Удаление шестёрки как работа скорби

Глава 1

— У тебя флюс, — сказала Марго за завтраком, глядя на мужа поверх чашки. — И это не просто воспаление. Это соматизация.

Андрей Петрович, чья левая щека напоминала раскраску хомяка-переростка, промычал что-то неразборчивое. Говорить он не мог — челюсть болела, зуб ныл, анальгин кончился ещё вчера.

— Ты держишь во рту запертый крик, — объяснила Марго. — По Фрейду, рот — первичная эрогенная зона. Если ты подавляешь желание кусать, агрессия уходит в зуб. Кариес — это гниющий гнев. Ты злишься, Андрей. На кого?

— На тебя, — прошипел он сквозь боль.

— О! — обрадовалась Марго. — Инсайт. Ты уже на пути к выздоровлению. Но к стоматологу всё равно придётся. Я договорилась. Приём в двенадцать.

Стоматологическая поликлиника номер семь располагалась в здании постройки семидесятых и пахла, как и все подобные учреждения, — лекарством, страхом и чуть-чуть хлоркой. Андрей Петрович сидел в очереди, прижимая к щеке платок. Рядом Марго листала журнал «Здоровье» и делала пометки в блокноте.

— Смотри, — сказала она, показывая на плакат с изображением зубного ряда. — Тридцать два зуба. Как тридцать два года жизни Христа. Это сакральная нумерология. А теперь смотри на клыки — они же натуральные фаллические символы. Четыре штуки. По числу стадий психосексуального развития.

— Там написано «профилактика пародонтоза», — прохрипел Андрей Петрович.

— Отрицание.

— Да хватит уже!

— Повышение голоса — это регресс в орально-садистическую фазу. Ты сейчас орёшь, как младенец, которому не дали грудь.

— У меня зуб болит!

— Боль — это аффект, — спокойно пояснила Марго. — Аффект — это прорыв бессознательного. Твоё бессознательное сейчас буквально лезет из тебя через десну.

Дверь кабинета открылась. Высунулась медсестра:

— Иванов!

— Это ты, — подтолкнула его Марго. — Пойдём.

— Ты со мной?

— Разумеется. Я твоя поддержка. И мне нужен материал для монографии «Психосоматика полости рта».

Стоматологом оказался молодой человек лет тридцати с бейджиком «Кирилл Валерьевич» и усталыми, но не потерявшими интереса к жизни глазами. Он усадил пациента в кресло, включил лампу и заглянул Андрею Петровичу в рот.

— Так, — сказал он после осмотра. — Шестёрка нижняя. Пульпит. Нужно удалять.

— Удалять? — переспросила Марго и подалась вперёд. — Кирилл... э-э-э... Валерьевич, вы осознаёте, что удаление зуба — это символическая кастрация?

Кирилл Валерьевич поправил очки:

— Простите?

— Зуб — это фаллический объект. Он твёрдый, конической формы, их тридцать два, и каждый — это вытесненное желание. Вы предлагаете моему мужу добровольную кастрацию. Вы понимаете, какой травмой это для него обернётся?

— Я понимаю, — спокойно сказал стоматолог, надевая перчатки, — что если зуб не удалить, начнётся абсцесс. А абсцесс, простите за прямоту, это уже не символическая, а реальная проблема.

— Абсцесс, — вмешался Андрей Петрович из кресла, — это тоже символ. Гной — это подавленный гнев. Я уже понял. Я на всё согласен. Рвите.

Марго записала в блокнот: «Пациент демонстрирует избегание кастрационного страха через его рационализацию».

Кирилл Валерьевич взял шприц с анестезией. Марго немедленно напряглась:

— Игла. Вы собираетесь проткнуть его десну. Это же классическая пенетрационная травма!

— Это укол, — сказал стоматолог. — С новокаином. Чтоб не больно.

— Укол — это фаллическое вторжение в оральное пространство! — не унималась Марго. — Вы внедряете в мужа обезболивающее через острый предмет. Это как... как...

— Как забота, — мягко сказал Кирилл Валерьевич. — Сейчас будет немножко щипать.

Андрей Петрович зажмурился. Укол вошёл в десну. Марго зажмурилась тоже.

— Всё, — сказал стоматолог через минуту. — Ждём, пока подействует. А пока подействует, — он обернулся к Марго, — я хотел уточнить. Вы психолог?

— Практикующий психоаналитик без диплома, — гордо ответила Марго. — Специализируюсь на интерпретации бытовых неврозов. Муж — мой основной пациент.

— И как, успешно?

— У него выдающиеся вытеснения! — похвасталась Марго.

Кирилл Валерьевич кивнул и снова повернулся к пациенту. Щека у Андрея Петровича онемела, глаз осоловел. Стоматолог взял щипцы.

— Щипцы, — прошептала Марго.

— Орудие экстракции, — спокойно ответил Кирилл Валерьевич. — Металлические. Холодные. Ими извлекают то, что больше не жизнеспособно. Вы видите в них символ, я — рабочий инструмент. Это вопрос оптики.

— Но вы же согласны, что удаление зуба — это работа скорби? — не отступала Марго. — Человек теряет часть себя. Орган. Он должен пройти стадии — отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие.

— Я думаю, ваш муж пройдёт стадии «заморозка», «хруст», «полоскание» и «забудет к вечеру». — Кирилл Валерьевич зафиксировал щипцы на зубе. — Андрей Петрович, откройте рот пошире. Вот так.

Раздался хруст.

Марго ахнула. Андрей Петрович промычал. Что-то мокрое и маленькое с глухим стуком упало в металлический лоток.

— Всё, — объявил стоматолог. — Можете сплюнуть.

Андрей Петрович, шатаясь, поднялся и сплюнул в раковину розовое. Марго, преодолев минутную слабость, подошла к лотку и заглянула. Там лежал зуб — жёлтый, с двумя кривыми корнями, в капле крови.

— Вот он, — тихо сказала она. — Твоя травма. Воплощённая. Теперь её можно увидеть.

— Можно забрать, — предложил Кирилл Валерьевич. — Многие забирают. На память.

— Это будет фетиш! — оживилась Марго. — Мы возьмём!

Андрей Петрович, который всё ещё не чувствовал половины лица, кивнул. Зуб перекочевал в маленький пластиковый пакетик. Марго держала его в ладони, как реликвию.

— Знаешь, — сказала она мужу, пока он расплачивался у стойки и мычал онемевшим ртом, — твой зуб теперь будет символом пройденной кастрации. Ты его потерял, но сохранил. Ты его отчудил, но оставил при себе. Это высший пилотаж — дистанцироваться от травмы и одновременно принять её.

— Аыыы, — согласился Андрей Петрович.

— Вот именно, — кивнула она.

Дома они устроили зуб в маленькой коробочке из-под ювелирных украшений. Марго поставила её на книжную полку, между томом Фрейда и томиком Юнга.

— Между отцом и его блудным сыном, — прокомментировала она. — Так и запишем.

Вечером пришёл дядя Коля — проведать больного. Он принёс бутылку кефира и пачку творога.

— Удаление зуба? — переспросил он, узнав новость. — Это дело. У меня в прошлом году три штуки убрали. По Фрейду, знаете ли, потеря зубов — это же прямое возвращение в младенчество. Мы же рождаемся беззубыми. И умираем частенько тоже. Так что удаление — это, как его, цикличность. Эрос и Танатос.

— Дядя Коля! — воскликнула Марго. — Вы читаете мои мысли!

— Читаю, — согласился дядя Коля. — Я их вообще постоянно читаю. Вот, кстати, мысль про флюс — вы говорили, что это соматизация гнева. А я вам скажу: мой флюс прошёл, когда я соседу забор выровнял. Может, вашему мужу тоже нужен забор?

— Ему нужен покой! — отрезала Марго.

— Покой — это Танатос, — вставил из угла Андрей Петрович, который всё ещё говорил с трудом.

Все замерли.

— Ты сам это сказал? — уточнила Марго.

— Сам. Мне надоело ждать, пока ты скажешь.

Марго открыла рот. Закрыла. Потом записала в блокнот: «Пациент начинает интерпретировать самостоятельно. Возможно, терминальная стадия терапии. Или начало новой».

Дядя Коля налил всем кефира:

— Ну, за зуб. Хороший был зуб. Труженик. Много чего нажевал. А теперь ушёл на покой. Как говорится, иногда коронка — это просто коронка.

— Это вы про стоматологию или про психику? — подозрительно спросила Марго.

— А это смотря кто смотрит, — улыбнулся дядя Коля. — Ваше здоровье.

Зуб в коробочке молчал. Ему было всё равно. Он уже никого не кусал и ничего не символизировал. Но на полке, между Фрейдом и Юнгом, он чувствовал себя, пожалуй, на своём месте.