Ундина

Дом

Женщина жила в маленьком домике, открытом всем ветрам, как и положено всем маленьким домикам на отшибе. Своим одним глазом он всегда глядел в море. За холмом прикорнула вытянувшаяся вдоль берега деревня, а за ней виднелся вечно спешащий город.

Женщина приехала сюда несколько лет назад, всегда ходила в платье и читала книги. Признаться, многие считали её чудаковатой, но комнаты, которые она сдавала городским, приезжавшим отдохнуть на море, всегда радовали глаз своей чистотой и опрятностью в любое время года. Постепенно в домике на холме стали останавливаться только те, кто мечтал услышать море. Я тоже поддалась искушению пожить дикарём, потому и поселилась здесь. Вскоре, меня приняли в эту большую семью.

Вечерами мы вместе пили чай и слушали. Это была старая добрая традиция, которую никто не хотел нарушать. Конечно, мы много говорили о море, оно влекло нас, звало, каждому открывалось по-новому, никогда не повторяясь.

Например, дядя Боря, океанолог, любил повторять, что море – это бездна, в которой есть некая таинственность, из неё поднимаются Чужие, кашалоты, чтобы, подышав немного, снова уйти Туда. Он часто плавал на надувной лодке «Зодиаке».

- Так вот, отойдёшь так, что не видно корабля, да так и замрёшь: вверху бездна, внизу тоже, а по бокам – только волны качаются.

Был у нас и космонавт, не помню, как его звали. Он чаще других молчал. Когда его и команду готовили к космосу, то помещали в специальные звуконепроницаемые камеры.

- Как будто разом оглох. Тишина такая – хоть слушай, хоть не слушай – ничего нет. Только она искусственная, техническая, а здесь… Здесь – живая.

Жил студент, молодой, горячий. Имя его, Николя, надо было произносить по-французски с ударением на «я». В море он видел вызов другого мира, потому и прыгал в него вниз головой и с разбегу. Николя восторгался морем так же, как мы – его силой и красотой. Он отлично нырял, и никто не сомневался, что вскоре сам станет рыбой.

У нас был ещё пожилой химик, такой серьёзный, что когда его спрашивали:

- Вениамин Юрьевич, что для Вас море?

Он снимал очки и отвечал:

- Итак, образ моря, океана, для меня, это такой интересный символ, сочетающий в себе постоянство и изменчивость. Морская среда вообще очень консервативна, но вместе с тем и неизменна - ей свойственен постоянный химический состав по всей планете, температура меняется очень медленно по сравнению с воздухом. В то же время что может быть более изменчивым, чем море? На прибой (тоже изменчивый и постоянный) человек может смотреть часами, как на огонь.

Так мы и жили: Николя боролся с волнами, Вениамин Юрьевич писал какой-то труд, дядя Боря и космонавт гуляли по берегу и собирали ракушки.

Иногда на рассвете в наш домик приходил рыбак – один из местных. Он продавал хозяйке рыбу, которая потом оказывалась на нашем столе. Женщина называла его «Дед», а он её – «Ундина». Дед и правда был старым и седым, а хозяйка чем-то походила на русалку. Её сарафан закрывал колени, русые волосы спускались ниже лопаток, а глаза казались болотного цвета.

Хозяйка готовила нам, убирала, стирала и давала книги почитать. Честно говоря, мне всегда казалось, что книг у неё больше, чем одежды и денег. С рыбаком Ундина говорила легко и просто. Было видно, что они давно знакомы и как-то по-особому привязаны друг к другу.

- Дед, - сказала она как-то, - скоро шторм, ты бы не ходил в море.

- Успею, - отмахнулся он.

- Ты слишком стар, чтобы умирать, - прошептала хозяйка и, отвечая на мой недоумённый взгляд, добавила:

- Это его мечта – умереть в море. Сейчас в ней нет смысла, по крайней мере, для него. Как и все мечты, она износилась.

- Наверное, здесь у всех есть своя мечта, - думала я.

У Ундины тоже была, когда она поднималась на холм и смотрела в море. Тогда ветер всегда дул ей в лицо, а пряди волос бились о спину, как волны в шторм бьются о берег.

Шторм

Ундина смотрела на шторм.

Вот уже два дня, как не появлялся рыбак. Мы все немного устали от этих двухэтажных волн и от запаха водорослей. Только Николя не отчаивался: он всё с большим и большим остервенением кидался в воду и приходил домой вымотанный этой бесплодной борьбой. Вениамин Юрьевич совсем погрузился в работу, сидел в комнате и даже забывал поесть, так был одержимым наукой. Хозяйка приносила ему еду и рассказывала, что весь пол, кровать и стол покрыты исписанными листами. Дядя Боря и космонавт больше не собирали ракушки, а ходили в деревню. Часто и я присоединялась к ним.

Мы облюбовали одно заведение и пили там терпкое красное вино. В один из таких вечеров мы вышли на причал. Он тянулся далеко в море. Мы подошли в краю. Дядя Боря закурил, я последовала его примеру.

- Вот скажи, Сима, - обратился ко мне океанолог, - что ты видишь в море?

- Знаешь, меня всегда удивляло, что по нему нельзя ходить. Вот когда полный штиль, кажется, что вода плотная, что по ней можно пройти, как по земле. И ещё вот что меня поражает: море похоже на ткань, колеблемую ветром, - ответила я.

- Да ты романтик каких поискать, - усмехнулся он.

Мы постояли ещё немного и зашагали домой.

- Сегодня будет дождь, возвращайтесь скорее, - сказала хозяйка на следующий день, когда мы снова уходили в деревню.

С самого утра она казалась обеспокоенной. Дед не появлялся в деревне целых три дня, и никто из местных его не видел. В «кабачке», как прозвал его космонавт, было непривычно много народу.

- Так даже веселее, - усмехнулся дядя Боря, входя.

- В честь чего такое сборище? - обратилась я к парню у стойки.

- Так все Деда ждут. Если он придёт, то только сюда. Если же сегодня не появится, то его песенка спета, так я думаю, - добавил он шёпотом.

- Да ладно вам, - воскликнул какой-то подросток. – Дед придёт, он всегда возвращался. Я вот верю в Деда.

- Да его уже четыре дня не было, - недоверчиво пробурчал кто-то.

- Да что вы всё о Деде да о Деде?! - вмешался наш океанолог. – Придёт – хорошо, нет – свечку ему поставим. Все под Богом ходим. Давайте я лучше вам про акулу расскажу.

Дядя Боря явно хотел отвлечь собравшихся от Деда. Он надеялся, что тот вернётся, но сама мысль, что старик утонул, была ему невыносима.

- Так вот, нырнул я как-то с аквалангом прямо в центре океана. Плыву себе, и вдруг вижу – акула кружит рядом. Думаю, ладно, может, и не заметит, а я пока к лодке подплыву. Смотрю вверх, а лодка-то моя далеко. Быстро не доплыть. Гляжу, а акула тихонько так ко мне подбирается. Что делать? Пропадай моя телега – все четыре колеса. Терять нечего. Вынул нож, выставил руку вперёд и поплыл к ней, тараном. А она вдруг – раз и уплыла. Ну я быстро-быстро к лодке, трясёт меня, как в лихорадке. Нож даже потерял.

- Молодец! - похвалил какой-то бородач. – Дайте ему ещё выпить.

- Пора, - коротко отрезал космонавт, смотря на часы.

Кстати, он больше грезил о небе, чем о море, потому и пошёл в космонавты.

Мы поспешили домой. Уже стал накрапывать дождь, когда мы завидели наше одноглазое жилище. Дверь открылась, бросая полоску света на порог, из неё вышел человек и, высоко подбрасывая ноги, побежал к нам. Через минуту мы все узнали Николя.

- Дед вернулся! Дед пришёл! - кричал он.

Дядя Боря что-то довольно пробурчал, глядя себе под ноги. Космонавт облегченно вздохнул, а я, кажется, рассмеялась.

Ради такого случая все в доме изменили своей привычке: Вениамин Юрьевич забросил свою работу, Николя не пошёл на пляж, космонавт не прикасался к книге в красном переплёте, которую читал не отрываясь уже второй вечер. Все мы расселись вокруг стола и, молча, смотрели на Деда, мирно попивавшего чай из своей большой кружки. Ундина готовила ужин, запах жарящейся рыбы уже щекотал мне нос.

- Там в деревне тебя ждут, Дед, – нарушил тишину дядя Боря. – Какой-то парнишка уверял всех, что ты обязательно вернёшься.

Дед улыбнулся:

- Хороший парнишка.

- Ты как хочешь, Дед, но сегодня я тебя никуда не отпущу. Оставайся здесь. Твоя комната всегда будет твоей, - сказала хозяйка, ставя тарелки на стол.

- Ладно-ладно, не шуми, - снова улыбнулся Дед.

- Где же всё-таки ты был, Дед? - не выдержал Николя.

Рыбак вновь улыбнулся:

- В бухте. Ждал, пока волны поменьше не станут. Ты права, сейчас моя мечта бессмысленна. Она уже отжила своё. Да и тебя мне не хотелось оставлять. Мала ты ещё, Елена.

Хозяйка пристально посмотрела на рыбака, раскладывая нам рыбу, будто давно уже сама забыла своё имя.

Мечта

Мы поужинали молча. Хозяйка собрала посуду. Дядя Боря курил. Вениамин Юрьевич и Николя что-то обсуждали. Космонавт снова взялся за книгу. Рыбак смотрел на космонавта, а я на занавески. Они колыхались от ветра.

- Это Хемингуэй, - сказал в пустоту Дед. – Ты дала ему Хемингуэя, Дина?

- Он сам взял, - ответила она с кухни, где мыла посуду.

- Нравится? – спросил рыбак космонавта.

- Да, - отрезал тот.

Дед улыбнулся:

- Мне тоже нравилось. Да и сейчас тоже, но уже не так. Кажется, я перерос. Там рассказ один я очень любил. «Старик и море». Про Сантьяго и его рыбу. И про море. Старик называл его «el mar», ну а я стал называть «la mar».

С самого детства я глядел на море, пытался вобрать его в себя. Даже плавать научился раньше, чем ходить. Постепенно я влюбился в море. Мне хотелось слиться с ним, с ней, и больше не расставаться никогда. Я гонялся за рыбами, нырял и смотрел через воду на солнце. Тогда для меня не было ничего прекрасней моря. Как оно спокойно, как чисто, как яростно, как жестоко, как ласково. Я приходил на море каждый день, ночевал иногда на берегу. Когда был шторм я нырял ещё чаще, потому что внизу было тихо, как в штиль. Я катался на волнах, пропускал море сквозь пальцы, ловил пену и упивался морем, растворялся в нём.

Конечно, я стал моряком. Для меня море всегда было божеством, богиней. И я любил её, всю и без остатка. Она дышит. Вы ведь слышите, как она дышит. Всегда. Она живая. Души моряков остаются в море, и я, будучи матросом, всегда надеялся, что какая-нибудь волна смоет меня, и я утону. Мне хотелось, чтобы el mar забрала меня. Когда волны ударялись о борт, я слышал, как она звала меня к себе. Годы шли, моя тяга к морю не проходила, а только усилилась. И вот однажды нас настигла страшная буря.

Корабль раскачивало из стороны в сторону, дождь хлестал по лицу и рукам, палуба накренялась почти отвесно. Мы хватались за всё, что попадётся под руку, только чтобы не съехать вниз. Кто-то не успел, лёгкий всплеск и крик: «Человек за бортом!» Не помню, что я тогда почувствовал. Только прыгнул в самые волны. Ах, как же там было хорошо! Я нырнул. Тишина. Моё море снова была со мной.

Парнишка-моряк барахтался рядом с брошенным кругом. Мне ничего не стоило подтащить его. Паренёк судорожно схватился за спасительный круг. Он боялся умирать, а я, я мечтал о такой смерти. Волны, пена, шум, дождь.

Я снова нырнул и поплыл. Не помня себя, я плыл, пока не кончился воздух. Я вынырнул, но тут меня накрыла волна. И потащила куда-то, завертела. Я стал захлёбываться, море окружало меня, шептало что-то, воздух покидал лёгкие. И тогда я стал опускаться всё ниже и ниже, моя возлюбленная приняла меня в свои объятья, ласково убаюкивая, глаза закрылись сами собой. Всё исчезло – были только я и моя la mar…

Очнулся я уже на корабле. Оказалось, что моя команда выловила меня, я повторял, как они говорили, «la mar, la mar». Когда я вышел, наконец, на палубу, ярко светило солнце, уже близко были видны портовые дома, море тихо плескалось у бортов, как будто ничего и не произошло. Всё было тихо и мирно. Будто буря мне приснилась. Когда мы причалили, я уволился, расстался с командой и больше никогда не работал на корабле.

Я уехал, женился. Моя жена была красива, иногда она даже затмевала la mar, но я всё же болел морем. Оно снилось мне. Болезнь моря не вылечить ничем. Когда моя жена умерла, я перебрался в эту деревню. Теперь я живу здесь и ловлю рыбу, - рыбак замолчал.

Хозяйка подошла к нему, взяла за руку:

- Пойдём, Дед, ты устал.

Она повела его наверх, а мы так и остались сидеть за столом.

- Дождь кончился, - сказал кто-то.

Покой

Всё вернулось на круги своя, мы стали жить, как и раньше. Только за столом сидел ещё один человек – Дед. Теперь он часто приходил к нам и оставался на ночь. Николя всё также боролся с морем, космонавт и дядя Боря собирали ракушки, зато Вениамин Юрьевич почти закончил свой труд.

Медленно подкрадывалась осень. Море темнело, солнце чаще пряталось за тучи, ветер дул резче. Теперь мы дольше сидели вечером за столом, зная, что скоро всем предстоит расстаться.

Первым уехал Николя, заявив, что ему надо готовиться к учёбе. За ним последовал, пыхтя, дядя Боря в очередную экспедицию. Вениамин Владимирович собирался три дня, не в силах покинуть «это тихое местечко», и тоже уехал.

Честно говоря, я никуда не спешила. Космонавт тоже. Он одиноко бродил по холмам, собирая цветы, и ставил их в вазочку на кухне. Странно, что он и рыбак быстро нашли общий язык, хотя я не слышала, чтобы они перекинулись хоть словом. Казалось, что они изобрели свой язык жестов. Утром они на лодке выходили в море и не возвращались, не наловив достаточно рыбы. Такого шторма, как раньше, больше не было, поэтому никто за них особо и не волновался.

Я взяла за привычку купаться ночью, когда все разойдутся по комнатам. Мне нравилось, как вода ласкает обнажённое тело, а солнце уже не печёт голову и не слепит глаза. Когда я гребла, что-то светилось в воде. Я решила, что это планктон, и пожалела, что дяди Бори нет рядом – он точно бы сказал, что это.

Как-то я особенно долго плескалась с вымышленным планктоном. Море было по-особенному тёплое, и мне хотелось продлить удовольствие перед тем, как уехать. Наконец, я вылезла и попрыгала, завёрнутая в полотенце, чтобы согреться. Потом быстро оделась и пошла к дому. Ни в одном окне не горел свет. Конечно, все спали.

Как только я хотела открыть дверь, услышала голоса. Космонавт (наш молчаливый космонавт!) разговаривал с хозяйкой.

- Лена, это Вам, - сказал он.

- Цветы? - удивилась она. – Так вот где Вы пропадали целый день. Вот эти далеко отсюда растут. Спасибо.

- Да, я подумал, Вам они понравятся. Вы всегда о чём-то думаете и всегда об одном и том же. У Вас в глазах как будто дымка какая-то. Вы думаете о своём муже?

- У Деда язык без костей, - тихо засмеялась хозяйка.

- Не сердитесь. Ему хочется поговорить.

- Я знала, что рано или поздно он Вам расскажет. Только гадала, когда это будет?

- Вчера, в море.

- Мне так давно никто не дарил цветы, - по звуку её голоса я догадалась, что она улыбается. - Сегодня тихая ночь. Давайте прогуляемся.

При этих словах мне ничего не оставалось, как отпрыгнуть в сторону. Конечно же, я попала в кусты. Кажется, даже сломала пару веток и точно содрала кожу на руке. Положение более чем нелепое. Однако меня не было видно, но нечего было и думать о том, чтобы незаметно пробраться в свою комнату. Так я стала нечаянным слушателем разговора Космонавта и Ундины. Сейчас, сидя в Москве, не могу не улыбаться, вспоминая наш домик, вечерние чаи и разговоры о море, даже моё лежание в кустах той ночью, вспоминаю с теплотой.

Космонавт открыл перед Ундиной дверь. Они вышли на веранду.

- Мы тогда тоже жили у моря, - начала хозяйка. – Помню, как я засыпала под треск цикад, а на коже потом оставалась морская соль, которую так любила слизывать кошка. Мы жили вместе, но как жили – мы старались каждый день подарить друг другу, каждый день радовались друг другу. С ним было так хорошо, так спокойно. От него веяло какой-то безмятежностью, некой природной тишиной. В нас, городских, её нет. Ещё он был тёплый, как парное молоко. Когда он улыбался, то походил на довольного кота. У него были тёплые руки в любое время года, а тёмные волосы немного завивались.

А потом, однажды, всё исчезло, как последний луч закатного солнца. Оказалось, что я недостаточно красива, умна, талантлива для него. Оказалось, что я полюбила какой-то образ, который сама себе нарисовала, зачитавшись книгами. Когда наши реальности встретились, то разбились друг о друга, как волны. Осталась лишь пена как воспоминание о прошлых днях. Мы расстались, повернулись спинами друг к другу и разъехались, я поселилась здесь. Дед часто захаживал, мы много говорили. Кажется, я заменила ему дочь, а он мне - отца. Моя мечта - такая обычная и немного скучная - иметь свою добрую семью - почти сбылась.

Мне показалось, что космонавт взял Лену за руку. Они спустились с холма и пошли по кромке воды, всё отдаляясь от деревни. Вода касалась её сарафана.

Я заметила, что мужчина тоже был бос.