Уникумы
Абсолютник Виталий Вдовин
В высококультурных слоях общества об этом явлении обычно говорят - «Природа отдыхает на детях гениев!», тогда как в народе выражаются ровно наоборот - «Свинья не родит бобра, а родит поросёнка!».
И кто прав? Конечно народ, который прав всегда! И доказательством тому существование огромного количества творческих династий, в которых дети, бывает, на голову превосходят своих родителей в умениях и талантах.
В Новосибирске, в числе других музыкальных семей, это папа и сын Вдовины, Борис Константинович и Виталий Борисович, где папа - балалаечник-виртуоз оркестра русских народных инструментов радио и телевидения, хорошо известный в музыкальной среде города и его окрестностей семидесятых-восьмидесятых годов прошлого столетия. Тогда Борю Вдовина знали все лабухи Новосибирска, и он знал всех — танцы, кабаки, халтуры, настройка пианино, руководство самодеятельностью всех мастей... без счёта.
Однако речь пойдёт не о нём, сколько о его сыне Виталии: заслуженном артисте России; композиторе, аранжировщике и мультиинструменталисте; выпускнике «школы гениев» - спецшколы для музыкально одарённых детей при Новосибирской государственной консерватории; самой консерватории сразу по трём классам - «композиция», «теория музыки» и «орган»:артисте высшей категории Новосибирского городского духового оркестра и дирижёре военного оркестра штаба Сибирского ордена Жукова округа войск национальной гвардии России.
А ещё Виталий — «абсолютник», обладатель абсолютного слуха, но не совсем обычного, не рядового.
Абсолютно абсолютный слух
Существует множество видов музыкального слуха, и абсолютный слух, как способность человека точно определять высоту звука без опоры на другие звуки, лишь один из них. Он бывает пассивным, активным, линеарным и полярным. Кроме этого, существуют — интервальный, внутрений, мелодический, ладовый, гармонический, полифонический, цветной, синестезический, архитектонический, фактурный, динамический, тембральный, ритмический и другие виды музыкального слуха. Так вот Виталий Вдовин обладает сразу всеми эсуществующими видами слуха. Называется такой феномен не очень благозвучно, но уж как есть - «собачий» слух.
Обладателей такого слуха немного и в обычной жизни такая сверхспособность не столько им помогает, сколько мешает. а иногда становится причиной страданий. Так, Виталий, не может сосредоточится на молитве, если церковный хор «съхал», буквально, на пол-тона, что в общем-то является обычным делом и никто этого не замечает. Выбегает из храма заткнув уши. Иначе настоящее физическое мучение.
***
В одной из двух комнат, принадлежащих семье Вдовиных, в большой коммунальной квартире в трёхэтажном деревянном доме «мансарде» барачного типа, между клубом им. А.П.Чехова и Ленинским рынком, стояло пианино, и когда Виталику было четыре года, он сыграл на нём папе Борису свою первую музыкальную пьесу, названую им «Орёл». Папа Борис сперва не поверил и попросил сына повторить. Тот повторил! И через день повторил и через неделю тоже, по памяти.
- Ага! - понял тогда профессионал папа Борис, - Виталька-то наш, похоже, «слухач», «абсолютник»!
Проверили, провели аудиометрию, точно!
И теперь, бывало, папа Борис с друзьями-музыкантами, раздавив традиционные «полбанки», развлекались тем, что сажали маленького Виталика на общую кухню и тот безошибочно называл им ноты на любых нажатых клавишах на этом пианино. Всем было очень весело!
«Смотрю на сына и не верю: он слышит то, чего я не слышу» - бывало говаривал Борис.
В 1969 году в Новосибирске открыли спецшколу — десятилетку для музыкально одарённых детей Сибири и Дальнего Востока - «школу гениев», в которой в разное время училось и некоторое количество сегодняшних мировых звёзд первой величины — Вадим Репин, Гурий Гурьев, Дмитрий Маслеев и другие.
Маленького Виталика Вдовина в эту замечательную школу, конечно, взяли. При этом всеми любимую развлекушку с ним значительно усложнили. Один из ребят произвольным образом, обеими руками нажимал на идущие подряд десять клавиш, пропуская какую-то одну. А Виталик, стоявший в углу класса спиной к пианино, должен был назвать все одиннадцать нот, включая пропущенную. Называл безошибочно. Всегда!
Инвенции Баха
В младших классах музыкально одарённый Виталик Вдовин числился учащимся по классу скрипки. Но скрипка ему категорически не нравилась. На улице сияло солнце, пацаны гоняли на мопедах и в футбол, а папа Борис заставлял его в закрытой комнате гонять гаммы. Печалька!
А ещё, как все не пианисты, два раза в неделю Виталик был обязан посещать занятия по «общему фортепьяно», и как все, сдавать по нему академические переводные экзамены из класса в класс.
И однажды, на таком экзамене в младших классах он играл одну из инвенций Иоганна Себастьяна Баха, а убаюканная прекрасной игрой ученика экзаменационная комиссия под председательством опытного педагога Ольги Гвоздевой мирно подрёмывала рядом. И то ли Виталик забыл, а то ли ему не объяснили... короче, что-то у него в голове перемкнуло и он всё время уходил играть на начало.
Виталик не забыл концовку. Он вдруг почувствовал, как фраза, придя к концу, сама собой закручивается в кольцо, будто музыка не хочет заканчиваться. И тогда он решил: пусть не заканчивается. Пусть будет бесконечным каноном. Он играл, а в голове складывалась мысль:
«Если музыка хочет играть, зачем её останавливать?»
Однако, когда он сыграл это прекрасное произведение уже по третьему кругу, то судорожно стал соображать, что делать, как же его закончить? И ведь сообразил, талантливый мальчик!
Бедные педагоги всполошились так... Они никогда не слышали о существовании такого варианта каденции у Баха, хотя и стиль и музыкальная окраска фрагмента однозначно указывали на композитора - это Бах!
Виталика не ругали и переводной экзамен ему зачли. А когда он взвыл от своей скрипки и уже было наладился уходить из школы, его не стали заставлять, а скоренько перевели на фортепьяно. Только учись, только играй!
Ресторан «Садко»
Когда Виталию было пятнадцать лет, дядя Лёва Шафир, коллега папы Бориса по оркестру, тоже балалаечник и сосед по дому, попросил его подменить приболевшего пианиста в музыкальном коллективе шикарного новосибирского ресторана «Садко», в котором сам он пел и играл на гитаре.
- А «парнас» на ребёнка распишете? - спросил папа Борис у Лёвы, давая своё родительское дозволение на вечернюю работу сына.
- Я ему шоколадку куплю, - хохотнул Лёва.
Но свои деньги Виталий ночью получил чётко. «Парнас» дело святое, и не принято было у новосибирских лабухов мудрить с этим... сумму «по факту» на количество музыкантов поровну, и всё!
- А я теперь в «Садко» по вечерам играю, - похвастался Виталий одноклассникам.
- Врешь! - захлебнулись те от зависти.
Они знали, сколько тогда зашибали кабацкие лабухи.
- И не «играю» надо говорить, играешь ты здесь, в школе, а «лабаю» или «халтуряю», - поправили его осведомлённые друзья.
- Ну пусть так, - зевнул невыспавшийся, но довольный Виталий.
Малый орган в консерватории
В 1978 году, когда их класс выпустился из «школы гениев» и чуть ли не поголовно поступил в консерваторию, новоявленных студентов первого курса в сентябре традиционно отправили «на картошку». Мальчиков — собирать и прикручивать к полу новые кресла в большом концертном зале, а студента Вдовина, как будущего органиста отправили на помощь немецкому специалисту по сборке малого органа, прибывшему из-за рубежа вместе с таковым.
Ежедневно, с утра, этот немец, не понимавший по-русски ни слова, давал Виталию задания, какой ящик куда тащить, распаковывать и выкладывать его содержимое - консоли, зажимы и сами трубы и трубочки. Жестами, конечно, но всё было понятно.
И вот как-то к ним в помещение производства работ пришла комиссия консерватории, контролировавшая рабочий процесс - ректор и дамы-профессорши с фортепианного факультета. Орган был куплен за валюту, его долго ждали и всё такое.
И надо же было такому случиться...
В этот самый момент самая тонкая трубочка от этого самого органа как-то не так вылезла из ящика и, оказавшись в руках у Виталия, согнулась на девяносто градусов, на излом. Ясен пень, под замену!
Все замерли! Немая сцена!
- Х_ёво! - произнёс не говорящий ни слова по-русски немец и почесал затылок.
- Согласен! - отозвался ректор и быстро-быстро увёл дам, из-за спины грозя Виталию кулаком.
В итоге, всё закончилось хорошо, точно такая же трубочка нашлась в запчастях и орган был благополучно смонтирован. А вот у кого в консерватории тот немец выучился ругаться по-русски, так и осталось загадкой.
***
Сам же студент Вдовин получил благодарность начальства и личный ключ от двери аудитории с этим органом. А чтобы занимался самостоятельно. Он и занимался! Бывало, что даже ночевал рядом с органом, очень ему нравился этот инструмент.
Трудность органного исполнительства состоит в том, что на органе играют не только руками, но и ногами. Пятка – носок, пятка – носок. При этом на ноги смотреть нельзя, да и неудобно, когда играешь по нотам сразу на двух мануалах.
Да, органисты, в основном, играют по нотам, а не наизусть. Психиатры объясняют что, руками управляет головной мозг, а ногами – спинной, а с ним труднее договориться. Поэтому органные произведения наизусть учить тяжелее, чем фортепианные, их проще играть по нотам.
А еще органисту важно удобно сесть – не высоко, не низко. Ноги не должны висеть и упираться в пол, поэтому деревянная скамья для органиста регулируется по высоте.
Также органисту стоит позаботиться об удобной обуви. Лучше всего подойдут крепкие тупоносые башмаки на каблуках и платформе. Именно такие у Виталия и были.
Органистка Зинаида Фельдгун
В неурочное время Виталий, конечно, немного хулиганил, играл на органе ABBA, блюзовый квадрат, джаз... А вот в урочное время творил чудеса.
Так его преподаватель по органу Зинаида Георгиевна Фельдгун - рослая эффектная немка, с примесью эстонской и еврейской крови, элегантная и богемная, говорила, что Вдовин чуть ли единственный в мире музыкант, кто тогда был способен сыграть на органе шестиголосный ричеркар из цикла «Музыкальное приношение» И.С.Баха. Она вот не могла, слишком сложно. И Зинаида знала, что говорила, всё ж таки она была дочерью знаменитого искусствоведа-фронтовика Георгия Гарьевича Фельдгуна.
Однажды Фельдгун аккомпанировала в концерте Камерному хору Бориса Певзнера - будущему создателю Московского хорового театра. На ней был шикарный белый костюм из тонкой кружевной материи - юбка-брюки и длинная пелерина, которую перед исполнением полагалось расправлять за скамьей, как фалды фрака. Туфли органистки на грубой платформе с тупыми носками были черными, лакированными и до смешного не вязались с белым нежно-женственным платьем. Но ей было не до гламурных глупостей: ногами она выделывала такие сложные пассажи... ведь игра на органе – это серьёзный спорт.
Виталий, естественно, ассистировал Зинаиде Георгиевне, то есть трудился ничуть не меньше органистки - вовремя переворачивал страницы нот и без конца выдвигал и задвигал рычажки на регистровой панели. Потому что, если это делать неправильно, то орган будет «квакать».
И всё бы ничего, но последнее произведение в концерте имело такой высокий темп, что Виталий на репетиции, просто, не успевал переключать регистры, как ни старался.
Тогда Фельдгун обратилась к дирижёру хора Певзнеру, чтобы вообще убрать это произведение из программы концерта. Тот упёрся, закапризничал, мол, тогда и весь концерт нужно отменять... Но всё же вошел в положение и предложил снизить темп. Попробовали, вроде нормально, получается. Так и договорились!
Но на самом концерте, Борис Самуилович, видимо, забыл о договорённостях и темп не снизил! Когда Виталий перевернул последнюю страницу и концерт был благополучно закончен, то лёг на пол, потому что ноги его не держали, а руки тряслись. Так и заработал он в свои девятнадцать лет первые седые волосы. О эти методы Певзнера на грани инфаркта!
«В нём нет страха перед сложностью — только любопытство» - говорила Фельдгун о Виталии.
Перед отъездом в Германию на международный конкурс органистов Зинаида Фельдгун сдала все свои ноты в библиотеку. До этого они хранились в органном классе. И все её ученики поняли - она не вернется… В те времена было трудно вырваться за границу и она, попросту, решила сбежать - от голодухи, от перестройки, от безденежья. Её никто не осуждал. Так до сих пор и трудится учителем музыки во Франкфурте первая органистка первого концертного органа Сибири.
История КПСС эпохи Барокко
Лекции по истории КПСС, в отличии от других студентов своего курса, Виталий любил. Сам предмет, как и всем остальным, ему был по барабану, и сдавал он его тоже как все, через пень-колоду, но лекции... На них нужно было ходить обязательно и контролируемая посещаемость прямо влияла на экзаменационную оценку. Если не было прогулов в семестре, на «тройку» можно было вообще ничего не учить, так... что-нибудь промычать в тему, да и всё.
В большой поточной аудитории стояла творческая атмосфера. Где-то что-то бурчал лектор, кто-то спал, кто-то играл в карты, кто-то готовился к другим предметам, а студент Вдовин вдохновенно творил. Так и сотворил за семестр... партитуры двух своих лучших органных произведений: «Кредо» - пронзительное обращение к Богу, фактически, месса (или «Путь а Ад», как её ещё называют); и «Вариации» - венок прекрасных мелодий. Позже оба эти потрясающих произведения взял в свой концертный репертуар один из ведущих органистов Новосибирска Глеб Никулин. И сегодня они часто звучат в Большом зале Новосибирской консерватории, вместе с интересными и сложными произведениями композиторов XVI–XXI веков, значительную часть которых составляет органная музыка эпохи Барокко.
Что такое счастье?
Однажды к кларнетисту, а заодно и клавишнику музыкального коллектива кафе «Виринея» новосибирского ресторанного комплекса «Центральный» Андрею Кормановскому, без приглашения завалились его одноклассники по спецшколе, естественно, с Виталием Вдовиным - их гордостью, ходячим камертоном, «абсолютником». Друзья принесли с собою вина и закуски. Все давно не виделись и встрече были рады.
Дома у Андрея стояла «Коряга», как в просторечье называют мощный клавишный инструмент фирмы KORG, старое чешское пианино «Rosler», с которого и началось системное образование музыкально одарённого Андрюши Кормановского в пятилетнем возрасте, акустическая шестиструнная гитара, кларнет и саксофон.
- Виталя, дай «ля», - попросил Вдовина его друг Андрей Чудаков, настраивая гитару.
Андрей — артист томского академического симфонического оркестра, великолепный альтист, многократный победитель международных конкурсов альтистов, очень любил русские романсы и замечательно исполнял их под гитару, на которой сам себе аккомпанировал.
- Ля-я-я, - протянул Виталий.
И можно было не сомневаться, что это то самое, настоящее «ля», и ничто иное.
С удовольствием послушали старинные романсы в исполнении Чудакова. Потом Вдовин поиграл на Коряге из новенького, порадовал друзей интересной импровизацией на тему мелодий Элтона Джона. Все смеялись, выпивали и танцевали.
Лишь хозяин Андрей был в минорах. Вдрызг расстроенное пианино издавало дребезжащие, двоящиеся, троящиеся, неровные и неприятные звуки. А его гордость - чёрный дог Лорд, воспитанный и аристократичный пёс, несмотря на окрики хозяина, на гулянке куда-то унёсся с собачьей площадки как распоследнее уличное шаво.
- А позвони папе! – обратился к Виталию хозяин Андрей. - Пусть приедет прямо сейчас, настроит пианино. Дома он?
Лучшего настройщика, чем папа Борис, в городе не было. Это была его законная денежная «халтура» и накидной настроечный ключ с красивой наборной ручкой, который ему когда-то подарил Лёва Шафир, всегда был при нём.
- Дома-а... дома-а... - задумчиво ответил Виталий, почему-то хищно при этом улыбаясь, и покосился на пианино.
Как охотник, наконец-то выследивший дичь и боявшийся её упустить, он мелкими шажками осторожно подошёл к инструменту... походил по клавишам гаммами… И вдруг… сел на круглый стульчик и выдал та-а-а-кую какофоническую пьесу, что все ахнули от восхищения. И это была не шутейная игра на расстроенном пианино, а именно музыкальная пьеса. Просто она была какофоническая. Они все были одарёнными музыкантами, выпускниками консерватории, и такое слышали на уровне подсознания. Раздались бурные аплодисменты!
Оказалось, Виталий уже долгое время практиковал импровизационную игру на расстроенных пианино, главным поставщиком информации о местах наличия которых, в основном, в детских музыкальных школах, выступал их настройщик - папа Борис.
Тут вот какое дело… Во второй половине XIX — начале XX века существовала такая профессия - тапёр (от фр. Tapeur, дословно «хлопать, стучать») — импровизационный пианист, сопровождавший немые фильмы. Название произошло от манеры исполнения, так как пианино были плохие, и на них, буквально, стучали по клавишам.
Виталия же, именно, в качестве тапёра, пригласила Западно-Сибирская киностудия, восстанавливающая старое кино. Вот он и тренировался. И ничего особенного! До него, во время войны, тапёром на этой киностудии работал сам Дмитрий Шостокович. Там до сих пор сохранилось пианино, на котором он тогда играл.
- Э-э-э, Андрюха! – сказал Виталий. - Давай, я к тебе завтра папу приведу твоё пианино настроить. А то сейчас поиграть на нём хочется.
И лицо у него при этом было такое умильное и счастливое!
***
Из коридора, от входной двери в квартиру, раздалось низкое:
- Гав-гав!
Пришёл Лорд, от которого воняло тухлой рыбой… Всё было ясно! Где-то он её унюхал, сбежал с собачьей площадки, валялся на ней спиной и ещё, видимо, сожрал некоторое количество. Но какая же у него при этом была умильная и счастливая морда!
Огромный дог вдруг замер посреди комнаты, навострил уши, а потом тихонько подвыл, попав в какой-то странный, но точный тон. Все рассмеялись, а Виталик только улыбнулся:
- Ну вот, даже пёс в тему врубился!
Марши Агапкина
«Прощание славянки» - всенародно любимое произведение штаб-трубача седьмого запасного кавалерийского полка Василия Ивановича Агапкина под впечатлением от событий Первой Балканской войны, было написано в октябре 1922 года. Автору было тогда двадцать восемь лет.
В 2024 году к стосорокалетию со дня его рождения, правнук военного дирижёра и композитора - Александр Шишкин, издал фундаментальное «Собрание сочинений В.И.Агапкина, автора марша „Прощание славянки“. Партитуры для духового оркестра».
И это было настоящее большое-пребольшое дело!
Агапкин - композитор духовой музыки, и кроме «Прощания славянки» он ещё много чего написал, но это всё было не в нотах, а в пластинках и прочих записях, и надо было выполнить аранжировки и записать все партитуры его творческого наследия для полного духового оркестра. И проруководил всем этим молодой новосибирец Дмитрий Парамонов, артист Новосибирского городского духового оркестра, который и стал музыкальным редактором всего толстенного тома.
Это был огромный труд! Написать партитуру для большого духового оркестра, превращая в ноты звук старой записи. Это дело не меньшей сложности, чем квантовая физика и самая высшая математика.
В сборник вошли двадцать два авторских произведения и одиннадцать великолепных оркестровок, три из которых - «Волшебный сон», «Марш на темы революционных песен» и «Сиротка», написал, естественно, тоже новосибирец, коллега Дмитрия Парамонова по оркестру, композитор Виталий Вдовин. О работе аранжировщика Вдовина редактор Парамонов сказал коротко:
«Он - бог!»
К этому и добавить-то нечего.
Любовь
Ну где ещё в СССР мог популярный в узких музыкальных кругах композитор и исполнитель познакомиться с будущей женой, да ещё, чтобы она родителям понравилась? Конечно в самодеятельности Новосибирского ДК имени Жданова, где папа Борис руководил девчачьей вокальной студией, а сын Виталий подрабатывал концертмейстером. Полгода концертмейстерства, две поездки в агитпоезде по линии Новосибирского обкома КПСС и всё, готова крепкая советская семья. И это уже навсегда, без всяких там...
Басни Крылова и Три поросёнка
Не то, чтобы студент Новосибирской государственной консерватории Виталий Вдовин не любил Советскую власть... Просто, он относился к ней с иронией. Впрочем, как и ко всему вокруг, включая и себя, любимого.
Так, у него ещё по студенчеству и родился музыкальный цикл по четырём басням Крылова: «Слон и Моська», «Квартет», «Осёл и соловей» и «Музыканты» - привет Советской власти от Виталия Вдовина! Обычный человек и не сообразит, что это едкая политическая сатира, выраженная в музыке. Но музыканты это понимали мгновенно.
Один раз Виталий наигрывал тему «Квартета» для друзей, и кто-то из них вдруг засмеялся:
«Да это же про наш оркестр!»
И тут Виталий понял, что его сатира работает даже без слов.
Однако исполнение данных произведений предполагало наличие вокалиста - высокого баса. Такового рядом не оказалось и цикл был благополучно забыт автором на долгие годы.
Но совсем недавно рядом с Вдовиным как по волшебству возник яркий и колоритный молодой красавец-певец с редким по красоте басом - Владимир Коварский. И ради его голоса Вдовин написал свой цикл заново, считай, по памяти, ибо, так и не нашёл старых черновиков.
В итоге, повезло всем - и певцу Владимиру Коварскому, которому композитор доверил первое исполнение, и сразу двум Новосибирским оркестрам - Городскому духовому оркестру и Русскому академическому оркестру (бывш. Гусева), с радостью забравших чудесную музыкальную новинку в свой концертный репертуар. Но больше всего повезло нам, простым слушателям.
Особую гордость композитора в 2026 году составляет новая оркестровая фантазия на тему Трёх поросят — нам не страшен серый волк!.. Соло на пяти (!) саксофонах не оставляет равнодушным никого. Описать словами это невозможно, нужно слушать!
***
Сегодня, в числе прочего, Виталий Борисович Вдовин занят созданием музыки для фильма полного метра «Позывной «Кочевник» о героях СВО — мелодичной, пронзительной и правдивой. Впрочем, как и вся его музыка. Что получится, скоро узнаем.
Арик Став и его песенки для непосед
Киножурнал
1972 год. Новосибирский кинотеатр имени Владимира Маяковского. Зрителей битком, сидят друг на друге. Крутят новую французскую картину «Высокий блондин в чёрном ботинке» с великолепным Пьером Ришаром - премьера! Перед основным показом идёт традиционный киножурнал «Сибирь на экране».
Голос диктора:
«Детский комбинат номер девятнадцать «Медвежонок». Каждое утро здесь наполнено весёлыми ритмами. Это значит, что свой рабочий день начал музыкальный работник Аркадий Юрьевич Степанов. Дети с нетерпением ждут очередной встречи с музыкой, стихами и инсценировками Аркадия Юрьевича. Для него, автора большого количества развивающих песенок с движениями для малышей, детский сад является своеобразной творческой лабораторией, где непосредственно «на публике» опробуются новые произведения – «Песенки для непосед». Ах-х, что за прелесть эти его песенки, дети их обожают!
А знаете, что самое интересное? У каждого музыкального работника есть своя маленькая тайна. У одного — любимый инструмент, у другого — песенка, которую дети поют даже дома. А у Аркадия Юрьевича Степанова из «Медвежонка» — целая коллекция смешных историй, которые он рассказывает детям между песнями.
Говорят, что если Аркадий Юрьевич опаздывает на утренник, дети не начинают петь без него и ждут именно его вступления — потому что только он умеет сделать так, что даже самая простая мелодия звучит как приключение.
Камера медленно наезжает на дверь музыкального зала. Дверь распахивается, и в проёме появляется Арик с аккордеоном, подмигивает и говорит:
— Ну что, ребята, начинаем?»
Конец журнала. И вдруг… голос из зала:
- А чегой-то этот Степанов на нашего Хайкина похож!
Мужчины в детских садах
Уникальный, удивительный типаж – мужчина, работающий на исконно женской территории - в детском саду. История сохранила имена первых но и, видимо, последних в СССР мужчин, в семидесятых окончивших педучилище по специальности «педагог дошкольного образования». Это друзья-москвичи – Борис Верзуб и Кирилл Четвертаков. После они долгое время работали воспитателями детских садов, а Борис, даже стал директором.
Факт, Борис и Кирилл воспеты режиссёрами: Владимиром Грамматиковым в собирательном образе «Усатого няня» Кеши Четвергова, и Георгием Данелией в образе «Джентльмена удачи» Евгения Ивановича Трошкина – директора московского детсада номер восемьдесят три Черёмушкинского района, кстати, не чуждого музицирования:
- Я злой и страшный серый волк…
Арик
Да, тогда, в семидесятых, Арик ещё носил эту странную промежуточную фамилию - Степанов, но весь музыкальный Новосибирск знал его как Арика Хайкина по прозвищу «Новый анекдот – еврей-балалаечник» – действительно, блестящего балалаечника из оркестра русских народных инструментов новосибирского радио и телевидения, общительного, доброго и весёлого парня, героя множества смешных музыкальных и околомузыкальных городских историй и мемов, на которые он не обижался.
В том замечательном оркестре их было двое таких - евреев-балалаечников: Арик и его близкий друг Лёва Шафир, в другой своей ипостаси – матёрый кабацкий лабух. Но про Лёву уже много чего написано, а про Арика - нет! Восполним же этот досадный пробел!
Музработник
С того момента, когда Арик стал штатным музыкальным работником детского сада, он больше никогда не искал работу. Это работа искала его. И в России и в Израиле, куда он эмигрировал в 1990 году и тут же переименовался в Арика Става.
Ему уже под восемьдесят, но он до сих пор трудится, приходит к детям с аккордеоном, поёт им свои песенки и бегает с ними по потолку (шутка)! Платят за это достойно. А потому что, он один такой и всем нравятся его песенки, которые в молодости лились из него непрерывным потоком, сейчас меньше. Озарения! Вспышки! Только успевай записывать!
Всё, как всегда, получилось случайно. В начале марта он пришёл в детский сад подменить одну знакомую девушку-музработника, она приболела…
В оркестре русских народных инструментов всё было громким: гул разговоров, звуки инструментов, скрип стульев, хлопанье папок с нотами, чьи-то шутки, смех, споры. Даже тишина там была не тишиной, а паузой между звуками. А в музыкальном зале детского сада тишина была настоящей. Она висела в воздухе, как ожидание. И Арик вдруг понял: здесь тишина — это приглашение к музыке. Не к виртуозности, не к аплодисментам, а к тому, чтобы кто-то маленький впервые услышал, как нота становится песней.
Он вязл инструмент, взял одну ноту, потом вторую, и тишина начала рассыпаться на весёлые звуки. А через час весь детский сад уже распевал:
Мамочка, милая, слушай нашу песенку, Мы эту песенку для тебя поем. С праздником, с праздником поздравляем мамочку, Дружно мы с мамочкой дорогой живем.
Его уже не отпустили. А он был и рад, давно хотел завязывать с балалайкой! И кроме весьма приличной зарплаты (не то, что в оркестре) у него образовалась ещё и замечательная денежная шабашка...
Он стал ходить в детсады на все методические конференции по музыкальному развитию дошкольников. Садился на задний ряд, открывал свой дипломат, и пока из президиума ответственные работники РОНО рассказывали собравшимся о новых рекомендованных Министерством образования авторах и их произведениях, раскладывал вокруг себя самопальные партитуры своих песенок и отпечатанные на машинке сценарии всех существующих детсадовских праздников. Песенка – рупь, сценарий – трёшка.
Новосибирск огромен, детсадов в нём тьма, а ведь есть ещё и область. Бывало, дипломат набивал деньгами так, что тот с трудом закрывался. И все были довольны, рекламаций или доносов не было ни разу.
Откуда он, Арик?
Он родился на Брянщине, в крошечном посёлке Вышков, что числился в составе города Злынка на реке Ипуть.
В 1941 году Юдик Хайкин – его будущий отец, перед тем, как уйти на фронт, схватил семью в охапку и отправил в эвакуацию. Другие же вышковские евреи остались в оккупации, теша себя иллюзиями относительно культурной немецкой нации. Погибли все!
И в 1947 году Арик родился. Вернувшаяся из эвакуации семья жила уже в новом доме, построенным отцом. Всё как у всех - ясли, детский сад, познание мироустройства…
***
Так в посёлке два раза в неделю топили баню местной спичечной фабрики. В пятницу был женский день, а в субботу – мужской. Обычно Арик ходил в баню с папой, но тот уехал в командировку, и мама «ничтоже сумняся» – взяла его с собой в пятницу! Считалось, что в пять лет ещё можно было мальчикам с мамами в женскую баню. Кто же знал, что творческие личности взрослеют гораздо раньше остальных… Моцарт, вон, в этом возрасте уже вовсю музыку писал.
Арик музыку ещё не писал, но был очень увлечён происходящим вокруг и чувствовал себя этаким царевичем из сказки! Вначале он не привлекал к себе внимания. Но вдруг… одна из женщин, буквально, наткнулась на его пытливый взгляд, и Арик был мгновенно изгнан из столь привлекательного общества с воплем:
- Ишь, как смотрит, охальник этакий!
Тогда он понял – истинные чувства нельзя выставлять напоказ, за них могут и побить!
***
С крыши их сарая свисали сосульки. Он отломил и нализался. Хватило одной! К вечеру горло так распухло, что он только сипел, а температура – зашкаливала! Отец побежал за подводой и его, укутанного в одеяло, на санях повезли в Злынку, в больницу. Там ему сделали укол пенициллина, он плакал, страдал, но к утру был почти здоров!
И тогда он понял – нельзя тащить в рот что попало!
***
Особенным счастьем для Арика было кино в клубе, которого его однажды лишили на пару месяцев. Они с другом рылись в коробках у магазина, нашли там ёлочные игрушки, умыкнули их, но были, мгновенно, обнаружены, допрошены с пристрастием и наказаны!
И тогда Арик понял – воровать плохо и опасно!
***
В дальнем углу их огорода рос огромный липовый куст, в котором Арик проделал лаз и уединялся, чтобы покурить. Он сворачивал из газеты самокрутку, а вместо табака сыпал сухие липовые листья. Кашлял, конечно, и был застукан отцом, который сильно отлупил его ремнём!
И тогда Арик понял – курить плохо и больше никогда не курил!
***
Как-то Арик уговорил отца выкопать ему землянку. Отец долго сопротивлялся, но потом сдался и посреди огорода выкопал лопатой приличное углубление, которое сверху накрыл досками. Это было романтично, посидеть в подземелье в темноте, но быстро надоело. А отец забыл, шёл по огороду и провалился. Арик даже не подозревал, какие плохие слова знал его папа! Землянку спешно зарыли!
И тогда Арик понял – материться плохо!
***
Пятиклассником он закончил год на одни пятёрки и даже получил грамоту, первую и последнюю в своей жизни. Забегая вперёд… Будучи студентом музучилища, он подрабатывал - вёл оркестр в восемьдесят пятой школе Новосибирска. И как-то внизу, на доске объявлений, он повесил объявление, что по причине его занятости занятия оркестра переносятся на завтра. На следующий день его вызвал к себе директор школы:
- Ну как же ты так?! Девятнадцать ошибок… и это в школе!
Н-да, с русским у Арика после пятого класса дружбы уже не было никогда.
***
Продолжаем… Попав в Новосибирск в возрасте четырнадцати лет, через год Арик записался в местное музучилище по классу «балалайка». Учился он вместе с братьями Заволокиными и небезызвестным новосибирским импресарио Сашей Жагоровым по прозвищу «Жаконя». Потом заочно закончил Московский институт культуры, женился, поступил в оркестр русских народных инструментов под управлением маэстро Гусева.
В оркестре Гусева их было двое таких, евреев-балалаечников, что пикантно само по себе. Лёва Шафир и Аркадий Юдикович Хайкин, он же Аркадий Юрьевич Степанов, по прозвищу «Новый анекдот».
С этим периодом связано огромное количество хохм, передаваемых новосибирскими музыкантами из поколение в поколение. Например, как Жаконя продал Аркаше наручные часы с красивым браслетом и с навечно приклеенным днём в месяце «четыре». И ничего, драки не было. Часы Аркаше понравились и он ходил в них, пока их у него не скоммуниздили в бане.
Как Аркаша - председатель студенческого профкома музучилища, устроил всем экскурсию на кондитерскую фабрику. Ели там шоколад, сколько влезет, до тошноты. А он ещё и нагрузил полный портфель и, когда вернулись, рассеяно поставил его на горячую батарею. И ушёл! И всё музучилище пропахло сладко–приторным запахом! А уж в самом портфеле что было…
В общем, достойные и весело ребята проводили время.
К моменту поступления на должность музработника детского комбината «Медвежонок» Степанов никаких формальных препятствий к этому не имел.
Подготовка к утреннику всегда начиналась с паники: кто-то из воспитателей терял сценарий, кто-то забывал слова, а у старшей группы никак не получалось синхронно поднять флажки. Арик не паниковал. Он раскладывал на столе разноцветные карточки: на каждой — одна строчка текста и простой рисунок.
— Так, слушайте: вот это «солнышко», вот это «птичка», вот это «мы бежим». Мы не учим слова. Мы учим картинки. А слова сами прилипнут.
И слова правда прилипали. Через пять минут дети уже бегали по залу, махали флажками и пели, а Арик стоял в углу, играл на аккордеоне, отбивал ногой ритм и улыбался.
А потом были долгие годы работы на одном месте, а песенки Арика, как прибой точит камушки, уже отборные, образовали книжку. Вернее, книжную серию «Песенки для непосед» - двадцать тематических книжек по шесть песенок в каждой. Первая, с рефреном «Мы животным подражаем». Друзья помогли издать, кто же ещё…
На каждой странице есть великолепные красочные рисунки и слова новой песенки. А сами песенки в исполнении Льва Шафира - того самого «короля» новосибирских ресторанов 70-80-х годов, и красавиц: Марии Лейкам - потрясающе талантливой артистки Новосибирской хоровой капеллы, и Инны Корецкой - руководителя детского хора в Израиле, зазвучат, если навести смартфон на большой QR-код.
В общем, без устали играем, поём, танцуем, веселимся и бегаем по потолку под песенки Арика Става!
Борис Драгилев - самурай российской сцены
У самурая нет цели, есть только путь… (Кодекс Бусидо)
Я не похож на артиста эстрады, На мне грима нет и нету наряда, И в песни свои совсем не играю, Я ими живу и в них умираю. (Б. Драгилев)
Иркутск
Как же можно жить без цели, ведь «наша цель – коммунизм!», быть «всегда готовым» и прочее?! Об этом юному Боре с каждого забора кричали плакаты и каждый божий день твердили в школе и по радио.
А вот как! Жить, как благородный самурай, у которого нет цели, а есть только путь – сама жизнь. И путь этот может оборваться в любое мгновение. Поэтому важно лишь то, что делает этот путь достойным – порядочность, совесть, свобода и душевная боль. Остальное - паллиатив!
Откуда вся эта мудрёная японскаяметафизика зашла в голову одиннадцатилетнего иркутского мальчишки и определила всю его дальнейшую жизнь? Из книг, конечно! И уже из какого-никакого опыта. Боря именно тогда впервые услышал Высоцкого, Галича и Окуджаву. И будто заново родился, уже по-настоящему!
Однажды он с гитарой сидел на подоконнике лестничной клетки, где всегда было тихо и пахло краской. Пальцы сами бегали по струнам, подбирая что-то простое, детское. И вдруг строчка из Галича – «…а уж наши с тобою судьбы не играют и вовсе роли…» - легла на этот перебор. Боря замер. Он понял: это не про «как должны жить люди». Это про то, как они живут на самом деле — с усталостью, надеждой, неловкостью и тихим упрямством. И эта правда вдруг оказалась важнее любой правильной цели.
Нет, внешне он так и остался обычным мальчишкой, но вот внутренне… У него каким-то непостижимым образом проявился слабенький ещё, но стержень, камертон, по которому он сразу и безоглядно поверив в услышанное, стал способен различать: что такое хорошо, а что такое плохо; что можно, а чего нельзя. И делал он это уже самостоятельно, а не по чьей-либо подсказке или принуждению.
Ах-х сколько раз эта Борина самостоятельность в оценках бывала причиной вызова в школу родителей, оторванных рукавов, синяков и кровавых ссадин… Он выпросил у родителей гитару и они её подарили ему на день рождения. И уже вскоре он вполне мог подыграть себе и спеть песни тех, кого слушал беспрестанно. И чаще всего, это всё таки был Высоцкий.
Мне шепчет вода, - удач тебе, парень И путь мне указан, где будет родник, Спасибо Ему, я за всё благодарен, Я вечный и вечный, и вечный должник.
И лежала среди любимых книг на полке у Бори потрёпанная книжка о самураях без обложки и названия — он выменял её на три пластинки советских эстрадных шлягеров у парня из параллельного класса. Книжка была набрана мелким шрифтом, но это не мешало Боре читать её даже по ночам.
Он не понимал половины слов, но смысл улавливал сердцем: не цель, а путь; не награда, а верность себе; не «как надо», а «как звучит внутри». И вот это внутреннее «звучание» вдруг оказалось сильнее всех лозунгов, вместе взятых.
Иркутск начала семидесятых особенно ничем не отличался от других советских городов. С утра – уроки, линейки, пионеры, комсомольцы, а после обеда – дворовая шпана, пристенок, блатные песни на трёх аккордах и так далее.
Говорят, что история не терпит сослагательных наклонений, но в Борином случае можно смело утверждать, что не проявись тогда у него этот стержень, он бы скорее всего прибился к блатному берегу. Как и многие в то время. Ну не к комсомольскому же…
…Я шёл во двор, Там пил и ел, Мне друг был вор, Я так хотел.
Но вот не прибился, остался равноудалённым и от шпаны, и от комсомольцев, не стал своим ни тем, ни другим. Но и врагом не стал, с живым интересом общаясь со всеми. А потому что, проснулся в нём уникальный поэтический Дар наблюдения и осмысления бытия, какое оно есть.
…Где-то справа в груди, Где-то слева в груди Полыхает огонь в сто пожаров. Я раздул его сам И хвала небесам: Он не гаснет под пеною ржавой.
И куда же Боре было идти с этим своим вдруг проснувшимся Даром? В поэтический кружок городского Дворца пионеров? Запросто мог… Написал бы в «Пионерскую правду» пару духоподъёмных стихотворений, после школы по комсомольской линии получил бы направление в Литинститут имени Горького, стал бы маститым и обласканным – членом СП СССР, квартирой, полным собранием сочинений… Но не пошёл Боря в кружок. Там, в отличие от него, Высоцкого не слушали и за поэта не считали, а кто такой Галич и Окуджава, не знали вовсе.
… Ох, широка страна моя родная! Весёлая – и вдоль, и поперёк. Добро здесь трудно, трудно выживает, Другое вырывается вперёд.
Шло время. Был изгнан из страны Галич, ушёл Высоцкий. И как-то оборвались песни. А жажда осталась. И тогда Боря начал пробовать класть свои стихи на незатейливую музыку и исполнять рождавшиеся песни под гитару. Почему песни, а не просто стихи? А их бы не слушали во дворах того времени, не то художественное воспитание было у пацанов. А песни – это солидно, по-пацански.
Разные это были песни - реже блатные, а чаще о любви, о жизни, о людях, о добре и зле. Весёлые и грустные, лирические и социальные. И - о чудо! - эти Борины песни зашли – и уличным пацанам, и студентам, и даже серьёзным взрослым товарищам в строгих костюмах. Некоторые, слушая их, даже плакали. Почему? Да кто же его знает… рождение любого шедевра «тайна велика есмь». Может, за искренность?
…Ведь, не всегда мне босиком По жизни топать босяком.
Поначалу Боря не считал себя поэтом, просто, рассказчиком. Ведь настоящий поэт пишет - ЗАЧЕМ живут люди и как они ДОЛЖНЫ жить. А он писал - КАК эти люди живут. И дальше не ходил. Да и сейчас он о себе говорит весьма скромно и немного. А тогда и вовсе не понимал, зачем пишет. Просто, не мог не писать, мучительно подбирая слова и рифмы к тому, что неведомо каким образом слышал извне. И были ему наградой доброжелательные аплодисменты и дружеские похлопывания по плечу разношёрстной публики. И он был счастлив!
…Вы извините, я не с каждым выпиваю, Дано мне видеть: на краю кто, а кто с краю, Судьба людей мне подарила, я их крестник, И потому пою сегодня песни.
И ещё долго Боря боролся сам с собой. Никак не мог принять, что он всё-таки поэт, а не кто-то другой. Тут ещё работали и родительские стереотипы: поэт - это Пушкин, самодеятельность - это хорошо, но ты, Боря, должен иметь в жизни крепкую специальность и высшее образование.
Москва
С этим так и дошагал Боря аж до Московской аспирантуры, которую благополучно закончил, защитил диссертацию и получил учёную степень кандидата технических наук. Ах-х как же были рады родители! Ну есть такая блажь у сына – песни писать, ну и пусть пишет, учёбе и карьере это не мешает, даже помогает. Прекрасная должность и зарплата старшего научного сотрудника в головном отраслевом институте в центре Москвы, перспектива квартиры, виды на дальнейший карьерный рост… Что ещё родителям надо?
А Боря взял и уволился из учёных. В никуда! Сказать, что этим всех, мягко говоря, удивил… ничего не сказать. Но видимо пришла пора наконец осознать, кто же он есть на самом деле – учёный или артист? Кстати, в стране таких как он, всего-то пять человек за всю еёисторию, кто с ученой степенью «к.т.н.», да в артисты. А уж что бы ещё поэт и певец, так вообще единственный. Уникум! Самурай!
…Ругайте меня, материте, кляните, На счастье, конечно, а не по злобе, Я рву нынче с прошлым последние нити, В пучину бросаюсь я на скорлупе.
Что там впереди? Да откуда я знаю. Скорлупка – вот всё, что осталось при мне, Мгновенье, и в волнах я точкой растаю, Чтоб к вам возвратиться на звонкой струне!
В тот день Боря пришёл на работу как всегда в последнее время, будто по глубокому снегу. Пришёл, буквально заставляя себя. Он уже давно понимал: научная работа, диссертация – это только один из этапов в жизни, и вовсе не главный, и он его прошёл. Написал Боря заявление об увольнении, а вечером собрал друзей и коллег за столом, заставленным спиртным и нехитрой закуской. И сидели они до утра, с благодарностью вспоминая годы, проведённые рядом. И пел Боря только что написанные песни.
***
Свобода! Боря шёл к ней всю жизнь, и вот, получил. Но ведь и от него теперь все стали свободны, никто и нигде не ждал, и только он сам мог вывести себя на единственно верный путь.
И помаленьку влился Боря ручейком в бурную и полноводную реку с названием «Русский шансон». Концерты, съёмки, записи альбомов, поездки, интервью, успех!
Поначалу всё шло хорошо. Легче сказать, с кем из известных людей в этом жанре он не был дружен, чем был. Со всеми! Даже официально стал «легендой русского шансона». Хотя уже было понятно, что стоит он отдельно от всех других, и что сильно отличается его голос от того, что звучит вокруг.
Какой-то странный шансонье: Он об этапах, о тюрьме Поёт совсем немного, Про то, как мама слёзы льёт По сыну в зоне, не поёт, Что за шансон, ей-богу?
Шансон, ведь это – про ножи, Блатную жизнь икуражи, А он поёт о детстве, Да про какого-то птенца, Но вдруг у вас слеза – с лица, И вдруг заноет сердце.
И ощутите кожей вы Барачный холод Воркуты, И лай собак конвойных Послышится вам в пенье том, Каком-то странном, не блатном, Пронзительно спокойном.
И понял Боря окончательно, что фетиш, именуемый - известность, деньги, популярность - всего лишь фетиш. И это для него не главное. Место, где «мильон меняют по рублю», где ради успеха сегодня говорят одно, а завтра другое, где всё на потребу. Это не его место! Не было здесь того счастья, которое было тогда в юности, в иркутских дворах. А былосомнение: не сволокло ли тебя с верной дороги? Боря это чувствовал и страдал от этого! И в очередной раз сказал себе: стоп!
Не подобрать мне верных рифм и фраз, Ну как вам объяснить, нормальным людям, Зачем таких как я, покой не любит, И для чего он – этот глупый фарс –
Когда ни волн, ни ряби на реке, А я – вот идиотский мой характер, Иду ва-банк на проигрышной карте, Потом тону – соломинка в руке.
И ладно, если б это – только раз, Но выплыв, не увижу я причины, Чтоб через месяц вновь себя не кинуть В другой какой сомнительный вираж.
Но то – не фарс. Я мог без красных слов Жить в праздности, всё выверив и взвесив, Поверьте, только не было б стихов, И уж конечно не было бы песен.
Нет, Боря не изменил себе, он мучительно нащупывал дорогу дальше. Тот свой путь самурая, на который однаждыступил. Его всё больше и больше притягивал театр, где царила совсем другая атмосфера, где не нужно идти на поводу у зрителя, и где была возможность выразить свою позицию, свои мысли, эмоции в полноценном драматическом действии.
Персонажи, которых он встречал в жизни или которые рождались в голове, они былитакие живые, яркие, о них так хотелось рассказать, посмотреть - как поведут они себя в той или иной ситуации. А в малую форму песни персонажи эти никак не помещались.
Вот так и была написана первая пьеса «Суббота». Написана–то она была, но что дальше? Куда идти? Предложить еёдля постановки в театры, отдать замысел и трактовку героев на откуп режиссёрам и артистам... или? И Боря, как всегда, сделал неожиданный, но свой выбор!
Она мне оттого и интересна – Моя, на первый взгляд, неправильная жизнь, Пойми, Что никогда заранье неизвестно Мне ничего ни за день, Ни за миг.
Театр «Автор на сцене»
И Боря начинает репетировать. Сам, один за всех героев. Он понимает: лучше его никто этих героев не знает, а значит и не расскажет, и не сыграет лучше. А в спектакле есть и стихи, и песни, и их тоже нужно правильно донести. А что не нужно, так это пытаться быть драматическим актёром. Боря понимает: он – автор, он всегда им был, и всё что делал на сцене – авторское, и это - главное. Это то, к чему стремился Высоцкий.
Так и родился его театральный проект «Автор на сцене», где Боря - и за автора, и за композитора, и за всех актёров сразу! Факт – честнее такой театральной формы ничего не существует. Здесь не за кого спрятаться. Ты несёшь ответственность за каждое слово, каждый жест, каждую эмоцию. И если неуспех – винить, кроме себя, некого. Но если аплодисменты, то все они - твои. Как в детстве, во дворах. И это счастье!
Первая репетиция проходила в крохотном пустом зале. Боря стоял посреди сцены, держа в руках три бумажки: на одной — текст пьесы, на другой — мизансцены, на третьей – предполагаемые песни и стихи. Он начал с самого простого: с движения, с жизни. Сказав фразу за одного из героев, тут же шагнул в сторону, сел на стул и заговорил голосом уже другого персонажа. Потом взял гитару и спел песню как продолжение реплики. Трудно шёл поиск, но постепенно стала вырисовываться та уникальная форма, та манера поведения на сцене, когда драматург предстаёт в образе актёра и певца, а художник в образе рассказчика и поэта.
Когда Борис в первый раз показал черновые фрагменты «Субботы» в Московском академическом театре имени Владимира Маяковского, то сразу и без проволочек спектакль был внесён в репертуар на Малой сцене - два раза в месяц. И никто даже не спросил – есть ли у Бори диплом театрального вуза и где его предыдущее место работы? А премьерные спектакли показали, что даже самой искушённой московской публике «Суббота» зашла однозначно.
А за «Субботой» последовал спектакль «Сердце справа», потом «Шурган». И игрались они наряду с «Субботой» на самых разных площадках: в «Театре на Покровке», «Театре Луны», «Школе драматического искусства», «Центре Высоцкого на Таганке» и других.
И вполне теперь Боря мог говорить об «Авторе на Сцене» не как о проекте, а как о театре, который сам же и создал. Тем более, что свободных мест на его спектаклях в зале не бывает. И всегда среди зрителей есть люди с непростой судьбой, те, кто не понаслышке знаком с разными сторонами жизни – и белой и чёрной. И даже хейтеры, а они есть у каждого артиста, удивляются, что никто никогда не встаёт и не уходит. Все сидят до конца и внимают действу и Бориным песням, хлопая после каждой. Хейтеры, кстати, тоже.
Нет, он всё же престранный артист, Зал глядит на него завороженно, Будто, многое с ним уже прожито, Будто, вовсе он и не артист.
А последний из созданных Борей спектаклей – «К верхней ноте». И шёл он к нему всю свою творческую жизнь. В этой работе Боря пытается дать ответ на вопрос, волновавший и волнующий многих: как рождается гений, где прячется до поры, как ему живётся, и какая дорога приводит к бессмертию. И всё это на примере судьбы того, кто когда-то указал путь и ему самому, да только ли ему! На примере судьбы Владимира Семёновича Высоцкого.
В этом спектакле нет песен Высоцкого – они и без того известны, а есть то, что Поэт никогда не исполнял и оставил только на бумаге или проговорил в искренних беседах с друзьями. И так получилось, а по-другому, наверное, и быть не могло, что Боря к тому времени уже десятки лет дружил с теми, кто был наиболее близок Владимиру Семёновичу, кто был с ним рядом годами, вплоть до смертного часа.
Как так вышло? Да наверное из-за родства душ. Именно они, лучшие и надёжные друзья Высоцкого, рассказали Боре то, чем, возможно, до того ни с кем не делились, то, что нигде не прочитать. А без этого немыслимо было бы задуманное Борей действо. «К верхней ноте» безусловно лучший спектакль о судьбе гения, когда «с гибельным восторгом пропадаешь». Спектакль, в котором через призму судьбы Поэта, через его творчество тянется ниточка в день сегодняшний и приходит отчётливое понимание нас в этом дне.
Один из самых ближайших друзей Высоцкого, легендарный Вадим Туманов, сказал, как-то, после спектакля, - я сегодня узнал о Володе то, о чём не думал и не догадывался раньше, а это, возможно, и есть - главное.
…Он дрожь унял Под дробь копыт, А где был я? А где был ты?
А с концертами Боря не завязал, нет. Только теперь они проходят в рамках программы театра «Автор на Сцене», где песни переплетены с фрагментами из спектаклей, где одно органично вытекает из другого. И это всегда честный живой разговор со зрителем о том, что волнует, радует, удручает, вселяет надежду. И почти всегда на Бориных выступлениях можно увидеть верного помощника и музу – его жену Наташу. Ту, кому впервые показываются только что написанные строки.
Это было не наваждение, Но и точно – не от ума, Откровенье, скорей, озаренье – Так однажды приходит решенье В миг один теоремы Ферма.
А и дел-то всех – прикосновенье, Ну и может быть, запах ещё, И в мгновение – взлёт и паренье, И прозренье, прозренье, прозренье: Эта женщина, это творенье Без сомненья – родное, твоё!
В предисловии к одной из Бориных книг Вадим Туманов, которому была посвящена не одна песня Высоцкого, написал: «…этот худощавый парень, готовый отстаивать свои принципы в любой ситуации, проживает судьбу, и потому очень сложен, но и прекрасен его путь». И продолжает Боря идти по этому, своему пути, не думая - где и когда он может оборваться.
…Всё пройдёт и возвратится на круги своя, Праздника огни и корка хлеба. Сколько раз я кожу рвал об острые края, А ещё так далеко до неба!
О природе дара Юлии Пискуновой
В соавторстве с Дарьей Симоновой
Если кто-то называл Юлию по отчеству – Анатольевна… то она удивлённо оглядывалась, некоторое время «держала лицо»… но вскоре расплывалась в улыбке, глаза приобретали обычный блеск, и она опять превращалась в ту Юлию, которую мы все знали и любили – умницу, красавицу, нескончаемый фейерверк звуков, слов и цвета, пузырики шампанского в нос. Легкую, весёлую и бесконечно талантливую, без какой-либо академической чопорности.
А уж фамилия – Пискунова… Как только друзья и сама хозяйка на ней не топтались. «Поеду жить на Пискунова!», имея в виду улицы в Иркутске и Нижнем Новгороде. Вездесущий милиционер Жан-Поль Пискунов в «Ширли-Мырли». В общем, сплошной стёб и веселье.
Уютная фамилия, родная, музыкальная, от папы. Он рассказывал…
— Когда посадских мужичков записывали по фамилиям, их спрашивали, чем они занимаются. Так и пошли – Кузнецовы, Плотниковы, Сапожниковы. А наш предок ответил: «Я на дудочке пищу», тогда не говорили «играю». Вот и записали его Пискуновым. У нас в роду многие «музыку в голове» слышали. Ты, когда вырастешь, тоже музыкантом будешь...
Семейный тотем про «дудочку» стал Юлиным жизненным кредо. Сам папа без всяких нот, на слух, прекрасно играл на баяне. Обладатель абсолютного слуха, он слышал музыкальную гармонию там, где другие слышали только шум или тишину.
Возможно, поэтому его дочь Юлия, выросшая внутри этой гармонии, единственная в мире написала полноценные симфонические циклы специально для било — огромных латунных пластин мастера Жихарева. Это инструмент, который вообще не предполагает классического нотного стана и рассчитан лишь на интуитивное восприятие вибрации металла. Для любого другого это было бы непреодолимым препятствием, но для Юлии латунь стала просто еще одним регистром оркестра. Она создала для било восемь двадцатиминутных композиций, заставляя вибрировать металл так же легко, как человеческие связки.
***
Папа как в воду глядел. Стала Юлия музыкантом, да ещё каким… Известным композитором с классическим академическим образованием. При СССР такое ещё было возможно. В суровой колымской «Точке ноль», где зима длится девять месяцев, детей учили музыке не хуже, чем в столицах.
Юлия родилась буквально на краю света — в крохотном временном рабочем поселке Аврора колымского золотого прииска «Одинокий». Ничего капитального, одни жилые бараки. Этот факт всю жизнь служил её метафизическим оберегом.
«Да что со мной будет! Я могу медведя взглядом остановить!» - шутила… или не шутила! – Юлия.
Клуба и школ в Авроре не было. Поэтому, среднюю и музыкальную школу она окончила в соседнем большом поселке Оротукан. До него авроровских детей, каждый день, по просёлку, сквозь тайгу, между сопок с медведями, возил школьный автобус — видавший виды старенький ПАЗик с парнем-водителем в блатных наколках. Там и тогда Юлия написала свои первые стихи.
Затем было Магаданское музучилище (отделение «Теория музыки»), а после, в девятнадцать лет - Новосибирская государственная консерватория им. М. И. Глинки по классу композиции, оконченная «с отличием», и там же аспирантура.
Девочка из рабочего колымского поселка золотопромышленников, и вдруг... композитор! Советская система музыкального образования работала как социальный лифт, но выдерживали его скорость единицы. Юлия не просто выдержала — она взлетела выше расчетной траектории.
Уникум! Причём в каждой своей творческой ипостаси – композитора, поэта, писателя и витражиста – она оставила яркий след, иногда в совершенно немыслимых сочетаниях.
Она могла написать строгую сонату для фортепиано, а следом — вокальный цикл «Эйфория» на стихи Набокова, где голос солиста спорит с баритоном так, будто два интеллигента выясняют отношения на коммунальной кухне. Или создать музыку для спектакля-фантасмагории «Двери», где скрипки имитируют скрежет открывающихся врат в преисподнюю. А затем уйти в мастерскую, чтобы колдовать над ёлочными игрушками в технике Тиффани и слышать внутри себя звонницу из латуни, которая звучит голосом остывающей вселенной.
Всегда казалось, что она – неисчерпаемый источник творчества и жизненной силы для себя и окружающих. Притом что Юлия ещё и сама потворствовала этому заблуждению. После жесточайшей ангины, вместо того, чтобы отлежаться, могла подхватиться и улететь бог знает куда судить детский поэтический конкурс. Ну как же, пригласили!
Интонация
Что может объединить слово, музыку, цвет, движение и голос? Правильно, только одно – интонация! И такие произведения с общим интонационным стержнем в различных формах искусства оказывают особое влияние на публику, а их творцы воспринимаются не иначе, как властелины душ.
В камерном смысле, таким творцом был Александр Скрябин, соединивший музыку и цвет. Таким творцом была и Юлия, соединявшая вообще всё подряд, при этом, не подменяя боль эстетикой и не превращая страдание в аттракцион. Но у Скрябина цвет и звук связаны через конкретную систему - цветомузыка, а у Юлии — через интонацию и ощущение.
Но её главным даром были: способность смотреть в бездну человеческой души и находить там не ужас, а поводы для создания красоты — будь то сложная симфония, детский стишок или кусочек цветного стекла.
Композитор
О музыке композитора Юлии Пискуновой уже много написано специалистами, поэтому отметим только самое-самое... свои на этот счёт выводы.
Её музыка никогда не была фоновой. В вокальном цикле «Наваждения», сплетая стихи Ахматовой, Есенина, Тарковского и Гарсиа Лорки в единое полотно, она добилась почти физического ощущения морока.
В цикле «Ангелология» на стихи Майи Шереметевой голос сопрано парит над арфой и скрипкой с такой хрустальной хрупкостью, что кажется — одно неверное движение дирижера, и звук разобьется.
Её музыкальное творчество – соединение несоединимого. Инструментальный цикл для балалайки, баяна и саксофона «Бусики» — это не постмодернистская шутка, а полноценный трагический диалог двух культур: пронзительного русского тембра и джазового холода. Академизм пропитан черной комедией, а авангард — народным мелосом.
Юлия всегда оставалась мастером старой школы. Магаданское музучилище и Новосибирская консерватория дали ей для этого железобетонную основу и технику. Двадцать пять лет она создавала сложнейшую симфоническую и камерную музыку для драматических и кукольных театров России — от Уфы до Читы.
Музыка к спектаклю «Глаза дня» фолк-театра «Забайкалье» — это не просто сопровождение, это нерв постановки.
Она написала камерную оперу «Дождись меня из карантина» на собственное либретто, художественно преобразив мировую изоляцию, когда весь мир задыхался в масках, теряя чувственную остроту.
На репетициях спектакля «Снежная королева» в Башкирском театре кукол, Юлия сама, своим голосом, показывала музыкантам оркестра «Голос тролля» - низкий фагот с «квадратным», угловатым звуком, застревающим на нотах. Как будто заел механизм волшебного зеркала. И музыканты её прекрасно поняли!
Поэт
Есть народное поверье – на себе не показывать! Не показывать плохое, чтобы не заразиться. Но есть немногие, кто не боится чужого несчастья. Например, спасающий жизнь врач или исцеляющий словом поэт. Юлия принадлежала к их числу.
Она именно «показывала на себе», словно исследовала ту бездну, в которую Ницше советовал не всматриваться, дабы не пересечь грань между познанием и саморазрушением:
…в своих избах, меня положили на лавку, во гроб.
Мама с папой ушли, тронув нежно губами мой лоб.
Как же мне умереть, как заставить себя умереть?
Нет позывов, хоть камнем на веках – прохладная медь.
Не могу подвести, если ждут от меня результат.
Как невесту одели. Отец говорил: «Ты – солдат.
И умей сделать то, что должна, сильной будь!»
Я проснулась, подумала: «Надо бы их помянуть». *)
Когда уже знаешь о её раннем уходе, мурашки по коже. Но это не классическое глубинное «есенинское» предчувствие. Юлия имела внутри неисчерпаемый источник света и силы. Она была остроумным, витальным, полнокровным, жизнерадостным человеком, открытым, отзывчивым и чутким. Ранимым, но при этом защищённым личным мифом неуязвимости! Её мультиодарённость усиливала этот ореол. И она как будто взяла на себя сверхзадачу - победу над смертью, и отправилась в путешествие, как Орфей, в преисподнюю человеческой боли, печали и скорби в поисках эсхатологического противоядия.
…не умирают как в книгах, эпично –
незаметно заканчиваются.
Чтобы прошло все прилично,
оставляют на видном месте «последний пакет»,
в котором находятся тапки широкие.
Был или нет диабет,
ноги их распухают больше, чем прежде.
Вот и специально, при жизни,
едут за обувью новой на рынок.
В надежде,
что в тапках, помолодев, смогут с улыбкой, без боли
дойти до Нужного Места и поклониться.
«Зачем распороли, –
спросите вы, – платье по шву на спине?»
Чтобы родные надели легко это платье.
На дне
пакета – деньги, аккуратно завернутые в газету,
на все остальные расходы, включая поминки.
Удар по бюджету
не допускают… Такие не то что кредитов
не оставят в нагрузку,
а даже чашку помоют и выкинут крем от артрита
заранее. Чтобы как можно скорее
мы горевать перестали… *)
Казалось бы, зачем в этом стихотворении с названием «Ритуалы» все эти горестные и разрывающие душу детали приготовлений в последний путь? Не претендуя на единственно возможное толкование, можно предположить, что эта забота умирающего о тех, кто остаётся, и есть высшая форма любви к ним.
И это есть вкрадчивое свидетельство метафизической связи между родными и любящими, которая не прерывается после ухода в иной мир.
Парадоксально, но невыносимая боль потери порой мешает человеку чувствовать эту связь. Юлия, аккуратно выкладывая перед ним витраж из бытовых мелочей, неожиданно придаёт метафизике земную достоверность. Не впадая в пафос, не обманывая, она приглашает заглянуть в окошко надежды, в которое смотрит сама. Ведь ей тоже приходилось терять близких – отсюда эта живая пульсирующая правда в её строках.
***
Досмотри эту жизнь на земле за меня, –
отойду на мгновение вечности к предкам.
Ты не бойся, – на этой сидеть табуретке
иногда буду, милый, неслышно бубня,
что навалены кучи бумаги на стол,
что коты похудели, бельё не меняешь.
Сколько душ свою очередь ждут, представляешь,
чтоб попасть в этот улей опять, в стаю пчёл?
Досмотри эту жизнь на земле без меня.
Ты еще поживёшь, – про тебя узнавала.
Будет странно тебе без меня поначалу,
но потом ты привыкнешь и суетность дня
поглотит, незаметно себе самому.
Ляжет чья-то рука в твою руку печатью.
Ей придутся мои впору летние платья –
буду рада тому. Буду рада тому.
Досмотри эту жизнь на земле без меня.
За меня будь открытым, нагим, уязвимым.
Оставайся прозрачным, живым, ощутимым
и присутствующим для людей. Не храня
ничего, не скопив, – только так высоко
можно прыгнуть над скудностью слов, циферблатов.
Не беги от печали и боли, - себя ты
встретишь в них и почувствуешь: стало легко. **)
Это стихотворение - не просто акт поэзии, смелой в своей интимной искренности. Это настоящая психотерапия для тех, кто потерял близкого человека. Здесь нет страха и одиночества, а есть эмпатия к человеку - нечто трепетное и светлое, в котором ощущаешь прикосновение к вечной тайне жизни. Словно заново родился в иной реальности. Словно ты дитя, любимое матерью-Вселенной и преодолевшее земное притяжение боли.
Юлия явно идёт вразрез всем поверьям и приметам. Но это и есть миссия творца – освободить душу от прокрустовых оков.
Стало легко… Она труженик и… экзистенциальный «солдат», это правда. Она разбирает трагедию и боль на атомы. Она верит, что река выйдет к океану. Она протягивает руку не условно, а по-честному, по-настоящему. Как Христос исцеляет Лазаря. Как он это делал? Вот это и старается понять Юлия. Технологию, квантовую матрицу, соединяющую внешнее и внутреннее, причину и следствие, лабиринт судеб и логистику счастья.
Молитва
Ах, Господи, ты знаешь, сколько яблок,
Живых и голых улыбающихся яблок
Созрело на твоих плечах сегодня
И дерзко продолжают наливаться!
У яблока с зелеными глазами
Есть вкусный запах снега и собаки.
У яблока московского в окно
заглядывают старый дуб и голубь.
Сквозь луч ранетки прыгают, смеются.
Звенит весна авансом безвозвратным.
И светом умывается подолгу
Антоновка, и кофе пьет с корицей.
Над ними радуга, и капают сапфиры,
И застывают на лету раухтопазы.
Не знающие опыта сиротства,
Внутри мы больше. Больше, чем снаружи:
Не стертые рисунки на клеенке,
Не сухофрукты в шали паутинной;
Мы – ясновидящие искренние реки,
Мы – археологи забытых ритуалов.
Поднимутся с колен сухие ветви,
Под метроном рыдающие листья,
Травинки с переломанным хребтом,
Предельно напряженные бутоны.
И, уповая на величье сада,
На то, что в яблочко никто не попадет,
Мы будем говорить про облака
И разбираться только в облаках. *)
Елена Крюкова – известный поэт, прозаик, музыкант и искусствовед, автор поэтического цикла «Иркутский рынок», который Юлия положила на музыку, создав одноимённую симфоническую поэму-ораторию, заметила:
- Юлия ничего не боится. Она идёт в стихах туда, куда никто ранее не ходил.
Это действительно трудно – как бы между прочим сказать о своей собственной потаённой боли, которую задевает чьё-то обыденное любопытство. Но Юлия не делает из этого драмы. Она верна своему принципу: не бежать от боли, а принять её в себя. Раскрывшись, обнять эту боль обескураживающей нежностью – и она ослабнет.
***
Дева пилит мне ногти, улыбается, спрашивает:
«А детишки-то есть?» – и смотрит глазами гуашевыми.
А я отвечаю: «Нет». Возникает неловкая пауза
оттого, что мы с ней понимаем: не будет Фулл Хауса.
«Ничего, – наконец говорит, – у тебя своя полная чаша.
Ты – автор. Тысячам строчек мамаша». *)
Юлия писала и для детей, и это было трепетно важным её воплощением. А ещё она вела ЛИТО «Не воробей» при Новосибирской областной молодёжной библиотеке. Её чаша всегда была полна для тех, кому необходимо живое слово. Для тех, кто смог понять, что «музыка есть Бог». Для тех, кто идёт к Свету.
***
Как солнце слон мечтал сиять,
тепло зверятам раздавать.
Слону сказало солнце:
—Отныне будешь слонцем!
Наш слон от счастья просиял
и счастье это раздавал.
Заглядывал в оконце:
—Сейчас вам светит слонце!
***
Купили два бобра
два антикварных бра.
Довольные бобры
включили дома бры.
Однако же к утру
Сломали одну бру.
И что-то со второй
Потом случилось брой.
Рак свистнул на горе –
И крышка третьей бре!
Придётся жить бобрам
Без бра,
Без бру,
Без брам…
***
Съел аксолотль бутербротль
И заболел в субботль…
Я проявлю заботль:
—Как твой животль,
аксолотль?
***
Сидел на пне орангутанг
и разрабатывал маршрут:
«Сегодня я — орангу-тут,
а завтра я — орангу-там.
Детских стихов у Юлии – на четыре книги! Искрящихся юмором и добротой. Ребёнку для гармоничного развития это необходимо. Надеемся, что книги детских стихов Юлии Пискуновой с иллюстрациями художницы Ксении Хлебниковой, её постоянного соавтора, единомышленника и коллеги по витражному делу, увидят свет.
Писатель
И вот мы вплотную подошли к Юлиному автобиографическому роману «Месторождения» ***), дивно балансирующему на грани пронзительной незаживающей раны-исповеди и портрета эпохи с необычного ракурса. Реалии жизни советского человека 1970-80-х глазами ребенка, выросшего на Колыме, в рабочем посёлке золотодобытчиков.
Хочется сказать «золотоискателей», но одним из сокрушительно разрушенных мифов после прочтения романа оказывается именно мнимая вознаграждённость за мытарства и подорванное на приисках здоровье.
Это повествование, порой шокирующее подробностями эпической обездоленности семьи, вызывает вопрос-антиутопию – а не миф ли настоящее золото и существует ли оно в какой-либо иной форме, нежели «обычные камешки с чернотой в морщинах, похожие на папину шею», которые старатели украдкой уносят домой, а когда должен нагрянуть рейд, выбрасывают их из окон в траву.
Золотой сор… сюр! Но для впечатлительного ребёнка, конечно, сюжетный зачин.
А это и есть самое главное в романе… и в жизни! Пружина юного любопытства, стремление понять, почему и зачем именно так всё происходит. Роман даёт возможность наблюдать, как на скудной суровой почве, в спартанской жёсткости и даже жестокости повседневности, из наивно проросшего стебелька доброты зреет трилистник чуда – дар музыкальный, художественный и литературный.
Из пыльной ваты между оконных рам, на которую выкладывали елочные игрушки «в утешение заснувшим мухам» и засохшим паучкам, обиженно сложившим лапки… Из окошка в межкомнатной двери, словно это бывшая камера… да так, наверное, и было! Из «секретиков» - незабвенного развлечения советских детей. Только вот Юлия вырастила из этих секретиков и из детсадовской «мозаики наказания» одно из своих призваний – художественные витражи.
Юлия рассказывает о тех реалиях с неким, пожалуй, французским изяществом. С прустовской нежностью к мелочам. Даже к упомянутым медведям, которых в колымском посёлке можно встретить роящимися в помойке. «Увидишь его – беги!» - говорит ей папа…
Откровенно говоря, читая этот роман, в какой-то момент чувствуешь горькое недоумение, а где-то и гневное: насколько же родители не дорожили своими детьми… И это уже не спишешь на эпоху, на то, что в советское время дети были гораздо самостоятельнее нынешних и взрослели быстрее, да и социальные нормы семейных отношений были другие.
Однако постепенно «диванное» осуждение – самое скорое на расправу! – перерастает в «не суди да не судим будешь». Юлия ведь «солдат». Она проводит читателя через всю гамму накатывающих эмоций, как Вергилий Данте, и выводит к очищающему пониманию и прощению. Она воспаряет над своими травмами, давая право сокровенной исповеди предыдущим поколениям. И это делает её личную историю семейной сагой.
***
Когда заплесневеет братский хлеб
и манной не заплачет тамариск,
на красного коня взберётся Глеб,
на чёрного – собрат его Борис.
Владимир, не зови их, не зови!..
Над ними загорелся ореол.
Нет силы выше слабости любви.
О том не знает брат их, Святополк.
Расчеловечен «образ Божий» в ноль.
Уже и не взлететь нам высоко…
Позволь мне научиться через боль
любить, благословив, своих врагов. *)
Витражист
Есть театры, здания которых одновременно украшают Юлины витражи, и в них звучит её музыка. Её студия художественного витража «Индиго» (Новосибирск) – логическое продолжение музыки. При том, что звук живет во времени, а цветное стекло ловит вечность.
Юлия стояла у истоков «Индиго» и долгие годы являлась её руководителем. За пятнадцать лет было создано несколько тысяч работ. Выставочный зал студии напоминает музей или художественную галерею: каждое изделие здесь подобно ювелирной драгоценности ручной работы, которая со временем становится лишь ещё более ценным произведением монументального искусства.
Студия работает в самых разных техниках — от классической мозаики из мельчайших кусочков стекла до так называемого заливного витража, когда узоры на стекле заливаются специальными красками. Это невероятно кропотливая работа, требующая инженерной точности.
Юлия говорила, что люди приходят к ней не за окном, а за лучом света, пойманным в ловушку. И этот свет в её работах всегда был тревожным, северным — цвета полярного сияния или густого магаданского заката.
Она буквально строила свои здания изнутри наружу: сначала задавала интонацию звуком, а потом ловила тот же луч света в свинцовые переплеты оконного стекла. И в этом была вся Юлия: поймать холодный северный луч колымского – но крымской широты! – солнца и заставить его петь. Заставить латунь вибрировать симфонией, а простое стекло — хранить тепло человеческой руки.
Свет не исчез — он остался в партитурах Юлии Пискуновой, её книгах и в витражных окнах домов, навсегда пойманный в ловушку музыки, стихов и цвета.
Примечания:
*) Цит. по: Ю. Пискунова. Гдетство. М., Стеклограф, 2025.
**) Цит. по: Ю. Пискунова. Дождись меня из карантина. М., Стеклограф, 2026.
***) Роман «Месторождения» (сокращённый вариант) опубликован в журнале «Сибирские огни», №№ 7,8, 2025.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге