Удаль

Глава 1

(опубликован в газете «День литературы» в 2019 году)

Стучат молотки. Пилы жужжат. Басовитый мужицкий голос слышится: «Выыше! Нииже! Да выше, мать-перемать!».

Стройка идёт. Уже неделю сооружают новый спортзал для сельской школы. Хоть и развалился Союз, а на спортзал выделили средств. Много материалов привезли на строительство. Договорились где-то. Стараются мужики – детей полно, а спортзала нет. Вещь необходимая.

К вечеру стихает гул инструментов и гомон голосов. Работа останавливается. Августовское солнце роняет на землю строгие тени. Ветра не слышно. Все отдыхают после рабочего дня: и природа, и человек. На небе ни облачка. Руку протяни и дотронешься до этой необъятной синевы.

За рекой домишко серый. В том домишке нынче застолье. Трое за столом. Сообразили.

Дед Гриша, племянник его Алексей Павлович, и Толя Огаров, сосед Алексея Павловича. Палыч, стало быть, созвал всех. А то что же, мотоцикл с коляской купил, требуется обмыть такую покупку.

Толя Огаров – обычный сельский мужичок. Работает водителем, возит лес. Сейчас машина на ремонте, поэтому Толя спортзал помогает строить. Жена у него самая обычная, и дети тоже самые обычные, и жизнь его ясна и проста. У Толи самый настоящий северный характер – молчаливый, твердый и весёлый, когда выпьет.

Крепко вдарили мужики.

Песни запели. Голоса над рекой разлетаются:

У меня четыре сына

Да одна дочурка.

Отчего мне горевать?

Я спляшу мазурку!

Разошелся дед Гриша. Голос звонкий у старика. Поет и ногами ловко притопывает.

– Эээхэ! Ну что, мужички! Никак по домам пойдем? – Подустал дед.

– Да, верно. Пойдем, – отозвались мужики.

Долго обнимались, хохотали, звали друг друга в гости. Разошлись.

Ночь в поселке. Темень страшная. Кое-где горят фонари ржавым невеселым светом. На некоторых крылечках тусклят одинокие лампочки, вдруг кому ночью идти придётся, все веселее, когда света вокруг побольше.

Река затихла. Днем ее слышно, а после заката только шелест да редкий плеск неведомой живности. Темны воды в августовской ночи. Стынет земля туманом. Где-то залаяла собака, ей отвечают: одна, другая, третья – гомон поднялся на всю округу. Различимо тявкает не то щенок, не то малявка какая; как пулемёт уверенно строчит молодой пёс; уныло хрипит, чуть подвывая, старый полкан. На одном крыльце скрипнула дверь, вспыхнула спичка, появилась маленькая красная точка в темноте.

– А ну раздери вас, оглоеды! Надоели в доску! – прорезал темноту мужской голос.

Перекличка тут же прерывается. Тишина. Только где-то за рекой гудит одинокий настырный лай. Эхом лай разносится над водой и улетает куда-то: то ли в небо, то ли в лес, то ли тонет в реке. Если лежишь в кровати в такую ночь, то этот лай будто гипнотизирует: мысли путаются, проваливаешься в забытие, а наутро не помнишь ничего.

Дед Гриша сидит на крыльце, кряхтит потихоньку. Вглядывается в темноту.

– Как и дошёл не знаю... кха, – бурчит он под нос. – Мдэ... Но... хоть глаз коли. Тьма... кха.

Комары пищат где-то рядом с ухом. Дед Гриша лениво отмахивается.

– У меня четыре сына... Кха. Да одна... Кха. Мазурка.

Длинно скрипуче зевнул дед и двинулся в дом, щупая в темноте стены.

Неспокойно спится деду Грише в похмельном дыму. Чего-то бормочет, кашляет, рукой машет, но недолго.

– Спи давай, гуляка! Пришёл тут, радиолу свою завёл! – строго на мужа прикрикнула со своей кровати тетя Настя. Дед Гриша сразу примолк и сладко засопел. – А то будет тут полночи шарманку крутить. – Довольная тишиной тетя Настя перевернулась на другой бок и тут же уснула.

Совсем загустела ночь. Как смоль стекает она по крышам, заливает лес, кусты и овраги. Притих нудный лай за рекой. Где-то во хлеву замукал сонный теленок, прижался к большому теплому телу матери и замолчал до утра. Ветер шуршит травой, листья на деревьях шевелятся. Ни одна живая душа не издаёт звуков. Разве что у школы на лавочке, под двумя почерневшими от времени березами сидят двое, шепчут друг другу чего-то.

Мирная земля мирно спит.

А наутро жизнь торжествует!

Кричат петухи, хлопают двери, плещется вода, бухают ведра у колодца, цепь звенит, скрипит ворот, задорно тявкают собаки. Где-то чихают, где-то матерятся, где-то крик стоит, а что кричат не разобрать, моторы урчат. Живо село. Всем своим телом живо.

Дед Гриша похмельем болеет. Дышит тяжело, лицо хмуро, лежит.

Тетя Настя все по хозяйству бегает. Корову пастись отправила, хлев убрала, половики простирала, русскую печь истопила, кур накормила, кошке пригрозила, воды наносила - умаялась.

Дед лежит. Постанывает. Тетя Настя несёт ему литр холодного молока.

– На-ка вот.

Дед Гриша приоткрыл глаза.

– Пей-пей.

Медленно собирая силы, дед поворачивается, тянется за кринкой, подносит к губам запотевшее стекло и нехотя начинает пить.

Оживляет домашнее молоко. Слабому – силу даёт, сильному – дух крепит.

– Бхооооо... – хрипит дед Гриша, осушив банку.

– Тяжко?

Дед Гриша кивает.

– Ну лежи. Болей, гуляка. Отойдешь когда, дак бревно оттащи где взял.

– Какое? – выдавил из себя дед Гриша, нахмурив брови ещё сильнее.

– Какое? Вот такое! – тетя Настя развела руками. – Лежит поперёк заулка, не проехать, не пройти. Ну, лежи пока. Кур надо кормить.

Дед Гриша смотрел в потолок и думал, о каком таком бревне речь. Пили – помнит, пели – помнит, домой пришёл – помнит. Откуда же бревно?

Долго дед Гриша решался встать с кровати, пересилил себя, сел. Голова тяжелая, но после молока все ж легче стало. Мутно. Гул в ушах. В висках ломит. Опустил дед ноги на холодный струганый пол, тяжело, держась за стены, затопал грузными шагами на улицу. Сел на крыльце, поглядел на заулок. И правда, лежит поперёк заулка брус – двадцать на сорок пять, длиной шесть метров.

– Это откуда интересно... неужели я припер? – дед дивился.

Тёплый вечер выдался. Стрекочет всяческая мелкая живность в траве. Вдалеке шумит мотор. Село едва дышит после трудного дня. Слышно, как где-то во дворе ватага мальчишек играет в футбол. Звенят колокольчиком неокрепшие детские голоса. Солнце медленно клонится к горизонту, пропадает за ним, оставляя расписное зарево. Кончился день. Прошла одна крохотная жизнь.

Полночи дед Гриша не спал. Все никак не мог взять в толк: какого лешья он притащил брус домой и каким макаром он это дело провернул. Лежал, лежал – не выдержал. Встал, сунул ноги в заношенные чоботы, фуфайку накинул.

– Куда хоть пошел-то? – всполошилась тетя Настя.

– Куда-куда. Думу думать. Спи.

И вышел вон.

Долго дед пыхтел папиросы. Смотрел на тупо лежащий брус. Решился. Подошел, схватился, крякнул – еле приподнял. Плюнул.

– Оказия какая... Тут вдвоем-то бы унести хоть.

С этим и ушел спать.

Утром третьего дня дед Гриша встал с восходом. Следом поднялась тетя Настя, начала хлопотать по дому: выгонять скотину, прибирать, чистить, мыть.

– Настя-у, маленько погодя помоги-ка мне брус оттащить, – сказал дед, когда тетя Настя в очередной раз забежала с улицы в дом.

– Куда тащить тебе его?

– Да на стройку, небось, где ж я ещё его мог взять.

– Старый ёж, вечно в дом тащишь всё, что плохо лежит. Все углы уж завалены!

– А ты запнешься да не возьмёшь!

– Не возьму! Вот не возьму.

– Иди, не пили.

Тетя Настя театрально плюнула и вышла.

Уже не видно было солнца из-за леса, когда тетя Настя и дед Гриша потащили брус на место. Сил хватило только чтобы вынести изделие из заулка и дотащить до поворота, всего от силы метров сто. Надо было ещё четыре раза по столько. Времени потратили почти два часа: несли потихоньку, останавливались, дышали и опять несли.

– Все, Настасья. Завтра донесем дальше. Сил уж нету моих. Ну его к лешью этот брус.

– Завтра один поволокёшь. Нашёл тоже помощницу – старуху.

– Уха-хо! – смеялся дед Гриша. – Да ты здоровей меня в два раза. Тебе ещё рожать можно.

– Тьфу! Дуралей!

Старики присели на злосчастную деревяшку и, отдышавшись, долго что-то обсуждали-вспоминали.

Утро нового дня пришло все с той же проблемой. Дед Гриша сначала пошел один, но, как и давеча: в одиночку толку было мало. С тетей Настей после обеда оттащили бревно ещё на сто метров. Запыхались. Сели.

– Здорово, молодые люди! Никак на бревне куда поехали? – послышался задорный голос Ивана Кондраткина, племянника деда Гришы. Иван – трудяга-работяга. Добрый отзывчивый мужик, и выпить не дурак и в работе зверь. Уж за сорок ему было, когда сошелся с одной вдовой сожительствовать, до этого женатым замечен не был.

– Поехали, но! – улыбался дед Гриша. – Хош и ты с нами давай. Садись.

Иваныч присел.

– Куды брус-от?

– Да куды... На место. Припер от новой школы по пьяне... Дернул черт меня.

– Один?

– Один, а с кем ишо.

– Да ну, врешь поди? – Усмехнулся Иван.

– Да как бы я помнил, Ваня. А у меня, вишь, провал какой случился – тут помню, тут помню, а тут совсем не помню! – Дед поочередно потрогал разные части головы.

– Ну так давай помогу! Чего сидеть! Тетя Настя, пока иди домой, на стол маленько собери.

– Вам бы только по столам и сидеть, пройдохи! – незло отозвалась тетя Настя. – Соберу уж, чего. Отнесите только на место бревно это окаянное.

– Ну! Давай, Григорий Семеныч! Ты спереду, я сзаду!

Крякнули, закинули брус на плечи. Несут.

Дед Гриша нахмурился, под ноги глядит.

– Давай-ко тормозни, Иван. Привал надо.

– Давай-давай!

Дальше несут. Уж ломит плечо у деда Гриши, задышал часто.

– Далеко ещё, Ваня?

– Пять шагов ещё, Семеныч!

– Врешь ведь, гад!

– Неси давай! Меньше слов – больше дела!

– Как бы меня потом обратно нести не пришлось, – недовольно пробурчал дед.

И вот когда у деда Гриши сил уже совсем не осталось, а плечо будто бы затрещало изнутри, Иван зычно крикнул:

– Бросай!

Брус с деревянным звоном коротко брякнулся о землю.

– Ну вот, Семеныч, а ты говоришь – привал. Эвон в тебе удали сколько! Даже не вспотел! – смеялся Иван.

– Да ну тя. В тебе так вон дури сколько, да я молчу. Такую оказию за раз тащить, есь ли ум-от? Я завтра и не встану.

– Вста-а-нешь! Никуда не денешься… и ещё одну отнесешь! – Иван хохотал.

– А ну, – дед Гриша махнул рукой, – пошли посидим, Настасья уж поди изладила на стол.

Стоят селения маленькие и большие, со своими забавными историями, со своими героями и жителями. Воздух здесь пропитан жизнью, и в её недрах, где-то глубоко под коркой, дремлет большая сила, добро, удаль и бесконечная свобода, которые только русскому человеку и доступны.

август 2017