Ундина

Глава 1

Тех, кому, в общем-то, всё равно, абсолютное большинство. «Был бы человек хороший», — утверждают они, добавляя непременно при этом: «Зато у неё форма ушей красивая!» Ну или что-то в этом роде. Так, например, широко известен случай, когда во главу угла ставились ступни.

Джентльмены, как известно, предпочитают блондинок. Рыжеволосых — всякого рода извращенцы. Оставшиеся довольствуются брюнетками, но оно и понятно, ведь брюнеток чисто статистически несоизмеримо больше. Брюнеток хватает абсолютно на всех — как говорится, на любой вкус и кошелёк.

Совершенно не таков был Казлов. Казлов почитал себя яркой индивидуальностью, и если кто и повергал его в шок и трепет, то это исключительно русалки. На его счастье, русалки в наше время стали исчезающим, краснокнижным, редко встречаемым в природе видом, потому что, когда Казлову — совершенно неожиданно! — доводилось-таки обнаружить русалку в её естественной среде обитания… Воля и разум исчезали рука об руку, голова постоянно где-то терялась, а в животе поселялись чешуекрылые (и это бы ещё ничего, но, обратившись в членистоногих, они непостижимым образом находили потерянную голову и заселяли её надолго).

Стандартно-банальным букетоконфетам Казлов предпочитал дары моря: баночку сардин в масле, пару килограммов свежевыловленной кильки, замороженное филе минтая или хека, а когда позволяли финансы, то и стейки норвежской сёмги. Казлов становился завсегдатаем рыбных рядов. В его глазах плескался океан, в ушах мерно звучал прибой, от него пахло рапой, устрицами и водорослями вакаме. Во времена одержимости русалкой Казлов разве что не пускал пузыри и не булькал.

Вдохновлённый, Казлов извлекал на свет божий браконьерские снасти: бывшие в употреблении палитру, мольберт, обновлял краски и кисти. Казлов самозабвенно предавался маринистике. Набив руку, практически ежедневно выдавал на-гора картины с разнообразными морскими пейзажами и видами — от миниатюр до масштабных батальных полотен — и небезосновательно считал себя ничуть не хуже Айвазовского. Преданные забвению, эти картины впоследствии покрывались пылью на захламлённом чердаке, а то и вовсе исчезали бесследно, ненужные абсолютно никому.

Праздничная эйфория игрищ в морской пене, образуемой пятибалльным штормом или в позолоченной лунной дорожке в штиль, проходила, как правило, быстро. Праздники вообще никогда не бывают слишком долгими, даже новогодние. Всякий раз обнаруживалось, что, помимо вожделенных хвоста и чешуи, у русалки имеется несколько рядов острых акульих зубок. Так что, пресытившись, русалка напоследок нежно, до незаживающих шрамов, искусывала Казлова, а затем, вильнув заветным хвостом, исчезала за горизонтом водной глади. Навсегда.

Вот тут-то и начинался сущий ад. Будучи, как и все (обо всех — это общеизвестный и непреложный факт), кааазлом, с этого момента Казлов начинал стремительно мутировать в аленя. Вероятно, русалочьи зубы, помимо внешнего сходства с акульими, имеют ряд признаков и принципов, схожих с ядоносной системой королевских и прочих кобр. Как и следовало заранее ожидать, чем большим случался объём впрыснутого русалкой яда, тем быстрее и необратимее происходил процесс мутации.

Впрыснутый яд разлагал Казлова до неузнаваемого состояния. Казлов становился апатичным и раздражительным одновременно, его продуктивность снижалась до отрицательных величин, а ещё он становился совершенно несносным для окружающих. Ведь он искренне хотел излечиться, и оттого ни о чём другом, кроме бессилия традиционной, нетрадиционной и народной медицины, Казлов рассуждать не мог или не хотел, как считали окружающие.

Некоторые окружающие предлагали терапию трудом, но труд организм Казлова категорически отторгал; некоторые рекомендовали полный покой, релакс и отрешение — но, даже подстёгнутый натуральными, природными седативами, этот способ ввергал его в ещё более глубокие слои пучины; некоторые, особенно радикальные, предлагали разнообразные методы вакцинации под общим наименованием «клин клином». Это предложение Казлов неизменно отклонял, ибо здесь могла помочь только русалочья сыворотка, а русалок в окрестностях не наблюдалось уже много лет. В конце концов Казловым утомлялись даже наиболее близко его окружающие, впрочем, как и он сам ими.

Однажды Блондинка, когда-то предпочтённая тогда ещё не кааазлом, но джентльменом, решила пойти на крайне жёсткие, радикальные меры. Да, она, быть может, где-то в чём-то и понимала казловские девиации, да, она совершенно точно сочувствовала ему как тяжелобольному, да, да, да и ещё раз да, но! Во-первых, сколько можно-то? А во-вторых, спасать надо, ибо лучше кааазёл, чем алень!

Вернувшись домой как-то, Казлов обнаружил стремительно вырывающийся из-под входной двери бурный поток воды. «Прорвало!» — подумал Казлов, лихорадочно роясь в карманах в поисках ключа. Мгновенный стресс на несколько секунд даже приостановил циркуляцию яда в крови. Открыв дверь и тут же промочив обувь, Казлов ринулся по коридору в сторону ванной комнаты, откуда — не с кухни же таким напором! — прибывала и прибывала вода. Некоторое время пришлось повозиться ещё с одной дверью: слишком высок уровень оказался, дверное полотно разбухло. Наконец…

В ванной комнате обнаружилось невесть откуда взявшееся джакузи, из которого переливом низвергался на пол поток. В джакузи возлегала по плечи Блондинка.

— Привет… — только и смог выговорить Казлов. — А что ты…

— Здравствуй, милый, — сказала Блондинка. — Сюрпри-и-ис!

Покрытый перламутровой чешуёй хвост показался из-под воды, наполнившей джакузи, приветственно качнулся влево-вправо, хлестнул, подняв небольшую волну.

— Ну и что стоим как потерянный? Ко мне иди! — сказала Блондинка и улыбнулась Казлову пятью рядами острых акульих зубов.