой, затем выдавил всю найденную пасту в стеклянную банку. После этого несчастный приступил к наглядной демонстрации своего потрясающего открытия. Юноша сдвинул в своей комнате все кровати в центр и начал рисовать пастой на стенах громадные шестисторонние треугольники. Именно за этим занятием его и застали спешно прибывшие в ФДС-6 санитары.

Рассказывал Андрей мне всё это с совершенно серьёзным выражением на лице, а перед сессией такие истории, не смотря на всю их древность, воспринимались, как истина в последней инстанции. Ведь зачастую важно не то, что рассказывают, а то, в какой атмосфере это происходит.

Примерно тогде же, получив в библиотеке очередной учебник, я заметил, что в него что-то вложено. На листе в клеточку, вырванном из общей тетради, простым карандашом были выведены строчки. К тому моменту они уже наполовину стёрлись, но ещё просматривалось написанное белым стихом:

Морально мы опустошённые

И недоразвиты физически,

Всегда голодные и сонные,

В науку тыкаемся лбом.

Судьба, судьба неблагодарная

Нам никогда не улыбается,

И жизнь по черепу распухшему

Нас всю дорогу бьёт ключом.

Нам нету в жизни просветления,

И судьбы наши — поломатые,

И без надежды на спасение

Бредём в потёмках наугад.

И всё же мы — интеллигенция,

Нам ночью снится дивергенция[1],

Проклятый метод Остроградского[2],

Криволинейный интеграл.

А нам ещё так долго мучиться,

Из нас ведь что-нибудь получится,

А впереди нас ждут компьютеры

И БЭСМ-6[3], и «Роботрон»[4].

И нет такого уравнения,

Чтоб наши выразить мучения,

Его в конспектах по матфизике,

Конечно, братец, не найдёшь.

Продать бы душу Мефистофелю,

Уйти в тайгу и жить с нанайцами,

Забыть товарищей-дистрофиков

И горячо любимый куст[5].

А мы по-прежнему дурачимся,

На факультет мы ездим «зайцами»,

И не страшны нам учкомиссии,

Не страшен Тихонов, декан[6].

Кто автор — не знаю. Кое-кто утверждает, что данные строки написал в 1965 году Виктор Отраднов, и что посвящались они ЛЭТИ, ленинградскому электротехническому институту. А вээмкашники впоследствии лишь слегка переделали их, приблизив к своим реалиям.

Но тогда, на первом курсе, читались эти вирши на ура — с идеальным попаданием в настроение…

________________________

[1] Дивергенция — термин высшей математики, описывающий дифференциальный оператор, который определяет для каждой точки, насколько расходятся входящий и исходящий потоки в этой точке.

[2] Метод Остроградского — метод преобразования рациональных дробей, полезный при взятии неопределённых интегралов. Впервые предложен Михаилом Васильевичем Остроградским в 1844 году.

[3] БЭСМ-6 — советская электронная вычислительная машина, выпускавшаяся с 1960 по 1987 годы. На факультете ВМиК была БЭСМ-6.

[4] "Роботрон" — серия малых ЭВМ, которые выпускались в ГДР на предприятии VEB Kombinat Robotron с 1969 по 1990 годы.

[5] Куст — неформальное подразделение любителей самодеятельной песни. Существовали как территориальные кусты (например Калужский), так и связанные с какими-либо организациями (был куст "МАИ", созданный в Московском авиационном институте).

[6] Тихонов, декан — Андрей Николаевич Тихонов, выдающийся советский математик, основатель и первый декан ВМиК МГУ.

Глава 13. Новый год

Новый год мы праздновали в своём общежитии. Душой мероприятия была Наташенька, моя одногруппница. Обе её соседки жили в Подмосковье и на праздник уехали домой к родителям. Так что вся комната девчонок оказалась в нашем распоряжении.

Валерка (тот самый, с которым мы рубились в "крестики-нолики" за общую тетрадку) ответственно исполнял обязанности суперинтенданта — закупал продукты по списку, составленному Наташенькой. Взять сразу всё в «Трёх поросятах», магазине через дорогу от ФДС, не удалось ввиду скудности ассортимента этой торговой точки. Зато Валерка между делом купил ёлку и занёс её в общежитие, после чего отправился в другой магазин, в универсам в Раменках, докупать оставшееся. Наташенька позвала меня на помощь. Пока она занималась готовкой, мне следовало установить ёлку.

Такой простой вещи, как металлическая подставка на трёх ногах с болтами для закрепления ствола, советская торговля предложить не могла. Приходилось импровизировать.

Дома мои родители всегда использовали для таких целей перевёрнутый табурет. Внутри него закреплялась стеклянная банка с водой, в которую ставился ёлочный ствол. А чуть выше дерево привязывалось к четырём ножкам табурета. Получалась довольно устойчивая конструкция, да и ёлка при такой установке не сразу засыхала.

Я решил воспользоваться технологией, проверенной временем. Имелась лишь одна загвоздка: в ФДС-7 отсутствовали табуретки! Стулья были, столы были, даже тумбочки имелись в наличии, а вот табуреток в нашем общежитии не водилось никогда.

Что делает математик с новой задачей? Сначала пытается свести её к другим, уже решённым (кто не знает, как отличить физика от математика — может прочитать параграф 211 из книги Рэймонда Смаллиана «Как же называется эта книга?» в конце этой главы).

Оглядел я орлиным взором комнату девчонок и вдруг увидел в углу сломанный стул. Спинка — дощечка, обтянутая материей — давно потерялась. А вот её держатели остались, поскольку составляли с ножками одно целое. Меня сразу же осенило: из этого стула можно сделать подобие табурета, удалив лишние фрагменты.

Но как это сделать при отсутствии инструментов? Пилы у меня не было, молотка — тоже. Спросил у хозяйки комнаты — получил отрицательный ответ. Но через пару минут Наташенька достала из-под кровати огромный лыжный ботинок, принадлежавший её соседке.

— Такое подойдёт?

Ботинок выглядел многообещающе. Я тут же приступил к использованию полученного инструмента. Точный удар — и один держатель спинки ломается в заданном месте. Я обрадовался. Ещё немножко — и можно будет приступать к установке ёлки.

Новый удар оказался неудачным. Случился досадный конфуз: стул полностью развалился. К моему глубокому сожалению, он не был рассчитан на такое интенсивное взаимодействие с горнолыжными ботинками. Увы, плодотворная идея установки ёлки погибла вместе со стулом. Жалко! Других способов решения проблемы мне быстро придумать не удалось, поэтому пришлось с позором удалиться. А ёлку в углу комнаты чуть позже поставил Валерка каким-то своим фирменным способом.

Ближе к ночи все приготовления успешно завершились — наши одногруппницы из ФДС-7 во главе с Наташенькой постарались. Кровати сдвинули в угол и поставили в два этажа, отчего сразу же прибавилось свободного места. У противоположной стены радовала глаза наряженная ёлка. И откуда они только игрушки взяли?

Комнату девчонки тоже украсили, проявив всю свою смекалку и художественный вкус. Стол ломился от еды. Увидев блюда с салатами, я нервно сглотнул, а в животе у меня заурчало. Рядом с ёлкой примостились катушечный магнитофон и целая стопка бобин в коробочках.

— Да вы присаживайтесь, ребята! — заулыбалась Наташенька, увидев выражения наших лиц.

Спиртное тогда никто из нас не пил. Вполне обходились «Фантой» и «Пепси-колой». Пока двенадцать пар челюстей напряжённо работали, в комнате установилась тишина, прерываемая лишь позвякиванием вилок о тарелки. Но потом завязались разговоры.

Вспоминали всё весёлое, что происходило за семестр.

Кто-то поиздевался над тем, как мы с Настей "проспали" гражданскую оборону. Ему тут же припомнили "женское почтовое отделение" на семинарском занятии по немецкому (наш одногруппник как-то умудрился перевести название города Потсдам как "женское почтовое отделение", post+dam). Затем Валерка воспроизвёл наиболее удачные шутки Галины Динховны с лекций по алгебре и поведал несколько весёлых историй о своих школьных буднях в родном Магнитогорске. Его прервали громкие крики, доносящиеся через стены, потолок и раскрытую форточку. Саша догадался и включил радиорепродуктор на стене: как раз начали транслировать бой кремлёвских курантов. Все дружно выпили шипящую пепси за Новый год.

После этого Наташенька заявила:

— Я хочу танцевать! Кто включит музыку?

Валерка вытащил из коробки бобину, поставил её в приёмник, протянул ленту через магнитную головку и закрепил свободный конец на пустой катушке. Затем он повернул ручку на панели видавшей виды "Яузы" против часовой стрелки. Магнитофон чуть зашипел, а из встроенного динамика донёсся вкрадчивый голос Максима Леонидова.

Наташенька скомандовала:

— Отодвигаем стол к стене! Стулья туда же! Все танцуем буги-вуги!

— А я не умею!

— За отмазку не покатит! Делай, как я!

Вскоре все, собравшиеся в комнате, отплясывали рок-н-ролл в меру способностей и скромных умений. Девчонки зажигали, от них не отставал Саша, ходивший в школе в кружок грузинских народных танцев. От этого буги-вуги в его исполнении был особенно колоритен и стремителен, как Кура в верхнем течении. Я тоже пытался изобразить рок-н-ролл, вспоминая давний рецепт Бывалого из "Кавказской пленницы". Правда, мне казалось, что там речь шли о каком-то другом танце.

К шестой песне все немного подустали. Но тут Наташенька захлопала в ладоши:

— Теперь играем все в "мимику"!

— Это как?

— Всё очень просто! Делимся на две команды. Первая команда задумывает слово или фразу и сообщает человеку из второй команды. А тот должен показать это слово или фразу своим при помощи мимики и жестов.

И это было здорово! Мы проиграли часа два без остановки, потом снова танцевали, затем Наташка предложила новую игру, не менее интересную…

А под утро все вместе отправились гулять по Москве. Ночью хорошо подморозило. Воздух был таким свежим и бодрящим, что придал новые силы даже тем, кто уже начинал клевать носом. Пахло терпким подмороженным дымком, твёрдым снегом и лёгкой романтикой. На улицах было совершенно пусто — ни машин, ни людей. Доехали на сто одиннадцатом автобусе в центр, затем от Красной площади прошлись до Калининского проспекта. Обезлюдевшая столица — это нечто фантастическое, это другой город, ничуть не похожий на обычную Москву.

От утреннего морозца Саша, наш однокурсник, знавший грузинский язык, совершенно замёрз. И не мудрено — ведь до Москвы он жил на солнечном юге и с отрицательной температурой сталкивался нечасто. Чтобы наш друг не превратился в кусочек льда, мы всё время стучали по его плечам и по спине, а Сашка лишь ёжился и старался посильнее закутаться в своё лёгкое пальтишко. Хорошо ещё, что поблизости оказался кинотеатр «Октябрь». Только там мы смогли полноценно отогреть своего свежезамороженного друга. А заодно и фильм какой-то посмотрели.

Вернулись в общежитие. Там ещё было тихо: почти все студенты тоже праздновали всю ночь и теперь спали сном праведников. Настала пора угомониться и мне…

Как отличить физика от математика

Как вы мыслите: физически или математически? Следующий великолепный тест позволит безошибочно определить, физик вы или математик.

Вы находитесь в летней кухне. В вашем распоряжении нерастопленная плита, коробок спичек, кран с холодной водой и пустая кастрюля. Требуется нагреть кастрюлю воды. Что бы вы стали делать? Должно быть, на этот вопрос вы ответили бы так: "Я налил бы в кастрюлю холодной воды из крана, зажег плиту, поставил кастрюлю на огонь и подождал бы, пока вода в кастрюле не нагреется". Прекрасно! На этом этапе между математиками и физиками царит полное согласие. Различие в подходе обнаруживается при попытке решить следующую задачу.

Вы снова находитесь в летней кухне. В вашем распоряжении нерастопленная плита, коробок спичек, кран с холодной водой и кастрюля, в которую налита холодная вода. Требуется нагреть кастрюлю воды. Что бы вы стали делать? Большинство людей отвечают: "Зажег бы плиту и поставил кастрюлю с водой на огонь". Если вы думаете так же, то вы физик!

Математик бы вылил воду из кастрюли и тем самым свел бы новую задачу к предыдущей, которая решена.

Мы могли бы продвинуться еще на один шаг и рассмотреть случай, когда кастрюля с холодной водой уже поставлена на огонь. Как получить горячую воду в этом случае? Физик просто подождал бы, пока вода не нагреется, а математик погасил бы огонь, вылил воду из кастрюли и тем самым свел бы нашу новую задачу к первой (или ограничился бы тем, что погасил огонь, сведя задачу ко второй, уже решенной).

Еще более наглядно различие между физиком и математиком проявляется в следующем ("драматическом") варианте задачи. Представьте себе, что в доме, где вы находитесь, начался пожар. В вашем распоряжении пожарный кран и шланг (не присоединенный ни к чему). Как потушить пожар? Ясно, что прежде всего необходимо присоединить шланг к крану, а затем пустить струю воды в пламя. Предположим теперь, что в вашем распоряжении пожарный кран, шланг (не присоединенный ни к чему) и никакого пожара в доме нет. Как бы вы стали тушить пожар? Математик сначала поджег бы дом, чтобы свести задачу к предыдущей.

(Смаллиан Рэймонд, «Как же называется эта книга» в переводе Ю. Данилова)

Глава 14. Первая сессия. Серёжка и Борис Иванович

«И вот пришла она, белая, с косой… сессия», — как-то услышали мы от Димыча. Из его уст это звучало не менее зловеще, чем все пророчества Кассандры вместе взятые. Ну а мы, подобно троянцам, лишь весело смеялись над Димкиными словами.

С зачётами в нашей группе все справились более или менее быстро. А вот у Серёжки Питалова были некоторые трудности с математическим анализом. Борис Иванович Березин изрядно попил Серёжкиной кровушки. А всё лишь потому, что семинары по матану проходили в группе Питалова первой парой по понедельникам.

Серёжка на выходные обычно уезжал домой в Коломну. Возвращался же он утром в понедельник. Электричка прибывала в Москву так, что не опаздывать на первую пару Питалов не мог. Так было составлено железнодорожное расписание на Казанском направлении. А отправляться более ранним поездом — это вставать на полтора часа раньше, а потом после приезда целый час перед занятиями непонятно где шататься: ехать в общагу бессмысленно, а на факультете сидеть — скучно. Любой бы на месте Питалова не стал жертвовать драгоценным сном в подобной ситуации! Вот и Серёга выбрал электричку, приехав на которой опаздывал на несколько минут.

И всё бы ничего, но Березину регулярные опоздания своего студента жутко не нравились. В какой-то момент Борис Иванович пообещал Питалову проблемы с зачётом по математическому анализу. И слово своё сдержал. Серёжке пришлось много раз ходить к своему преподавателю, прорешать целую кучу задач и чуть ли не вызубрить назубок содержимое учебника, прежде чем Березин смилостивился и поставил ему зачёт.

Пучок базисных миноров

В общежитии существовало специальное помещение для учебных занятий, так называемая читалка. Мой одногруппник Валерка готовился к экзаменам преимущественно там. Я же заниматься в этой комнате почему-то не мог — меня всё время там что-то отвлекало. Однажды зашёл в читалку с учебником. Думал, что буду усердно и прилежно повторять основы математического анализа. Но где там! Матан в голову не лез совершенно! Зато взгляд быстро зацепился за чью-то тетрадку с конспектами на соседнем столе. Я вспомнил, что на том месте занимался Виктор Папин: усердно писал что-то на листах в клеточку, а потом вдруг вышел из читалки. Мне сразу же захотелось посмотреть, что за конспекты у студентов первого потока.

Подошёл. Заглянул. Батюшки! Что за вопросы! Что за темы билетов! "Пучок базисных миноров афинной матрицы", "Проблема базиса для пространств с дробной размерностью", "Понятие определителя обобщённой матрицы размерности n*m*k в k-мерном линейном пространстве".

Пока я ошеломлённо хлопал глазами, подошёл Саша, мой одногруппник, с которым мы вместе учили немецкий в "слабой подгруппе". Виктор был его соседом по комнате. Я показал Саше вопросы. Тот окинул их быстрым взглядом, а потом улыбнулся:

— Это Витёк сам придумал! Он любит такие шуточки.

Тут подошёл Папин. И в самом деле, все эти жуткие вопросы Виктор придумал ради забавы, чтобы немножко отвлечься от учёбы. С таким чувством юмора, как у Папина, мне ещё не доводилось встречаться.

Первый экзамен

Первым наша группа сдавала математический анализ. Я добросовестно перечитал несколько раз те главы из синего учебника-кирпича, которые рассматривались на лекциях. В общем и целом всё было понятно. Но, как известно, бес кроется в деталях. К сожалению, моя уверенность в собственных силах и способностях ещё не окончательно улетучилась после школы. Я наивно полагал, что после трёх прочтений запомнил весь текст учебника, и даже не делал никаких шпаргалок.

Как вспомню сейчас — так до сих пор мороз по коже пробегает. Ведь в курсе математического анализа за первый семестр присутствовали и довольно скользкие вопросы, в которых я не разобрался во всех подробностях. Попадись они мне на экзамене — и до свиданья! Отправили бы сразу на пересдачу!

День Х настал. Приехав утром на факультет, я сразу же отправился в аудиторию, где проходил экзамен. Отдал зачётку, вытянул билет. Повезло!

Ответы на вопросы трудностей не вызвали и вспомнились хорошо. Когда я их писал, сзади вдруг послышалось какое-то шевеление, и жалобный девичий голос попросил меня о помощи. В этой же аудитории девушка сдавала Березину зачёт по математическому анализу и никак не могла вспомнить формулу Тейлора с остаточным членом в форме Лагранжа[1]. На свою беду, я легко вспомнил данную формулу, быстро набросал её на листке бумаги и передал назад.

За этим занятием меня и заметил Борис Иванович. Какой тогда поднялся крик! Негодование переполняло Березина. Он потребовал, чтобы я немедленно поднялся и покинул аудиторию. Школьные рефлексы сработали. Я встал, но потом снова сел на место, догадавшись, что филиппики Березина можно и проигнорировать. Быть изгнанным с первого же экзамена вовсе не входило в мои планы.

Увидев это, Борис Иванович покраснел от гнева и принялся громко возмущаться уже моей наглостью. Обстановка в поточной аудитории накалялась. Шум начал мешать экзаменам. Студенты и преподаватели поднимали головы и недоумённо оглядывались по сторонам. Что за крики в такой ответственный момент?

Но тут к Березину подошёл Фёдоров и что-то сказал ему тихим спокойным голосом. Вероятно, напомнил, что здесь второй поток сдаёт экзамен, и если Борису Ивановичу что-то не нравится — он может поискать себе и своим подопечным другое пристанище. Березин тут же замолчал и моментально от меня отцепился. Видимо, он сам понял, что слишком увлёкся и несколько перегнул палку. А Вячеслав Васильевич, мой спаситель, флегматично продолжил принимать экзамен у очередного студента.

Отвечать меня вызвала Ким, наша лектор по алгебре. Её не слишком интересовало изложение теоретической части. Галина Динховна справедливо полагала, что важнее понять, насколько студент усвоил материал, а для этого достаточно посмотреть, может ли он применять полученные знания на практике.

Поскольку мой вопрос касался вывода формулы интегрирования по частям, я тут же получил задачку на смежную тему. Довольно простой пример, где для взятия неопределённого интеграла вида ∫ x sin x dx достаточно было два раза проинтегрировать по частям, а потом найти искомое алгебраическим путём. С этой задачкой я за разумное время не справился. Ким нахмурилась и написала мне два других задания, совсем простых. Пока я писал их решение, Галина Динховна успела взять зачётку ещё одного студента и заслушать ответ экзаменуемого. Вернувшись ко мне, Ким метнула быстрый взгляд на мои каракули на листке, а потом написала мне что-то в зачётной книжке. После этого Галина Динховна, будто бы оправдываясь, сказала:

— Билет вы написали, но пример, который иллюстрирует применение этой формулы, решить не смогли. А ведь эта задачка разбиралась в учебнике по математическому анализу! Два других интеграла вы взяли, но они совсем простые, табличные. Так что я ставлю вам лишь удовлетворительно.

Что тут скажешь? Ким была абсолютно права. С такими пробелами в знаниях пятёрку не получишь!

К двум оставшимся экзаменам я уже готовил комплекты шпаргалок. Возможно, это помогло лучше запомнить материал, потому что и по алгебре, и по дискретной математике мне удалось получить высший балл. Два последних экзамена не сопровождались никакими эксцессами, поэтому совершенно не запомнились.

________________________

[1] Формула Тейлора — формула, которая позволяет представить любую функцию, имеющую все производные до n+1-го порядка включительно в некотором промежутке, в виде многочлена степени не выше n с некоторой заданной точностью. Остаточный член в форме Лагранжа — один из способов оценки этой точности, погрешности аппроксимации функции многочленом.

Дима и Фантомас

Один мой однокурсник и, кстати, тёзка, рассказал мне про свой самый первый экзамен в университете. Их группа сначала сдавала дискретную математику. Мой тёзка добрался до факультета и уже там обнаружил, что оставил в общежитии свою зачётку. Случается и такое! Ему пришлось во весь опор нестись обратно. Остановка, троллейбус, ФДС-7, комната. Вот она, заветная зачётка! Теперь снова на факультет. Мой тёзка, запыхавшийся, весь в мыле, успел вернуться вовремя. Одно хорошо: беготня его здорово отвлекла и волноваться было уже некогда.

Билет моему однокурснику достался с вопросами по теории графов. Ответы трудностей не вызывали, поэтому Дима попутно осматривался — всё-таки самый первый в его жизни экзамен в университете! Он обратил внимание на то, что зачётные книжки студентов раскрывали и ставили на столе уголком одну за другой. Затем, в порядке очереди, зачётки брали свободные преподаватели. Типичный FIFO (First In, First Out)!

Пока мой тёзка проверял всё написанное по билету, в аудиторию вошёл человек с примечательной внешностью. Лысая голова, тяжёлый подбородок, серые, близко посаженные глаза-буравчики — словом, вылитый Фантомас! Вдобавок и смотрел вошедший очень тяжёлым взглядом, напряжённо думая о чём-то своём.

Когда зачётка моего знакомого оказалась первой в очереди и его вызвали отвечать, он радостно вскочил с места, но, увидев, что берёт его тот самый «Фантомас», мой знакомый сразу смутился. А экзаменатор, увидев реакцию студента, тоже засмущался. Он не ожидал, что так напугает своего подопечного.

Тут уж мой тёзка и вовсе впал в ступор. Но преподаватель с тяжёлым подбородком вёл себя очень корректно и мягко. Не перебивал во время ответа, подбадривал, давал возможность собраться с мыслями. В конце концов, он поставил своему студенту четвёрку — тот не смог решить какую-то практическую задачку. Оказалось, что мой тёзка попал тогда к Александру Антоновичу Сапоженко, одному из самых добрых и душевных людей на кафедре математической кибернетики, да и, наверное, на всём факультете. Внешность — она очень обманчива!

Димыч и хитрая схема

Димычу, моему одногруппнику и соседу по комнате, тоже запомнился один момент с экзамена по дискретной математике. В тот год получилось так, что и мы, и студенты на курс старше, одновременно изучали и сдавали этот предмет. Деканату ВМиК стало интересно, можно ли преподавать указанную дисциплину первокурсникам? Вот на нас и решили проверить.

В аудитории Димка приметил своего знакомого со второго курса — Женю З. Тот увлечённо что-то чертил на листе. Димыч пригляделся повнимательнее: Евгений довольно резво и уверенно изображал на бумаге принципиальную схему электронного устройства.

«Ух, ты! Как второкурсникам интересно дискретную математику преподают! Даже схемный метод решения задач рассматривают! А у нас — какие-то нормальные алгоритмы Маркова, программы для машины Тьюринга, да ДНФ с КНФ. Нет, что бы и нам такое же рассказывать!» — успел подумать Димыч.

Второкурсник же там временем дорисовал свою схему, встал, дошёл до стола экзаменатора и сдал билет. Оказалось, что Женя не подготовился к сдаче дискретной математики и ничего не смог написать по своим вопросам. А чертёж, так восхитивший Димыча, никакого отношения к экзамену не имел: второкурсник рисовал его либо от скуки, либо машинально во время безуспешных попыток вспомнить хоть что-нибудь.

Особенности сдачи экзаменов

Когда все экзамены остались позади, я столкнулся в коридоре ФДС-7 с Витькой Липовым, своим первым соседом по комнате в общежитии. На вопрос о сессии тот радостно ответил:

— Прикинь! Полсеместра прогуливал и лекции и семинары, а в итоге сдал на одни пятёрки, лучше многих, кто исправно всё посещал! Я — череп!

Да, и в самом деле экзамены на нашем факультете имели много общего с лотереей. Можно было бить баклуши весь семестр, а потом собраться, сконцентрироваться на подготовке и прекрасно сдать экзамены. Но случались и обратные примеры, когда люди посещали все занятия, ходили на все лекции, готовились к экзаменам, а получали двойки, попав к какому-нибудь случайно зашедшему чужому преподавателю в плохом настроении. Предметная область всегда шире, чем то, что читалось студентам, и «варяг»-экзаменатор мог даже не знать, что какой-то вопрос попросту не рассматривался на лекциях.

В московском физтехе был популярен один замечательный анекдот на эту тему. В МФТИ работал старшим преподавателем Борачинский Игорь Агафонович, прославившийся своей суровостью и бескомпромиссностью по отношению к студентам.

И вот, согласно анекдоту, этот человек разговорился со своим коллегой о недавнем экзамене по математическому анализу. Коллега рассказывал Борачинскому:

— Попался мне сегодня один студент — ну совсем слабый. Задал я ему дополнительный вопрос — не ответил. Задал другой — не смог ничего сказать. Попросил решить задачку — он не справился. Дал вторую — он снова не решил.

— Ну и что же ты ему поставил?

— Удовлетворительно. Матан большой — наверняка что-нибудь этот студент знает.

— Ну ты даёшь! — хмыкнул Борачинский. — А вот у меня сегодня был студент, просто молодец! Что ни спрошу — всё знает. Я ему вопрос — он мне ответ. Я ему задачку — он мне решение.

— Ну и как? Что же ты ему поставил?

— Удовлетворительно. Матан большой — наверняка что-нибудь этот студент не знает.

Инцидент в аэропорту

Когда все экзамены остались позади, мы с Малышом отправились провожать Наташеньку в аэропорт. Когда едешь компанией — дорога кажется веселей. Час езды на электричке от Павелецкого вокзала пролетел незаметно. В пути мы играли в интеллектуальные игры, которых Наташка знала немало.

В Домодедовском аэропорту наша шумная компания попалась на глаза дежурному милиционеру. Он остановил всю троицу и строгим голосом попросил предъявить документы. У Наташеньки с этим всё было в порядке — в самолёт без паспорта тогда уже не впускали. Малыш регулярно мотался на электричках из Зеленограда, поэтому всегда носил с собой студенческий билет — чтобы было чем подтверждать льготы. А вот у меня в кармане из документов имелся лишь университетский пропуск, к тому же изрядно затёртый. Смотрелся он и в самом деле непрезентабельно: заламинированный бумажный прямоугольник красного цвета с моей фотографией. Чтобы пропуск поменьше мялся, я вставил его в пластиковый футлярчик для проездного. Но для этого пришлось обрезать края документа, в результате чего плёнка-ламинат местами отходила от бумажной поверхности.

Дежурный милиционер, брезгливо взяв эту бумажку, обозвал её «филькиной грамотой» и недвусмысленно намекнул, что может увести меня в отделение для выяснения личности. Признавать пропуск документом страж порядка отказывался наотрез, сказав, что в документе всегда есть личная подпись владельца.

И тут Малыш изрёк:

— Димочка! А ты выведи ему формулу Тейлора с остаточным членом в форме Лагранжа! — намекая, вероятно, на инцидент с Березиным на экзамене.

На удивление, эта фраза Малыша привела к благоприятному для нас развитию ситуации. Милиционер вдруг сменил гнев на милость и уже вполне человеческим тоном, даже чуточку обиженно сказал:

— Ну зачем же вы так? Я, между прочим, тоже студент, на заочном учусь, — после чего вернул мне пропуск и больше к нам не приставал…

Мучения Димыча

После того, как все мы разъехались по домам, начались мучения Димыча. Ему пришлось пересдавать математический анализ и дискретную математику. Всё бы ничего, но случилось так, что к родителям Малыша приехали родственники, с которыми Андрей не слишком ладил. Вот самый младший студент нашей группы и перебрался временно в ФДС-7. С собой он захватил кассеты с любимыми альбомами «The Beatles», часов так на двадцать, а то и больше. И музыка «ливерпульской четвёркой» звучала в 104-й комнате без остановки сутки напролёт. Малыш включал эти записи даже на время сна.

И вот поставьте себя на место Димыча. День у него начинался примерно в половину девятого, когда комендант седьмого корпуса Нина Алексеевна начинала громко переругиваться с уборщицами в коридорах общежития. Уж не знаю, что в её голосе было такого, но переэкзаменовщик-Дима просыпался, даже если комендантша с кем-то здоровалась у входа. А уж когда она кричала, то даже стёкла, закрывающие таблички с правилами безопасности при пожаре на дверях комнат, начинали резонировать. Димыч мог будильник не услышать, но Нину Алексеевну слышал всегда.

Разбуженный таким жестоким образом мой не выспавшийся сосед пытался что-нибудь выучить под непрерывные звуки музыки «The Beatles». Удивительно, что на Малыша магия голоса комендантши не действовала, но он регулярно просыпался, чтобы перевернуть или поменять кассету.

К обеду гарантированно просыпался и Андрей, после чего они с Димычем шли в столовую. К великой радости переэкзаменовщика, там он мог насладиться относительной тишиной. Мой тёзка даже есть старался помедленнее, чтобы продлить отсутствие музыки. Но больше чем на полчаса растянуть трапезу всё равно не получалось.

Вечера они с Малышом проводили в долгих разговорах. Понятное дело, закончить трудовой день без партии в преферанс не получалось, так что спать ложились часа в 3-4 ночи под непрерывную музыку «ливерпульской четвёрки». Комплекта записей Андрея как раз им хватало на сутки. А утром опять приходила Нина Алексеевна и начинала кричать…

После тех дней в конце января Димыч очень долго не мог слушать «The Beatles»…

Глава 15. Из жизни первокурсников

Каникулы закончились, и наша весёлая компания вновь собралась в полном составе. Мы все пережили сессию, так что можно было и немножечко расслабиться. Каждый вечер в 104-й комнате происходило что-то весёлое. Чаще всего это была какая-нибудь игра.

К тому времени почти все из нас обзавелись какими-то прозвищами, упрощающими общение. Ведь говорилось же в курсе «Вычислительных машин», что идентификаторы должны однозначно определять имена переменных и констант. А что мешает прозвищам быть такими же идентификаторами в коммуникативных процессах?

Про Малыша, Зелёного и Костю-матаниста я уже рассказывал в восьмой главе. Теперь несколько слов о других моих университетских друзьях.

В сильной группе по немецкому языку у преподавательницы было три любимых ученика: Валерий, Павел и Константин. Они всегда ответственно подходили ко всем упражнениям, не ленились выполнять домашние задания. Кроме того, они дружили. Преподавательница их часто называла «мои мушкетёры». Между собой же эти ребята именовали себя «господами офицерами».

Так уж получилось, что Пашка участвовал в работе университетского оперотряда. Неудивительно, что вскоре он стал в шутку именовать себя Herr Oper, а затем и Herr Oberst, что звучало немножко солиднее.

Валерка же, тот самый мой одногруппник, с которым мы в первые дни сентября сражались в «крестики-нолики» за общую тетрадку, был большим затейником. Он знал множество забавных историй и случаев из жизни. А как он пересказывал фильмы! В его исполнении какое-нибудь банальное «Возвращение живых мертвецов» превращалось в уморительную комедию. Некоторое время спустя Валерка получил прозвище Поручик. Очевидно, в честь известного всем офицера из популярной пьесы, фильма, а затем и анекдотов.

Третий же «мушкетёр» Костя сначала звался Корнетом. Скорее, по инерции, для общности картины (господа офицеры), чем в силу каких-либо аналогий. Но Константин отличался неповторимым характером. Его всегда тянуло показать, что он «не-лыком-шит-не-шиком-брит», что часто приводило к комичным ситуациям.

Питался Костя на редкость рационально. В студенческой столовой он чаще всего заказывал себе двойной гарнир без основного блюда, но при этом всегда просил на раздаче подливку, бесплатную, что приводило к весьма существенной экономии на еде.

Как-то Поручик, заметив такую бережливость одногруппника, решил пошутить. Он предложил Косте съесть пирожное, намазанное горчицей, но при этом купленное на деньги Поручика. И что же? Константин немедленно согласился! Для него это представлялось очень выгодной сделкой. Корзиночка с кремом щедрой рукой Валерки была обильно приправлена горчицей, а затем отдана нашему скуповатому другу. А тот, с довольной миной на лице, быстро съел пирожное при свидетелях. Более того — Костя ещё всячески показывал, как он рад такому угощению и был бы не против повторения эксперимента.

Другой раз, убираясь в 104-й комнате, мы обнаружили несколько пустых бутылок из-под «Пепси-колы». Уже и не вспомню зачем, но кто-то из нас намешал в одной из бутылок адскую смесь из чернил, остатков чайной заварки и воды. Остальные заметили, что полученная жидкость цветом отдалённо напоминала исходный напиток — «Пепси-колу». Разумеется, у присутствующих отъявленных гуманистов тут же родилась мысль подсунуть этот коктейль кому-нибудь из знакомых.

Как вы понимаете, этим знакомым, совершенно случайно, оказался Константин. Он, конечно же, не отказался глотнуть «Пепси» за чужой счёт. После первого глотка Косте не захотелось терять лицо и признаваться, что его так просто провели. Поэтому наш бережливый одногруппник, отпив ещё половину адской смеси, сказал: «Хорошая «Пепси»!», — а потом срочно ретировался из нашей комнаты, держась за живот. Удивительнее всего было то, что Костино лицо во время дегустации оставалось довольным и умиротворённым. Димыч даже заподозрил, что разыгрывали вовсе не Константина, а нас: ну невозможно же пить подобную бурду и при этом сиять, как золотой соверен!

Неудивительно, что прозвище Корнет не прижилось, зато «третьего мушкетёра» стали называть просто Коськой. Уменьшительно-ласкательное от имени, с неким элементом незлобивой насмешки над персонажем.

Учился Коська всегда хорошо, не в пример большинству нас, лоботрясов. Вдвоём с Поручиком они регулярно занимались в читалке ФДС-7, разбирая самые запутанные математические вопросы. Эти двое не отличались какими-то особенными математическими талантами — они лишь упорно и старательно учились, что позволило обоим окончить университет с красными дипломами.

Поручик всегда подтрунивал над Коськой, а тот, оправдываясь, иногда говорил забавные вещи. Однажды в читалке Константин изрёк нечто шедевральное. Рассказывая Валерке о своём видении одной проблемы, Коська произнёс: «Как максимум, чем больше, тем, как минимум, в два раза меньше!» Проблема касалась самого популярного у студентов напитка. В переводе на обычный человеческий язык это значило: чем больше сахара, тем меньше вкуса чая.

В другой раз нам посчастливилось услышать Коськину чудесную фразу, повествующую о степени удивления некоего человека: «У него квадратные глаза дыбом встали». В третий раз наш одногруппник, рассказывая об объёме жидкости, употребил ещё один замечательный оборот речи, упомянув некий загадочный «стакан бутылки»!

Прозвище следующего студента из нашей весёлой компании появилось благодаря прессе. Однажды Димыч с Сашей (тем самым, который знал грузинский язык) стояли на автобусной остановке и, чтобы скоротать время, читали газеты на стендах. В «Правде» тогда вышел большой материал, посвящённый «делу Матиаса Руста[1]». К статье прилагалась фотография, сделанная во время судебного процесса в Москве.

Самый знаменитый немецкий лётчик современности внешностью подозрительно напоминал Димычу кого-то. Но вот кого же? Димыч обернулся к своему спутнику, чтобы обсудить данный вопрос, а Александр в тот момент как раз читал другую статью. И Сашкина поза, и выражение лица, и даже дизайн его очков были точно такими же, как у Матиаса Руста на фотографии. Только немец был темноволосым, а наш товарищ имел светлую шевелюру.

После того, как вся наша компания изучила газетную фотографию и согласилась с фактом похожести, Сашка обрёл своё прозвище Руст. Вражья фамилия пристала к нему надолго, если не навсегда. На 23-е Февраля девчонки дарили всем ребятам открытки с оригинальными текстами-пожеланиями. Саше досталось поздравление, начинающееся так:

Очаровательный блондин,

По происхождению — грузин,

Прибыл к нам со спецзаданьем…

Мой сосед по комнате Валерка Сидоров получил своё прозвище ещё более нетривиальным образом. Как-то утром на занятиях между мною, Димычем и Малышом происходил обмен записками. Сначала Малыш настрочил: «В 104-й комнате — дурдом!»

Димыч тут же дописал: «И что же, Лерыч там — Наполеон?», на что получил немедленный ответ: «Нет! Лошадь Александра Македонского!»

Вот так, совершенно не подозревая об этом, Сидоров получил нелестное прозвище Лошадь, которое, впрочем, употреблялось редко.

Дим в нашей группе было двое. Вдобавок, мы с Димычем ещё и обитали в одной комнате. Неудивительно, что потребность как-то поименовать нас так, чтобы сразу было ясно, о ком из двоих идёт речь, буквально висела в воздухе. Разумеется, вскоре нас стали звать так: Дима-большой (Димыч всегда характеризовал себя следующими словами: «Меня много») и Дима-маленький. Затем всё сократилось до Димыча и Димочки. Наташенька, правда, поначалу находила, что я очень похож на улыбающегося дедушку Ленина и звала меня соответствующим образом. (Везло же мне на классиков марксизма! В школе тоже кто-то считал, что я похож на Карла Маркса в молодые годы.) В поздравлении к 23-му февраля текст, адресованный мне, заканчивался строчками:

Дима! Ты уж постарайся

И почаще улыбайся!

И пусть улыбка Ильича

Нам светит, как в ночи свеча!

Однако в нашей компании этот вариант прозвища не получил распространения. «Димочка» звучало проще и сочнее. К тому же неплохо гармонировало с моей вечно хитрой физиономией.

Девчонок мы звали по именам, используя при этом их уменьшительно-ласкательные формы. Прозвищ у них не было. Зато, как это ни странно, была поименована Наташенькина шапка.

Зимой на первом курсе Наташка часто надевала вязаную шапочку с помпончиками на верёвочках, завязанных бантиком. Ехидный Димыч прозвал этот головной убор «троллейбусом». И в самом деле: при минимальной фантазии два помпончика на длинных верёвочках могли напомнить контактные штанги электрического вагона. Кто-нибудь из нас подбегал сзади, развязывал бантики, после чего серьёзным тоном произносил: «Осторожно! Двери закрываются! Следующая остановка — Площадь Индиры Ганди». Закончилось всё тем, что однажды «троллейбус» превратился в «трамвай» — помпоны пришили к самой шапочке.

Наташенька в школьные годы серьёзно занималась шахматами и имела звание кандидата в мастера спорта. На частых спортивных сборах она узнала множество забавных и интересных игр для весёлых компаний. И на первом курсе эти знания пришлись как нельзя кстати.

Пожалуй, самой популярной у нас игрой тогда стала «мимика», может быть, более известная теперь под названием «крокодил». Напомню вкратце правила. Участники делятся на две команды, одна из которых загадывает слово или целую фразу. Из второй команды вызывается человек, которому в тайне от его сокомандников сообщается загаданное. Задача человека: показать своей команде это слово или слова, используя лишь свою мимику и жесты.

Замечательная игра! Смогли бы вы, к примеру, показать слово «изврат»? Не правда ли, нетривиальная задача? А вот Русту удалось это сделать одним тщательно продуманным движением тела!

Все помнят, наверное, как Ярмольник показывал чайник или цыплёнка-табака в одном из выпусков программы «Вокруг смеха»? Вот и у нас в 104-й комнате почти каждый вечер той зимой после каникул творилось нечто похожее. Конечно же, шедевры рождались не каждый раз. Но зато всегда было очень весело.

Случались, конечно же, и неудачные розыгрыши. Как-то, вероятно с подачи Поручика, Димычу пришлось показывать слово «скипидар». Добрых полчаса наш друг мучился с этим органическим растворителем, но мы так и не смогли отгадать. Ведь в обиходе никто из нас с этим веществом никогда не сталкивался. С тех пор слово «скипидар» стало у нас в «мимике» термином, обозначающим долгий перебор похожих многочисленных вариантов.

Был случай, когда Зелёный показывал слово «клипер» через базы данных и систему Clipper. Отгадывающей стороне пришлось изрядно попотеть. Кто же мог предположить, что Андрей ничего не слышал про «Катти Сарк[2]» и гонки чайных клиперов? Зато он к тому времени хорошо знал систему управления базами данных dBase III+ и их основного конкурента — Clipper.

Я тоже как-то показывал слово самым нетривиальным образом. Вместо того, чтобы изобразить загаданный «секрет», приложив указательный палец правой руки к губам, и дожидаться, пока кого-то из партнёров по команде осенит, я решил использовать известную всем композицию одноимённой группы. Разумеется, в несколько приёмов я показал песню «Моя любовь на пятом этаже» и это получилось довольно весело. Вскоре моя команда даже угадала группу «Секрет», а вместе с нею и загаданное слово. Но какими же окольными путями!

Иногда неудачно загаданная фраза могла испортить весь вечер. Как-то Малыш прошептал Димычу на ухо что-то такое, от чего мой сосед по комнате надолго задумался. Наш самый младший одногруппник решил загадать что-то из монологов Жванецкого, но при этом безбожно переврал исходный текст и перепутал источники. Фраза «интуиция — мать информации[3]» оказалась неизвестной никому в нашей компании, кроме самого Малыша. И отгадать её нам не удалось.

Димыч, конечно же, тоже тогда отличился. Я всё понимаю, но показывать слово «мать» через «Ёрш твою медь!» из популярного монолога Задорнова[4] было слишком опрометчиво! Короче говоря, то был один из самых неудачных розыгрышей за всю историю нашей игры в «мимику»!

Какие иногда фразы приходилось показывать — даже вспомнить страшно: «дефект ядра гомоморфизма», «кольцо многочленов», «голодающий Поволжья», «фиксируем любое эпсилон — остальное тривиально». Но ведь как-то же показывали! И чаще всего — довольно успешно и самое главное — очень весело!

При всех своих прелестях эта игра отнимала много времени и требовала большой компании, что получалось не всегда. Меньшим количеством народу и буквально «на ходу» можно было поиграть в «намёки». Но об этом — в следующей главе…

________________________

[1] Матиас Руст — немецкий пилот-любитель, совершивший перелёт на лёгком самолете Cessna 172 из Хельсинки в Москву, избежав перехвата советской ПВО, и приземлившийся 28 мая 1987 года на Красной площади. Его судили в Москве за хулиганство и 4 сентября 1987 года приговорили к четырём годам лишения свободы.

[2] «Катти Сарк» — самый известный и единственный сохранившийся трёхмачтовый парусный клипер XIX века. С середины XX века является судном-музеем в Гринвиче.

[3] «Информация — мать интуиции» — афоризм Жана Поля Гетти.

У М. М. Жванецкого же было так: «Выводя продукцию на уровень мировых стандартов, которых никто не видел, мы до предела разовьем все семь чувств плюс интуицию, которая с успехом заменяет информацию» («Стиль спора»).

[4] Михаил Николаевич Задорнов — советский и российский писатель-сатирик, драматург, юморист и актёр. Фраза «Ёрш твою медь!» использовалась в юмористическом монологе, начинавшемся словами "Я, агент иностранной разведки, Джон Кайф. Родился по заданию ЦРУ. В совершенстве владею четырнадцатью языками, телепатией, йогой и каратэ, нанайской борьбой, дзю-до и дзю-после, умею соблазнять женщин на расстоянии, фотографирую левым глазом, в правом проявляю микропленки, плевками сбиваю вертолеты и тушу пожары, стреляю из любой пуговицы, причем из всех четырех дырочек сразу, усилием воли могу вызывать землетрясения, цунами и такси".

Глава 16. В пушку затолкать…

— Сволочи! Человек там болеет, а они — ноль внимания!

Людмила гневно обличала нашу бесчувственность, а я даже не мог понять, о чём, собственно говоря, идёт речь. Когда поток обвинений смолк на мгновение, я осведомился у Димыча, что же конкретно нам инкриминируется. Оказалось, что речь шла о Сашеньке, которая уже неделю не показывалась на занятиях. Признаюсь честно, я этого прискорбного факта даже не заметил. Ну сидит в аудитории чуть меньше народу, чем обычно — и что с того? А на немецкий Сашенька и Милка ходили заниматься в другую подгруппу и с нами никак не пересекались. И по программированию мы учились в разных группах.

Людмила с Сашенькой были тогда лучшими подругами. При встрече они всегда с визгом бросались друг к дружке обниматься и целоваться. А после занятий зачастую шли к метро «Университет», чтобы купить в киоске по пачке пломбира за сорок восемь копеек и на обратном пути в общежитие с удовольствием съесть это лакомство.

Чтобы успокоить разбушевавшуюся одногруппницу, было предложено проведать заболевшую Сашеньку. К нам тут же примкнул Малыш. У его родителей в гостях был кто-то из родственников, поэтому Андрей с радостью воспользовался возможностью отсутствовать дома, прикрывшись общественным поручением.

Путь нам предстоял неблизкий. Следовало добраться на электричке до города Дмитрова, а оттуда ещё около часа ехать на автобусе в северном направлении до посёлка городского типа Рыбное.

После занятий мы собрались вчетвером и отправились на вокзал. Дорогу указывали Людмила, поскольку ей был известен Сашенькин адрес, и Малыш, считавшийся знатоком транспортной сети Москвы и Подмосковья по причине своего аборигенства.

Добрались на метро до «Новослободской», оттуда на автобусе до Савёловского вокзала (полземку до того вокзала в 1988 году ещё не дотянули). Купили билеты и сели в электричку. Что лучше всего сделать, чтобы путь не казался слишком долгим? Разумеется, поиграть в какую-нибудь интересную игру. Нас было четверо — можно было сразиться в «намёки», одну из игр, показанных ранее Наташенькой.

Её правила отличались простотой и изяществом. Играли пара на пару. Один игрок загадывал слово и шёпотом сообщал его своему сопернику-соседу. После этого требовалось, не используя загаданное слово или однокоренные ему слова, так намекнуть своему партнёру по команде, чтобы он догадался, что же было загадано. За один ход разрешалось произнести одно слово или слово с предлогом. Чаще всего при «намёках» использовались синонимы либо части устойчивых словосочетаний (фразеологизмов).

И пошла у нас игра! Димыч был в паре с Малышом, а я — с Людмилой. Разыгрались не на шутку. В одном из туров Димыч блеснул интуицией: легко и непринуждённо определил «рельсы» словосочетанием «поперёк шпал», и Малыш сразу же догадался!Потом, правда, случился неудачный вариант у Людмилы: загаданную ею «авоську» никак не могли отгадать ни я, ни Димыч. Слова-определения «сумка» и «чемодан» повторялись от безысходности в цикле несколько раз, после чего обе команды капитулировали.

Чуть позже перемудрил Димыч. Им было загадано простое слово «бычок». Для намёков можно было использовать аналогии про «соломенный/смоляной бочок». Среднестатистический человек поступил бы ещё проще, использовав «окурок» или, в конце концов, вспомнив про «телёнка», что и сделал я.

Но Димыч не искал простых путей! Сначала он произнёс «в пушку». Затем, после моего варианта ассоциаций «коровка», он сказал «затолкать». Тут уж все игроки оказались в затруднительном положении. Я подумал, что неправильно услышал Димку. Мало ли — поезд, шумно. Я переспросил его — но мой сосед подтвердил, что загаданное слово — «бычок». Малыш же с Людмилой просто терялись в вариантах — настолько не совпадали мои и Димычевы ассоциации с загаданным словом.

Как позже объяснил Дима-большой, загадывал он персонально под Малыша. Тот, помимо того, что был битломаном, ещё и очень любил песни «Машины времени». Мне бы Димка не загадал такое никогда, а от Малыша он ожидал большего знания текстов любимой группы. Второго игрока этот путь как раз только запутывал бы, потому как пушку с коровой совместить — бычка не получается.

Наверное, с его стороны тактика была совершенно правильной: использование той темы, в которой из всех игроков только его партнёр и был силён. Но не мог же Димыч предвидеть, что Андрей не вспомнит «в пушку затолкать бычок» из песни «Старый корабль»? А Малыш потом оправдывался, что эта песня — самая нелюбимая им из всего репертуара «Машины времени».

Поезд остановился на какой-то крупной станции, и народ дружно потянулся к выходу. Мы заволновались: «Уж не пора ли выходить?», и даже метнулись к дверям. Но тут вдруг ожил динамик перед тамбуром. Пробубнив что-то неразборчивое, невидимый диктор закончил своё объявление словами: «Следующая станция — Дмитров».

Поверив «голосу железной дороги» мы вернулись на сиденья, предположив, что город большой и что главный вокзал окажется дальше. Какие-то курсанты, уже вышедшие было на перрон, услышав объявление, тоже вернулись. И лишь когда двери захлопнулись, и поезд тронулся, кто-то из нас заметил по табличкам вдоль платформ, что Дмитров остаётся позади. Пришлось выходить на следующей остановке.

Платформа, на которой мы оказались, называлась Каналстрой. Поезд ушёл дальше, оставив нас в этом глухом месте.

Что мы видели перед собой? Пустой железнодорожный перрон, с которого можно было заметить вросшие по окна в землю деревянные домишки вдоль путей. С противоположной стороны простиралась заброшенная промзона с насыпями из песка и щебня и какими-то полуразвалившимися механизмами. Хорошо ещё, что стаи диких собак там не оказалось!

Мы пошли к станционному киоску (на большее он не тянул), узнавать расписание. Достучались до кассы, амбразуры в стене с небольшой полочкой. И Малыш, как знаток местных обычаев, взял на себя переговоры. Сначала он выяснил, что мы действительно проехали Дмитров. (Димыч предполагал и такую версию, что мы вышли чуть раньше, на случайном полустанке, не доехав до Дмитрова. Хотя, как такое могло случиться, если я ясно видел табличку с надписью «Дмитров» на предыдущей платформе?)

Потом, с некими интонациями превосходства почти столичного жителя Малыш задал вопрос:

— Ну а поезда-то у вас ходят?

— Поезда? — с удивлением переспросила кассирша.

И Малыш как-то сразу сник, поняв, что попал в такую дыру, где про поезда даже и не слыхивали. Выяснилось, что ближайшая электричка из Каналстроя в Дмитров ожидается после семи вечера.

Оптимист Димыч предположил, что, может быть, Рыбное ближе к Каналстрою, чем Дмитров. Одна из женщин в кассе даже попыталась объяснить, как напрямую добраться до Рыбного, но потом решила, что нам проще сделать крюк через райцентр: длиннее и дольше, зато понятнее. Не заблудимся по пути. А уже потом мы пошли искать автобусную остановку за насыпями промзоны.

К счастью, вскоре по шоссе прошёл автобус, который и привёз нас в Дмитров, прямо к автовокзалу. Малыш проявил расторопность (зря что ли мы его брали с собой?): и билеты быстро раздобыл, и автобус нужный нашёл до начала посадки. Удалось спокойно расположиться внутри салона на сиденьях. Потом в автобус столько народу набилось, что впору было позавидовать килькам в банке.

Людмила знала, что ехать надо до предпоследней остановки. (Невероятно точный и сверхконкретный ориентир! Ну как определить, какая остановка предпоследняя, если ты движешься данным маршрутом в первый раз? Но так объяснила Сашенька...)

К концу пути мы, наверное, оставались в автобусе последними пассажирами. Хорошо, что водитель подсказал, где нам выгрузиться. Вышли. И тут Малыш выдал столь редкую для него удачную шутку: «Нам надо в Рыбное, а тут — "Хлебный"». И в самом деле, автобусная остановка располагалась возле хлебного магазина.

Сашенькино жилище, как и полагается в авантюрных историях, имело номер 13. Обратив внимание на постройки на противоположной стороне дороги, мы перешли туда и принялись искать нужный дом. Но там попадались лишь чётные номера: восьмой, десятый, двенадцатый. Мы все были коренными горожанами, поэтому, разумеется, тут же вернулись на противоположную сторону улицы, где ожидали увидеть нечётные номера. Как бы не так! Там жилые постройки и вовсе отсутствовали!

Что тут делать? Вернулись к домам, найденным ранее, и продолжили осмотр. При повторном внимательном обследовании обнаружились строения и с нечётными номерами: седьмой, девятый, одиннадцатый. Казалось, что цель близка, но увы! Последними в ряду стояли двенадцатый и четырнадцатый дома. Сашенькиного дома там не обнаружилось…

Мы снова, уже в третий раз, обошли все жилые постройки и снова не нашли дома с номером тринадцать. Свежезамороженный Димыч (стоял приличный морозец — градусов двадцать, если не больше!) даже предложил подойти к котельной — мало ли, всё в жизни бывает, вдруг она окажется тем самым объектом, поиски которого мы так долго и безуспешно вели? Но даже эта безумная идея не сработала. Котельная не была жилым домом, а её номер значился как «11Б».

Короткий зимний день заканчивался. На улице потемнело. И тут кто-то из нас заметил, что где-то в стороне, там, куда мы даже не смотрели, показались электрические огни. Почти у самых прудов стоял ещё один дом, не замеченный нами ранее! И к нашей великой радости на нём был выведен номер 13!

Однако же, тринадцатый — он и есть тринадцатый! Ни в одном подъезде не горели лампочки! Не стучаться же в каждую квартиру? Но мы же математики! На ощупь посчитали количество дверей на этаже, перемножили/поделили — и определили в итоге подъезд, этаж, расположение нужной двери. И всё сошлось!

Позвонили в дверь. Нам открыли родители Александры. Когда они узнали, кто мы такие и зачем приехали, они почему-то очень обрадовались. Начали суетиться вокруг нас, принимая нашу верхнюю одежду, потом любезно проводили на кухню и усадили за стол.

Чуть позже появилась Сашенька, слегка ошалевшая от нашего появления. Она приветствовала нас фразой:

— А вы-то что сюда припёрлись?

Контраст с приветливостью родителей был невероятно сильным. Наша одногруппница, к счастью, вовсе не выглядела такой больной, как нами ожидалось после Людмилкиных упрёков в бессердечии. Неожиданный визит, похоже, сильно выбил Александру из привычной колеи.

Но, практически сразу Сашенька оттаяла, и вскоре у нас завязалась весёлая дружеская беседа. Оказалось, что уже в понедельник Александра собиралась рано утром отправляться в университет. Затем нас накормили вкуснейшей домашней сырной запеканкой с сосисками (ну практически пиццей). Добрые Сашенькины родители постоянно подкладывали всё новые и новые кусочки. Нам всем предлагали остаться в гостях, но Людмила собиралась на следующий день идти на занятия в танцевальную студию, поэтому столь любезное предложение пришлось отклонить. Гостеприимные хозяева тогда упаковали нам изрядный кусок запеканки в дорогу, чтобы было чем перекусить.

Сашенька проводила нас до автобусной остановки, затем усадила в автобус до Дмитрова, а потом ещё и сообщила, с какой платформы отходят электрички до Москвы. На всякий случай! В её голове совершенно не укладывалось: как можно было не увидеть, что поезд пришёл в Дмитров, и как можно было попасть на ту единственную во второй половине дня электричку, которая останавливается в Каналстрое!

В результате до Дмитрова мы добрались без приключений. Электричка, в которую сели, стояла ещё полчаса в темноте, без обогрева. А морозец крепчал... Начали играть в «намёки», чтобы согреться. Игра шла вяло — холодно же. Но как-то отогрелись, а потом и свет включили в поезде, немного народу даже зашло в наш вагон.

Малыш решил ехать до платформы «Окружная», а там пройтись пешком, пересесть на «Петровско-Разумовскую» — и в Зеленоград, домой. И вот как-то в азарте игровом Димыч выглянул в окно — а там внизу огоньки города, платформа на возвышении — ну совсем как на «Окружной». Он успел только сказать: «Малыш!» — и кивнул в окно.

Андрей посмотрел, сделал те же самые выводы и, буркнув что-то на прощанье, вылетел из вагона. В этот момент «голос железной дороги» прохрюкал про «осторожно, двери закрываются» и назвал следующую станцию какую-то, из чего стало ясно, что нашего товарища мы высадили на полпути к Москве. Прильнули к стеклу, чтобы разглядеть Малыша, замерзающего в диких степях Подмосковья, — а на платформе его не оказалось! Немая сцена.

Но через пару минут с грохотом раздвинулись двери и из тамбура появился Малыш, всем своим видом напоминавший возмущённого Волка из «Ну погоди!». Оказывается, он выскочил на платформу, заметил, что вид разительно отличается от московского, и, услышав объявление о следующей станции, успел запрыгнуть обратно. А паузу Андрей выдержал для того, чтобы мы поволновались.

Электричка та шла до Белорусского вокзала, чем мы и воспользовались, потому что, как я уже говорил, станцию метро «Савёловская» тогда ещё не построили.

Добравшись до общаги, мы увидели у себя в комнате Поручика и Наташеньку. Разумеется, продолжили играть в «намёки». Вероятно, сказалась усталость, потому что тупили мы не меньше, чем Малыш на «бычке». Особенно в последнем розыгрыше…

Все вокруг уже знали, что за слово загадано! И только мы с Димычем сидели друг напротив друга на стульях, веселя народ. Ну не могли Димы вспомнить в тот вечер ни одного пустынного насекомого!

Кстати, из динамиков кассетного магнитофона в то самое время доносились песни группы «Scorpions». Кассета закончилась, и Димыч попросил Валерку Сидорова:

— А не перевернёшь ли ты кассету «Скорпов»?

Взрыв хохота был уже просто неприличным. Дима-большой высказал очередную версию — и лишь после этого понял, о чём шла речь. По его глазам было понятно, что он, наконец-то, догадался. А у меня никак не складывались в одну кучу все произнесённые ранее слова: пустыня, магнитофон и группа «Scorpions». Я долго-долго думал, и, когда все уже просто умирали со смеху, наконец-то, сообразил, что загадано было слово «скорпион»…

Глава 17. Листинги

В годы нашего обучения на первом курсе родной факультет располагал довольно разнородной вычислительной техникой. На нижних этажах второго гуманитарного корпуса стояли гиганты: БЭСМ-6 и ЕС-1045. Первую из этих больших машин буквально в следующем году демонтировали ввиду полного морального и физического устаревания.

Выше, на шестом или седьмом этажах имелись терминальные классы, оснащённые персоналками «Robotron» производства ГДР с монохромными мониторами, а так же микрокомпьютерами HP-3000, такими древними (компания Hewlett-Packard начала выпускать эту серию ещё в 1972 году), что они даже не попадали под американские санкции против СССР. На этих изделиях зарубежных электронщиков мы практиковались во время изучения Паскаля. Остряки даже говорили вместо «идём делать практикум на компьютере» — «идём хипповать».

А вот ЕС ЭВМ использовалась при знакомстве с автокодом. В начале года нам выдали объёмистые учебники Трифонова и Громыко — пятьсот страниц по данной теме. Во втором семестре начались практические занятия по курсу «Вычислительные машины».

Кстати, мы были последним курсом ВМиК, которому довелось пользоваться перфокартами. Практикум состоял в написании программы на автокоде ЕС ЭВМ. А текст вводился в компьютер при помощи перфокарт.

В отдельном кабинете располагались перфораторы — устройства с клавиатурой, похожие на печатные машинки, но большего размера. При помощи них в перфокартах пробивались дырочки в нужных местах, соответствовавшие символам. Одна перфокарта кодировала одну строчку программы (не более 80 символов, впрочем, для автокода вполне достаточно). У нас на факультете стояли усовершенствованные перфораторы — помимо положенных дырочек они ещё и впечатывали введённые символы по краю карты. Благодаря этому можно было хоть как-то контролировать ввод.

Полному тексту программы соответствовала целая стопка перфокарт. Эту стопку нужно было сложить в правильном порядке, а потом поместить в другом кабинете в своё отделение специального стеллажа. А на следующий день или через два дня (в зависимости от загрузки ЕС ЭВМ) следовало прийти за листингом и ознакомиться с результатами работы компьютера.

Особо одарённые из нас, типа Серёжки Питалова, освоили искусство художественного пробивания дырочек. В умелых руках перфокарты превращались в трафареты для забавных мордочек или лозунговых надписей. Серёжка как-то даже изваял на перфораторах что-то высокохудожественное для любимой девушки.

Но речь пойдёт не об этом. При исполнении программ на автокоде происходила макрогенерация. То есть вместо встреченных макрокоманд автоматически подставлялся полный текст макроопределений (последовательность программных инструкций, порой — довольно объёмная). И для того, чтобы листинги студенческих программ на автокоде ЕС ЭВМ не перегружались расшифровкой макросов, пакет перфокарт нужно было начинать особой картой с текстом "PRINT NO GEN".

Однажды Поручик забыл вставить такую перфокарту. На следующий день, когда он подошёл к стойке за своим листингом, того в ячейке не оказалось. Но зато поблизости находилась толпа перевозбуждённых студентов из 115-й группы. Эти веселящиеся ребята прыгали на месте, размахивали руками и, радостно гогоча, тыкали пальцами в разные места какого-то подозрительно большого многометрового рулона бумаги.

Валерка пригляделся — в самом конце этой гигантской распечатки угадывалось что-то знакомое. Это было его задание и его программа на автокоде. Поручик раздвинул плечом расшалившихся студентов 115-й и отобрал у них свой листинг. Из-за одной лишь пропущенной перфокарты длина Валеркиной распечатки достигала пяти метров!

У Димыча во время этого практикума случилась другая беда. Сначала кто-то умыкнул его листинг. То ли этот неизвестный сам не смог справиться с заданием, то ли туалетной бумаги в критический момент не нашёл.

Димыч-то разобрался с практикумом ещё в апреле, но в мае, когда пришла пора сдавать зачёт, выяснилось, что распечатки нет. Мой сосед по комнате в экстренном порядке её переделал. Но на новом листинге, как назло, другой неизвестный поставил большое жирное пятно. Сдавать такое было стыдно.

Пришлось снова бежать на ЕС ЭВМ. А там — профилактические работы. Выдача листингов в течение трёх дней не производилась. Что делать? Сроки уже поджимали, и Димычу пришлось комбинировать для получения зачёта. Из двух промежуточных нерабочих вариантов был составлен один листинг, а результат взят от окончательной версии с жирным пятном. К счастью, «рукоделие» засчитали. А на следующий день после получения зачёта регламентные работы на ЕС-1045 закончились и Димыч смог получить чистенький, свеженький, хорошо пропечатанный листинг — в АЦПУ вставили свежую красящую ленту. Такой красивый и совершенно уже ненужный…

Глава 18. Калейдоскоп (от зимы до лета). Недиетическое питание

— Всё! Я так больше не могу! Мне надоело беспрерывно питаться одними тортами! Тортик — это, конечно же, хорошо, но нельзя же их есть три недели подряд!

Так однажды возопил Димыч в марте 1988 года. И у него были на все основания.

Второй семестр первого курса начинался очень весело. Радость от того, что мы пережили самую страшную, первую сессию, и теперь снова собрались все вместе, выражалась в ежевечерних дружеских посиделках.

Вскоре сплошной вереницей последовали дни рождения одногруппников и праздники: 23 февраля, 8 марта, День Парижской коммуны. Отмечали мы их просто: собирались в одной из комнат ФДС-7 и пили чай с тортиками, после чего начиналась импровизированная дискотека. Я уже писал, что спиртного из нас тогда не пил никто, поэтому отыгрывались исключительно на сладком.

Именно в ту пору у нас с Костей-матанистом начались длительные дискуссии на тему "как правильно поедать торты". Я ратовал за общепринятую точку зрения: сначала нужно взять самый маленький кусок торта, быстро его съесть и уж после этого брать самый большой из оставшихся. Костя же мыслил шире и был в корне не согласен со мной. Он утверждал, что мой метод имеет крайне низкую эффективность.

Костина стратегия заключалась в том, чтобы быстро схватить самый большой кусман тортика, моментально запихать его себе в рот и тут же брать самый большой из оставшихся. Разумеется, его точка зрения имела смысл, но лишь только для обладателей рта, не меньшего по размерам, чем у моего уважаемого оппонента. А такое, по моему скромному разумению, встречается в природе не так уж часто.

И вот, однажды, на одном из празднований, с полчасика попрыгав под музыку после чаепития, решил я снова предаться червоугодию. Вскипятил чайник, налил себе чайку и в полумраке комнаты, осторожно лавируя между танцующими однокурсниками, прокрался к столу. Ориентируясь по слуху на звук чьих-то хрустящих челюстей, я быстро нашёл коробку с остатками торта.

Возле неё уже сидел Малыш и смачно что-то жевал. Я пристроился рядом и занялся тем же. Надобно сказать, что производители торта "Вацлавский" обычно поливали своё изделие горячей карамелью, поэтому то, чем сверху был покрыт кусочек торта, разгрызалось не очень хорошо. Я добросовестно попытался разжевать затвердевший растопленный сахар. Вскоре до меня дошло, что ЭТО не разгрызается совсем!

Я попросил Малыша включить свет. Когда лампочки зажглись, перед моими глазами предстала ужасная картина. Кто-то во время танцев так удачно толкнул стол, что один стакан разбился. Осколками стекла была обильно посыпана та часть стола, где располагалась коробка с тортом. Разумеется, ТО, что я так безуспешно пытался разгрызть, не разгрызалось в принципе, поскольку зубы наши не приспособлены к измельчению толстого стекла! Мне ещё повезло, что этот осколок не имел заострённых краёв, и я не порезался.

С тех пор, увидев на столе "Вацлавский" торт, я моментально вспоминаю то дивное ощущение, которое испытал, разжёвывая битое стекло, и сразу же отказываюсь пробовать тортик этой марки...

Суперспособность

Валерка Сидоров был вполне обычным человеком, не сильно отличавшимся от окружающих. Но он обладал невероятной способностью, которая не так уж часто встречается у обычных студентов.

Лерыч мог засыпать сидя!

Вот я, к примеру, могу уснуть только в нормальных условиях. Сколько раз пытался отключиться, сидя в транспорте — и ни одной успешной попытки! Мой мозг мог отключаться на короткий промежуток, но потом сразу же сигнализировал, что для полноценного сна требуется принять другое положение.

Но с Сидоровым всё было не так.

Чаще всего это наблюдалось в тёмное время суток. Обычно после полуночи мы играли в преферанс: Поручик с Наташенькой к тому времени заканчивали делать домашнее задание и приходили к нам в комнату. Затем желающие садились расписать пульку. А Лерыч в это же время, как правило, учил свой любимый французский язык. Сидел, занимался, периодически что-то бормоча на языке Дюма, или подглядывал за преферансистами, комментируя расклад или розыгрыш.

Спустя какое-то время, обычно, не самое продолжительное, мы слышали стук упавшей на пол книги. Оборачивались — и видели, что наш сосед спит в той же самой позе, в которой только что штудировал учебник: сидя на кровати, с двумя полусогнутыми руками перед собой. А заметно окружающим это становилось лишь после того, как книга вываливалась у Валерки из рук.

Столкнувшись несколько раз с нашей очень бурной реакцией на такую суперспособность, Лерыч постарался бороться со сном. Но ведь организм не обманешь! И через некоторое время мы наблюдали ещё более чудную картинку: наш сосед умудрялся засыпать сидя, держа в руках учебник!

Полиция нравов

Стандартная расстановка мебели в студенческих комнатах ФДС-7 была такой: справа и слева от окна стояло по две кровати вдоль каждой длинной стены, а в центре обычно располагался стол. Такой вариант, наверное, являлся оптимальным. Но некоторые студенты экспериментировали для увеличения свободной площади: ставили кровати в два этажа или сдвигали их между собой.

Дабы предотвратить подобные безобразия и подстраховаться от возможных несчастных случаев, вызванных падением юных тел с полутораметровой высоты, комендант общежития повесила на стене объявление:

«Запрещается сдвигать кровати в комнатах! Администрация».

Разумеется, студенты не смогли оставить это объявление висеть просто так. Слово «Администрация» было перечёркнуто красным фломастером, а вместо него было вписано «Полиция нравов».

Запасной вход

Наша 104-я комната располагалась на первом этаже ФДС-7. В общежитии тогда соблюдался относительно строгий режим. В полночь двери единственного входа запирались изнутри, и загулявшие студенты уже не могли попасть в свои комнаты.

Из положения выходили, стучась в окна первого этажа. Если обитатели тех комнат были не чужды гуманистических идеалов, то впускали опоздавших. Случалось, что и мы выступали в роли добрых самаритян. Слышишь стук, открываешь окно, впускаешь страдальца.

Но в некоторые дни, а точнее, ночи, подобных визитёров становилось слишком много. Обычно такое случалось по праздникам.

Стучит один — впускаешь его, потом смотришь на грязные пятна на линолеуме и подоконнике и начинаешь жалеть о содеянном. А в окно уже стучится другой…

В конце концов, разозлившись и окончательно выйдя из себя, мы прекращали работу нашего импровизированного запасного входа. Сколько можно? В конце концов, были же и другие окна на первом этаже ФДС-7!

Лекции и сны

На факультете тем временем продолжались лекции по математическому анализу. Вячеслав Васильевич Фёдоров хоть и знал свой предмет досконально, лекции читал довольно нудно. То ли аудиторию он хуже чувствовал, чем Галина Динховна, и не понимал, когда нужно сделать паузу, а когда — просто пошутить. То ли предмет читался такой, что занудности были неизбежны…

Короче говоря, лекции по матану в изложении Вячика имели ярко выраженное усыпляющее действие. Даже Костя-Матанист как-то уснул на лекции. А уж про Димыча и говорить нечего: не один раз он подкладывал под голову мягкую сумку соседа и отключался под монотонную речь Фёдорова…

Умнице Поручику однажды довелось уснуть в общежитской читалке во время просмотра конспектов по математическому анализу. Какой-то доброхот, видя студента в объятьях Морфея, выключил в помещении свет. А время было вечернее, на улице уже стемнело.

Валерка проснулся — а вокруг полный мрак. Он наощупь определил стол перед собой, тетрадку с конспектами. И первой мыслью, посетившей его голову после пробуждения, была досада на приятелей-однокурсников, Пашку-Оберста с Коськой:

«Вот же подлецы! Бросили меня спящего на лекции по матану!»

Один раз девчонки принесли в поточную аудиторию П-13 на факультете кассетный магнитофон и попытались записать, как Фёдоров читал свой курс. Чтобы не смущать лектора, магнитофон прятали в столе.

Вернувшись в общагу, девушки похвалились оригинальной записью. Мы все собрались и начали прослушивание. Из-за неудачного расположения магнитофона слова лектора разобрать было невозможно. Но все, абсолютно все, кто присутствовал при прослушивании, практически сразу начали зевать!

Фурия и майонез

Как-то сидели мы с Серёжкой Питаловым в нашей комнате. Окно было раскрыто. С улицы ветерком доносило свежие весенние запахи. Обед уже давно прошёл, а ужин всё никак не думал начинаться. Короче говоря, обоим внезапно захотелось есть.

Как назло, со съестными припасами в комнате всё было очень печально. Обшарив шкаф, мы обнаружили лишь баночку майонеза «Провансаль», оставшуюся после приготовления салата оливье на чей-то день рожденья. Больше ничего из съестного там не обнаружилось.

Серёжку осенило — он куда-то сбегал и вскоре вернулся с четвертушкой «Дарницкого» в руках. Нарезав хлеб и открыв майонез, мы приступили к скромной трапезе. Ломоть серого, обильно политый соусом, вызывал нешуточное слюноотделение. Мы с Питаловым стояли по разные стороны стола и с аппетитом поглощали свой нехитрый полдник.

Тут дверь в комнату открылась и к нам вошла Серёжкина подруга, бесцеремонная девушка с нашего курса. Увидев столь непритязательное питание, она почему-то не умилилась, а, напротив, разозлилась и закричала:

— А этот всё жрёт! Ну сколько же можно? — после чего погналась за моим соседом.

Серёжке пришлось выпрыгивать в раскрытое окно — только так он смог спастись от разъярённой фурии! Хорошо, что мы жили на первом этаже!

Кубинцы

Весной, когда растаял весь снег и зазеленела трава, у всех студентов наблюдался подъём двигательной активности. На хоккейной коробке за общежитием каждый вечер играли в футбол: две команды носились за мячом, а ещё одна или даже две дожидались за бортиками своей очереди, чтобы сразиться с победителем. Рядом кто-нибудь перекидывал в кружке волейбольный мячик. У некоторых запасливых студентов нашлись даже ракетки для бадминтона…

Жизнерадостные кубинцы, дождавшись привычного тепла, вытащили из чемоданов мячи, перчатки-ловушки и прямо перед ФДС-7 бодро практиковались в своём любимом виде спорта — бейсболе. Один бросал мячик, другой пытался его поймать. Вокруг обычно собиралась толпа зевак, ведь бейсбол в Советском Союзе был практически неизвестен. А студенты с острова Свободы, гордые всеобщим вниманием, вызывались научить каждого желающего основным приёмам любимой игры.

Кубинцы, все до одного, вылетели в летнюю сессию. Парнями они были весёлыми, общительными и компанейскими, но вот учиться нормально у них не получалось. То ли русский язык знали недостаточно хорошо, то ли способностей к математике недоставало…

Кипрский виноградный сок

В окнах комнат, выходивших на солнечную сторону, всё чаще можно было наблюдать девушек, совмещающих полезное с приятным. Они раскрывали оконные рамы и загорали, лёжа на подоконниках с учебниками в руках под ласковым весенним солнышком.

Самые отважные из студенток принимали воздушные ванны на травке прямо под окнами. Идёшь, бывало, на хоккейную коробку поиграть в футбол, и видишь, что из травы кое-где выглядывают учебники или конспекты в общих тетрадках. Это девчата готовятся к сессии, попутно приобретая благородный бронзовый загар.

Ну а юноши предпочитали по вечерам активный отдых. Приятно было побегать за мячиком после долгого сидения на занятиях. Лучше всех среди нас играли Поручик и Зелёный. Я носился быстро, но весьма бестолково, не мог как следует остановить мяч, а уж попасть им в ворота мне удавалось лишь по большим праздникам. Зато удовольствие от игры в футбол испытывал всегда. А ещё вспоминается такой забавный эффект после такой физической активности. Набегаешься вечером, потом плюхнешься без сил в кровать, закроешь глаза — а перед внутренним взором продолжают мелькать чьи-то ноги, бьющие по мячу. Мозг всё никак не может остановиться и продолжает играть в футбол с невидимым противником.

В «Балатон», фирменный магазин на площади Индиры Ганди, в ту весну завезли кипрский виноградный сок. В продаже имелся напиток двух видов: красный и белый. Стоил он недёшево — аж рубль двадцать за пакет. Но пился этот сок, как настоящий божественный нектар! Густой, терпкий, насыщенный — нам, привыкшим к советским виноградным сокам, кипрский продукт сразу же пришёлся по вкусу. И после футбола часто кто-нибудь бегал по всей общаге — собирал со знакомых по двадцать копеек. Шестерых «пайщиков» как раз хватало на пачку сока. Каждому доставалось немного, но зато как приятно было утолить жажду столь замечательным напитком!

Потом партия сока в «Балатоне» закончилась, и больше никогда я не видел его в продаже. А жаль! Уж очень он был вкусный!

Чемпионат Европы

В то лето проходил финал чемпионата Европы по футболу. В ФДС-7 стараниями некоторых неформальных активистов был устроен тотализатор. На пятом этаже в коридоре на стене прикрепили большой лист чертёжного ватмана с расписанием матчей. Все желающие могли сделать ставки. Затем, когда начались матчи, участники тотализатора спорили до хрипоты, обсуждая, как правильно начислять очки: сколько полагается за угаданный исход, а сколько — за точный счёт футбольного матча.

Победил человек, который в футболе совершенно не разбирался. Знатоки после этого ходили расстроенными и в сердцах произносили:

— Против пёра[1] интеллект бессилен!

В тот вечер, когда сборная СССР обыграла в полуфинале итальянцев со счётом 2-0, фанаты ликовали. Самые неудержимые раздобыли где-то советские флаги, а так же флаги футбольного клуба «Динамо» (Киев), чьи игроки тогда составили костяк сборной страны, и с громкими криками обошли с этими знамёнами несколько раз вокруг главного здания МГУ. Милиция в тот вечер оказалась на высоте — не чинила ликующим студентам ни малейших препятствий в их импровизированном шествии. Видимо, московские власти разрешили народу выразить свой восторг.

________________________

[1] Пёр — на студенческом жаргоне — везение, удача.

Оговорочка

Как-то в июне, после нескольких особенно жарких дней, мы решили пойти купаться. Шла сессия, поэтому уезжать куда-то далеко не хотелось. Мы направились прямо к Москве-реке. Все были молодыми и глупыми, поэтому никаких сомнений в чистоте воды не возникало. Захотелось искупаться — значит, идём и купаемся! Да и отсутствие нормального пляжа не смущало.

Дружно собрались и потопали на Ленинские горы. Потом спустились на каменную набережную. С неё и заходили в воду. К слову, таких купальщиков, как мы, набралось немало: уж больно жаркими выдались последние дни.

Накупавшись, Наташенька вылезла на берег и принялась уговаривать остальных подниматься на разогретые солнцем камни набережной. У неё это неплохо получалось, агитировать народ. Только мы с Зелёным каким-то образом ускользнули от её зоркого взора. Но вскоре и нас заметили.

— Ребята, а что вы тут делаете? — спросила Наташенька у нас с Андреем, когда мы подплывали к самой набережной. Я хотел сказать «отмокаем», но мозг в автоматическом режиме уже успел придумать иной вариант и дать команду рту, что породило совершенно неуместный, нелепый, хотя и забавный вариант ответа:

— Мочимся!

— Фу-у-у! — сказал Наташенька, а все остальные рассмеялись.

Шутка с именинником

На входе в ФДС-7 обычно дежурили бабушки в синих халатах. Работа вахтёра довольно скучна, и развлекались эти женщины чаще всего тем, что внимательно наблюдали за студентами, а потом обменивались полученной информацией, обсуждая, кто с кем гулял и кто сколько пил.

Как-то, волею случая, Димыч был вынужден просидеть у входа в нашу общагу длительное время, ожидая кого-то. Так вот, благодаря репликам бабушек-вахтерш он столько услышал обо всей нашей компании, сколько не смог бы разузнать и за год обучения!

Однажды летом, в день моего рождения, после непременного чаепития с тортиком и длительной вечерней прогулки по Ленинским горам, возвращались мы большой компанией в ФДС-7. Настроение у всех было весёлым, не смотря на сессию. Прогулка взбодрила народ, поэтому захотелось немножко подурачиться. Весёлые проделки внутри компании никого уже не могли удивить — решили пошутить над вахтёршами.

Первый вошедший держал дверь, а остальные, со скорбными минами на лице, вошли в общежитие двумя шеренгами, держа на плечах тело товарища. Роль тела исполнял я, поскольку был одним из самых невысоких, а вдобавок ко всему — ещё и именинником, что казалось мне особенно смешным в данной ситуации.

Наша скорбная процессия медленно и печально шествовала мимо бабушек. Но реакция вахтёрш была до обидного сдержанной. Бросив лишь один взгляд на нашу компанию, одна женщина пробормотала что-то типа:

— Эх! Как мальчика-то прихватило!

Но её интонации, скорее, подразумевали фразу: "Пить меньше надо!"

Вторая вахтёрша и вовсе проигнорировала наше театральное появление. Шутка не удалась. Вероятно, бабушкам доводилось видеть сцены более впечатляющие, нежели эта немудрёная пантомима…

Столография

Иногда люди испытывают непреодолимое желание написать что-то на столах или стульях в общественных местах. Результаты их действий часто видны на скамейках в парках по всему белому свету. А некоторые особенно бесшабашные натуры умудряются оставить свой след даже там, где, казалось бы, это невозможно сделать. В величественном соборе Вестминстерского аббатства на коронационном троне более двухсот лет назад какой-то хулиган вырезал ножом незамысловатое: «Здесь был П. Абботт».

Что уж говорить о студентах и школьниках? Учебные столы всегда страдали больше других. Не являлся исключением в этом плане и наш ВМиК. На столах в аудиториях можно было встретить самые разные надписи. От банального крика души «Долой тупой матан!», с припиской, сделанной другой рукой «И теорвер тоже!», до нетривиального рисунка, изображающего привидение, с игривой подписью «Я люблю кефир».

Но самые оригинальные образцы «столографии» мне довелось увидеть в читальном зале университетской фундаментальной библиотеки, что находится во втором гуманитарном корпусе. Однажды мне на глаза попался довольно длинный стихотворный фрагмент, начинавшийся словами «Кого ж любить? Кому же верить?». С величайшим удивлением я признал в надписи на столе отрывок из «Евгения Онегина»!

Другая надпись на библиотечном столе оказалась ещё более неожиданной. Там было выведено синими чернилами:

Молчи, прошу, не смей меня будить.

О, в этот век преступный и постыдный

Не жить, не чувствовать — удел завидный…

Отрадно спать, отрадней камнем быть.

Позже я узнал, что это тютчевский перевод четверостишия Микеланджело. Всё-таки университет — это университет! Люди здесь учатся эрудированные и неординарные.

Глава 19. Лена. Козаржевский

Моя одноклассница Лена тоже училась в университете, только не на ВМиК, а на историческом факультете. Их первый гуманитарный корпус располагался практически напротив цирка, однако никаких анекдотов на эту тему про студентов-гуманитариев мне слышать почему-то не доводилось. То ли дело наш ВМиК[1]!

Как-то Лена пригласила меня послушать профессора Козаржевского[2], который читал первокурсникам-историкам про архитектурные памятники. Открытые лекции Андрея Чеславовича проходили раз в две недели. Афиши вывешивались на входе в первый гуманитарный. Все, кто интересовался архитектурой, могли свободно приходить в шестую поточную аудиторию и слушать интереснейший рассказ, сопровождавшийся показом слайдов.

Козаржевский оказался импозантным пожилым мужчиной в хорошо сшитом чёрном костюме-тройке, а от его манеры речи веяло чем-то благородным старинным академическим. Мне кажется, что все объекты, о которых Андрей Чеславович рассказывал, он посетил когда-либо сам, поэтому повествование всегда отличалось конкретикой и живыми деталями. Так, к примеру, демонстрируя слайд с беседкой-ротондой, построенной по проекту Ф.М. Казакова в Нескучном саду, лектор поведал, что для того, чтобы оживить кадр, он попросил мальчика, пробегавшего по набережной, поджечь кучу опавших листьев.

Трудно слушать о памятниках архитектуры и не пытаться увидеть их воочию, особенно если они находятся в городе, в котором ты живёшь. Разумеется, вскоре последовали вылазки с Леной к историческим зданиям, о которых рассказывал Козаржевский.

Нашей первой целью стала церковь Покрова в Филях[3], — замечательный образец нарышкинского барокко. День стоял солнечный, поэтому затейливый пятиярусный храм смотрелся просто сказочно, особенно по сравнению с другими постройками в том районе. А ведь я даже не подозревал, что на окраинах Москвы могут скрываться такие шедевры!

Позднее моя одноклассница несколько раз водила меня по Замоскворечью и Заяузью — самым богатым старинными церквями районам Москвы. Помню, как мы пробирались к Покровскому собору Марфо-Мариинской обители[4], на Ордынке. Лена указала дорогу в какой-то двор, где мы пролезли через дыру в заборе, приподняв за край лист жести, прикрывавшей отверстие. И вдруг внезапно очутились на небольшом пятачке возле храма, который напоминал старинные псковские церкви и показался мне очень древним. Но как же я был удивлён, когда услышал от одноклассницы, что собор построили в 1908-1912 годах по проекту Щусева, того самого Алексея Щусева, автора главной постройки Советского Союза, мавзолея на Красной площади! Кто бы мог подумать?

Однажды Лена сообщила, что сдавала зачёт самому Козаржевскому. Я сразу же заинтересовался:

— Серьёзно? Расскажи! Как всё прошло?

— Да плохо всё было. Он мне показал церковь, типичную церковь шестнадцатого века. А я почему-то сказала, что её построили в семнадцатом столетии. Сама не знаю, почему. Я, конечно же, исправила свою ошибку, но всё равно нехорошо получилось.

— А что потом?

— А потом Козаржевский спросил меня, откуда я родом. Я ему ответила, что из Хабаровска, а он тут же переспросил: «Это в Приморье?» Когда я объяснила — стыдно стало уже ему. Так что мы с ним оказались квиты, и он поставил мне зачёт. Но настроение испортилось у обоих…

________________________

[1] Один студент ВМиК спрашивает у другого:

— А ты не знаешь, почему цирк построили на проспекте Вернадского, а наш факультет — на улице Лебедева?

— Да потому, что два цирка на одной улице — это был бы перебор!

[2] Андрей Чеславович Козаржевский — советский и российский филолог-классик, специалист по истории античной литературы и преподаванию древних языков, москвовед. Он заведовал кафедрой древних языков на историческом факультете МГУ в 1967—1995 годах.

[3] Храм Покрова Пресвятой Богородицы в Филях — православный храм в Москве. Построен в 1690—1694 годах на средства Льва Нарышкина, (брата царицы Натальи Кирилловны).

[4] Марфо-Мариинская обитель милосердия — была основана великой княгиней Елизаветой Фёдоровной в 1909 году. Строительство соборного храма во имя Покрова Пресвятой Богородицы было поручено архитектору Алексею Щусеву и художникам Михаилу Нестерову, Никифору Яковлевичу Тамонькину и Павлу Корину. С 1945 года в обители располагалась Центральная художественно-реставрационная мастерская Игоря Эммануиловича Грабаря.

Таганка

Во втором семестре, благодаря Лене, я приобщился к другому виду искусств. Моя одноклассница тогда сильно увлеклась Театром на Таганке, невероятно популярным в восьмидесятые годы. Достать билеты на спектакли этого театра было очень трудно. А уж после приезда Юрия Любимова в Москву в мае 1988 года это стало и вовсе невозможно. Но Лену это не пугало.

Обычно мы встречались на выходе из метро «Таганская-Кольцевая» в половине седьмого, и за полчаса до начала представления моя одноклассница как-то исхитрялась выпросить в толпе у входа либо лишний билетик, либо, на худой конец, входное без мест. До сих пор не понимаю, как это ей удавалось?

Благодаря Лене я смог посмотреть несколько лучших спектаклей Театра на Таганке в последний относительно спокойный период его существования[1]. Это же потрясающе, когда видишь на сцене Аллу Демидову, Вениамина Смехова, Леонида Филатова, Бориса Хмельницкого, Николая Губенко, Валерия Золотухина. Живые легенды позднего советского театра и кино!

В июне в Москву вдруг приехал наш одноклассник Володя Б. Я встретил его в аэропорту Домодедово, а на следующий день начал водить по гостям. Лена при встрече предложила пойти в Театр на Таганке. Как всегда, на «лишний билетик».

В тот вечер нам жутко не повезло — в Москве проходила XIX Всесоюзная конференция КПСС. Её многочисленных региональных участников в тот вечер повели именно на Таганку — театр давал для них целевой спектакль. На Старой сцене для делегатов показывали «Мастера и Маргариту»! Это был в те годы, наверное, самый популярный в Москве спектакль!

Холёные дядьки в дорогих костюмах с одинаковыми значками на лацканах не обращали ни малейшего внимания на студентов, просящих лишний билет. Лене каким-то чудом удалось выпросить входное для Вовки, но на этом её везение закончилось. Больше ничего не получалось раздобыть даже ей.

Дали три звонка. Володя пошёл на спектакль, а мы с Леной остались у дверей старого здания театра. Когда билетёрши отправились пить чай с гардеробщицами, Лена заговорщицки мне прошептала:

— Я знаю, как ещё можно пройти.

Мы тихонько прошмыгнули в дверь налево от входа в вестибюль и начали на цыпочках подниматься по лестнице. Два пролёта из трёх были пройдены, но тут из-за спины раздался негромкий спокойный голос:

— Молодые люди! Куда это вы направляетесь? А ну-ка назад!

Пришлось возвращаться.

— Это Стас, администратор театра. Такой противный тип! — сказала Лена.

Всё первое действие «Мастера и Маргариты» мы простояли возле входа в театр. Нам довелось увидеть, как Виталий Шаповалов в облачении Понтия Пилата выбегал на улицу, вдохнуть хоть немного свежего воздуха.

— Жарко мне сегодня, просто ужас, как жарко! — жаловался он Стасу.

Во время первого антракта на выходе показался человек с билетом в руках. Одному из зрителей не понравился спектакль, и этот посетитель покинул театр, с радостью продав нам свой билет за полную стоимость. Но, увы, к нашему сожалению, этот человек оказался единственным дезертиром. Больше никто его примеру не последовал.

Пришлось решать проблему проникновения в зрительный зал, используя те ресурсы, которые имелась у нас в наличии. Сначала вошёл я, отыскал Володю и передал ему драгоценный билет. Потом наш одноклассник вышел на улицу и встретил Лену. После этого они прошли через бабушек-билетёрш, показав входное и вновь купленный билет с оторванным контролем.

Сработало! Антракт скоро должен был закончиться, так что Вовка ушёл на галёрку, где сидел во время первого действия, а мы с Леной направились в партер.

Зал оказался переполненным. Кроме места, билет на которое мы купили с таким трудом, других свободных сидений не наблюдалось. Поэтому нам с Леной пришлось располагаться вдвоём на одном кресле. Самое удивительное, что это получилось! Хорошо ещё, что наш ряд был первым после прохода. Хоть ноги удалось нормально поставить. Так мы и просидели два оставшихся действия, как два воробушка на жёрдочке.

А «Мастера и Маргариту» в Театре на Таганке я полностью посмотрел на пятом курсе. Но это уже совсем другая история…

________________________

[1] В 1992 году в театре на Таганке вспыхнул острый конфликт, и последовал раскол творческого коллектива. Часть труппы под руководством Николая Губенко образовала новый театр — «Содружество актёров Таганки», и разместились в новом здании Театра на Таганке. Любимов вместе с оставшимися актёрами продолжил работу в старом здании на Земляном Валу.

Лена и выборы

При всей прогрессивности Лениных взглядов, она была совершенно равнодушна к политике. Массовый энтузиазм, который охватил во время перестройки население нашей страны, совершенно не трогал мою одноклассницу. Она пламенно отстаивала права и свободы каждой отдельно взятой личности, но вовсе не стремилась вместе со всеми играть в демократию.

Однажды при встрече Лена скромно заметила:

— А я ходила на выборы в прошлые выходные.

Я очень удивился. Взгляды моей одноклассницы на политику были мне хорошо известны, поэтому я не мог представить себе, что же могло вызвать такой всплеск общественной активности с её стороны.

— Вот это да! И что же тебя побудило совершить такой подвиг?

— Не что, а кто! Дед сказал, что если я не пойду голосовать, то он отберёт у меня диктофон. А мне с ним так удобно, что я даже не знаю, как без него на лекции ходить. Привыкла уже к этому устройству.

— И за кого же ты голосовала?

— Не знаю.

— Это как?

— Очень просто! Я посмотрела на фотографии кандидатов на плакате — они все такое страшные! Один другого ужаснее! Поэтому я выбрала одного дядьку посимпатичнее, более или менее интеллигентного, с бородой. За него и проголосовала!

Глава 20. Наш декан

Деканом ВМиК и основателем нашего факультета был выдающийся советский математик Андрей Николаевич Тихонов. Можно сказать, что он стоял у истоков многих математических направлений.

Ещё в 1948 году Тихонов организовал вычислительную лабораторию для расчёта процесса взрыва атомной бомбы. ЭВМ тогда не существовало, и расчёты выполняли десятки вычислителей на трофейных электромеханических машинах "Мерседес". Если вспомнить, что сейчас для моделирования данных процессов используются суперкомпьютеры, то можно оценить всю грандиозность задачи. А Андрей Николаевич справился! Он разработал методы, которые позволили решить поставленные задачи.

Его интересы не ограничивались чистой теоретической математикой — Тихонов параллельно занимался ещё и геофизикой. Это привело его к проблеме решения некорректно поставленных задач. Андрей Николаевич разработал способ, позволявший решать такие задачи с любой наперёд заданной точностью. Этот метод стал известен во всём мире, как метод регуляризации Тихонова (Tikhonov regularization).

Широкий диапазон математических интересов Андрея Николаевича привёл к осознанию необходимости организовать факультет вычислительной математики и кибернетики при Московском государственном университете. Это произошло в 1970 году.

Ко времени нашего обучения в университете Тихонову было уже далеко за восемьдесят. Выдающийся советский математик крайне редко появлялся на ВМиК. Мне как-то довелось стать свидетелем визита почтенного академика. Двери лифта открылись, оттуда выскочили два человека в строгих костюмах и сразу стали по бокам, страховать. Затем двое других мужчин осторожно под руки вывели Андрея Николаевича. Тихо и медленно, подстраиваясь под шаг декана, вся группа направилась к его кабинету. В памяти остались согнутая старческой немощью фигура академика, седая борода клинышком и ясный бодрый взор сквозь очки с круглыми стёклами.

Один наш однокурсник как-то ехал с Тихоновым в лифте. В нижнем холле в кабину набилось очень много народа. Затем на пятом этаже гуманитарии вышли, оставив в лифте лишь студентов и сотрудников ВМиК. Кто-то из сопровождающих декана лиц попытался пошутить:

— Экономисты вышли, и воздух сразу же стал свежее!

Андрей Николаевич тут же отреагировал:

— А что же вы, дружок, при них-то молчали? Сказали бы им в лицо, что они воздух вам портят!

Шутник надолго умолк.

Студенты относились к Тихонову с большим уважением, как к небожителю. Во всех историях, которые я про него слышал, декан появляется, как некий добрый всемогущий Демиург-Математик. Его отношение к студентам в таких байках — подчёркнуто добродушное, отеческое. Вот пара подобных историй.

Студент ВМиК Коля Васечкин провёл бурную ночь за преферансом и решил утром не ходить на занятия. А надобно сказать, что ещё в начале восьмидесятых годов двадцатого века практиковалась такая воспитательная или, скорее, надзирательная мера, как обход общежития администрацией факультета с целью выявления прогульщиков.

И вот, дверь в Колину комнату неслышно открылась, и туда тихонько вошли декан Тихонов и его свита из учебной части. Но, видимо, какой-то шум-таки донёсся до ушей Васечкина.

Приоткрыв один глаз, Коля заметил гостей.

— Тихонов?! Андрей Николаевич?! — сонно улыбнулся студент-прогульщик, затем пробормотал: — Приснится же такое!

После чего перевернулся на другой бок, досматривать сладкие сны. Говорят, что добрый декан ВМиК лишь рассмеялся и дал указание никаких карательных мер к Коле не применять.

В другой истории, происходившей уже на факультете, некий студент Вася Петькин вышел из аудитории злой, как сто чертей. Ему не поставили зачёт и отправили на второй заход.

Стоя перед друзьями в холле у расписания, Вася, негодуя, громко высказывал своё отношения к преподавателям:

— Да они меня задолбали! Да я им всем кузькину мать покажу! Да я ВМиК сожгу, а на костях Тихонова плясать буду!

Выпалив все эти гневные тирады, крикун вдруг обратил внимание на то, что его друзья внезапно притихли и начали отходить подальше от него.

Петькин оглянулся и с ужасом заметил, что позади него стоит декан факультета и улыбается. Вася вдохнул воздух, но ничего не смог сказать и так и застыл с раскрытым ртом. Круглыми как блюдца глазами он смотрел на Тихонова и не знал, что предпринять.

Андрей Николаевич, удовлетворившись произведённым эффектом, отечески похлопал Васю Петькина по плечу и миролюбиво произнёс:

— Ничего, молодой человек! Со всеми бывает! — и спокойно удалился.

И опять же, у этой истории — счастливый финал. Дурацкая встреча с деканом осталась для Васи без последствий. А злополучный зачёт он успешно сдал со второй попытки.

Андрей Николаевич Тихонов (1906 — 1993).

Глава 21. Как я стал двоечником. Зачёт по матану

А тем временем, как всегда, внезапно, подкралась сессия. И не сказать, что она была слишком сложной, просто некоторые как-то уж очень расслабились за весну.

Капустин лютовал с зачётом по математическому анализу. И куда только подевался тот ироничный здоровяк, который развлекал нас шуточками на первых семинарах? Его место занял угрюмый детина, верный продолжатель дела Игоря Агафоновича Борачинского, беспощадный к врагам математического анализа…

Николай Юрьевич усиленно пичкал нас заданиями на несобственные интегралы[1], с которыми большинство группы не слишком хорошо разобралось. В результате, с первого захода зачёт получили лишь единицы.

Казалось бы, проштудировал теорию, посмотрел, как решаются задачки, с которыми не смог справиться в предыдущий раз, и вперёд, на новый зачёт, за победой — чего уж проще? А вот и нет! В следующий раз Капустин давал какие-то новые задания, а мне снова не удавалось угадать, сходятся эти интегралы или не сходятся! Проклятые несобственные интегралы первого и второго рода уже снились мне по ночам, но легче от этого не становилось.

Короче говоря, я, как и некоторые мои знакомые, не смог получить допуск к сессии из-за одного несданного зачёта по математическому анализу. Первый экзамен наша группа сдавала без меня.

В июне состоялась студенческая комиссия. К моему величайшему удивлению, оказалось, что таких, как я, на нашем курсе оказалось очень много. Для комиссии была зарезервирована аудитория, в которой когда-то на вступительных экзаменах абитуриенты второго потока писали сочинение. То есть студентов-неудачников набралось человек восемьдесят — практически пятая часть курса!

Подозреваю, что учебная часть факультета тоже пришла в ужас от осознания этого факта и приняла какие-то меры. Кровожадный Капустин на время комиссии вдруг совершенно неожиданно стал добрым и любезным Николаем Юрьевичем. Без зачёта в нашей группе не остался никто. Такую же метаморфозу претерпели и другие преподаватели: в своих группах они поставили зачёт почти всем. Почти…

Одним из немногих, кому не повезло, стал Серёжка Питалов. В то время как большинство из нас, сдав решения своих заданий на проверку, с надеждой бродило у дверей аудитории, Сергей пошёл к метро, покупать цветы для любимой девушки. И в самый ответственный момент, когда комиссия из семинаристов-матанщиков зазывала студентов для воспитательной беседы, а потом и для долгожданной отметки в зачётке, Питалова не оказалось на месте.

Он опоздал всего лишь на полчаса! Но этого оказалось достаточно — наш друг вернулся слишком поздно! Серёжкин злой гений, Борис Иванович Березин, к тому времени покинул аудиторию и скрылся в неизвестном направлении.

После этого Питалов не имел больше ни малейшего шанса получить зачёт по математическому анализу. Злопамятный Березин сделал всё, чтобы наш друг оказался не допущен к сессии. В конце концов, Серёжку отчислили. Из-за букета! Надо же было Питалову так неудачно, так не вовремя отлучиться с факультета!

Хотя, точнее, наверное, будет сказать, что Серёжка пострадал из-за своих опозданий на первую пару по понедельникам в первом семестре. А ещё точнее будет сказать, что наш друг вылетел из университета из-за неудачного для него графика движения электричек. Вот они, те самые случайности, что несут нас куда-то по реке жизни…

________________________

[1] Определённый интеграл называется несобственным, если область интегрирования является бесконечной или подынтегральная функция является неограниченной в окрестности некоторых точек области интегрирования. В зависимости от этих условий различают несобственные интегралы первого и второго рода.

Четверо на природе

В июне мы вчетвером решили выбраться на природу. Мы — это два Димы, Руст и Серёжка Питалов. Требовалось немного развеяться после столь неудачного начала сессии. Остальные наши друзья по университету успешно сдали все зачёты и теперь занимались, готовились к экзамену, закопавшись в учебниках и конспектах, и выезжать куда-либо из общежития отказались наотрез.

Кто-то из четверых предложил поехать на Битцевские пруды. Остальные сразу же согласились, поскольку других интересных мест поблизости не знали.

В назначенный день вся компания собралась рано утром и отправилась в путь. К девяти часам мы уже доехали на метро до «Юго-Западной», где закупили провизию для похода в большом универсаме. Затем, уже с припасами, на каких-то автобусах добрались до МКАДа.

В паре сотен метров от дороги действительно обнаружились пруды. Первое место отдыха нам не понравилось — там было слишком многолюдно. На импровизированной «тарзанке» (кусок каната с узлом на конце, привязанный к ветке дерева над водой) веселилась детвора. Поблизости уже позвякивала бутылками краснолицая компания. Оглядев всё это безобразие, мы отправились дальше и вскоре вышли ко второму пруду, более тихому.

Местность не отличалась особенной живописностью, но вокруг росли деревья, а вода в пруду была достаточно чистой для купаний. Что ещё нужно бедным студентам?

Димыч полез в пруд первым, чуть позже в воду отправились Руст с Серёгой. Мы все искупались, а потом я даже внимательно перечитал несколько страниц из взятого с собой учебника. Правда, на природе математика в голову совершенно не лезла. Димыч тем временем обнаружил за мыском какую-то корягу, которую попытался отбуксировать к месту нашего лагеря.

Как водится, развели костерок и что-то пожарили на его пламени. Аппетит у всех разгулялся нешуточный, поэтому всё, что было куплено в универсаме на «Юго-Западной», сразу же нашло себе самое достойное применение.

Позже Руст прочитал нам целую лекцию о любви к природе, матери нашей, а мы стояли возле кострища и ехидно ему хлопали, побуждая перейти от риторики к активным действиям. Но Сашку просто так на испуг взять не удалось. Наш велеречивый друг вещал ещё минут пятнадцать, прежде чем совместными усилиями все следы нашего пребывания на природе были торжественно закопаны в землю. Учиться как-то совершенно расхотелось. А затем погода окончательно испортилась — начался мелкий мерзкий дождик.

Я решил переждать его под покрывалами, взятыми из ФДС-7 для нашего пикничка. Остальные же отсиживались в пруду. Вылезать им показалось холодно, в то время как в воде было тепло. Когда дождь усилился, мне пришлось прятать вещи под своим импровизированным тентом, а эти трое, сидя в воде, вразнобой кричали, что, по их мнениям, нужно спасать в первую очередь. Мнения, почему-то, сильно разнились. Серёга потом ворчал, что кто-то его ботинки поставил к дереву так, что струйки воды стекали по стволу прямо в них…

Раздались отдалённые громовые раскаты. Руст завёл с Димычем теоретическую дискуссию на метеорологические темы: Сашка, держась за обломок ветки, отходивший от мокрой коряги, спрашивал, может ли в него попасть молния, и что с ним будет, если это произойдёт. Дима-большой придерживался той точки зрения, что выступающий над поверхностью воды предмет, например, голова Руста, увеличивает вероятность попадания, и в связи с этим предложил Сашке нырять сразу, как только тот увидит молнию. После этого трое доброжелателей наперебой начали кричать «Молния сзади!», а Руст добросовестно погружался в воду с головой каждый раз. В конце концов, когда все насмеялись до колик, Сашка ещё выдал фразу, в которой попросил нас, в том случае, если в него попадёт-таки молния, чтобы мы его сняли с рогульки, за которую он держался, напомнив нам одноимённый рассказ М. Зощенко. Это вызвало новый взрыв смеха, громче прежнего…

Но дождик оказался упорным. Моим друзьям всё-таки пришлось вылезти из тёплой воды. Когда потоки с небес немного ослабли, мы кое-как собрались и поплелись по начавшей раскисать дороге ко МКАДу…

Как я был козлом-провокатором

Получив-таки допуск к сессии, я начал готовиться ко второму экзамену — к алгебре. Курс второго семестра по этому предмету не был таким уж сложным, но в списке тем имелись две или три, которые воспринимались особенно тяжело (например, теоремы Тихонова, нашего декана). Хоть я их и перечитывал раз за разом, но всё равно суть этих вопросов почему-то ускользала из разума, оставалась не понятой во всех деталях. Не помогал даже такой действенный метод, как написание шпаргалок.

Вообще, могу сказать, что первые два года я никак не мог найти оптимальную стратегию подготовки к экзаменам. Тупое перечитывание «в лоб» текста учебника и конспектов почему-то не приводило к запоминанию материала. Мозг отторгал лошадиные дозы формулировок и доказательств. Для эффективной проработки и запоминания информации требовалось что-то другое. Но что? А ответ имелся в наличии, буквально под носом. Достаточно было лишь спросить у Поручика, что делает он при подготовке к экзаменам. Но такая простая мысль мне даже в голову не приходила…

В назначенный день поехали мы на факультет. Я, как всегда, надел пиджак поверх рубашки. День стоял солнечный, но погода в июне часто была очень изменчивой: утром солнце, а после обеда вполне мог и дождь начаться с сильным ветром.

Алгебру у нас принимали в маленькой аудитории, рассчитанной на одну группу. Одним из экзаменаторов совершенно предсказуемо оказался Говоров Валерий Михайлович, наш семинарист по алгебре. Тогда ему было сорок шесть лет, но выглядел он значительно старше. Говоров был одним из тех, чей вклад в создание учебника по математическому анализу особенно отмечался в обоих предисловиях к «синему кирпичу».

Со студентами Валерий Михайлович занимался всегда вдумчиво и методично. Определённо, он имел талант педагога, столь редкий на нашем факультете. Одно было плохо: Говоров почему-то слишком много внимания обращал на меня. Видимо, я ему не нравился.

Помню, что ещё в первом семестре, когда мы писали контрольную по аналитической геометрии, наш семинарист буквально задёргал меня. Малыш что-то шепнул мне забавное, типа, пошутил, я Малышу ответил, а Говоров — тут как тут! Уже стоит рядом, делает мне замечание и на листике красной пастой галочку ставит. Мол, поставит оценку на балл ниже. Вот такая сверхбдительность.

И на экзамене по алгебре, стоило мне войти в аудиторию, как Валерий Михайлович тут же бросил на меня внимательный подозрительный взгляд, а потом поинтересовался:

— Не жарко ли вам будет в пиджачке-то?

Вот тут у меня что-то и ёкнуло в душе, что-то сломалось.

Вытянул я билет, посмотрел на вопросы — и ужаснулся. В-аккурат те самые темы, которых я боялся! Говоров усадил меня для подготовки на самую первую парту и начал демонстративно наблюдать. От такого повышенного внимания мне сразу сделалось нехорошо. А тут ещё и желудок начал ругаться — не стоило мне перед экзаменом завтракать, ох, не стоило!

Посидел я минут двадцать за столом и понял: не могу я готовиться к экзамену. Не мой сегодня день. Встал я, подошёл к экзаменатору и отдал ему билет. Дескать, ухожу. Пойду на пересдачу в следующий раз.

Говоров немножко удивился. Он, вероятно, ждал, что я сейчас начну ужом извиваться, пытаться достать шпаргалки, незаметно списывать. А такого варианта развития событий, думаю, он не предполагал. Но со мною Валерий Михайлович спорить не стал. Кивнул головой и отпустил из аудитории.

Вышел я, вздохнул, взгрустнул и уселся на подоконник переживать свою жалкую участь. Тут слышу — дверь аудитории открывается и оттуда выходит Димыч, за ним — Руст, а за ними — кто-то из девчонок, а потом ещё кто-то из ребят.

Я сразу к ним:

— А вы почему ушли?

— А ты на себя посмотри!

Как потом рассказывал Димыч, Говоров был потрясён таким массовым уходом студентов из аудитории. Моему соседу даже показалось, что наш экзаменатор был готов поставить всем уходящим как минимум тройки, лишь бы только они не уходили. Но, Валерий Михайлович, конечно же, понимал, что это было бы неправильно и нечестно по отношению к остающимся в аудитории студентам.

А я почувствовал себя последней сволочью, козлом-провокатором на мясокомбинате. Понятно, что и Сашка, и Димка вполне отдавали себе отчёт в собственных действиях и прекрасно могли решать сами, как им поступать в данной ситуации. Но я был уверен, что своим уходом с экзамена подтолкнул их к такому же поступку…

На краю пропасти

На следующий день в Москву внезапно приехал мой одноклассник Володя Б. Мы с ним когда-то ходили в один детский сад, потом вместе учились в восьмилетке, после чего оба перешли в другую школу, в математический класс.

Понятное дело, что за Вовкиным приездом последовали экскурсии по Москве, встречи с нашими одноклассниками, походы в театр под патронажем Лены. А потом мы с Володей ещё и съездили на пару дней в Ленинград. Прямо во время сессии.

Следующим экзаменом, который наша группа должна была сдавать, числилась история КПСС, которую мне поставили «автоматом». После — «Вычислительные машины». Я был уверен, что готов к этому экзамену на сто процентов, потому и отважился на поездку.

В северной столице мы замечательно провели время. Посетили Царское Село, белыми ночами бродили вместе с одноклассниками по берегам Невы и т.д. В Москву я вернулся за день до экзамена. Пробежался ещё раз по темам. Вроде бы, всё было понятно, никаких вопросов не возникало. Правда, среди экзаменационных тем имелась парочка таких громоздких и необозримых, что даже лектор разбил их на части и официально разрешил брать на экзамен блок-схемы по каждому кусочку. Полное описание проходов ассемблера и редактора связей со всеми сопутствующими действиями и операциями. Но с ними я разобрался нормально и особых трудностей не видел.

И вот день экзамена наступил. Сдавали мы снова в обычной семинарской аудитории. Взяв билет, я сел готовиться. Не прошло и пяти минут, как меня попытался вызвать отвечать Валерий Иванович Родин, наш куратор. Я возмутился, сказав, что только пришёл. Экзаменатор от меня отстал, но зачем-то подошёл к лектору по ЕС ЭВМ и автору учебника по автокоду, Трифонову, и что-то шепнул ему на ухо. Лектор внимательно на меня посмотрел тяжёлым взглядом, но ничего не сказал.

Тем временем отвечать пошёл Димыч. До меня донеслись обрывки беседы:

— А зачем ассемблеру два прохода, если в Паскале, языке высокого уровня, один?

— В Паскале не совсем один проход, а, скажем так, полтора.

—???.. Откуда у вас такие познания?

— Да так. Интересовался...

Я ещё подумал, что Димыч — пижон. Даже во время экзамена решил повыпендриваться! Чуть позже меня вызвал отвечать Трифонов. Он слушал мой ответ по билету с непроницаемым лицом. По виду экзаменатора нельзя было сказать, правильно говорю, или нет. В какой-то момент времени, вероятно, я сболтнул что-то лишнее, потому что Трифонов задал дополнительный вопрос. И опять мой ответ буквально повис в воздухе.

Я привык к тому, чтобы видеть реакцию преподавателя. В школе иногда даже умудрялся получать пятёрки, не готовясь, реагируя лишь на мимику учителя, слушающего меня. А тут такая незадача! Трифонов сидел, загадочный как сфинкс, и его молчаливость и неподвижность меня угнетали и даже пугали. Вероятно, в расстроенных чувствах я наговорил какую-то откровенную нелепицу, потому что мой экзаменатор, наконец-то, хоть как-то обозначил своё присутствие.

Он вымолвил:

— Два балла. Вы получаете двойку.

Его слова прозвучали, как гром среди ясного неба. Почему два балла? Что я ему сказал не так? Но Трифонов, ошарашив меня, больше не вымолвил ни слова. Что-либо объяснять он явно не собирался.

Выйдя из аудитории, я не знал, что делать. Чувствовал полный упадок сил и духа. Всё случившееся напоминало мне проваленный экзамен в военно-инженерное училище. Та же самая ситуация: я всё прекрасно знал и при подготовке упустил лишь какой-то частный вопрос. Но именно этот вопрос меня и приводил к неудовлетворительному исходу! Это просто фатум какой-то! Ну не должно же так происходить раз за разом!

К моему великому счастью, девчонки из группы сразу же дали мне чистый лист бумаги и продиктовали текст петиции. Дескать, группа номер 116 просит учебную часть и заместителя декана по учебно-воспитательной работе разрешить студенту такому-то пересдачу экзамена по программированию. Студента такого-то одногруппники характеризируют, как безусловно положительного, и так далее, и тому подобное. Потом девчонки обежали всех моих одногруппников, собрали их подписи и вернули мне лист с петицией.

Эх! С какими замечательными людьми я учился! Если бы не они — где бы сейчас я был? Снова пришли в движение загадочные неведомые силы природы. В который раз меня подхватывала река жизни и бережно несла туда, куда хотела.

С подписанной бумагой я отправился в учебную часть, а потом в деканат. Валерий Григорьевич Сушко, наш тогдашний заместитель декана по учебной работе, брезгливо, двумя пальчиками взял у меня петицию, показал её членам комиссии и ехидно произнёс:

— Поглядите! Этот уже ходатайство от группы настрочил!

Но пересдачу мне всё-таки разрешили, назначив экзамен на следующий день.

По пути в общежитие я попал под дождь. Под настоящий всепроникающий летний ливень. Сначала я ещё пытался как-то ёжиться, закрывать руками от воды грудь и лицо. Но, быстро поняв тщетность этих попыток, решил поступить прямо противоположно — максимально открыться дождю и получать от него удовольствие.

Я подставил лицо под мощные тёплые струи. Это оказалось на редкость приятно! Потоки воды с небес в одно мгновение окатывали меня с головы до ног. И как же это было замечательно! Казалось, что вместе с каплями дождя, стекающими по мне на асфальт, уходило моё плохое настроение. Ливень смывал с меня всё невезение, все плохие эмоции, накопившиеся за провальную сессию, всю усталость от подготовки к экзаменам, все упадочнические мысли. И в то же самое время живительная влага наполняла меня новыми силами и энергией.

В общежитие я вернулся бодрым и весёлым, как будто и не было всех этих досадных неудач. Взял у Поручика конспект лекций и вдумчиво проштудировал весь семестровый курс. На этот раз голова была ясной, как никогда до этого. Снова вернулась почти забытая способность к сверхконцентрации.

Утром отправился на факультет пересдавать «Вычислительные машины». И как будто вчерашний дождь влил в меня ещё и солидную порцию везения — в этот день всё складывалось в мою пользу.

В аудитории внезапно появился совершенно незнакомый преподаватель, который и принимал у меня экзамен. Перед этим мне попался нормальный билет, посвящённый курсу программирования, а не архитектуре ЕС ЭВМ. Я бодро изложил всё по билету, так же бодро ответил на дополнительные вопросы, которых — снова везение — оказалось немного. Незнакомый преподаватель поставил мне пятёрку, после чего вышел из аудитории. Абрамов, наш лектор по Паскалю, очень удивился, но возражать не стал. На нашем факультете случалось много чего странного…

Спасибо, летний дождь! Спасибо за твоё чудесное вмешательство в мою судьбу! Спасибо, что влил в меня новые силы, встряхнул и успокоил меня!

Из каких транзисторов сделан Ассемблер

У соседа по комнате воспоминания об экзамене по «Вычислительным машинам» были скорее юмористическими. Димыч с Рустом всю ночь перед экзаменом провели за спорами об отечественной литературе, о критике. А чтобы спорилось увереннее — к экзамену же готовились, — мои друзья периодически капали в чай настойку элеутерококка.

Димыч тогда перед выходом из общежития дочитал толстый «кирпич» по программированию лишь до стековых машин. Больше не успел.

Когда мой сосед добрался до аудитории — оттуда вышел Поручик, уже сдавший экзамен на пять. Попросили зайти одного студента, зашли двое. И тут в дверях показался Валерий Иванович Родин, с которым у Димыча были неплохие отношения. Моему соседу было предложено зайти, после чего наш куратор отправился к себе на кафедру алгоритмических языков.

Но Димыч не торопился. Со всеми поздоровался, а потом открыл «кирпич» по программированию. Только прочитал заголовок «Стековые машины», как в коридоре снова появился Родин и чуть ли не силой втолкнул моего соседа по комнате в аудиторию на экзамен. Димыч успел лишь взять у Поручика шпаргалки со схемами, относящимися к ассемблеру. Но у Валерки оказалось всего две бумажки — первый проход чего-то одного и второй проход чего-то другого, а что от чего, мой сосед по комнате ещё тогда не запомнил. Но сунул в карманы зачем-то. Вытащил Димыч, естественно, билет со стековыми машинами и первым проходом ассемблера. Разумеется, сразу затосковал.

Рядом Ольга К. готовилась к ответу, наша староста. Димыч попросил у неё шпаргалку по машинам — Ольга вынула «гармошку» из очечника, а там два примера разной разрядности. Засада... Но Димыч разобрался с разрядностью, понял систему команд, создал свою по тому же принципу. Уразумел, что на первом проходе ассемблера нет генерации кода, и решил отвечать без блок-схемы. Понадеялся на русский авось.

Пока мой сосед готовился, прямо перед ним отвечала Таня С. Преподаватель с кафедры алгоритмических языков, косивший на один глаз, сразу её оборвал:

— Подождите, вот Вы говорите «ассемблер», а что это такое?

— Ну вот, ассемблер — у него два прохода... — и дальше у Тани бойко, в общем-то, получалось что-то рассказывать.

Но преподаватель с АЯ её опять остановил. И пошли наводящие вопросы:

— Ассемблер, что же это такое — устройство, программа или что-то ещё?

— Устройство, — сгоряча ляпнула Таня.

Экзаменатор повёл себя по-джентльменски: он не стал злорадствовать, он принял во внимание экзаменационное волнение и дал ещё подсказку из разряда sapienti sat:

— А на чём это устройство: на лампах, на транзисторах или на микросхемах?

Но Танька уже впала в ступор и экзамен в результате не сдала. Потом она ходила по общаге, приставая ко всем знакомым, и спрашивала, рассказывалось ли на лекциях про лампы и транзисторы. До сих пор вспоминаются её жалобы:

— Откуда мне знать, из каких транзисторов сделан этот ассемблер?

Таня горячо убеждала всех, что её банально «топили», задавая вопросы о том, чего не было.

А Димыч, поняв, что, в принципе, без схемы по вопросу писать нечего, а после двух двоек ему и тройки хватит, настрочил на листочке определение, что такое ассемблер, и на этом остановился.

Отвечать моему соседу по комнате довелось всё тому же сотруднику кафедры АЯ, косящему на один глаз. Но Димыч уже был готов к его повадкам. Поэтому на второй вопрос билета начал отвечать примерно так:

— Ну, схему я не стал рисовать в силу её громоздкости, — на что сразу получил такой комментарий:

— Да с этой схемой я и сам не очень-то разбираюсь.

Тогда Димыч перевернул свой листок и зачитал дальше:

— Ассемблер, это…

Коварный преподаватель тут же спросил:

— А зачем ассемблеру два прохода, если в Паскале, языке высокого уровня, всего один?

И тут Димыч произнёс поразившую меня фразу про полтора прохода. Казалось, что всё хорошо, но вдруг началось неприятное: мой сосед по комнате начал в буквальном смысле отключаться. Как радиоприёмник, у которого внезапно сели батарейки. Сказалась бессонная ночь, а действие элеутерококка, вероятно, закончилось, и организм настойчиво потребовал недополученного отдыха.

Димыч пытался сконцентрироваться и вроде бы понимал каждое услышанное слово, но слепить вместе хотя бы два из них ему не удавалось. Вот это был полный крах всех надежд. Дима-большой натурально не понимал, что ему говорил преподаватель на экзамене.

Ситуация усугублялась тем, что экзаменатор косил. Мой сосед по комнате не мог определить, куда преподаватель смотрит! То ли на листок, то ли на Димыча, то ли вообще в сторону. И куда в таком случае смотреть отвечающему? В глаза? Но в какой из них? Или на листок, на котором кроме определения ассемблера нет ничего? В общем, неловко было…

Но Димыч решил так: ждать вопросительную интонацию, предельно концентрироваться и просить повторить вопрос. И ему стало полегче. Мой сосед сидел за столом, ждал вопроса, не вникая в звуки. Ждал, ждал — и уснул. Сидя. Почти как Лерыч!

Он не смог сказать, сколько проспал — может, минут пятнадцать, а может, полсекунды. Не важно. Но Димыч выспался. Сознание к нему вернулось. Он посмотрел: в аудитории сидит, экзамен вокруг все сдают и мужик рядом чего-то бормочет.

Мой отдохнувший сосед решил послушать, что тут за монолог звучит. И вдруг поймал фразу:

— Ну, к экзамену это не относится.

До Димыча дошло, что его уже на кафедру алгоритмических языков зазывают. Значит, сдал он экзамен и, как оказалось, на пять! А экзаменатор подошёл к преподавательскому столу, поставил отметку в ведомости и что-то начал рассказывать подошедшему Родину. Куратор же наш слушал своего коллегу и почему-то пытался в это время пронзить Диму-большого взглядом насквозь, как пикой.

Валерий Иванович почти всегда ходил в очках с затемнёнными стёклами. В совокупности с причёской «ёжиком» это делало его похожим на неформала. Но вот взгляд у Родина был очень колючим. Не злым, нет, но таким пристальным, что Дима-большой чувствовал его даже спиной, даже через затемнённые стёкла родинских очков. Поэтому когда наш куратор уколол взглядом Димыча, мой сосед поспешил удалиться из аудитории…

Ваш папа математик?

Но расслабляться мне ещё не стоило. Необходимо было обязательно пересдать алгебру и математический анализ. Три дня напряжённого мозгового штурма привели почти к полному отказу высшей нервной деятельности, поэтому на пересдачу алгебры я отправился с надёжным носителем информации — общей тетрадкой с конспектами лекций.

Вытянув билет, посмотрел на вопрос — «Альтернатива Фредгольма[1]». Мама дорогая! Это, конечно, не теоремы Тихонова, но по данной теме туман в моей голове был почему-то особенно густым. Ничего из лекций, прочитанных много-много раз, в памяти не отложилось.

Меня пригласили присесть для подготовки к ответу на самом первом ряду, нос к носу с экзаменатором. Очень волнительно!

Собрав остатки самообладания, я достал из-за пояса тетрадку и раскрыл её под столом на своих коленях. Начал писать ответ по билету. Но не успел я нацарапать и дюжины строчек, как ко мне подошла Галина Динховна Ким и что-то строго произнесла.

Сердце заколотилось, как бешенное. Мне сделалось совсем плохо! Мало того, что ничего не помню, так ещё, похоже, меня поймали во время списывания!

Мысли метались, соображать, что же мне делать, не получалось. В панике я готов был сорваться с места и рвануть, куда глаза глядят!

Но тут Ким повторила свою реплику:

— Пересядьте, пожалуйста, за другой стол! Я здесь буду принимать экзамен у вашего однокурсника.

Фу! Пронесло! В суматохе мне удалось незаметно подхватить падающую с коленей тетрадку и перебраться на место в последнем ряду. Тут уже не так было страшно списывать. Восстановив по конспекту содержание вопросов, я немножко пришёл в себя и как-то разобрался с теорией.

Вскоре Галина Динховна вызывала меня отвечать. В зимнюю сессию, полгода назад, я уже сдавал ей экзамен — по математическому анализу. Тогда Ким поставила мне лишь трояк. Поэтому шёл к ней с нехорошими предчувствиями.

Осторожно озвучил всё, что написал по билету. При этом тщательно старался не сказать ничего лишнего. Но вскоре выяснилось, что я написал полную ерунду: «Альтернативу Фредгольма» сформулировал, как причину и следствие (если → то), хотя она является именно альтернативой (или так — или по-другому). Всё! Кошмар! Похоже, что это последний провал!

Но, к моему великому удивлению, Галина Динховна дружелюбно и вежливо меня поправила и попросила, чтобы я переформулировал этот математический факт в корректной форме. Затем Ким начала у меня дознаваться, не математик ли мой отец? Ей во время работы неоднократно встречались коллеги, мои однофамильцы. Поболтав так со мною немножко, она не задала никаких трудных дополнительных вопросов, а спрашивала лишь очевидные элементарные вещи.

После этого короткого блиц-опроса Галина Динховна поставила мне "хорошо", вместо ожидавшегося, да и, пожалуй, более заслуженного "удовлетворительно". Похоже, в мою пользу сыграл тот факт, что в зачётке все оценки, кроме поставленных Ким, были "пятёрками". А может быть, просто-напросто у Галины Динховны в тот день было особенно хорошее настроение...

________________________

[1] Предельно упрощённо Альтернативу Фредгольма можно сформулировать так: Если однородное интегральное уравнение Фредгольма имеет только тривиальное решение, то соответствующее неоднородное уравнение всегда имеет одно и только одно решение. Если же однородное уравнение имеет некоторое нетривиальное решение, то неоднородное интегральное уравнение либо вовсе не имеет решения, либо имеет бесконечное число решений в зависимости от заданной функции.

Последний экзамен летней сессии

Математический анализ я сдавал уже в конце августа. Времени на подготовку было — навалом. Казалось, что за два месяца можно разобраться во всех непонятных вопросах. Однако отсутствие у меня эффективной стратегии подготовки к экзамену привело, как всегда, к тому, что в голове опять оставалась лишь каша из обрывков много-много раз прочитанных формулировок и доказательств. Даже написание подробных шпаргалок по каждому вопросу не улучшило ситуацию. Не шёл математический анализ в мою голову, никак не шёл!

Пересдачу экзамена принимал в тот раз Борис Иванович Березин. К великому счастью всех переэкзаменовщиков, настроен он был на редкость миролюбиво. Раздав билеты, Березин грозно сказал, что выгонит любого, кто будет списывать, а потом покинул аудиторию, оставив студентов наедине со своими шпаргалками почти на час. За это время можно было совершенно спокойно подготовиться к ответу.

К несчастью, меня одолела паническая атака: я никак не мог найти в стопке добросовестно подготовленных шпаргалок нужные. Меня настолько сильно колотило от волнения, что даже такая простая операция, как поиск, не получалась. Мозги отключились, пальцы не слушались из-за трясучки.

Что делать?

Помогло то, что в аудитории присутствовал мой хороший знакомый. Я обратился к нему с необычной просьбой — найти в моих шпаргалках те две, которые соответствуют вопросам в экзаменационном билете. Знакомый, конечно же, удивился, но в такой безделице не отказал. Остальное было делом техники.

Когда Борис Иванович вернулся в аудиторию, все студенты подготовились к ответу. Минут через десять меня вызвал незнакомый преподаватель, глянул на лист с каракулями, выслушал сбивчивый ответ, быстро задал несколько дополнительных вопросов, поставил трояк и отпустил на все четыре стороны. Ужасная вторая сессия для меня закончилась. Никогда я не был так близок к вылету из университета, как тем летом, но всё как-то само собой сложилось так, что река жизни принесла меня туда, куда хотела...

Злоключения Руста

Руст с Димычем на следующий день тоже пересдавали последний экзамен. Им оставалась алгебра. Всё происходило в большой аудитории на шестом этаже, прямо напротив учебной части. Там время от времени защищали свои кандидатские диссертации сотрудники факультета. Обычно дверь в эту аудиторию никогда не закрывалась, уж не знаю, почему, поэтому желающие могли составить себе представление о тематике научных работ. Ну и на экзамен мог в любой момент заглянуть кто-нибудь из преподавателей.

Сашка сидел перед Димычем, а тот нагло перекатывал ответ по билету со шпаргалки, написанной красными чернилами на большом листе формата А4. У Руста же в столе лежала тетрадь с конспектами, которой он даже не пользовался. И тут, совершенно некстати, в аудиторию зашёл Воронин, наш начальник курса.

Да-да, это тот самый человек, который отказался мне помочь при поступлении в университет. Димкиных красных шпаргалок он почему-то не заметил, но зато коршуном накинулся на Руста. Как Воронин смог углядеть Сашкины конспекты в парте — это смог бы сказать лишь сам Владимир Павлович. Но расправа последовала немедленно: наш друг был с позором изгнан из аудитории.

Для Сашки этот инцидент грозил отчислением, поэтому нужно было обязательно что-то предпринять. Но что? К счастью для Руста, поблизости оказалось немало одногруппников и одногруппниц. Все принялись горячо обсуждать ситуацию и пути выхода из этого сложного положения.

Димыч отправился звонить Родину. Тот дал ему совет: в разговоре с Ворониным напирать на то, что во время экзамена Сашкины знания не были оценены, что реально имел место лишь факт нарушения дисциплины, а задача экзамена — именно оценивать знания.

Отправились все вместе к начальнику курса. Владимир Павлович в ответ на все наши доводы заявил, что в данной ситуации поставить оценку может лишь преподаватель, который вёл у нас семинары. Воронин лукавил: он-то знал, что Говоров болеет, и что на факультете мы его не найдём. А сообщить домашний адрес Валерия Михайловича наш начальник курса наотрез отказался.

Ситуация становилась патовой. Что предпринимать дальше — никто из нас не понимал. И тут девчонки увидели свою преподавательницу немецкого языка. Ту самую, которая вела занятия в «сильной» подгруппе. Эта достойная женщина внимательно выслушала своих учениц и тут же вызвалась помочь Сашке. Она сходила в факультетский отдел кадров и узнала там домашний адрес Говорова.

Мы все радостно побежали к Воронину за экзаменационной ведомостью. Очень неохотно, но всё-таки Владимир Павлович эту ведомость выписал. А затем наша компания понеслась к Говорову домой. В массивном сталинском доме возле цирка, напротив метро «Университет», мы с третьей попытки отыскали нужный подъезд. Затем нас довольно злобно облаяла соседская собака из-за двери. А Говорова, к сожалению, не оказалось дома.

Поникшие, мы поплелись на факультет, снова нашли Воронина, рассказали ему о проблеме. Но наш начальник курса сказал, что ничем не может нам помочь. Ещё он сказал, что до пяти часов будет находиться в компьютерном зале СП «Диалог», а потом пойдёт домой. И если мы до этого времени не решим Сашкину проблему, то потом уже не решим её никогда.

И тут нам снова повстречалась преподавательница немецкого языка «сильной» подгруппы. Она снова нас выслушала, куда-то удалилась, а вернувшись, сказала, что дозвонилась Говорову, и что тот не будет возражать против Сашкиного визита к нему домой сейчас же.

Поблагодарив хором добрую женщину, мы побежали к метро «Университет». К Валерию Михайловичу на этот раз поднимался один лишь Руст. Мы его даже перекрестили на всякий случай. Вернулся Сашка подозрительно быстро. Народ насторожился, но Руст сразу всех успокоил. Валерий Михайлович отнёсся к нашему другу со снисхождением. Пожурив его за списывание, Говоров договорился с Сашкой так: в данный момент он поставит ему "удовлетворительно" авансом, но потом за сентябрь Сашка должен будет сдать этот экзамен постфактум.

Таким образом, Руст оказался спасён. Димыч всё поглядывал на часы — есть ли ещё у нас время до ухода Воронина, но остальные уже расслабились, и вместо того, чтобы пулей лететь на факультет, отправились в кулинарию возле Ленинского проспекта, дабы хоть что-то съесть на нервной почве. Потом процессия потянулась обратно на факультет.

К Воронину мы успели вовремя, и нашему суровому начальнику курса пришлось принять ведомость с Сашкиной "тройкой", доставшейся такой тяжёлой ценой.

А Говорову Руст потом всё честно сдал, хорошо подготовившись. И, как мне кажется, его ответ тогда заслуживал лучшей оценки, нежели "удовлетворительно"…

Глава 22. Летний студенческий отряд

Не знаю, как было у других студентов первокурсников ВМиК, но вот из нашей компании все хотели попасть в «КАМАЗ-Пролог». Отряд этот, как можно догадаться из названия, занимался компьютеризацией автогиганта на берегах Камы. Там нужно было писать системы управления базами данных для заводоуправления, цехов и складов в Набережных Челнах.

Зимой вся наша компания дружно посещала открытые лекции, которые проводили для желающих старшекурсники из «КАМАЗ-Пролога». На этих лекциях объяснялось, как работать на персоналках IBM PC XT и как программировать СУБД (системы управления базами данных) dBASE III Plus и Clipper. Позднее со всеми, кто хотел поехать летом на КАМАЗ, проводилось собеседование. Тем, кто понравился во время беседы, давали тестовое задание — написать какую-нибудь программу. К примеру, Руст делал текстовый редактор. По результатам конкурсного отбора из всех наших в отряд взяли только Костю-матаниста и Зелёненького. Выбор был на самом деле очень правильным и логичным, поскольку этих двоих можно назвать прирождёнными программистами.

Остальным же следовало придумать, что делать летом на каникулах. Всем хотелось немного подзаработать. Димыч даже не поленился сходить в факультетский комитет комсомола с идеей создать новый программистский отряд ввиду того, что имеющийся не может вместить всех желающих.

Комсомольские боссы проявили внимание, хотя, может быть, лишь только показное, и пообещали помочь, и даже записали фамилии желающих. Димку попросили зайти в феврале. А когда он пришёл в указанное время, то выяснилось, что уже слишком поздно, что за такой короткий срок новый ЛСО не создать. Все отряды нужно было согласовывать в руководящих инстанциях. Планы и разнарядки на лето составлялись ещё в октябре, а потом утверждались в верхах. Но комитет комсомола запускал новый летний отряд, уже одобренный всем городским руководством, поэтому нам было предложено поддержать это начинание.

Отряд назывался «Риск». Первоначально наши комсомольские вожаки решили создать что-то глобальное, в духе новых веяний: перестройки и нового мышления. Возможно, кто-то из них ещё помнил брежневскую Продовольственную программу. Задумывалось сотворить чуть ли не систему снабжения столицы свежими овощами и фруктами. А во всех звеньях цепочки «поле — прилавок» должны были трудиться студенты университета. Идея производила хорошее впечатление, но к действительности имела весьма отдалённое отношение. Тем не менее, красота замыслов позволила комитету комсомола заручиться согласием многих студентов на участие в работе этого отряда.

Большинство наотрез отказывалось от занятий торговлей, но было не против того, чтобы работать на полях, стать грузчиками или экспедиторами. Примерно так же рассуждали и мы. Кто же знал, что ни о каких сельскохозяйственных работах в дальнейшем и речи не пойдёт?

Кроме того, наша компания после первой сессии сильно сдружилась. Нам хотелось быть вместе даже в летнем студенческом отряде. А вся проблема заключалась в том, что большая компания заведомо не могла попасть ни в один стройотряд. В сложившиеся и популярные ССО или ЛСО массово записывались их прежние участники-старшекурсники, а новичков набирали весьма придирчиво, по одному, а не сразу скопом. А «Риск», как вновь создаваемый отряд, давал нам возможность влиться в него сразу всей нашей компанией.

Народ познакомили со студентками-старшекурсницами Дарьей и Натальей — командиром и комиссаром будущего торгового отряда соответственно. Эти девушки попытались разжечь в нас некий огонёк авантюризма. А затем будущим бойцам ЛСО «Риск» даже прочитали ознакомительные лекции по торговле.

Никто на эти лекции идти не собирался, каждый считал, что уж ему-то все эти сомнительные премудрости не понадобятся. Дарья с Натальей чуть ли не каждого отдельно уговаривали, убеждая, что нужно набрать некое число людей прослушавших лекцию, чтобы она считалась состоявшейся и чтобы отряд мог затем функционировать на законных основаниях. То есть, чтобы были выполнены все необходимые формальности. Тем не менее, я прогулял все эти лекции. Наверное, чтобы подтвердить своё реноме прогульщика.

А вот Димыч какую-то торговую лекцию посетил. Он рассказывал, что в аудиторию вплыла представительная дама — типичный советский продавец, жрец дефицита. Димычу она внешностью напомнила то ли Дурову, то ли Баянову, то ли обеих сразу.

Дама похвасталась во время лекции, что, мол, она такой профи, что её ни обвесить, ни обсчитать. Она, дескать, знает, какой товар сколько может весить, потому даже по количеству может судить о правильном весе. И достала пакетик с конфетами: типа, вот тут ровно столько-то грамм, стало быть, ровно столько-то конфет — 20 с чем-то, кажется, должно быть или ровно 20. А недоверчивый Малыш сразу взял и пересчитал — оказалось на две меньше, чем дама назвала. Та растерялась, чуть ли не покраснела, замялась: «Ну... Там... Я девочку одну угостила...»

Потом Дарье с Натальей пришлось договориться с медсанчастью университета о заочном профосмотре, ибо они прекрасно понимали, что по доброй воле мало кто из студентов будет ходить по врачам. Липовая процедура была по всем правилам отмечена в медицинских картах.

В конце июня нам выдали полоски пластика с надписями «ЛСО МГУ» и эмблемы отряда, вышитые на машинке разноцветными нитками. Полагалось крепить всё это на стройотрядовские курточки. У кого курточки не было, тот потом приделывал ЛСОшную символику на магазинный халат. Эмблема «Риска» выглядела легкомысленно, хотя и недвусмысленно: овощи и фрукты на ехидно ухмыляющихся весах.

А затем нас распределили по магазинам Кировского района Москвы. Про цепочку «поле — прилавок» уже никто и не вспоминал. Масштабные замыслы усохли до банальности: студентов группками по четыре-восемь человек прикомандировали к магазинам для торговли овощами-фруктами с лотков.

В тот момент я был сильно занят борьбой за выживание в университете, поэтому не обратил на эту процедуру ни малейшего внимания. Позже, когда острота моих проблем притупилась, оказалось, что в летние месяцы я буду работать в магазине на окраине Москвы в Медведково, да ещё и в паре с какой-то незнакомой девчонкой.

Последнее обстоятельство при ближайшем рассмотрении оказалось совершенно не страшным. С Оленькой В. мы легко нашли общий язык и неплохо сработались. Правда, она с огромным трудом просыпалась по утрам, в результате чего частенько опаздывала. Пару раз Оля даже засыпала в метро по пути от дома до Медведково и отправлялась в поезде на второй круг.

А вот магазин нам достался не самый лучший. Было сразу заметно, что материально-ответственные лица этого универсама энтузиазма при виде нас не испытывают. Овощи и фрукты для продажи с лотка на улице выделяли нам нечасто. То ли в этот универсам их завозили слишком уж эпизодически, то ли всё дело было в особенностях взаимоотношений между продавцами и материальщиками. Говорят, текучесть кадров в этом магазине была такая, что никто, кроме материально ответственных лиц, дольше года не задерживался. Даже кошки в том магазине не водились!

Спустя неделю нас с Ольгой и вовсе сослали на фасовку, наверное, чтобы мы не страдали от скуки. Я обретался в рыбном отделе, круша замороженные брикеты с навагой, треской и минтаем, а потом рассовывая их по пакетам, взвешивая и приклеивая чеки. А напарница моя была определена в бакалею, фасовать сахар и макароны.

Кое-кому из наших друзей повезло значительно больше. Поручик, Лерыч и Натка волею судеб оказались в большом хорошем магазине. Валерка потом рассказывал, что у них в универсаме был отдельный холодильник с напитками и закусками для персонала. За счёт заведения. Почти как в фильме «Блондинка за углом»! В нашем же магазине таких излишеств не имелось. Даже обед для сотрудников готовился нелегально, в тайном помещении, и за плату, никак не меньшую, чем его себестоимость.

А ещё в универсаме, где работали Валерка с Лерычем, всегда имелся товар для овощного киоска. В результате ребята не занимались всякой ерундой, а действительно торговали. И поэтому имели неплохой приработок. Даже с работы на такси уезжали! Кроме того, Поручику удалось найти общий язык с магазинными грузчиками. Благодаря этому Валерок и Натку не обманывали и не пытались красть у них товар, а наоборот, всячески им помогали. Не обижать же бедных студентов! Кто-то из грузчиков в том магазине окончил философский факультет и часто поражал ребят своими энциклопедическими познаниями и нестандартностью суждений.

Как-то Поручик под вечер попросил грузчика помочь поскорее распродать картофель. Устал он в одиночку: и раскладывать по сумкам клубни, и взвешивать их, и принимать деньги. Картошку в тот раз завезли не самого лучшего качества, поэтому Валерка всю некондицию откладывал в сторонку, вместе с отвалившейся от клубней землёй. А грузчик воспринял просьбу студента по-своему, исходя из многолетнего опыта работы в магазине. Поэтому когда товар, наконец-то, был распродан, Поручик с удивлением заметил, что кучка из гнилушек и комьев земли куда-то исчезла. А радостный грузчик в ответ на расспросы бодро доложил, что работа выполнена, и все отходы от торговли перекочевали в сумки покупателей.

В другой раз тот же самый персонаж, будучи изрядно навеселе, сам крутился возле студентов, видимо, скрываясь от собственного руководства. Когда ребята собрались на обед, их добровольный помощник вызвался сторожить прилавок и товар в ящиках. Перекусив, Поручик и его напарник вернулись на своё рабочее место и немало повеселились, увидев, как этот грузчик выполнял взятые на себя обязательства. Над пустым с виду прилавком вились струйки табачного дыма. Если кто-то из покупателей подходил поближе, голос невидимого стража тут же его отгонял. Грузчик совместил полезное с приятным: охраняя товар, он лежал внутри прилавка и отдыхал. Вдобавок ко всему, он оставался невидим и для своего начальства, имея потом железное алиби — помощь студентам.

Именно от Поручика мне тогда впервые довелось услышать словосочетание «чешское пиво». Я тогда и не догадывался, что пиво бывает каким-то другим, кроме «Жигулёвского». А в универсаме, где работали ребята, они это «чешское пиво» видели и даже пробовали на вкус! Волшебное зазеркалье советской торговли! Клондайк за служебным входом. Сразу вспоминается реприза Жванецкого «Склад» в исполнении Карцева и Ильченко…

Но вернёмся в наш жмотский магазин. Мы с Оленькой работали в универсаме два дня подряд. А следующие два дня в этом заведении советской торговли трудились Димыч с Шуриком. Им, как и нам, тоже не удалось понравиться материально ответственным лицам. В результате и они, вместо того, чтобы торговать овощами, чаще занимались разной не предусмотренной нами изначально деятельностью, типа фасовки или доставки продовольственных заказов инвалидам Бабушкинского района.

В те редкие дни, когда нам с Ольгой всё-таки доверяли продать какой-то товар, мы получали торговое боевое крещение. Выяснилась любопытная вещь. Если пытаться торговать честно, получая с покупателей точную сумму за отвешенный им товар, то к концу дня ты непременно оказываешься в убытке. Не знаю, что было этому причиной: то ли изначальный обвес при отгрузке товара материальщиками, то ли не откалиброванные должным образом весы, то ли усушка с утруской. Поэтому все правильные мысли о честной торговле пришлось сразу же оставить за порогом магазина. Либо ты обвесишь покупателей и останешься с небольшим «наваром», либо ты вечером получишь недостачу и восполнишь её из собственного кошелька. Третьего не дано.

Помню, как-то нам с Олей дали на реализацию картофель. Мы обрадовались и взялись за дело. Оля колдовала за весами, а я ворочал мешки и насыпал картошку покупателям в авоськи. Работа спорилась. Возле лотка выстроилась очередь из пенсионеров и домохозяек. Часа за три мы распродали всё, что получили в весовой. Не успели перевести дух и посчитаться, как возле нас внезапно материализовался противный мужчина, отдалённо напоминавший Михаила Пуговкина — материально ответственное лицо магазина.

Он коротко осведомился, как у нас обстоят дела, а потом коршуном накинулся на кучку денег под прилавком, где у нас находилась импровизированная касса. Вцепившись в купюры своими короткими круглыми пальцами, квази-Пуговкин начал быстро пересчитывать выручку. Когда у него получилась сумма, превышающая то, что мы должны были наторговать, он радостно осклабился и начал нас журить. Дескать, нехорошо обвешивать покупателей. Ай-яй-яй, и тому подобное.

«Навар» наш материальщик не вернул, оставил себе. С тех пор мы старались прятать выручку по карманам, не допуская того, чтобы деньги попадали материально ответственным лицам на глаза до того, как мы их пересчитаем.

В скором времени мне представилась возможность отомстить квази-Пуговкину. В наш магазин завезли цветную капусту из какой-то дружественной социалистической страны. Весь товар был бережно упакован в небольшие аккуратные ящики. В связи с этим товаровед отказался взвешивать цветную капусту, мотивируя свой отказ тем, что вес товара указан в накладной.

В тот день я был один — напарница отсутствовала по болезни. Капуста распродалась быстро — хоть стоила она и больше, чем отечественные овощи, покупали её очень активно. Когда опорожнился последний ящик, я сел пересчитывать выручку. Выходило меньше, чем должно было получиться за вес цветной капусты, указанный в накладной.

Я понял, что, скорее всего, при передаче товара коварный материальщик меня обманул — либо накладную показывал липовую, либо что-то ещё придумал. Акула советской торговли! Таким в пасть лучше не попадаться! Тогда я решил, что семь бед — один ответ, и вынул из выручки ещё и тот «навар», который квази-Пуговкин отобрал у нас после продажи картошки. А после этого пошёл сдавать деньги.

Пересчитав выручку, товаровед визжал, кричал, негодовал, но это ему не помогло. Я не обращал на его вопли ни малейшего внимания, твёрдо отвечая, что цветную капусту он мне не взвешивал, а выручку я ему отдал за реально проданный товар. Вероятно, и в самом деле с этой разнесчастной капустой не всё было чисто, поскольку брюзжание материальщика быстро прекратилось, и он от меня наконец-то отвязался. Но с тех пор ожидать от этого неприятного типа что-то хорошее было бы наивно.

Кстати, Димыч слышал от упомянутого выше материально ответственного лица весьма характерное высказывание: «Человека, проработавшего в советской торговле 3-4 года, можно смело сажать без суда и следствия. А если у него нет к этому времени автомобиля, то гнать за профнепригодность».

Визит наших руководительниц Натальи и Дарьи в этот универсам не сильно изменил ситуацию. Мы с Ольгой продолжали своё жалкое пребывание на фасовке, лишь изредка получая какую-нибудь мелочь на реализацию. А вот Димыча с напарником всё же перевели в другой магазин. Шурик вскоре сказался больным и уехал домой в Курган, так что мой тёзка остался один.

На новом месте ему приходилось работать без выходных. В этом универсаме Димыча не пытались обманывать — он был нужен руководству магазина на случай проверки, чтобы обеспечивать существование и функционирование точки по продаже овощей и фруктов. Поэтому капустой или там какими-нибудь кабачками его обеспечивали исправно. Но, по большому счёту, товара у него на точке имелось не слишком много. Поэтому Димыч с утра запасался свежими газетами, а затем мастерил себе из ящиков полукресло-полулежак за прилавком. Между делом почитывая прессу, он умудрялся работать в самом экономичном режиме, без каких-либо излишних телодвижений.

При регулярной торговле мой тёзка очень быстро нащупал правильный рабочий ритм. Он уже не задумывался о ценах и весе — оно как-то само перемножалось и складывалось у него в голове. Порой он пугался и пересчитывал чьи-нибудь покупки — но за это время отпускал «на автомате» несколько человек, а в результате «разумных» подсчётов получалось, что несколько копеек получалось в плюсе. Как это происходило — для Димыча так и осталось загадкой.

Вес товара он оценивал даже не по углу стрелки, а по скорости её в начале обратного движения после первого максимального отклонения. Если выстраивалась очередь, Димка редко смотрел на покупателя перед весами — он изучал хвост очереди и то, как люди себя в ней ведут. Когда покупатель подходил к прилавку, мой тёзка уже предполагал, какой у него характер и догадывался, какой товар ему подсунуть и сколько можно накинуть к стоимости без риска нарваться на скандал.

Как-то в очереди к нему стояла одна дама, в которой за километр можно было признать истеричку. Покупала она полкилограмма моркови по 25 копеек. Димыч накидал корнеплодов в пластиковый тазик, поставил тот на весы и снял, не дожидаясь остановки стрелки. Высыпал покупательнице в сумку и попросил 13 копеек. Дама начала кричать: не понравилось ей, что не 12 копеек. Из-за копейки взорвалась. Димыч спокойно пояснил, что если за каждого вкладывать по полкопейки, то он останется без зарплаты.

Но покупательница никак не могла успокоиться. Она кричала, что в той моркови, что ей взвесили, не было 500 грамм. Тёзка мой флегматично протянул даме пластиковый тазик, чтобы перевесить товар, но та и здесь решила поскандалить. Потребовала взвешивать прямо на весах, без какой-то промежуточной тары. Выложила дама морковь на весы — стрелка ровно на 500 замерла. Тут скандалистке некуда было деваться. Закончились аргументы. Дама больше ни слова не произнесла: доложила копейку, забрала товар. Но глаз больше не поднимала — опозорилась перед всей очередью.

А вот кое-кто в нашем «Риске» применял и испытанные технологии гарантированного обвеса. Как-то Серёжка Питалов приехал из Коломны в Москву и решил проведать друзей в рабочее время. А тем как раз сообщили, что в магазине проверка. И Серёжка стал свидетелем быстрых, хорошо скоординированных действий: пока один студент-продавец выбивал из-под ножки весов чурочку, заставлявшую стрелку отклоняться в нужную сторону, напарник его снимал с рычагов под чашечкой пятаки.

Кто-то рассказывал, что одна наша однокурсница хорошо наловчилась помогать себе при взвешивании пальцем. Рука её лежала на прилавке, а изящный девичий пальчик при этом незаметно подталкивал чащу весов с товаром в нужную сторону, не забывая при этом имитировать естественные затухающие колебания. Говорят, что однажды какой-то молодой человек выше среднего роста заподозрил неладное и попытался заглянул за весы. Наша однокурсница успела убрать палец, а пока клиент переводил взгляд на стрелку, снова поставила. Но, видать, не рассчитала и прежнего значения на весах уже не получилось. Реакция нашей однокурсницы была, наверное, единственно оправданной: «Ой! — сказала она, — я тут ещё вот эти граммы забыла посчитать», и накинула ещё к цене. Верзила-покупатель безропотно протянул запрошенную сумму.

Но большинство студентов не занимались подобными проделками. Кое-кто даже торговал в убыток себе. Сашеньку с Людмилкой при распределении по магазинам направили на точку, где ранее находился вино-водочный. Понятное дело, что покупатели к девчонкам заходили специфические. Шуточки наподобие анекдота про огурцы (кто не помнит — может прочитать в конце главы) вовсе не являлись редкостью.

Как-то очередной краснолицый покупатель, покопавшись в гигантских темно-зелёных парниковых огурцах, выставленных на прилавке, не смог себе ничего выбрать на закусь и в сердцах бросил: «Чтоб у твоего будущего мужа был такой, как эти огурцы!», от чего лица девчонок стали пунцовыми, как маки.

Моих одногруппниц и самих смущали размеры продаваемых овощей. Как-то Димыч, решивший навестить девчонок, застал Сашеньку за интересным занятием. На полу лежал метровый кабачок, напоминавший формой дирижабли графа Цеппелина. В советские времена сельскохозяйственным предприятиям план назначался по весу сданной продукции, в результате чего на прилавки магазинов и попадали подобные монстры, не нужные никому из покупателей. На кабачке стояла Сашенька. Гигантский овощ спокойно выдерживал вес восемнадцатилетней девушки. На гладкой оболочке кабачка не оставалось никаких видимых следов живого груза.

Тогда Сашенька начала прыгать на овоще, рискуя подвернуть ногу или вовсе упасть. Тут уж Димычу стало интересно, что это за новый вид аэробики изобрели девчонки. Он спросил прямо и получил ответ, что подобных «цеппелинов» досталось Сашеньке с Людмилкой чуть ли не десяток. Никто их покупать, разумеется, не хотел. Вот и пытались девчонки сдать гигантские кабачки обратно как брак, предварительно доведя их до некондиционного состояния.

Когда Сашенька с Людмилкой первый раз появились в своём магазине, заведующий задал им неожиданный вопрос:

— А вы считать-то умеете?

Девчонки обиделись даже, всё-таки спрашивать такое у студенток ВМиК — всё равно, что оскорблять.

Тогда заведующий продолжил:

— Ну, а если умеете, то скажите, сколько будут стоить 150 граммов товара по рубль восемьдесят семь за килограмм?

Пока Сашенька с Людмилкой, не ожидавшие такого поворота событий, пытались сосчитать в уме, в кабинет к заведующему зашла продавщица и получила тот же самый вопрос. Женщина ответила почти без раздумий:

— 31 копейка.

— Видите, девочки, как нужно считать! — с морализаторскими нотками в голосе произнёс заведующий. А у Сашеньки с Людмилкой, к сожалению, даже микрокалькулятора с собой не было. А то бы они увидели, что 1.87*0.15= 0.2805.

Так вот, девчонки торговали, боясь кого-либо обвесить. Воспитание им обманывать не позволяло. Поэтому каждый день они докладывали к выручке по рублю, а то и по два. Разумеется, это было очень накладно. Пришлось Димычу взять над ними «шефство» и рассказать, что нужно делать, чтобы не доплачивать магазину из собственного кошелька.

Как бы это банально не звучало, работа в «Риске» была для нас неплохой школой реальной жизни. Мы увидели изнанку системы советской торговли и стали лучше понимать продавцов, побывав по ту сторону баррикад.

Обещанный анекдот.

В овощном киоске стоит очередь за огурцами.

Первая покупательница просит:

— Мне, пожалуйста, потоньше и подлиннее.

Вторая покупательница:

— А мне потолще и покороче!

Женщина за нею требует:

— Дайте, пожалуйста, с пупырышками.

Мужчина с красным носом, стоящий после этих дам, добродушно комментирует:

— А мне всё равно — мне для салата!

Глава 23. Глазунов, Хрустас и некоторые другие. Шурик и девчонки из ГДР

На время каникул всех студентов из тех, кто оставался работать в ЛСО, поселили в пятый корпус филиала дома студентов на Мичуринском проспекте. В результате, в ФДС-5 собралась довольно пёстрая и разношерстная компания, или точнее будет сказать множество разных компаний.

Наш «Риск» занимал несколько комнат на втором этаже. Напротив разместились идеологически подкованные студенты Института стран Африки, Азии и Латинской Америки, все — после службы в рядах Советской Армии, обычно проводившие вечера в шумных пьянках. Но, кроме упомянутых, на втором этаже жили и другие люди.

Как-то в нашу комнату влетел Шурик, напарник Димыча по «Риску». Лицо его было в тот момент пунцовым, а расширившиеся зрачки глаз выдавали крайнюю степень возбуждения. Сдавленным голосом Сашка выдавил отрывистые и бессвязные слова:

— Там… Девчонки… В умывальнике… По пояс…

Мы никак не могли понять, что же такое могло произойти с девчонками в умывальнике, чтобы Шурик пришёл в такое невменяемое состояние. Дали глотнуть страдальцу водички из чайника, после чего он, слегка успокоившись, смог внятно объяснить, что в мужской умывальной комнате увидел студенток из ГДР, которые, сняв блузки, занимались омовением плеч и груди.

Действительно, зрелище, свидетелем которого сделался Сашка, было довольно непривычным для советских студентов. Во время учебного года такое увидеть никому из нас не доводилось. В мужские умывальники в общежитии девчонки даже не заходили, так же как и парни — в женские, в противоположном конце коридора. А тут — форменный стриптиз! Неудивительно, что Шурик так разволновался.

Воспламенив окружающих своими рассказами, напарник Димыча повёл группку любопытствующих в правую умывальную комнату. Но немок там уже не было. Видимо, наш возбуждённый однокурсник вспугнул робких нимф. А вот Шурика с тех пор за глаза начали называть Озабоченным.

Человек слова

Как я уже писал, любимой нашей игрой на младших курсах университета был преферанс. Не расписать пульку перед сном в общаге — это примерно так же, как приехать в жаркий день на пляж и не искупаться!

Понятное дело, что и летом наши традиции не нарушались. Нередко, садясь за игровой стол, мы начинали придумывать, что должен сделать проигравший или проигравшие после подведения итогов игры, после обсчёта пули. Однако, чаще всего то, что говорилось перед партией в преферанс, так и оставалось неисполненным. Говорить — это одно, а вот делать — совсем другое.

Как-то раз с нами сел играть Серёга П. из небезызвестной 110-й комнаты в ФДС-7. Разумеется, пока на листке бумаги рисовали пулю, народ разглагольствовал о том, что всем очень хочется покушать и что проигравший пойдёт в магазин за продуктами.

Расписали пульку на 20 и провели за любимой игрой пару счастливых часов. Единственным проигравшим в тот раз оказался Серёга П.

Что бы сделал я, оказавшись на его месте? Начал бы собирать со всех деньги на продукты. Как бы поступил в аналогичной ситуации Димыч? Да примерно так же, как и я, только в дополнение к сбору денег ещё бы стал агитировать кого-либо пойти с ним в магазин, чтобы было не так скучно по дороге.

Но в тот день всё происходило совершенно не так. Серёга П. молча, без каких-либо напоминаний или понуканий со стороны других игроков, встал из-за стола и тихо вышел из нашей комнаты. А через час он вернулся, неся большой пакет, полный разнообразной снеди. Мы услышали лишь что-то вроде:

— Я покупал, а значит, вы готовите!

После этого я стал уважать Серёгу П. Он — человек слова, что не так уж часто встречается в наше время.

Дыни из Чимкента

В августе в Москву в очередной раз вернулась Наташенька. Она не работала с нами в ЛСО «Риск», поскольку должна была играть в составе сборной университета на каких-то шахматных соревнованиях. А перед этим шахматистов возили на сборы в студенческий лагерь на берегу Чёрного моря. Так что Наташенька в то памятное лето, то уезжала из Москвы, то возвращалась обратно несколько раз.

На сей раз она побывала дома, в Казахстане. Из Чимкента наша одногруппница привезла с собой местные дыни, большие и ароматные торпеды. Как ей удалось довести их, не разбив по дороге? Ведь тяжесть была неимоверная!

Таких вкусных дынь до того дня я никогда не пробовал! Они были очень сочными, душистыми и сладкими. Нежный аромат этих бахчевых культур просачивался за дверь комнаты, его можно было ощутить даже в коридоре. Сочетание их вкусовых характеристик настолько совпадало с нашими ожиданиями, что можно сказать, что это были идеальные дыни.

Целых два дня мы пировали, наслаждаясь дарами солнечного Чимкента, а когда пришли к Наташеньке на третий день, оказалось, что дыни закончились. И всем сразу стало грустно, так же, как становится грустно в августе, когда солнце и тепло внезапно исчезают, уступив место нудным моросящим дождям, и ты понимаешь, что на смену благодатному лету пришла промозглая сырая осень…

Как кормят шахматистов

В один из августовских дней в Москву проездом из Набережных Челнов заехал Зелёненький. Он сиял, как ясно солнышко, и был необычайно словоохотлив. Истории про «КАМАЗ-Пролог» сыпались одна за другой. Чаще всего Андрей повторял, что жилось им на КАМАЗе тяжело: хлеба не было, поэтому масло приходилось мазать прямо на колбасу.

Вместе с Зелёненьким мы отправились проведать Наташеньку. Шахматный турнир проходил в главном здании университета. Побродив там немного, мы нашли расписание соревнований, затем отыскали Наташку. Закончив партию, она повела нас обедать на халяву. Каким образом?

Оказалось, что участникам спортивных соревнований талоны на питание выдавали исходя лишь из списочного состава команд, без учёта комплекции, вида спорта и прочих характеристик спортсменов. Что здоровенным ребятам-штангистам, что миниатюрным девушкам-шахматисткам — всем выделялось одинаковое количество талонов. Поэтому у Наташеньки скопилось изрядное их количество без каких-либо перспектив израсходовать всё это богатство за время соревнований. И можно сказать, что мы с Андреем оказались в нужное время в нужном месте.

Центр Хрюстасу

Эпопея с ЛСО «Риск» закончилась. На оставшиеся до занятий две или три недели большинство студентов разъехалось по домам. А я остался в Москве, поскольку авиабилеты до Хабаровска стоили тогда 122 рубля в один конец, что было очень много при стипендии в обычных вузах Москвы в 40 рублей и очень большой стипендии на нашем факультете в 70 рублей. Поскольку из моих знакомых в Москве осталась одна лишь Наташенька, общался я преимущественно с ней.

Как-то раз Наташка предложила отправить Поручику телеграмму ко дню рождения. Желая сделать поздравление оригинальным, она предложила написать следующий текст, по мотивам «Семнадцати мгновений весны»:

Центр Хрюстасу

Поздравляем присвоением очередного звания

Желаем крепкого здоровья успехов

Ждём новой заброски.

Мы поехали на почту, где я нацарапал пером и чернилами (ненавижу!) это оригинальное поздравление на бланке. Отстояв небольшую очередь, протянул бумагу женщине в окошечке. Та меланхолично глянула, потом сказала, как отрезала:

— Я не буду отправлять такую телеграмму!

— Почему?

— Потому что не положено!

— Что не положено?

— Такой текст отправлять не положено!

— Почему?

— Потому что не положено!

Я попросил почтовую служащую вычеркнуть всё, что ей показалось крамольным. В результате от Наташкиного смешного текста остались лишь банальные вторая и третья строчки. Спорить с дамой в окошечке не хотелось. В результате, в таком куцем виде телеграмма и была отправлена в Магнитогорск.

Поручик потом рассказывал, что первой это странное поздравление взяла в руки его бабушка. Она долго рассматривала непонятный текст, а потом отправилась спрашивать у внука:

— Валера! А что, вам там в университете ещё и военное звание сразу дают после первого курса?

Автограф Ильи Глазунова

Наташенька на шахматном турнире в университете встретилась со своей знакомой, рыжеволосой Маринкой из Казахстана. Та, в отличие от нас, интересовалась современным искусством и была в курсе веяний изменчивой моды в данной сфере человеческой деятельности. В один из дней Маринка объявила, что в Московском Дворце Молодёжи пройдёт выставка картин Ильи Глазунова.

Ни я, ни Наташенька о таком художнике даже и не слышали, но ударить лицом в грязь не хотелось, поэтому мы покивали головами:

— Да-да! Глазунов! Разумеется! Знаем! Конечно же, надо обязательно сходить на эту выставку!

Девчонки в первую половину дня были заняты шахматами. Я же к тому времени был абсолютно свободен, поскольку работа в «Риске» закончилась. Договорились, что я с утра займу очередь за билетами на выставку, а Наташка с Маринкой подойдут ко мне, когда освободятся.

Часов в 10 или 11 я подъехал к МДМ. К тому времени вереница желающих приобщиться к прекрасному уже протянулась исполинской змейкой от входа во Дворец молодёжи до парка с обратной стороны здания. Хорошо ещё, что я не поленился взять с собой «кирпич» по математическому анализу: пока стоял в очереди — перечитал несколько глав из учебника. Нужно было готовиться к пересдаче последнего «хвоста».

Во второй половине дня меня разыскала в очереди рыженькая Маринка. Хитрая Наташенька нашла предлог, чтобы не ходить на выставку. Вдвоём с Маринкой мы простояли ещё пару часов, прежде чем смогли зайти в МДМ. Хорошо хоть день тот выдался не слишком жарким и без дождей.

Выставка проходила в большом холле дворца. Посетители собирались преимущественно возле двух самых масштабных полотен Глазунова: «Мистерия XX века» и «Вечная Россия (Сто веков)». Остальным картинам художника зрители не слишком-то уделяли внимание, хотя среди полотен встречались очень впечатляющие работы (на мой неискушённый взгляд).

Вскоре народ зашевелился и ещё плотнее сгрудился у «Мистерии». Оказалось, что на выставке присутствует сам художник и с минуты на минуту он начнёт рассказывать о своих скандально известных работах. Мы с Маринкой посмотрели на живого Илью Глазунова, выслушали то, что он говорил. В памяти почему-то не осталось ничего, видимо, то были дежурные фразы.

Когда встреча с Маэстро закончилась, мы сделали ещё один круг по залу и вышли. Возле гардероба по спекулятивным ценам продавали фотокопии «Мистерии» и «Вечной России». По 3, 5 и по 10 рублей за фото! Форменный грабёж! Но народ покупал. Купила себе несколько копий и рыженькая Маринка. А потом ей пришла в голову мысль, что неплохо бы на этих изображениях получить автограф самого художника.

Вот тут то и сослужило добрую службу то обстоятельство, что я уже бывал во Дворце молодёжи на субботнике осенью прошлого года! Расположение внутренних помещений было мне знакомо, поэтому я уверенно повёл Маринку по лестницам. И через десять минут поисков мы нашли дверь, из-за которой доносился негромкий голос Глазунова. Я врываться постеснялся, но уверенная Маринка смело вошла, увлекая меня за собой.

Художник благосклонно выслушал просьбу рыжеволосой девушки и даже спросил, как её зовут, чтобы подписать фотокопию персонально ей. А потом небрежно изобразил свой автограф на карточке, которую ему протягивал я.

Вечером в комнате у Наташеньки перед обычной партией в преферанс мы похвастались своими трофеями. Интересно было бы сейчас найти ту маленькую копию «Вечной России» с автографом Ильи Глазунова…

Августовский вечер

Один из последних августовских дней мы провели вчетвером: Димыч, Руст, я и Наташенька. Предполагалось, что трое переэкзаменовщиков будут в поте лица готовиться к последней пересдаче. Мы были обязаны получить хотя бы тройки, чтобы остаться в университете. Но никакая наука в голову уже не лезла. Чрезмерное повторение материала сослужило плохую службу, и математика попросту отторгалась, чуть ли не на рефлекторном уровне. Поэтому мы занимались глупостями.

Наташенька незадолго до этого сделала себе причёску в стиле «взрыв на макаронной фабрике». И в тот самый вечер она старательно причесала Димыча и Руста, чтобы у них на головах получилось что-то вертикальное и неформальное в лучших панковских традициях. Затем кто-то достал фотоаппарат и началась хулиганская фотосессия.

Где-то раздобыли гитару, чёрную безрукавку и с помощью всех этих аксессуаров из Димыча сделали рокера эпохи Перестройки. В дымчатых очках, с гитарой в руках и портретом Горбачёва на майке, наш одногруппник выглядел очень колоритно. Можно было сразу сниматься в «Легко ли быть молодым-2»[1] или «Асса-1988»[2].

После этого Наташка принесла шахматы, и безобразия продолжились. Расставив фигуры по доске и взяв в руки по вилке, наши модели изобразили, как они будут закусывать конями и слонами. Получилось довольно весело. Может быть, оно было и правильно — не забивать себе голову бессмысленным штудированием учебников, а спокойно расслабиться в кругу друзей…

________________________

[1] "Легко ли быть молодым?" — документальный фильм, снятый в 1986 году в Латвии. Был одним из первых советских фильмов, в которых заграгивались проблемы молодёжи.

[2] "Асса" — художественный фильм, снятый Сергеем Селовьёвым в 1987 года. Этот фильм имел большой успех у молодёжи из-за своего сандтрека и из-за того, что в нём снялись в финальном эпизоде музыканты группы "Кино".

Послесловие

Примерно так и закончился наш первый год обучения в университете. Вскоре вернулись после каникул другие студенты, и 1 сентября начался новый учебный семестр.

Мы переселились с первого этажа на третий, в комнату с номером 302. Имея в виду знаменитый роман Булгакова, кто-то приписал карандашом рядом с цифрами короткое слово «БИС». К счастью, комната от этого не стала «нехорошей».

Теперь по ночам к нам уже не стучались загулявшие путники, пытающиеся попасть в ФДС-7. С другой стороны — исчезла возможность удрать от кого-либо, выпрыгнув в окно. Серёжка Питалов пошёл работать на завод у себя в Коломне. Вместо него к нам в комнату подселили первокурсника.

Закончить повествование про первый курс мне захотелось песней, написанной студентами мехмата в конце сороковых годов XX века. Утверждается, что первым автором был Виктор Павлович Скитович. Впоследствии эту песню чуть ли не в каждом техническом вузе переделывали на свой лад. Я её слышал примерно в таком виде:

Раскинулось поле по модулю пять,

Стеной интегралы стояли.

Студент не сумел производную взять,

Его в деканат вызывали.

Анализ нельзя на арапа сдавать,

Березин тобой недоволен,

Изволь теорему Ферма доказать,

Иль будешь отсюда уволен.

Товарищ и рад бы, да сил больше нет,

В глазах у него помутилось.

И, бросивши на пол коварный билет,

Упал, сердце в ноль обратилось.

Напрасно билет предлагали другой,

Старались привесть его в чувство.

Березин сказал, покачав головой -

Вот кара ему за беспутство.

Всю ночь в деканате покойник лежал,

Кривою Пеано одетый,

В руках квадратичную форму держал

И синус на вектор надетый.

Наутро, лишь только раздался звонок,

Друзья с ним проститься решили.

Из векторов крест, из астроид венок

На тело его возложили.

К ногам привязали тройной интеграл,

И матрицей труп обернули,

А чтобы покойник в гробу не скучал,

Прочли теорему Бернулли.

Напрасно студенты ждут друга в пивной,

Чудес на земле не бывает,

Стоит универ на высоких горах,

Других дураков привлекает.

Укрывшись в читалке за крепкой стеной

Подруга студента рыдает.

А синуса график волна за волной

Вдоль оси абсцисс убегает.

Философ впоследствии слово сказал:

Материя не исчезает.

Погибнет студент, на могилке его

Такой же лопух прорастает.