Убить внутреннюю обезьяну

Глава 1. НОЧНОЙ ПОРТЬЕ

1.

Работаю я портье (или консьержем) в 16-ти этажном доме на Бескудниковском бульваре. Служба приносит деньги жалкие, однако, вполне достаточные для сносного бытия. К тому же, я предоставлен сам себе, могу писать стихи. В моем отечестве они, похоже, никому не нужны. Меня это, конечно, волнует, но, честно говоря, не особо. Пообвыкся.

— Жорик, почему ты называешь себя ночным портье, а не консьержем? — вопрошает меня актриса театра «Ноосфера» Светлана Жаркая.

— Звучит приличней. Помнишь роман Ирвина Шоу «Ночной портье»? Именно портье в нем на дурика обломилось сто тысяч баксов.

— Не читала. Американская шняга?

— Почему же… Вполне ничего. Пролистай на досуге. Не пожалеешь.

Светику 35 лет, а выглядит будто подросток. Худющая, высокая, почти безгрудая. О возрасте говорят лишь паутинки морщинок возле ярко зеленых, каких-то лисьих, глаз. Волосы же у нее, словно после взрыва, вздыблены и выкрашены в морковный цвет.

— Ага… Признавайся, злодей, накропал сегодня ночью свой очередной шедевр?

Мне не нравится, когда со мной говорят запанибрата. Я отвожу взгляд:

— Так… Кое-что…

Светик гладит меня по седеющей голове:

— Так прочитай же! Какой застенчивый.

— Стих должен отлежаться. Пока это еще руда. Прости за глупый пафос.

Подруга шутливо бьет мне по щеке:

— Экий привередливый мастер. Мастер-ломастер. Тю-тю-тю!

Странные дела! Секса у меня с этой девушкой не было. Не было и жгучих поцелуев. А ведет она со мной так, будто у нас двое-трое детей мал мала меньше. Даже намечаются внуки.

Это «тю-тю-тю» забавно. Я взбиваю Светкину морковную гривку. Инопланетянка, да и только.

— Свет, колись, откуда у тебя такая фамилия — «Жаркая»? Ты, действительно, жаркая?

— Ой, не то слово! Возьми меня в жены, обалдеешь. Зуб даю.

— Куда мне… Я же типичный лузер. Возраст «тю-тю-тю», чмошная работа…

— Обожаю лузеров! Почему? Они никогда не сделают подлости. А что эти любимцы фортуны? Видала таких. Редкостная, прости господи, дрянь! Перелетные фаллосы. Морок.

— Дикая, какая-то паранормальная логика…

— Ты мне верь. А зарплатку твою можно подправить. В театре «Ноосфера» наклевывается местечко заведующего литчастью. Настька Швыдкая уходит в декрет. Рожает уж шестого, что твоя крольчиха.

— Не очень-то я себя вижу в театре. По натуре я волк-одиночка.

— Бреши больше! Когда подойдет время, я дам отмашку. Там, мамой клянусь, неплохие деньги.

2.

Светик живет в квартире №76. А в №77 обитает всемирно известный писатель Юрий Михайлович Мамочкин. Он тоже один из постоянных посетителей моей сторожки.

Усаживается предо мной на колченогий табурет. Достает из потертого чемоданчика совдеповскую папочку с желтыми линялыми шнурками. Поясняет:

— Мой роман, дорогой Жорж, называется просто — «Крыса».

— Любопытно! — завариваю я черный чай в литровой банке из-под кабачковой икры. — Потянуло написать о животных? О мире, так сказать, флоры и фауны?

— Не о животных… — на лице Юрия Михайловича отражается нешуточная мука. Маленький, сухонький, с личиком в кулачок, классик напоминает какого-то хорька или даже болотную выхухоль.

— Так о ком же?

— О человеке. Точнее, о его богооставленности.

— Еще интересней! Детали?

— Человек взыскует бога. И его не находит. Потом обнаруживает, что миром рулит ординарная крыса, в статусе божества. Крыса у штурвала Вселенной.

— Жуткий поворот! — обжигая пальцы, я разливаю чай из банки. Надо бы фаянсовый чайник прикупить, да денег мизер.

— Согласись, если допустить наличие бога, то он может принимать любую форму?

— Это так… — я пью чай крошечными глотками. — Вам чаек налить? Сразу не предложил, знаю, что вы больше по кофе.

— Наливай! Так вот, крыса создала мир. И почти сразу же разочаровалась в человеке. Не тот проект! Первый блин комом. И за свою ошибку уже несколько тысячелетий мстит хомо сапиенсам.

— Гробовая фантазия… — с подвыванием зеваю я. С чаем не угадаешь, то он дарит вулканическую энергию, а то вгоняет почти в коматозный сон.

Мамочкин берет меня за руку. Кисть его маленькая, изящная, в старческой гречке.

— Жора, это не фантазия, не писательский глюк. Вдруг я угадал нечто магистральное? пророческое? Сам подумай, кто руководит миром? Калигула, Пол Пот, Мао Цзэдун, Сталин… Наконец, этот наш… агрессивный, страдающий манией грандиоза, злыдень.

— По-моему, вы сгущаете…

— Так нет же! Содом и Гоморра повсюду. Век от века. И конца им не видно. Если конец и будет, то сразу всем скопом. Ядерная точка в конце пути.

— По-моему, вы проецируете свою старость на весь мир. Хочется, если и помереть, то сразу со всеми, т.е. с громовой музыкой. На миру, как известно, и смерть красна.

— Есть и это! — хохочет Мамочкин. На старческих его щеках проступает клубничный румянец. — Мне 80 лет. Зажился старик. Пора в гости к богу. Но если бог — злобная крыса, я… не согласен.

— Никто не спросит! — смеюсь я заодно с классиком.

— Верно. Ладно, извини деда за болтовню. Это тебе! — Юрий Михайлович протягивает мне радужный пакет.

— Что в нем?

— Три пачки элитного чая. И фаянсовый чайник. Поклонники моего творчества прислали мне из Шанхая. Хватит обжигаться стеклянной банкой. Юродство тебя, поверь мне, не красит.

3.

Как-то побывал я в Светиной квартире №76. Ничего себе хибарка. Однокомнатная. Мебель в стиле хай-тек. Чучело совы с электрической лампочкой, будто цитата из «Собачьего сердца» незабвенного классика. По стенам дешевенькие репродукции импрессионистов. Больше всего меня поразило висящее в красном углу охотничье ружье с двумя стволами.

Усмехнулся:

— Светик, помнишь у Чехова сказано, мол, если в первом акте пьесы на стене висит ружье, то в финальном акте оно должно всенепременно выстрелить?

— Палыча обожаю. Слова эти не помню.

— Откуда берданка? Ходишь на промысел? Промышляешь барсука да соболя?

— Я — нет. А вот папка ходил. Возьми ружье-то. Подержи в руках. Оно сделано на тульском заводе, по авторскому заказу самого Леонида Брежнева.

Взял берданку. Тяжелая! Преломил ее. В отверстиях дул (с обратной стороны!) матово сверкнули цоколи патронов.

— Мама дорогая! Оно заряжено…

— Верно. Ко мне же на огонек заходят актеры и режиссеры. Иногда и продюсеры. Ни для кого не секрет, что люди творческих профессий склонны к психопатии и садизму. Помешаны, гады, на славе и сексе.

— Чего говоришь? Неужели ты бы смогла выстрелить в человека?

— Легко! Не выношу над собой никакого насилия. Я — вольная птица! В клетку чужих страстей попасть не хочу. Кстати, из этого ружьеца батьку моего и застрелили.

Я чуть не выронил оружие. Губы мои тряслись:

— Кто застрелил?

— Неточно выразилась. Застрелился он сам. По дурости. Заклинило затвор, он глянул в дуло, а ружье, возьми, и выстрели.

— Плохой же твой отец был охотник.

— Отменный! Он же — военная косточка. Полковник авиации. Когда мы жили в Уссурийске, ходил на белку и лося. Попадал в глаз.

— Лосю?

— Белке, конечно. За отличную стрельбу имел жестяные грамоты и кубки. Где-то у меня валяются на пыльных антресолях. Покажу в другой раз.

— Да нафиг мне они сдались! И все-таки я не верю, что ты можешь за здорово живешь ухайдакать человека. Ведь это же не лось, не лисица.

— Не вижу разницы. Такая же активная биологическая субстанция. Только скоммутированная с ноосферой.

— Эко загнула!

Света подошла ко мне, обняла, крепко поцеловала в губы. Я ощутил на себе ее острые груди.

— Георгий, а не устроить ли нам секс-фиесту?

— Даже не знаю… — опешил я. — Целую ночь в сторожке не спал. Могу оказаться не в форме. Либидо по нулям. Бобик, увы, сдох.

— Предоставь это мне.

— Милая! Не могу я так с кондачка. Надо познакомиться ближе. Поговорить о высших материях. О том, о сём.

— О каких еще, мать твою, материях? — подтолкнула меня актриса к кровати.

— Ты ставишь меня в неловкое положение.

— В неловкое? Скорее, горизонтальное. И не ставлю, а укладываю.

4.

Юрий Мамочкин обожает пить не только арабский кофе, а иногда и элитный китайский чаёк с бельгийскими печенюшками. Воду же кипятит в огромном русском самоваре. Не в электрическом, а в старозаветном, на щепках. Воздух в жаровню нагнетает кирзачом.

— Так негигиенично… — морщусь я. — Кто-то же в этом сапоге ходил.

— А вдруг сам Чапаев? — смеется классик. — Шучу, шучу…

— Ну, если Чапаев…

— Ты вот как-то меня спрашивал, что я ценю превыше всего. Отвечаю. Комфорт! Денег у меня уйма. Меня ведь охотно печатают во Франции и Бельгии. Америкосы не догоняют. Им по вкусу сосательные петушки на палочке. Попса! Попкорн… О чем это я?

— О комфорте.

— Ах, да. Ты видишь, у меня огромная пятикомнатная квартира. Снедью мой холодильник набит под завязку. Конечно, жилье захламленное. Я мог бы вызвать уборщицу. Однако не хочу пускать чужака.

Я повертел головой. Действительно, всё захламлено какой-то эстетской дрянью. На полу некстати валяются скомканные листки черновиков. К стене кнопками пришпилены фрагменты будущей книги.

— А почему, Юрий Михайлович, вы пишите все время о смерти? Нельзя ли выбрать тему, гм-гм, повеселей?

— Ты, брат, пей чай! Налегай на печенье! Почему о смерти? А потому что, кроме нее, паренек, ничего-то и нет.

— Как же нет?! А любовь, сострадание, чувство, наконец, отчизны?

— Вранье это всё! Глюк… Вот закрою я глаза и спрашиваю себя — где эти все, тобой названные, ипостаси? Нет их! А смертушка за углом. Дышит, ледяным дыханьем, сучка, в затылок.

Я обжегся чаем. Засаднили зубы. Поморщился до слез:

— Это махровый солипсизм.

— А как иначе?! Только не спеши с ярлыками. Доживи, дорогой, до моих 82-х лет.

Десна и зубы утихли. Я надкусил бельгийскую печенюшку в виде сахарного сердечка. Вдруг улыбаюсь:

— Надо же, рядом с вами обитает Светик Жаркая, яркое олицетворение торжества жизни. Вы же будто бледный всадник на бледном коне, знак апокалипсиса, самой смерти.

Юрий Михайлович яростно работает кирзачом. Скалит зубы:

— Два полюса магнита.

— А вы ведь иногда играете на аккордеоне.

— Заметил? Умница! Два раза в месяц я непременно напиваюсь русской водкой и играю в подъезде для случайных слушателей.

— Меха аккордеона так интимно алеют…

— Какой острый взгляд. Из тебя может выработаться маститый писатель.

— Я потопаю? Вахта!

— Забирай с собой эту коробку печенья. Хочешь, я налью тебе чаек в китайский термос с драконами?

5.

Порой классик и Света посещают мою сторожку дуплетом. Мамочкин говорит, что присутствие молодой женщины его бодрит на каком-то молекулярном уровне.

Я декламирую друзьям свежие стихи. Юрий Михайлович зловещим шепотом читает свои черные рассказы.

Моя поэзия мастеру обычно не по вкусу. Он даже плюется.

— Отчаяние! Не хватает отчаяния! — грозит мне артритным пальцем.

— Я хочу передать радость, мажор жизни.

— Пустое! Ахматова метко наставляла Бродского: «Главное — не теряйте отчаяния!»

— У меня нет слепой веры в авторитеты. Хотя Ахматова как-то недурно заметила: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черёд».

— Это не Ахматова сказала, а Цветаева.

— Какая разница?!

Светик обняла меня:

— А мне Жорины стихи понравились. Он же прикалывается. Стёб такой.

— Вовсе я не прикалываюсь… Ты чего?

— Ты, Жора, бог! И сам того не знаешь! — хохочет Света.

С ней заодно засмеялся и Мамочкин. Потом шуточно щелкнул фарфоровыми зубами:

— Бог — это крыса! С острыми зубами…

— Неужели я за всю свою горемычную жизнь не заслужу свои 15 минут славы? — холодею я.

— Обещаю! — целует меня Светка в лоб.

— Светлана Андреевна, а выходите-ка за меня замуж, — вдруг мрачно произносит Мамочкин. — Сколько мне осталось? Ну, год… Два… А имущество много. Эта квартира. Студия в Триесте. Бунгало в Гонолулу. Счета в трех банках.

— Это шутка такая? — Света заламывает бровь, ноздри ее, что у молодой кобылицы, широко раздулись. Она достает дезодорант и пшикает на старика.

— Что такое?! — отшатнулся прозаик.

— Женщины любят носом. А от вас же, извините, тянет сырой могилой.

Юрий Михайлович дрожащими руками собрал свои рукописные листочки:

— Прощайте… Провожать не надо.

— Не обижайтесь! — актриса крикнула в спину старика. — Вы теперь, после моего орошения, благоухаете серебристым ландышем.

Мамочкин оглянулся:

— Уверен, что вы, госпожа Жаркая, матерая лесбиянка.

— Экая чушь! — до ушей улыбаюсь я.

— Ха-ха! — подхватывает Светланка. — Я давеча с Жориком трахалась, что мартовская кошка.

— Этого я не слышал… — зажимая уши, маэстро спешно ретируется.

6.

И вот в квартире №76 глубоко за полночь раздался выстрел. Я бросился на звук.

Обитая розовым дерматином дверь, оказалась незапертой.

Приглушенный свет давала сова с электрической лампочкой.

В центре же мизансцены стояла Светик с еще дымящимся тульским ружьем.

Рядом с ней, лицом вниз, лежал в кожаных брюках какой-то господин, неловко подвернув под себя левую ногу.

— Светик, что за дела! — ахнул я. — Что за чел?

Жаркая зачем-то понюхала дуло.

— Этот чел — Канатчикова Дарья Петровна. Режиссер театра «Ноосфера».

— Так Мамочкин был прав? Ты лесбиянка?

— Дурак! Если бы я была лесбиянкой, зачем бы мне в нее стрелять?

Я приложил пальцы с шейной артерии Канатчиковой. Пульса вроде бы нет. А покойница действительно женщина. Пунцово накрашенные губы. Выщипанные брови.

Скрещиваю на груди руки:

— Бобик сдох… Так что же произошло? Объяснись?

— Дарья Петровна решила поставить «Гамлета».

— Стара песенка…

— Дослушай! Именно меня она видела в роли датского принца. В ее транскрипции он должен быть женщиной.

— Оригинально. Но стоило ли из-за этого ее убивать?

— Да помолчи ты! Показывая ударную сцену, Канатчикова обняла меня и поцеловала в губы. С языком!

— Тогда всё понятно…

В квартиру раздался дверной звонок. За глазком Юрий Михайлович Мамочкин. В тельняшке, в спортивных штанах, с аккордеоном. Пьян, между тем, по-русски в зюзю.

— Я к вам на огонек. Тем более, слышал выстрел, — ворвался классик в прихожую. — Кто это лежит? Впрочем, не важно… А я, друзья мои, финалом своего романа «Бог-крыса» раздробил скорлупу своего солипсизма. На радостях выпил «Московской». Взял баян, точнее, аккордеон. Хотите, сыграю вам «Амурские волны»? Или что-нибудь из Володи Высоцкого?

— Надо понять, что делать со жмуриком… — нахмурился я.

— Да! Всюду жмурики. Все мы смертны… Мне уже 82 года. Это не шутка! Глядите, какой-то тубус? — беллетрист поднял незамеченный мной чертежный тубус, из него весело выглядывали зеленые американские дензнаки.

— Дарья Петровна перед смертью говорила, что в нем сто тыщ баксов, — обронила Света. — Деньги от спонсора будущего спектакля «Гамлет». Спонсора, кстати, недавно завалили злые чеченцы в кабачке «Старина Мюллер»

— Как фамилия спонсора? — Мамочкин отложил в сторону баян.

— Аноним. Но слух о его кончине железный.

— Налицо криминал, — подытожил я. — Покойник. Бабло. Это, Светланка, вилы. Небо в клетку. Хотя крови нет. Где кровь-то?

— Да откуда ей взяться? — улыбнулась Жаркая. — Берданка заряжена холостыми. У режиссерши сердечный приступ. Инсульт с инфарктом.

7.

Месяца три мы гуляли.

Полиция и скорая помощь констатировали смерть Дарьи Петровны Канатчиковой от сердечного приступа. Оторвался тромб. Труслива оказалась, что заяц-русак, холостой выстрел и… трындец, готова.

Мы со Светой поженились и уехали на карнавал в Бразилию, Рио-де-Жанейро.

В работе ночного портье я решительно разочаровался. Света же потеряла веру в лицедейство.

Маэстро Мамочкин в писательстве не разочаровался (поздно уже!), а поехал за компанию с нами в Бразилию, поднабраться, так сказать, живых, пульсирующих впечатлений.

Кстати, Мамочкин от своей доли тубусных денег отказался. Он и так чертовски богат. Зачем ему? Он ведь разломил скорлупу солипсизма, сделал шаг к добрым людям.

На карнавале Юра Мамочкин, наряженный в рваную тельняшку, играет на аккордеоне «Амурские волны». Светик же, со своими огненно красными волосами, поет вологодские матерные частушки. Я же, не зная никаких музыкальных инструментов и не имея голоса, радостно стучу на южноамериканском тамтаме.

Недавно Юрий Михайлович нам показал завещание. Свои квартиры и бунгало он, как родной наш отец, завещал нам со Светиком.

Щедрый старик. Мудрый старик.

Эх…

Алые меха аккордеона интимно алеют. Осатанелые бразильянки яростно крутят аппетитными попами.

Что ни говорите, а жить здорово!

Глава 2. ГРЯЗНЫЙ ГАРРИ

1.

— Почему Грязный Гарри? Обидное имя. Оскорбительное…

Мои слова полковника Евдокима Петровича нисколько не тронули. Он энергично расхаживал по кабинету. В туманной юности Солоницын был чемпионом Москвы по сумо, обладал соответственной статью, вес под 200 кг. И ни капельки жира, отечности, сплошь жилы и мышцы.

— Оленька, ласточка, солнышко… — элегантно склонил ко мне могучий свой стан. — Чем резче погоняло не подходит агенту ФСБ — тем лучше. Один из наших самых прославленных агентов носил кодовое имя «Моль». А ведь богатырь, косая сажень в плечах, столько героических дел наворотил, до сих пор вся Россия расхлебывает. Да и хрен расхлебает.

— Полковник, давайте перейдем к сути дела. А то всё вокруг да около.

— Охотно… Итак, вы, Ольга Васильевна, прославленная в очень узких кругах поэтесса. Пишите о восходах и заходах, о голубой луне, даже об мартовских сусликах-свистунах. А не пора ли вам взяться за настоящее дело? Так сказать, за нашего Шекспира.

— Выражайте, плиз, четче свой месседж.

— Куда уж четче? Вы должны отдать свой нешуточный талант родине. Михал Иванович очень на этом настаивает.

— Михал Иваныч?

— Мой куратор. Полный, между прочим, генерал ФСБ. Весь в аксельбантах. Трижды герой. Именно он поручил мне установить с вами контакт.

Руки мои подрагивали, в висках ломило.

— Можно я закурю?

— Да сколько угодно. Так вот… Близится золотой юбилей славных карательных органов. В условиях санкций и экономического кризиса он, понятно, будет проведен с особым размахом. Сам президент РФ подоит толстосумов, выпотрошит их мошну.

— Что нужно от меня?

— У нас нет стихов, прославляющих рыцарей без страха и упрека, бессребреников ЧК-НКВД-КГБ-ФСБ.

Я затянулась «Кэмелом» до рези в горле:

— Ничего не понимаю. Вы обратились не по адресу. Я пишу о луне и, вы правильно вспомнили, о весенних сусликах. А вам нужен поэт с матрицей Маяковского. Какое-то мне присвоили погоняло… Грязный Гарри… Охота вам надо мной издеваться? Мне уже 29 лет! Чай, не девчонка…

Евдоким Петрович поддернул белые носки, единственная деталь его туалета, коя меня жутко коробила.

— Угомонитесь, родная! Грязный Гарри лишь для финансовой отчетности. И дослушайте до конца. Неужели вам самой не надоело жить в чмошной квартирке в Новых Черемушках? Пора, ой, пора перебираться поближе к Кремлю, т.е. к Лубянке.

— Финансовая составляющая проекта меня не интересует! — затушив бычок в хрустальной пепельнице, я резко встала.

Полковник поймал мою руку, потянул:

— Вы и представить не можете, как славные органы могут переколошматить вашу жизнь. Танком проедем. Одни ошметки. Что побледнели? Шучу, шучу… Дать валидол? Нет? А вот «Ессентуки №17». Отличная, между прочим, вода. С пузырьками! Рекомендую!

2.

Стихи под грифом «Грязный Гарри» получились, ну, не очень. Не моя тема. Я не горлан, не пропагандон, не горлопанка, а человек заточенный совсем под иное.

Поэтому целый месяц читала только Маяковского, Евтушенко. Почувствовала селезенкой стиль. Вошла во вкус. Строфы мои стали выходить литыми, исполненными внутренней энергии, между словами проскакивала ослепительная молния пропаганды.

— Что ж… Недурно… — листал мою рукопись куратор проекта Михал Иваныч Бесфамильный. — Вы, Евдоким Петрович, сделали ставку на верную лошадку.

У меня от гнева перехватило горло:

— Я вам не лошадь. Не кобыла в яблоках.

— Не спорю. Вы прекрасная дама. Извините, я не лингвист. Иногда выражаюсь грубо. Я ведь из крестьянской семьи, седьмой ребенок. Двое из моих братьев и сестер еще во младенчестве умерли.

В отличие от богатыря Евдокима Петровича генерал был маленького роста, почти мелкий карлик. Остроносое его личико напоминало суслика. Или, скорее, похотливого хорька.

Михал Иваныч вышел из-за огромного стола, обтянутого зеленым биллиардным сукном. Встав на цыпочки, положил мне руку плечо:

— Одним словом, с заданием вы, матушка, справились «на ять».

— А в вашем кабинете не пытали? — зачем-то спросила я.

— Может и пытали… — лукаво подмигнул генерал. — В злополучные времена Лаврентия Берии. Поэтому нашим органам нужна резкая и благотворная смена имиджа. Полный апгрейд!

— Я ведь, по природе своей, гуманистка. Пишу в основном о голубой луне, заходах-восходах да о наших братьях меньших. Призываю к добру. А тут вот пришлось на горло наступить собственной песне.

— А мы не гуманисты?! Еще какие! Значит, так. Книгу вашу издадим. Приличным тиражом. На веленевой бумаге. С золотым обрезом. Обложку закажем приличному художнику, не либеральному забулдыге. А классику, проверенному временем и нами.

— Я ведь не получила гонорар… — вспомнила я.

— Берите! — генерал резко открыл левый ящик стола, протянул мне толстый желтый конверт. — Это аванс.

— Ого! Тяжелый!

— Там и пластик с пин-кодом. На него будет скинута основная сумма. Есть у меня к вам еще разговор. Точнее, задание. Нам нужна поэма. Именно монументальная поэма.

— О чем? Опять о ФСБ?

— Нет. Лишь по касательной. Эдак элегантно. Исподволь. Вы должны изобразить работников безопасности, как новое дворянство. В 17-м году дворян большевики из маузеров всех графов и князей перещелкали, а мы, на Лубянке, в 21-м веке новое дворянство возродим. Знаете, кто я?

— Кто? — охолонуло меня.

— Князь! Пока еще, увы, не великий. Однако какие наши годы?!

3.

— Давненько мы ждали такие строки! — с хрустом потер ладони главред «Литгазеты» Юрий Подляков. — Наконец-таки стали говорить о самом главном. О свежеиспеченном дворянстве!

— Это только зачин, — улыбнулась я. — Спасибо за подборку. На целую полосу!

— Нам-то за что? Вам спасибо!

И тут грянули колокола. Редакция располагалась на взгорке Китай-города, а вокруг храмы, церкви, колокольни, какой-то намоленный до вязкости воздух.

— Добрый знак… Эти колокола! — с хрустом потянулся Юрий Подляков, дородный такой мужчина, достал из нагрудного кармана электронную сигарету, выпусти в мое лицо клуб молочного дыма. — Меня ведь, Ольга, кое-кто обвиняет в связях с ФСБ. Махровая ложь! Но даже, если это так? Россия находится в огненном кольце врагов. НАТО зловонно дышит в затылок. Баламутят США, Великобритания, Турция и Гондурас… Брожение, точнее, оранжевая революция даже в людоедской Африке. Не хватает только каких-нибудь либеральных марсиан с лазерными пистолетами.

— Я пойду?

— Сразу налево. Там касса. Гонорар выписал по высшему разряду. Будто вы Бродский и Маяковский в одном флаконе.

Смутные чувства охватили меня при выходе из приземистого здания. Да тут опять ударили малиновые колокола. Вроде бы отпустило.

Через пару недель подоспела моя книжка под грифом «Грязный Гарри».

Иду в издательство.

Цвет здания «Эксмо» у метро Полежаевская мне не понравился. Какой-то темно красный, пыточный, будто запекшейся крови.

Внутри же ничего. Мебель в стиле хай-тек. По стенам картины Шилова-Глазунов. Живенько. Воздух озонированный.

Редактора, делопроизводители, корректора вытягивались предо мною в струнку, как перед полным генералом.

— Конечно, вшивые интеллигенты взвоют… — ласково улыбалась главред Варвара Васильевна Качалкина. — Не любят они чекистов. Что там не любят? Ненавидят люто.

Я лепечу:

— Чекисты — становой хребет государства. Его мозжечок. Мозговая косточка.

— Именно! Подписываюсь под этим двумя руками. Была бы третья, подписалась и третьей. Ногами, увы, не умею. Шутка! Можете забрать пяток своих сигнальных экземпляров.

— А гонорар?

— Все скинуто на карточку «Мир».

С деньгами у меня стало хорошо. Яхту с алыми парусами, конечно, не купишь. Но о бытовых затратах уже не думаешь. А ведь еще недавно пересчитывала в ладони ржавую мелочь. Иногда не было даже на проезд в метро. Сейчас же — прыг в яндекс-такси, мотай куда хочешь.

4.

Грянуло предновогоднее время, рыцари Лубянки пригласили меня на свой зоо-карнавал.

Забавно было видеть Евдокима Петровича с бейджиком «Граф» в костюме бегемота.

— Что-то вы оделись скромновато … — сделал мне полковник ласковый выговор.

На мне был костюм рыжей лисицы, по лощеному паркету волочился огненный хвост.

— Почему же? Я — Лиса Алиса из сказки «Золотой ключик».

— Тогда ничего… — засмеялся граф. — Символично! Вы свой золотой ключик уже раздобыли.

— Только, простите, пришла без бейджика. Я ведь не знаю, в каком я титуле. Да и есть ли у меня таковой.

— И правильно сделали. Пока еще титула нет. С какого бодуна? Вот полностью сварганите поэму, сразу произведем вас в великие княжны.

— В великие?

— Ну, конечно? Мы своих людей ценим.

Я распрямила плечи. мама дорогая. под тридцать лет жизнь только начинается.

— Выше нос! — чутко поймал мое настроение полковник. — Книгу ваших стихов хвалил сам министр культуры РФ, господин Медовкин. Кое-что из вашего даже включено в обязательную школьную программу.

— Этого не знала…

— И не могли знать. Мы это решение министру культуры подскажем именно на этом карнавале.

— Ах, как с вашей стороны это мило.

— М-да… Может быть, дорастете и до принцессы. Не сразу Москва строилась. Потерпите!

Оркестр заиграл вальс «Амурские волны», полковник подхватил меня за талию и закружил по залу. Несмотря на свою тушу в 200 кг, танцевал он отменно.

— Ожидаем самого президента РФ, — шепнул он мне в ухо. — Хотя вряд ли придет. Предпочитает оставаться анахоретом. Почти всегда соло. Не считая, конечно, батальона охранников головорезов. Чеченцы, буряты…

— Хоть бы пришел. Одним глазом взглянуть на легенду. Михал Иваныч-то здесь?

— А где ему быть? Хотя он может находиться и в заветной комнате.

— Какой заветной?

— Советуется с Лаврентием Берией. Шучу, шучу…

5.

Поэма моя получилась. Я это ощущала нутром, печенью и селезенкой. Вся вербальность была на естественной музыкальной связке.

Евдоким Петрович одолел «Чекистские огни» в один присест. Поднял на меня, умытые слезами восторга, очи.

— Да вы понимаете сами-то, что вы такое написали?! Это же триумф! Виктория! Оправдание всей моей прямо-таки скотской жизни. Я теперь отпускаю себе все грехи. Сколько зубов выбито, государственный рэкет, прочие мерзости.

— Не может этого быть? Вы такой злодей?

— Ах, оставьте… Вы, Оленька, переплюнули саму себя. Точнее, прыгнули выше головы. А над вашей головой семицветная радуга повальной удачи.

— А вы романтик!

— Нет, мы — реалисты. Хотя и оголтелые мечтатели. Самое время вам показать нашу заветную комнату.

— С Берией?

— С ним!

— А я думала, вы тогда хохмили.

Лицо полковника налилось лютой кровью:

— Какие тут хохмы? Молча-ать! — гаркнул он.

— Полковник, вы чего? Сами же только что нахваливали мою поэму.

Евдоким Петрович обмяк:

— Извиняйте… Предо мной пронеслось всё мое жуткое прошлое. Мой дедушка Мазай, его длинноухие зайцы. Мои агенты. Знаете, как тяжело работать с агентурой? Ведь сдадут за ломаный грош. Тем более, цент или еврик. Подлецы такие, клейма негде ставить.

— Что вы говорите?

— Пойдемте! В эту комнату могу входить только я, да Михал Иваныч. Поторапливайтесь! Пользуйтесь, пока я добрый…

6.

Голова Берии находилась в хрустальном шаре. И хотя нарком спал, в глаз его был вдет хрустальный монокль.

— А где тело? — прошептала я.

— Вас, дорогая Оленька, больше ничего не удивляет?

Я огляделась. Вся комната в иконах. Троица, Божья Матерь, Святитель Пантелеймон, Николай Угодник и т.д. В красном же углу скульптурное распятие Христа почти в полный рост. Лицо Иисуса подозрительно напоминает лик ныне действующего президента, Юрий Абрамкина.

— Ничего не пойму! — потерла я сократовский лоб.

— А чего понимать? — полковник истово перекрестился. — Надеюсь, вы верующая?

Я тоже на всякий случай перекрестилась. Страшно захотелось по малому в туалет. Вот некстати!

Евдоким Петрович упал пред распятием на колени, из кармана его брюк торчала рифленая рукоятка браунинга.

Наверное, в этом помещении была странная аура. Что меня подвигло? Я сошла с ума. Или это от дикого желание пойти в уборную. Короче, я на цыпочках подошла к полковнику, потянула рукоятку оружия. Тяжелое! Ага… Вот и собачка предохранителя. На всякий случай ее сдвинула.

Тут стоит сделать небольшую ремарку. В юности я успешно занималась стендовой стрельбой в обществе «Буревестник». Стреляла и по бегущим мишеням. Браунингом меня не удивишь.

Петрович, покряхтывая, встал с колен, отряхнул их.

— Ах, возраст, возраст… А ведь когда-то делал 200 приседаний. Единым чохом! Какое здоровье было. Кровь с молоком. Молоко с кровью. Просрал все в гэбне. А сколько у меня было женщин?! Я ведь еще тот ходок! От фемин дурею.

У меня же от нахлынувшего ужаса чуть не оборвалось сердце. Ну и зачем я сперла оружие? Экая дура! Дабы унять волнение, спокойно спросила:

— А эта голова Берии когда-нибудь бодрствует?

— Как же иначе?

— Треплите ее за нос, дабы разбудить?

— Почти… Щекочем в ноздре осиновой зубочисткой.

— Как интересно! Так это реальная голова?

— Ну что вы… Ее клон. Маршал Жуков сам скребком взял образец биологической материи сразу после расстрела Берии.

— Клонирование изобретено совсем недавно.

— Вранье! В недрах НКВД о нем уже знали со времен Иосифа Сталина. Как же мы потом смеялись над глупой английской овечкой Долли.

— Почему вы думаете, что клон говорит хоть что-нибудь дельное?

— А Гагарин? А хоккей? Балет? Как они, эти лебеди, прыгают в пачках? Наш президент РФ, наконец! Все это же с подсказки клона Берии.

— Продемонстрируйте, плиз.

Евдоким внимательно посмотрел на мою высокую и, верно, зазывную грудь, засопел:

— Сейчас, кроша моя, я тебе такое продемонстрирую.

Евдоким Петрович снял хрустальный шар, покрутил зубочисткой в наркомовской ноздре.

Лаврентий Павлович зыркнул на меня через пенсне. Жестко приказал:

— Расстрелять!

— Да она же — Грязный Гарри. Наш агент. Проверенная поэтесса.

— Она — бурят-монгольская шпионка.

Полковник сунул руку в задний карман, а браунинг, с его рифленой рукояткой, пребывал у меня. Ну, вы в курсе.

Гэбист перекатил желваки:

— Где мое, бляха-муха, оружие?

Первую пулю я всадила полковнику в лоб. Вторую в лоб Берии, тот только дернулся.

И с монстрами ЧК-НКВД-КГБ-ФСБ было покончено.

Дело происходило глубоко за полночь. Браунинг, на мое счастье, стрелял бесшумно. К тому же, стены заветной комнаты были обиты толстенным войлоком.

ЭПИЛОГ

Короче!

Теперь обитаю я в Майями, штат Флорида.

Почему именно здесь?

Потому что после смерти клона Берии в России власть НКВД-ФСБ накрылась медным тазом. Теперь в России никаких чекистов. Лубянка переоборудована под второй корпус магазина «Детский мир». А мне после моих подловатых верноподданных стишат грозила жуткая люстрация. Нужно было срочно линять. рвать когти. И куда-то подальше.

Теперь я работаю серой мышкой, корректором, в русской газетенке «Огни Майями». На моем банковском счету есть приличные деньги, принесенные книжкой «Чекистские огни». Можно не дергаться. На хлеб с маслом хватает. Арендую приличную студию, рассекаю на подержанной «Хонде».

Я наконец-таки занялась своей личной жизнью. Встречаюсь с техасцем Гарри, он бармен одного люксового отеля «КГБ». Да-да, у америкосов отменное чувство черного юмора.

Всем мой парень хорош, в постели супер, только редко принимает душ, амбре от него еще то. В шутку я зову его Грязный Гарри.

Ничего, парнишку отмою.

Он, как и я, пишет стихи. Оценить я их еще не могу, английский мой далек от совершенства. Поэтому я стала сочинять стихи на местном языке. Так сказать, для тренировки. Вернулась к прежним темам. Восходы и закаты, голубая сумасшедшая луна, опять же рязанские суслики-свистуны, теперь вот уже мичиганские койоты.

И, знаете, я почему-то страшенно тоскую по России. Наверное, я подлинная патриотка.

Глава 3. АЭЛИТА

1.

Как-то решил смотаться на Марс…

— И на кого ж ты меня оставишь? — белугой выла супруга моя и уже потенциальная вдова Алина Борисовна.

— Заткнись, мать! — как от зубной боли я сморщился. — Харэ отпевать… Живой я еще. Ручками-ножками дергаю. К тому же, ведь ты нисколько меня не любишь. Чего лицемеришь?

— А за что тебя любить? Ты ведь пустота и жупел. Ан все-таки 30 лет в одной упряжке. Притерпелась, принюхалась. И теперь кем я буду? Соломенной вдовой? Подлец ты, Юра! Змей подколодный.

Отправиться на красную планету я задумал с патриархом всея Руси, отцом Филаретом, полным, кстати, генералом ФСБ, но это, только между нами, инкогнито.

Поначалу он, конечно, скобенился и даже взбесился. Выдвигал свои немыслимые требования. Потом же я выложил перед ним компромат о жуткой педерастии в его ведомстве, мол, смирись гордый человек, вспомни, что ты всего лишь госслужащий, все свои инфернальные понты выноси за железные скобки.

— И что вы, господин президент РФ, хотите на Марсе увидать? — по-иезуитски щурился на меня гендир Первого канала ТВ Константин Ягуарович Хэрст. — Ведь там же, к шаману не ходи, жизнь не обнаружена. Пустыня-с! Космические Каракумы.

— Это еще бабушка надвое сказала! — басом прорычал отец Филарет. — Бог повсюду. Даже в вакууме.

— Либо зад в кустах, либо грудь в крестах! — с ноткой истеризма расхохотался Хэрст. Иногда, что греха таить, он выглядел слегка придурковатым, ударенным пыльным мешком по голове.

— В наше судьбоносное время от шуток лучше воздержаться! — хлопнул я ладонью по полировке стола. Ладонь же у меня как из легированной стали.

— Повинную голову меч не сечет… — склонил свою все-таки породистую башку г-н Хэрст.

Молодец парняга, свое место знает. Вокруг меня все такие.

Перед взлетом я еще раз встретился с генеральным директором ООО «Наноракета», Коровкиным Михаилом Сергеевичем. Этот русский самородок, левша, впрочем всегда чуток под шафе, голубые глаза его метали искры природной, так сказать, глубинной гениальности.

— А эта ракета не того? — пощелкал я ногтем по обшивке капсулы.

— В смысле? — выкатил бараньи глаза Коровкин.

— Долетит-то до Марса? Она будто из упаковочного картона.

— Ни-ни! Это особый материал. Выглядит, соглашусь, чмошно, однако в космосе — крепче любого титана.

— Смотри, брат… И долго лететь-то?

— Два часа.

— Врешь! Быстрей, чем из Москвы в Питер?

— Именно! Нынче Марс поразительно близко подлетит к матушке-земле. За всю историю астрономических наблюдений редчайший случай.

— Ошалел совсем космос… Слушай, а давай-ка со мной?! С этим отцом Филаретом разве поговоришь? А с тобой и побазарю и выпью.

— Не могу… — вскручинился Коровкин. — Дома детей мал-мала. Теща со вставной палладиевой челюстью. Жена давеча огрела меня чугунной сковородкой.

— Раскаленной сковородкой?

— Мое счастье, холодной.

— Впрочем, как знаешь… Жаль! А скажи, бродяга, какая-такая система у двигателя?

— Двигатель работает по принципу «я вас умоляю». Зверь машина!

— То есть?! — я всерьез испугался.

— Сам изобрел. Моя гордость! Америкосы с китаезами, мудачье, не доперли.

— Говори яснее. Без околичностей.

— Использует термоядерную энергию черных дыр и белых карликов. Работает почти бесшумно. Доберетесь до Марса будто на электричке в Калугу.

2.

Странные дела творятся на свете! Выросший в ленинградской подворотне, среди уркаганов с финками и фиксами, я видел в деньгах эквивалент власти, славы, народной уважухи. А вот здесь, на Марсе, всё встало с ног на голову. Точнее, наоборот, с головы на ноги.

Ведь что такое наша юдоль, Земля? Если с Марса глядеть?

Голубая крупинка, плевочек…

В липкой паутине страстей прошла вся моя жизнь.

Прямо скажу, не жизнь, а холостой выстрел дуплетом.

И какое счастье, какой дивный фарт, что я именно здесь встретил свою марсианскую принцессу, Аэлиту!

Да-да… Хоть в свои закатные дни, рядом с ней, широкоскулой, монголоидного типа, я вновь ощутил себя живым, эдакой стоваттной лампочкой, горящей в полный накал. Сразу почему-то вспомнились «Темные аллеи» Ивана Бунина.

Однако все по порядку…

Долетели хорошо. На старте было, конечно, много шуму. Телекамеры. Телохранители. Визажисты. Ошалевшие от счастья сопричастности с историческим событием отборные в недрах ФСБ русаки.

До Марса добрались за 1 час 48 минут. Не обманул Коровкин.

А Марс знаете, что? До красноты выжженная планета. Огромные пауки, кактусы, ящерицы, зашуганные марсиане, хоронящиеся от губительных лучей солнца в катакомбах.

— Не нравится мне здесь! Ой, не нравится!.. — с одной марсианской кочки скакал на другую отец Филарет, он обстрекался лиловым кактусом, его чуть не укусил пробегавший рядом паук-крестоносец.

— Побудем здесь пару часов и вернемся домой, — сквозь зубы произнес я.

И тут я увидел ее, Аэлиту. Она шла под ручку с каким-то дородным мужиком в костюме «с иголочки», причем лицо этого чувака я где-то в мои школьные годы видел.

Отец Филарет троекратно перекрестил их полупудовым крестом, промурлыкал напевно:

— Здравствуйте, люди дорогие! Низкий вам поклон, марсиане!

— Президент и патриарх? — смешливо подмигнул упитанный муж.

— Откуда вы знаете? — ахнул я.

— Ваше появление предсказали штабные астрологи, — серебряным колокольчиком рассмеялась девчушка.

— Да кто ж вы такие? — нахмурился Филарет.

— Я — Аэлита, принцесса Марса. А это мой отец, Толстой, Алексей Николаевич. Царь и президент Марса.

— Как отец? — сжал я кулаки. — Он же похоронен в Кремлевской стене. Барышня, не считайте нас за отстойных лохов.

Девушка усмехнулась:

— После реинкарнации мой пака, А.Н. Толстой, оказался на райской планете, т.е. на Марсе. И здесь он успел родить меня. Назвал же в честь нагремевшего в 1923 году романа.

— А матушка, я извиняюсь, у вас кто? — сурово спросил отец Филарет.

— Матушки нет, — скрестил руки Толстой.

— Как так? — ахнули мы в унисон с отцом Филаретом. — Вы из пробирки?

— Я все объясню… — потерла глаза принцесса. — Матушку мою, Ассоль Альбертовну, по осени загрыз злой паук-мироед. Вы и представить себе не можете, какими коварными они становятся именно осенью.

— В ноябре, сволочь, загрыз… — Толстой уточнил по-бабьи тонким голосом. — 7 ноября. Если уж быть абсолютно точным.

3.

— М-да… — сокрушенно чесал себя за ухом отец Филарет. — Я только здесь, на Марсе, начинаю верить в Бога.

— А на Земле чего ж? — обалдел я.

— На Земле я просто приставлен к русакам дабы дураки не шалили. Господин президент, вы только гляньте в эту кошмарную пасть космоса. Может ли эта бездонность существовать без альфы и омеги?

— Всё может быть… — смешался я.

— Нет! Бог обязательно есть. Это точно! Брюхом чую.

Стали мы Филаретом приглядываться к марсианскому быту. Как же тот прост, незатейлив. Из живности, кроме ящериц, только гигантские красные пауки. На них охотились, на них, приручив, пахали, сея живоносные кактусы. А из кактусов пекли хлеб, лаваши, оладьи, из его высушенных волокон ткали материю, шили одежду, из бражного сока кактуса мастырили водку и бренди.

— Не догоняю… — хмурился я на Алексея Толстого. — Костюмчик на вас явно из лондонской ткани. Да и на дочурке наряды, ей же ей, из Парижа.

— Могу объяснить, — классик раскурил вишневую трубку. — У нас есть спецподразделение гонцов. Силой своего духа, типа бомбейских йогов, они научились протыкать пространственно-временной континуум.

— Нет, Бог все-таки есть… — желваки на мощном лице отца Филарета так и ходили.

— Конечно, в наличии! — солнечно улыбнулась Аэлита. — Без него континуумные гонцы не добрались бы до Земли.

— Не вешайте лапшу на уши! — сжал пудовые кулаки отец Филарет. По молодости он занимался боксом, был чемпионом Олимпийских игр в Афинах, подумывал даже прейти на профессиональный ринг в Чикаго, сам Майкл Тайсон давал протекцию, да вот судьба ему уготовила совсем иной жребий.

— Ах, дорогие мои москвичи… — А.Н. Толстой отложил вишневую трубку в сторону. — Значит, мое появление на планете Марс вас не дивит и не давит. А какие-то жалкие межгалактические шмотки приводят в ступор?

— Папа, — Аэлитушка свела к переносью чудные брови, — насколько я понимаю, джентльменов волнует вопрос физической массы. Как сквозь континуум что-то протащить?

— Именно так! — стал я фертом.

— Бог все-таки есть… — до купоросной зелени почернел о. Филарет.

— Если Бога нет, — веско обронил Толстой, — то все мы погружаемся в океан паранойи. А на счет шмоток, вы просто поверьте.

— Вспомните Маленького Принца! — засмеялась Аэлита. — «Главного глазами не увидишь. Зорко одно лишь сердце».

4.

Я и не подозревал в себе такие вулканические силы. Вот уж точно, свеча пред тем, как погаснуть, ослепительно вспыхнет.

Словом, влюбился я в Аэлиту. Втюрился по самые уши.

О, как же она танцевала марсианские буги-вуги и ча-ча-ча! Вровень Мише Барышникову… А какие писала стихи, соперничая с Цветаевой и Ахматовой! И любая одежда была ей к лицу. И бальное белоснежное платье, и охотничья куртка из шкуры ящерицы.

— Милая, — спрашивал я, — скажи откровенно, это у тебя грудь или силикон?

— Лапа! Все природное. Будь, козлик, спок.

— Даже не верится. С такой тонкой талией и узкими запястьями такая, скажи пожалуйста, выдающаяся грудь. Не грудь, а мечта подполковника!

— Расскажи мне лучше о себе. Ты женат?

— Увы и увы… Ошибка молодости. Рассказать какая она у меня выдра и стерва?

— Зачем?

— Вот-вот, — чуть по-бабьи в голос зарыдал я.

— Будет… — Аэлита огладила меня по седеющей голове. — Тогда расскажи, как там у вас на Земле? Все, конечно, довольны?

— Куда там! Зависть, агрессия, тупость… Лютая алчность!

— Скажи пожалуйста.

— Лично свое счастье я обрел именно здесь. Среди пауков-крестоносцев и лиловых кактусов.

С Аэлиточкой я сошелся на короткой ноге на охоте. Вооруженные лазерными берданками, мы прыгали с одной песчаной кочки на другую, беря в оптический прицел мерзких пауков. Правда, пауки эти столь огромны, что промахнуться в них сложно. И к чему, спрашивается, этот оптический прицел? Марсианская блажь. Глупости даже и в небесах много.

С нами увязался отец Филарет. Хотя, казалось бы, совсем не дело священников охотиться на восьминогую тварь. Однако в прошлом Филарет был чемпионом Москвы по стендовой стрельбе из арбалета и вот прицепился что репей.

— Скажи, патриарх Филарет, — мрачно спросил я, — любишь ли ты меня?

— В каком смысле?

— И как президента РФ, и как человека?

— Как президента РФ люблю. Как человек вы мне не очень. Порой, что греха таить, ненавистны.

— Это расщепление личности. Шиза!

— У нас вся страна такая. Желудком любят, головой ненавидят. Глядите, какой тучный паук! Вон за тем разлапистым кактусом.

Отец Филарет эдаким сайгаком поскакал к дичи. Я же, сам себя не помня, привлек к себе Аэлиту, жадно поцеловал ее в медовые губы.

Выяснилось странное обстоятельство…

Марсианские женщины устроены точно так же, как и земные. И пока отец Филарет свежевал заваленного с одного выстрела паука, мы за ближайшим кактусом испили божественный нектар любви.

5.

— Юрочка, а давай нашу свадьбу устроим на Земле? — Аэлита кошечкой ластилась ко мне, хотя была на две головы выше.

— Так я же женат? — недоумевал я.

— Вышли в Москву SMS, мол, наконец-таки нашел единственную.

— Ход, соглашусь, сильный. Но не будем спешить. Давай для начала я накоротке сойдусь с твоим папой.

— Папа! Можно я буду называть вас именно папой? — спрашивал я А.Н. Толстого.

— Ну и? Называй хоть горшком, только не ставь в печку.

— Я на правах будущего зятя. Так вот… Не могли бы вы рассказать историю создания романа Аэлита?

— Знаешь, сынок, это лютый позор всей моей жизни.

— Неужели?

— Я ведь в 17-м грозовом драпанул из революционного Петрограда. Оказался на чужбине. Стамбульский барак для прокаженных, Париж, Берлин. Сначала мне жилось ничего. Я даже одно время был распорядителем в эмигрантском казино. Потом с деньгами стало ой как плохо. И я решил вернуться в Совдепию. Гонцы Вовки Ленина обещали мне баснословные тиражи, признание, славу.

— Что ж здесь постыдного?

— Сразу же после бегства из отчизны я говорил своему дружку, Ване Бунину, что готов целовать сапоги царю, а Ленину с Троцким жажду выковырять шилом их поганые глазки.

— Прямо так и сказали? — невольно прикрыл я ладонью лицо. — А вы человек горячий. Спонтанный!

— Очень… И этот горячий и спонтанный человек пишет прихлебательский роман о пролетарской революции на Марсе. В Москве это, само собой, оценили. Я получил карт-бланш. Вернулся триумфатором. Въехал в особняк миллионера. Свой золотой ключик я отыскал. Зажил, что и говорить, советским графом, персидским нуворишем.

— Признаться, ваша марсианская революция производит комическое, даже фарсовое впечатление.

— А я о чем? Зато я предсказал телевидение, интернет, айфоны…

— Это да… Но если роман — ваш позор, зачем вы дочурку назвали его именем?

— Хочу, чтобы жизнь поправила мой подлый вымысел.

— Милый! — подошла к нам Аэлита, взяла меня под локоток. — Я написала новый стих о бренности времени.

— Так читай же!

— Нет… Я хочу исполнить стих в некоем фривольном танце, под музыку, а тятька меня смущает.

— Идите-идите! — нахмурился А.Н. Толстой. — Поэзию не люблю. Хотя по молодости ею и баловался.

Мы удалились.

Аэлита шла первой. Все-таки дурно, что она выше меня на две головы. Даже на три. Ощущаю себя рядом с ней эдаким недомерком молокососом.

6.

День следовал за днем. Я приглядывался к Аэлите. Разочарование опутало меня липкой сетью.

Судите сами. Вымахала эдакая дурища под два метра. Сочиняет стихи. Танцует марсианский краковяк. К тому же, она заурядно неграмотна. Слово «несовершеннолетний», например, она писала с двумя пробелами «не совершенно летний».

Ужас!

— Отец Филарет, пора возвращаться домой! — повернулся я к патриарху, ловко изготовлявшему из паука-крестоносца чучело. Руки его воняли какой-то едкой жидкостью. В химии я не силен, названия не знаю. Формалин, что ли?..

— Пора, брат, пора! Мне эта марсианская хрень ой как обрыдла. Да и кактусовой водкой сжег все нутро. Посадил, сучка, желудок и почки.

— А как вам, отец Филарет, Аэлита?

— По-моему, напыщенная дура… Вы бы, господин президент, помирились с женой.

— Как помириться? Однажды она в меня харкнула ядовитой слюной.

— Кто из нас без греха?

— Ты прав. Вся жизнь прошла бок о бок. Срослись на молекулярном уровне. И дети у нас, кажется, есть.

— Целых три штуки.

— Что ты говоришь?! А я плодовитый!

Отец Филарет отодвинул паука, властной от Бога рукой троекратно осенил меня крестом.

— Отпускаю тебе грехи, сын мой!

— Аллилуйя! — ответил я. — Я тоже на Марсе обрел Бога.

— И прошу вас, по возвращению, не бузите. Стопорните все войны. Ведете себя как прыщавый подросток, истерзанный ночным онанизмом. Зачем потрафляете плебсу?

— Самому стыдно.

— Ловлю на слове! Стоит ли потакать жлобью? Ведь продадут же за три копейки.

— Баста! С войной завязываю.

Понурившись, я пошел проверять нашу капсулу. Она была в норме.

Простился с А.Н. Толстым и его дылдой дочуркой. Заверил, что отправляюсь на Землю для разговоров с женой, для развода.

— Секс на дорожку? — Аэлита подмигнула мне бархатным глазом.

— А почему бы и нет?

— Идите и резвитесь, дети мои! — благословил нас полупудовым крестом (якутские топазы и алмазы от самого Абрамовича) отец Филарет.

Вернувшись на родную планету, я упал на землю и стал ее целовать в засос. В ноздрю мне даже попала какая-то мурашка-таракашка.

— Здравствуй, матушка-земля! — горячечно шептал я. — Как же я по тебе соскучился…

В толпе встречающих стояла моя жена, Алина Борисовна.

Издалека она, что и говорить, ошеломительно красива.

Глава 4. МАТРЁШКА

1.

Я торговала матрешками на Арбате, дома же, обитаю на Чистых Прудах, их расписывала. Конечно, не о такой жалкой доле я мечтала. Но что делать, если я уже третий раз проваливаю экзамен в Строгановку.

На Арбате шумно и весело. Какая-то всего пара часов и о своей меланхолии я напрочь забываю. Появился у меня на этой торговой точке и друг, не любовник, а именно друг, 50-летний дядька Константин Степанян. Он неподалеку от моего лотка гадал по ладони, хиромант, если не врет, уж в пятом или седьмом поколении.

— А ну-ка, дочка, покажи ладошку, — просит меня.

Я снимаю шерстяную перчатку с отрезанными пальцами.

— Вот!

— О, линия жизни у тебя длинная. Жить будешь долго.

— Дядя Костя, об этом как-то не думаешь в 23 года.

— Погоди, погоди… С линией судьбы что-то не то! Она рвется именно в 23 года.

— Неужели? Попаду под трамвай? Выпаду с балкона? На голову сосулька?

— Не так всё просто. Линия рвется, а потом резко взмывает. Ты будешь на грани жизни и смерти. А затем придет, как в голливудском кино, по синусоиде, хэппи-энд.

— Поступлю в Строгановку?

— Не знаю. А ты, букашка, мечтаешь о жуткой мировой славе?

— Кто не мечтает? — вздыхаю я. Зорко гляжу на лысого, с черными, что маслины, глазами Константина Наполеоновича. Эх, был бы он лет на 20-ть помоложе, могла бы влюбиться.

Дядя Костя трет рукой по черной от щетины щеке.

— Аннушка, неужели ты не догадываешься, что любая человечья слава — дым, сущий морок?

— Что-то новенькое… — после кофе мне страшно хочется в туалет, я скрещиваю ноги.

— Любая слава паразитирует на мифе. А миф — это махровая ложь. Был бы триумф Ван Гога без отрезанного уха? Или у Достоевского без эпилепсии и каторги?

Я меняю очередность скрещенных ног, до туалета еще можно минут пять вытерпеть. Разговор занятный.

— А нынешний президент РФ, Юрий Абрамкин, тоже миф?

— Ну, конечно! Иначе, с какого бодуна он достает из свежевырытого бассейна древние амфоры? Развязывает абсолютно бессмысленные, безмозглые войны? Парит с журавлями и вороньем?

— Говорите тише. Нас могут услышать.

— Ничего! Свое я уж отжил. Ничего не боюсь. Тем более, линия жизни моя безукоризненно длинная. Я не оппозиционер. Нет! Не люблю их. Жулики еще те. Творцы собственных мифов.

— Мне надо в уборную.

— Так встань и иди! Держи, красавица, голову выше.

Я хохочу. Дядя Костя такой забавный! Funny!

— С гордо поднятой головой удаляюсь в сортир.

Константин Наполеонович ловит меня за руку:

— Аня, о линии твоей судьбы я не шучу. Может, не стоит тебе на матрешек наносить лик президента РФ?

2.

Лица матрешек выходили добрые, светлые, нежные. Конечно, с изрядной долей мачистости, маскулинности. Ведь это сам туз и джокер политики, альфа и омега необъятной Руси.

Был, правда, период, когда Анюта озлобилась на президента РФ. И даже не столько на него, а на свою жизнь. Ее тогда бросил молодой композитор, Артемий Жоркин, из Гнесинки. Столько, подлец, наплел слов о вечной любви, дарил охапки благоуханных роз, планировал, мол, сколько у них будет детей, а потом — бац! — сошелся с рыжей Анфисой, чемпионкой Москвы по синхронному плаванию. Подлой Анфиске не приходится торчать на стылом Арбате в перчатках с отрезанными пальцами. У рыжей лахудры ноу проблем. Папа ее был откуда-то из нефтегазового сектора, ворочает большущими деньгами, рассекает на бентлях, по Раше перемещается на личном вертолете с золотым унитазом.

И тогда, сгоряча, Аннушка решила испить целебную горечь сатиры. Деревянные болванки с ликом президента РФ приобретали обличье стервятников, волков, даже слегка подлых шакалов. Поглумилась вдоволь. Потешила душеньку.

Продажи скоморошьих матрешек вроде пошли. Правда, не обошлось без эксцессов. Одна бабушка в старозаветных галошах, в обтерханной кроличьей шубке, долго вертела в руках деревянного Абрамкина с фейсом шакала. Нос у бабули принял лиловый окрас, на щеках проступил болезненный клубничный румянец. Старушка вдруг замахнулась авоськой с громыхнувшими бутылками, нанесла Ане разящий удар по голове.

— Вот тебе, сволочь, за Крым и Донбасс! Вот тебе, гадина, за войны! За мою грошовую пенсию…

Аннушка потом лечилась компрессами с настоями трав. Почти месяц под глазами держались черные круги. И почему божий одуванчик спутал ее с Абрамкиным? Разве она несет ответственность за разорительные войны?

Затем грянуло худшее. Лоток ее демонстративно перевернули штурмовики из движения «Идущие вместе». Мало того, что перевернули, так еще и растоптали матрешки ногами, Анну же обозвали украинской шлюхой.

Убытки тогда Анна понесла жуткие. Душевный ущерб того круче. Хотелось эдакой бедной Лизой утопиться в Чистых Прудах, благо водоем два шага от дома.

Дядя Костя вытер ей слезы:

— Дочка! Лапа! Ну чего ты залупаешься на этого мускулистого карлика? Власть на Руси всегда была отвратительна. Трон может заполучить, увы, только несусветная мразь.

— Константин Наполеонович, так что же мне делать? Я потеряла веру в само человечество.

Степанян нежно оглаживал ее русые волосы:

— Эко куда хватанула! Человечество… Какой-то предгробовой шизоид в галошах и президентские отморозки, идущие вместе. Разве это человечество? Знаешь, я тебе дам совет.

— Дайте! Мне так плохо…

— Завязывай со своей сатирой и фарсом. Порезвилась. Довольно! Изобрази-ка ты нашего президента РФ с ангельским ликом.

— Считаете меня за несусветную дуру?

— Зачем? Чем ангелоподобней будет твой Абрамкин, тем смешнее. Есть такое слово — ирония! Ты всё вроде бы говоришь наоборот, шиворот-навыворот.

— А что? Это мысль! — расхохоталась сквозь слезы девчушка.

— И напоследок! Срочно займись своим здоровьем. Выглядишь, будто из Бухенвальда. Кожа да кости. Мёда поешь. Шашлык из баранины. Вдосталь попей молока. Верни себе форму!

Дядя Костя достал из кармана красное яблоко, протер его о рукав куртки, протянул ей:

— Кушай! В нем железо!

3.

Абрамкин на моих матрешках выходил все более и более ангелоподобным. Херувим, да и только!Хоть сейчас его канонизируй в качестве, скажем, святого мученика. Святого! Лик лучезарный. Над головой, мнится, переливается золотистый нимб.

Сама я смеялась до колик над расписными пустотелыми болванками. На Арбате же эту разящую иронию никто не заметил. Напротив! Козырный представитель движения «Идущие вместе», Иннокентий Махмудович Гирькин, сразу заказал мне оптовую партию в 1000 штук.

Деньги появились. Даже и лишние. Я прикупила беличьи кисти, холсты, скребки, недешевые краски. Стала набрасывать в стиле позднего импрессионизма арбатские тупики и переулки. Чуяла мозжечком, вот-вот выйду на свою истинную дорогу. Да и Константин Наполеонович хвалил последние опусы. Советовал только безжалостно избавляться от подражательства. Только свое! Всех классиков, даже пресловутых Ван Гога с Рембрандтом, решительно с корабля истории за борт.

Жизнь на Руси шла, как обычно, что греха таить, с тухлинкой. Эдакий бархатный фашизм в кричаще яркой демократической упаковке. Разнообразили зауныв инфляция, коррупция, локальные войны, кровавые разборки на кладбищах, да техногенные катастрофы. То пороховой завод взлетит под небеса, то лайнер заденет крылом взлетную полосу. И. т.д., и т.п. и прочее.

Так вот, когда под Ростовом-на-Дону сошел с рельсов поезд, низвергся под откос, жертвы исчислялись тысячам, Юрий Абрамкин решил выйти в люди. Одним своим присутствием, как второй Христос, всех успокоить.

Он шел по Арбату, окруженный дюжиной мордоворотов охранников, по крышам скакали снайперы с лазерными берданками. За президентом РФ двигалась роскошная свита, премьер-министр, председатель Центробанка, министр обороны (весь в немыслимых орденах) и прочие випы помельче.

Подступил Абрамкин к моему лотку, взял дурынду со своим иконописным ликом. Усмехнулся. Поднял на меня свои ясные, что небушко, голубые очи.

— И сколько же, барышня, таковые стоят? Цена кусается?

— Зависит от размера и тщательности обрисовка… — от волнения голос мой подрагивал.

Абрамкин толкнул в плечо министра обороны, Сергея Сойгу:

— А ведь похож!

— Думаете, она что пронюхала? Пятая колонна? Агент ЦРУ?

— Ну, завел патефон! Угомонись… Всюду у тебя, брат, шпионы Гадюкины…

— Девку в мешок и на Лубянку? — подскочил председатель ФСБ, П.П. Петухов, маленький, брыластый, с преданно вытаращенными глазами.

— Отставить! — тихо и властно произнес президент. — Живем, чай, не в подлые времена Лаврентия Берии. В век гуманизма! Прости их, милая девушка. Сама расписываешь? Или как?

— Сама. Мечтаю поступить в Строгановку.

— Поступишь! Любишь меня?

— Очень! — зачем-то соврала я.

— Зря… Любовь — это для пионеров. Хочешь побывать в Кремле? Поговорить со мной тет-а-тет? Ась? Не слышу!

— Об этом мечтает каждый.

— Товарищ Петухов, доставьте эту чудную девушку в мои покои. Чисто для деловой беседы.

4.

Никогда не была во внутренних покоях Кремля. Все оказалось проще, обыденней, только почему-то ошеломляюще много золота. Стены, потолок, мебель — все в золоте. Пол выложен золотистыми шашечками паркета, только не из металла, а из золотистого дуба.

— Ну, как тебе здесь? — подмигнул Абрамкин. Мы с ним оказались в каком-то укромном закутке, сидели на гнутых золотых креслах.

— Сойдет. Ощущение такое, что меня сейчас позовут к дантисту.

— Золотые слова! Тут еще те дантисты. Не зуб вырвут, а целую челюсть. А потом и голову оторвут. Так, на всякий случай.

Я зябко поежилась.

— Не дрейфь! — Абрамкин встал за мной, положил мне руки на плечи. — Значит, любишь меня?

— Не то слово.

— А разве, дочка, у тебя есть выбор?

— Выбор всегда есть.

— Брешут! Здесь ситуация с жесточайшим алгоритмом. А ведь ты, Аннушка, можешь мне помочь.

Президент вывернул из-за моей спины. Ловко сел в гнутое кресло напротив. Обжег огнем голубых глаз.

— Я? Помочь?

— Ты! Мне! Ах, Аня, Аня… Тебя ведь Анной зовут?

— Без всякого сомнения.

— Поможешь?

— Но я всего лишь девушка торгующая матрешками на Арбате.

— Это и нужно. Покажи матрешку.

Я достала из холстяной сумки деревянную дуру средних размеров, протянула гаранту.

Президент с улыбкой на устах долго вертел ее, с потрясающей скоростью разобрал, выстроил на стеклянном столе шеренгу из шести клонов.

— Отменно! Только в моем проекте «Кремлевская матрешка» клонов должно быть не меньше дюжины. А с моим лицом ты, молоток, угадала. Внутри я — ангел. Жаль только этого никто не видит. Знаешь, я ведь страшно одинок. Хоть вой на луну.

Руки мои тряслись, во рту пересохло:

— Можно я закурю, господин президент?

— Нет! Я сам не курю. Впрочем, кури. Разрешаю.

Трясучими пальцами я достала желтую пачку «Кэмела», выбила сигарету.

— Официальное курево американской военщины? — с нехорошей ухмылочкой спросил Абрамкин.

— С детства привыкла.

— Проехали! Так вот, лапа, на мониторе ты должна проследить превращение мое в матрешку. Своим соколам-орлам я не доверю. Продадут за грош. Крысиное семя.

5.

Выяснилось следующее обстоятельство. Абрамкина по ночам мучают кровавые мальчики. Точнее, их призраки. Щелкают по носу, таскают за волосы, щекочут пятки.

— Много же вы обидели людей… — качала я головой.

— Дочка, иначе нельзя! Ты почитай Карамзина. Или хотя бы «Бориса Годунова» Саши Пушкина. Ты думаешь, мне это богатство очень нужно? Да пропади оно пропадом. Все эти олимпиады, войны, борьба с олигархами.

— Решили сбить матрешкой призраков со следа?

— Типа того…

— Не верю я в это. Лучше бы обратились к психиатру.

— Пробовал. Пустое! А вот в матрешку, в отличие от тебя, верю.

— Как же вы будете управлять в раздробленном, так сказать, виде народом?

— Ха! Одно нажатие на кнопку, и утром я буду собираться в кучку. Левши из Сколково столько бабок истратили.

— Но почему все-таки я?

— Глянулись мне твои обалденные безделки.

Я смущенно почесала свой нос, по весне на нем предательски выступают конопушки. Затушила сигарету:

— Это какая-то профанация власти!

— Да что такое власть? Миф, пустота… Жупел!

— Тут вы пересекаетесь с хиромантом Степаняном, моим приятелем.

— Мудрый человек! Черкни адресок, телефон. Позову его работать в свою администрацию. Приличных людей — днем с огнем. Дефицит!

— Ага… Записывайте. А что это за прибор, превращающий вас в матрешку?

Абрамкин достал из кармана пиджака маленькую черную коробочку, вроде интернетовского роутера, только провода с присосками.

— Втыкается в обыкновенную розетку. Ко мне — контакты. Ты же на планшете, в фотошопе, сможешь подкорректировать мой имидж.

— Действительно, просто.

— Нет, дорогая, это не просто. Ахнули четверть годового бюджета страны. Пожертвовали больницами, школами, сиротскими приютами. Ах, что говорить... Но нужно же думать о собственной шкуре? Ась? Не слышу!

6.

Я уже прикрепила контакты-присоски к голому телу Абрамкина, он разделся до пояса, обнажил, так сказать, свой литой торс, включила приборчик и планшет. Но тут в залу вбежал П.П. Петухов, глава ФСБ.

— Ваше высочество, стоп! Вырубайте!

— Что такое? — Абрамкин мускулисто вскочил, присоски с грохотом посыпались на золотистые шашечки паркета.

— Повинную голову меч не сечет…

— Не жуй, жопа, сопли!

— Левада-центр спрогнозировал обвал через месяц вашего рейтинга. До 2 процентов. Это беда! SOS!

— Петя, спокуха! Тут прекрасная дама.

— Не до дам! Срочно необходим очередной ваш подвиг.

— Какой, например?

— Покорите пик Килиманджаро. Или пик… Останкинской башни. Она, чай, ближе.

— Ты чего несешь? Отбился, подлюга, от рук?

— Я? Да я готов за вас землю жрать.

— Неужели?! Тогда прыгай на ножке и говори считалочку.

— Какую?

— Любую!

Петя запрыгал:

— Эники-Беники ели вареники! Эники-Беники раз…

— Довольно. Харэ! Надоел.

Я потупилась:

— Мне крайне неловко… Такой солидный человек. В погонах. В портупее. Одних медалей, поди, килограмм пять.

— Брось! У меня председатель Центробанка голая танцевала канкан. На столе. И ничего… Петя, пшел вон! Точнее, погоди. Обратись к пиарщикам. Пусть сочинят мне какой-нибудь подвиг. Не зря же жируют на госказне, паразиты.

П.П. Петухов по-военному щелкнул каблуками, мажорно сгинул.

— Вернемся к нашим баранам. Все, блин, растерял присоски.

Не буду вас терзать подробностями. Дюжину клонов мы легко получили. Глядя в планшет, Абрамкин результатом остался доволен.

В награду президент предложил мне акции Газпрома и Транснефти. Но я попросила лишь помочь со Строгановкой.

Прошло пару лет. Глядя в телевизор, я уже не понимаю, реальный в нем президент или его матрешечный клон.

Впрочем, какая разница!

В Строгановку меня приняли «на ура». А дальше проклюнулся талант, скоро у меня в Костроме персональная выставка «Видимость и реальность».

Обязательно на нее позову К.Н. Степаняна. Он теперь человек высокого полета. Замглавы кремлевской администрации. Скорее всего, отношение к власти он свое изменил. Как встречу, всё уточню у него в личной беседе.

Глава 5. 39 СТУПЕНЕЙ

1.

Странное и даже дикое происшествие случилось с моим приятелем. Дикая цепочка взаимоисключающих событий. Так сказать, гирлянда разноперого бреда.

Влюбился он в 19-летнюю красавицу, Ию. Девушка работала в строительной фирме «Алые паруса», и была одержима странной манией, мол, за ней охотятся коварные агенты ЦРУ.

— Да кому ты нужна? — усмехался мой друг, Григорий. — Ты знаешь гостайну? коды ядерного чемоданчика?

— Может, и знаю… — тупила взгляд Ия. Ия, кстати, с греческого, «фиалка».

Гриша, с его фартовой и денежной карьерой клерка «Газпрома» на это обратил ноль внимания. Только иронически фыркал.

И, видимо, зря.

Время было смутное. Экономика рушилась, всюду зловонными шакалами хороводили агенты западных спецслужб. Пятая колонна им по-лакейски, понятно, за грязные бабки подтявкивала. Народ же с нарастающим изумлением глядел на галопирующие цены в магазинах. Будто вот-вот сбудется более чем столетней давности пророчество Макса Горького: «Буря! Скоро грянет буря!»

— Я опять видела эти жуткие глаза… За мной следят, — сказала вечером Ия. — Ты читал «Идиота» Достоевского?

— Допустим.

— Такие глаза были у Парфена Рогожина. Этот отморозок всегда ходил со стальным ножом.

— Любимая, попей валерьянку, пустырник. Донт вори, би хэппи. У нас же все Ок.

— Тебе все бы все шутки шутить. Так вот… Если со мной что-то случится, обратись к моему дяде, Гарри Ложкину. Он живет в подмосковном Томилино, улица Карамзина, 69.

— Дядю твоего не знаю. Охотно с ним выпью. А где он служит?

— На Лубянке. Имеет какой-то высокий чин. Типа, полковника. Или бери выше. Запомнил адрес? Запиши! Мне кажется, ночью сегодня случится что-то нечеловечески жуткое.

— Давай, цыпочка, спать. Утро вечера мудреней. У меня уж глаза слипаются.

И вот легли они спать. Под утро, часа в четыре, Гриша пошел в туалет по маленькому. Сделал свои дела, возвращается. Сомнабулически почесывает в паху. И — глядь! — лежит в кровати Ия, а у нее по самую рукоятку в спину воткнут нож.

Григорий оцепенел.

И его можно понять. Ничто не предвещало такого исхода. Ведь все эти предварительные разговоры Ии об агентах ЦРУ были лишь параноидальным бредом. Весенним обострением. Мороком.

И вот, скажите, пожалуйста! Лежит его подруга со сталью в спине.

Грише бы закричать «караул», позвонить в полицию, а он зачем-то потянул нож к себе, тот не дался.

«Батюшки! Да ведь я оставил свои отпечатки пальцев! — охолонуло моего друга. — Теперь все будут думать, что убийца именно я. Хотя какие мотивы? Никаких! Но это ничего не значит. Сколько людей у нас в тюрьмах мотают срока за здорово живешь».

Гриша отодвинул штору, зыркнул в окно.

Под окном топтались два подозрительных чела в черных длиннополых плащах.

Агенты ЦРУ? Вольные киллеры?

Взгляд упал на прикроватную тумбочку, на ней же записка. Дрожащими пальцами Григорий хватает ее, читает при свете зари:

«Милый, если сегодня утром ты найдешь меня убитой, сразу беги. За мной охотились агенты из американской зондер-команды «39 ступеней». Дело в том, что в строительной фирме я не служила. Какие там «Алые паруса»?! А разрабатывала я крылатые торпеды «Буран-М». Этим тебя, наивняка, грузить не хотела. Итак, мой медовый, срочно беги. Дядин адрес ты записал. Чмоки-чмоки. Твоя незабвенная и, увы, теперь уж покойная Ия».

Свет померк и сразу же ослепительно вспыхнул.

Пожить ему еще ой как хотелось.

Всего-то 28 лет. Рановато еще отправляться в гости к сумрачному Богу. Что его там ждет? Ад? Рай? Да какая разница!

— В это ночь виски мои поседели… — пару месяцев спустя исповедовался мне приятель в арбатском пивном баре «Три поросенка». — Кинул я кое-какие шмотки в сумку, пистолет «Беретта» с глушителем, ампулу с цианистым калием, буквально на цыпочках вышел из дома. А ведь там меня пасли те двое, в черных плащах. Встреча с этим вертухаями не предвещала радости.

2.

Гриша спустился в лифте.

Как быть дальше?

— Доброе утро, Григорий Ильич! — поклонился ему почти до земли седой как лунь консьерж, Тимофей Никитич Хренов. — Куда в такую рань? Батюшки-светы! На вас лица нет.

— Ах, пустое! — Гриша во все глаза зыркнул на Тимофея. Тот, как всегда, одет, будто швейцар элитного ресторана. Брюки с золотыми лампасами, куртка с позументом. — Никитич, такие дала… У подъезда меня пасет частный сыскарь, нанятый мужем моей крали. Дай свой прикид. Я выскочу мышью. Мы, кажется, с тобой одного роста.

А сам деду протягивает радужную бумажку в сто евро.

— Да, конечно же! — по-родственному оскалился Тимофей. — Тем более, у меня в шкафчике есть дубль. И с золотым позументом.

Все-таки Гриша оказался повыше консьержа, из-под штанин с лампасами торчали лодыжки. А фигурой Никитич был тучнее, пиджак болтался. Но тут, как говорится, не до жиру.

Еще хорошо, что Тимофей носил особую фуражку с длинным козырьком. Ее Гриша натянул по самые уши.

Когда же наконец-таки вышел из подъезда, те двое в плащах всё так же таращились на окна. На Гришу не оглянулись. Зачем тогда карнавал? И как он в этом гаерском наряде поедет в Томилино?

— Ей, брат, закурить не найдется? — окликнул его один в черном плаще.

Ну и морда у него! Багровая. Нос в склеротических жилках. Такой ради бабок задушит и родную мать.

— Не курю. И вам не советую.

— Ой, мужик! — воскликнул второй. — У тебя костюмчик не того… Ты где его чего… стырил?

А у этого мордень не лучше. Петлистые уши прижаты к лошадиному черепу. Широко расставлены мутные буркалы.

— У меня и чек есть… — глухо произнес Григорий.

— Какой там чек? — хмыкнул первый. — Ты — Григорий Свиридов, богатенький клерк «Газпрома».

— Ты только что убил свою возлюбленную, — глумливо подхватил второй. — Нож ей всадил по самую наборную рукоятку.

Первому красноносику он всадил от души ногой в пах, а челу с лошадиной башкой ребром ладони шарахнул по горлу, по самому яблочку.

Словом, на пару минут гаденышей выключил. Как же хорошо, что службу свою проходил он в войсках ВДВ. А по утрам подбрасывает пудовую гирю, бешено крутит педали китайского велотренажера «Великая стена».

— Стой, падла! — крикнул ему в спину тот, с приплюснутыми ушами. Из левого уха, кстати, у него текла алая кровь.

Григорий брызнул в ближайший переулок. Добираться до Томилино лучше не на своей навороченной «Ауди», его легко выпасут. Ехать надо, как простой гражданин, простолюдин, на электричке с Казанского вокзала.

Только от прикида швейцара надо срочно избавиться. Теперь не канает! И ведь как назло сегодня надел белые носки. Моветон, да и только.

Гриша резко свернул в Сметанный переулок, в ближайший бутик. На пластике у него, хвала небесам, наличности выше крыши.

3.

Так ладно оделся в бутике, что в электричке было неловко. Зачем этот песочного колера велюровый костюм с легкой искрой? Сапожки из кожи австралийской кенгуру? Зачем он вообще поменял обувь? Где, блин, логика?!

Вообще он потерял ощущение реальности в хлебосольном «Газпроме». И вот тебе результат, трое поросят, подруга лежит с ножом в спине по самую рукоятку. А на наборной рукоятке узор его пальчиков. Не забалуешь!

Бедная Ия… Суждено ли им встретиться на том свете? Хотелось бы эту встречу максимально отсрочить.

Весь этот вербальный массив, повторю, Григорий Ильич выдал мне в пивном баре «Три поросенка». Рассказывал, задыхаясь, глаза его от волнения чуть даже косили. Я все понимал, но не совался без спроса со своими вумными комментами.

Итак, он оказался в Томилино. Когда-то здесь располагалась огромная птицефабрика, да ее прихлопнули. Кризис, воровство, элементарный идиотизм менеджмента. Однако то там, то сям мелькали перышки, а иногда даже и куриный пух. А зловонье какое? Валит зараза с ног!

У вокзала гордо стоял памятник А.С. Пушкину, выкрашенный почему-то в грязно-голубой цвет.

Гриша выкурил у похабного изваяния сигарету «Кэмел», руки его заметно тряслись.

Сказал с хрипотцой:

— Значит, к дяде Ии. Улица Карамзина, 69. Гарри Ложкин. И почему Гарри? Что за иностранщина, если он тянет лямку в патриотическом карательном ведомстве? Ладно, с этим как-нибудь разберусь. Ой, я, кажется, стал говорить сам с собой. Знак прескверный.

Улица Карамзина неподалеку. Только пройти мимо бабок с мимозой, минуть пивной шалманчик «Надежда», свернуть к сталинского дизайна школе. А повсюду — могучие, корабельные сосны, сосны, сосны… Под ногами трещат шишки. Воздух остро напоен хвоей. Григорий Ильич сладко вздохнул во всю молодую грудь. Помёт здесь уже не чувствуется.

Зеленый домик Гарри Ложкина не выделялся. Типовой проект 1937 года. Дачные скворечники «красных директоров». Тогда их, как зайцев, отстреливали подручные Берии. Но появлялись другие хозяева. Новоселье нон-стоп.

Зеленый забор. Зеленая калитка. Собаки, кажется, нет. Уже хорошо.

Гриша нажал на ручку двери, калитка открылась. Странная беспечность для полковника ФСБ. Весьма и весьма.

Надавил на кнопку звонка.

Долго никто не открывал. Потом на пороге нарисовался кряжистый чел линялом спортивном костюме «Adidas». Коленки штанов пузырями. Лицо господина брыластое и не без аристократического лоска.

— С кем имею честь?

— Григорий Ильич Свиридов. Я от вашей племянницы.

— Надеюсь, у нее все хорошо.

— Не очень.

— Что так?

— Она лежит с ножом в спине, воткнутым по самую рукоятку из слоновьей и акульей кости.

— Это шутка?

— Не до шуток! Вот её записка. Почерк, надеюсь, Ии знаете?

— М-да… Это ее почерк. Проходите. Познакомьтесь с моей троюродной племянницей, Анфисой. Надо же, по самую рукоятку… Из слоновьей и акульей, говорите, кости?

4.

Потом ели вологодскую картошку в мундире с тушеной астраханской бараниной. Салатов не счесть. Племянница Гарри, 20-летняя Анфиса, внимательно смотрела, как Гриша ковыряется в тарелке. Подмигнула огневым глазом:

— Вы точно её не убивали?

— С какой стати? Дело шло к свадьбе. А почему вы спросили?

— Так… Должна же я что-то спросить, — девушка опустила свою белокурую голову. Всей своей статью, худобой, грациозной шеей она напоминала балерину Большого театра.

— Хороша моя племянница? — чётко перехватил взгляд Григория Гарри. — Она ведь была балериной Большого театра. Да вот потянула лодыжку по время постановки «Щелкунчика». Пришлось уйти в академический отпуск. Я ее взял под свое крыло.

— Дядя, не надо ворошить прошлое… — помрачнела Анфиса.

Гарри резко отодвинул тарелку, встал из-за стола, живот его после трапезы заметно вырос, будто матерая дама на сносях.

— Ию жалко… — огладил живот. — Очень! Была бы она пятой колонной, агентом ЦРУ, МИ-6, тогда ничего, можно убивать. Это как водится. Даже ножом с рукояткой из слоновьей или какой там еще кости. Но ведь она была невинна как овечка Долли!

— Дядя ты заговариваешься! — усмехнулась Анфиса.

— Хочется поговорить. У меня ведь появился свежий слушатель. Сие всегда вдохновляет.

— Я приехал сюда не для вашего вдохновения, — сурово произнес Григорий. — Мне нужна помощь. Ия говорила, что на Лубянке вы вроде полковника.

— Генерал-майор я. Недавно присвоили. Помочь? Почему не помочь? Пара звонков, и с тебя как с гуся вода.

— Так сделай, дядя, эти звонки! — хлопнула ладошкой по столу Анфиса.

Дядя зашел племяннице за спину, принялся массировать ей плечи.

— Лодыжка болит?

— Так… Фантомная боль. Только по ночам.

— Лапушка.

— Дядя, харе болтать. Звони! Помоги чуваку.

— Пожалуйста… — пробормотал я.

Дядя встал фертом, выпятил подбородок:

— Слушай сюда, парень. Скидываешь на мой счет пятьдесят зеленых косарей, и я делаю судьбоносный звонок. Не скинешь, не выйдешь их этого гостеприимного дома. Это не угроза. Такой в этом монастыре порядок.

5.

Когда Гриша дошел до этого места, лицо его залил гибельный мел.

— Друг, я оказался в ловушке. Неужели Ия все специально подстроила? Но как? А главное зачем? Ценой своей жизни?

— И как же выкрутился? — сдул я обильную пену с «Баварского».

— Не гони, друг, лошадей.

Дядя сообщил ему, что двери на секретном замке. Окна, причем все, зарешечены.

— Тюрьма, да и только… — усмехнулась Анфиса.

— Так вы заодно? — охолонуло Гришу.

— А ты как думал! — заржал генерал. — Племянницами, как водится, называют своих любовниц.

— Вы спите с этим пузаном?! — вскричал Григорий.

— Разве у меня был выбор? — понурилась Анфиса. — Я всего лишь сержант ФСБ, его же прочат в полные генералы.

— Ладно, голубки, вы пока поворкуйте, — сказал Гарри Ложкин, — а я схожу в ватерклозет. Нужно всенепременно сделать клизму со настойкой костромского зверобоя. Обед был слишком обилен. А чтобы ты не дурил, сделаю вот так…

Генерал сковал наручниками запястья Гриши и отставной балерины.

— Гарри, это перебор! — сощурилась Анфиса.

— Береженого бог бережет. Я ведь в уборной не тороплюсь, читаю мудрые книги. Именно там одолел Ветхий Завет. И кое-что в нем даже понравилось.

Дядя ретировался.

Гриша с ненавистью поглядел на Анфису. Экая юная стерва!

— Сейчас я вас освобожу, — тихо сказала Анфиса.

— Вы?

— Я лейтенант засекреченного батальона «Небесные ласточки».

— Бред!

— Вовсе не бред… — Анфиса вытащила из своей гривы булавку, одно движение, другое, наручника пали на пол. — Мы вычисляем пятую колонну в рядах ФСБ. Про Гарри Ложкина уж давно слышали разное. И тут схватила его с поличным. Диктофон у меня под юбкой на левом бедре, на лейкопластыре.

— Но Ия? Кто ее убил?

— Тссс! — Анфиса приложила палец к губам. — Засранец возвращается из зловонной библиотеки.

6.

Не прошло и минуты, как дядя оказался прикован этими же наручниками к батарее центрального отопления. Глаза Гарри заметно блуждали. Григорий только сейчас подметил, что у генерала один глаз черный, другой зеленый.

— На кого работаешь, Иуда? — подбоченившись, спросила псевдо-дядю Анфиса.

— Ну, сучка, разжалую до рядового. Не выйдешь сухой из воды.

— Ия точно ваша племянница? — испытующе щурился на коррупционного Гарри Григорий.

— Седьмая вода на киселе. Впрочем, какая разница?

Анфиса нежно ударила Гришу локтем в бок:

— Григорий Ильич, гляньте на этого подонка в профиль. Не напоминает ли он вам Усаму бен Ладена?

— Ты чего мне шьешь? Какой там Ладен? Я работал по программе «39 ступеней»!

Словом, дядя проговорился. В сердцах, сгоряча. Оказывается, в мире существует антироссийский заговор. Цель его — стереть святую Русь с карты Земли. Начисто! Аннигилировать…

Таков вкратце рассказ моего лучшего друга.

Я уже напился пивом до одури в баре «Три поросенка». Гриша после рассказа похорошел, помолодел. Щеки его залил клубничный румянец. Хотя куда уж ему молодеть? Всего 28 лет. А может и меньше.

— Пожалуйста, подведи черту, — попросил я. — Вы вернулись с Анфисой в Москву и похоронили Ию?

— Хоронить было некого?

— Постой! А пресловутый нож, вогнанный в спину по самую наборную рукоятку?

— То-то и оно… Нож был особенный. Лезвие втягивалось и вытягивалось. На глаз не приметишь.

— Ты нож даже не сумел вытащить…

— Спецклей ФСБ. Плюс таблетка, делающая пульс нитевидным.

— Ия — агент ФСБ?

— В том-то и дело, что нет! Ия с Анфисой сдружилась в тренажерке. Вместе совершали велосипедные прогулки по Подмосковью. Одинцово, Серебряный бор…

— Дальше?

— Ия решила проверить мои чувства, поэтому и согласилась с предложением Анфисы. Свадьба у нас должна была состояться через месяц.

— Поздравляю.

— Беру в жены Анфису.

— Ты меня абсолютно запутал!

— Ия меня разочаровала. Устроить надо мной такой опыт! Я же не лабораторный хомячок. Я чуть не рехнулся. Гляди, даже слегка поседел. Анфиса совсем другой человек. На нее можно положиться.

— А что с ее дядей?

— Гарри Ложкин оказался действительно в генетической связи с Усамой бен Ладеном.

— Что ты говоришь?

— Троюродный племянник.

— А почему у него глаза разного цвета?

— Не знаю! А может, генетика. Словом, приходи к нам в гости. Мы теперь живем у Красных Ворот. Неподалеку от казарм комендатуры Кремля. Познакомлю с Анфисой и Ией.

— Как с Ией? Ты же с ней расстался?!

— Я-то расстался, Анфиска же нет. Этот эксперимент надо мной их как-то сблизил. Эх, брат, разве нам понять женскую логику? Я, кстати, уволился из «Газпрома». Анфиса меня пристроила бухгалтером в засекреченный батальон «Небесные ласточки». Деньги, правда, небольшие, но для пользы Отечества какую нужду не стерпишь.

Глава 6. АДАМ И ЕВА

1.

Записывала себя на web-камеру в апартаментах папы, в Лазаревском переулке. Усаживалась в глубокое кожаное кресло, рядом стеклянный столик с раскрытой древней книгой, в чернильницу изящно воткнуто гусиное перо, будто во времена А.С. Пушкина. Ножки Евы, точнее, ее изящные ступни, утопали в брошенной на паркет натуральной тигровой шкуре.

— Дорогие друзья! — произносила сокровенно. — Сейчас я прочитаю свой стих о мимолетности жизни. Не судите строго. Мне всего 19.

И Ева, чуть покачивая дивным станом, читала рифмованные строки о горечи утрат. О том, что молодость и красота, увы, не вечны. Всё суета сует. Погоня за ветром. Тень тени.

Кликов на ее странице в фейсбуке было не счесть. Друзей набралось почти пять тыщ. И все почему-то мужики под тридцать. С накаченными торсами, с бицепсами и, с как их, кажется, с трицепсами.

После же чтения поэтического опуса Ева танцевала. Для этого она переодевалась в легонькие шортики и обтягивающую маечку. Плясала босой под нестареющие хиты групп ABBA и Boney M. Спасибо дедушке Матвею Петровичу Мармеладову, именно он для нее открыл эти гениальные группы.

Тигриная шкура в центре зала служила неким визуальным центром, Ева веселой стрекозой скакала и кружилась вкруг нее.

Конечно, Еве было обидно, что кликов на ее пляски было горазд побольше, чем на чтение поэтических опусов. На танцы почему-то клевали сосунки и маргиналы. Например, машинист башенного крана Еременко В.В., с наколкой на плече «Вася». Он даже срочно прислал Еве фото своего (своего ли?!) эрегированного члена. Ева сразу же удалила этого грязного подонка из светлого списка друзей.

— Зачем ты дразнишь кобелей? — хмурился ее любимый, 19-летний Адам Раскольников.

— Мир спасет красота. Не помнишь? Я этих дубарей хочу вытащить из капкана нищебродской пошлости.

— М-да… В своих стихах ты косишь под страдалицу. А что ты знаешь о боли? Ты же, как сыр в масле, со своими богатыми родственниками.

— Да, они торгуют нефтью и газом. Как, впрочем, и твои. Ну и что?

Адам целовал ее русые волосы, пахнущие луговыми травами:

— Ты у меня еще такая глупенькая. Это пройдет.

— Никогда!

— Крошка, пойми, большинство россиян не живут, а выживают. Твои же посты глядят, чтобы погрезить, наркотически потосковать по недостижимой роскоши. Не спорю, на тебя бросить взор одно удовольствие. Молодая богиня из нефтегазового сектора.

— Ты меня, дружок, разлюбил.

— Люблю до гроба! Потому и волнуюсь. Эти твои красные шорты и маечка. Красный цвет — это призыв к оголтелому грязному сексу.

— Не думаю.

— Крошка, это так! Если бы танцевала ню, кликов было во стократ больше.

— Тьфу-тьфу-тьфу! Я хочу пробудить в русаках не похоть, а ощущение высокого счастья.

2.

Каждое утро Ева начинала с постов в фейсбуке. Это как почистить зубы, ни дня без строчки, иначе накатывает подспудная тревога, депрессуха, зеленая тоска.

Для зачина она размещала красивые ландшафты России: Владивосток, Магадан, Севастополь, Минусинск, Москва… А слоган такой: «Доброе утро, страна!»

Под этими шикарными фотками она постила снимки горячо любимого президента РФ. Вот он на таджикском верблюде верхом, с голым торсом, с АКМ-47 в жилистых руках, рассекает сирийскую пустыню в поисках террористов ИГИЛ. А вот он уже совершенно нагой, только в набедренной повязке из латекса, разрывает зубастую пасть североамериканской акуле. А вот он… Впрочем, достаточно. Всего не перечислишь. Герой он и есть герой.

Слоган же такой: «Абрамкин — мой президент!»

— Ладно, виды Колымы и Севастополя, — нервно кусал Адам губы. — Допустим! Однако зачем ты тиражируешь этого злобного карлика?

— И вовсе не карлик, а среднего роста. Может, чуть ниже.

— Ага. Ему уж под семьдесят. А косит под малолетку из тренажерки.

Ева прикладывала пальчик к нежным и страстным губам Адама.

— Тссс! Своей болтовней наживешь неприятности. Оно тебе нужно? Твоя жизнь еще впереди. Кстати, президенту РФ не более сорока. Дедушка мой был на его юбилее.

— Врет твой дед… Или это сорокалетие отмечают уж тридцать лет кряду.

— Не оскорбляй моих родичей. И давай-ка, тему закроем. О политике треплются импотенты старперы и шизики. Что, в общем-то, одно и то же.

— Давай закроем… Только, малявка, запомни, прошу, Абрамкин — глава ОПГ.

— ОПГ — это что?

— Организованная преступная группировка.

— Преступная? В чем криминал?

— Они, как липку, обдирают нашу несчастную родину. Русакам же кидают со своего пиршественного стола жалкие крохи. Те, глупыши, понятно, ликуют.

— Баста! В моих мозгах только бу-бу-бу… Какой толстокожий! Разве не видишь, я хочу, чтобы меня целовали.

— Кто целовал?

Ева шуточно хватала Адама за ухо:

— Злодей, задушу!

Они, будто подкошенные, падали на тигровую шкуру, и целовались до боли в зубах, до сердечной истомы.

Что говорить, Адам Еву пугал. Дело не в сексе. С сексом у них было все нормалек. Даже очень! Пугала Еву его фамилия — Раскольников. И, мнилось, что за пазухой у него припрятан вострый топор, только им саданет не старушку-процентщицу, а саму вертикаль, альфу и омегу, отца, блин, нации.

И Еве почему-то (закон больших чисел?) тоже досталась фамилия из мрачного классика — Мармеладова. Хотя проституцией она категорически не занималась, матушка ее от туберкулеза не умирала, и вообще в жизни ее было всё тип-топ.

И что Адам взъелся на президента РФ? Обозвал его карликом. Карликов она видела только в Сочинском цирке. Там, кстати, они и познакомились с Адамом. Их кресла оказались рядом. Перст, как ни крути, судьбы!

— Эти клоуны совсем не смешны! — заметил тогда эротичным баском Адам.

Ева скосилась на ладного парня.

— По-моему, ничего. Не стоит требовать многого от фигляров.

3.

Адам с Евой были замечательной парой. Молоды и красивы. Туз в туз. Гога и Магога. Эдакие младые боги, ненароком спустившиеся на землю.

— Просто библейская парочка! — радостно щурился на них дедушка Евы, Матвей Петрович Мармеладов. — А позвольте спросить, юноша, как вы планируете свою дальнейшую жизнь?

— Я на первом курсе вуза. Особо не задумываюсь.

— Задумываться надо! — стукнул волосатым кулаком по столу неугомонный дед. — Я свою идею-фикс вынашивал с 13 лет. И чего? В тридцать стал долларовым миллионером. Ну да ладно… И чему же вы учитесь?

— Буду строить мосты. Типа, как в Сан-Франциско.

— В Штаты планируете перебраться? — дедушка погладил свой живот, такой огромный, что, казалось, он вот-вот кого-то родит. Возможно, и двойню. Матвей Петрович был утонченным сибаритом и ужасным обжорой.

— Это посмотрим. А пока мне хотелось бы добиться оздоровления любимой отчизны.

— Адамушка у нас революционер! — Ева с ироническим оттенком хлопнула в ладоши.

— Ах, как интересно! — оживился Матвей Петрович. — Хотите изменить весь мир? Мне это знакомо. Тогда, милок, вперед! Без страха и упрека. Сражайтесь с ветряными мельницами. Слейтесь с мерцающим образом Дон Кихота.

Адам опустил голову, глухо проговорил:

— Не надо передергивать! И не стоит из меня делать Петрушку. Весь мир, понятно, не переделать. А вот сковырнуть кремлевскую ОПГ мне бы хотелось.

Гибельный мел залил мясистое лицо Мармеладова:

—Не пытайся! Погубишь себя, погубишь и Еву.

Адам с вызовом скрестил сильные и красивые руки:

— И что же со мной может случиться?

— Что? Да просто шарахнут в подъезде ржавой арматурой по башке. Или в кофеек плеснут крысиного яда.

Ева порывисто обняла Адама:

— Дед, он мне клятвенно обещал держаться от политики подальше.

— Так! Плетью обуха не перешибешь, — щурился дед. — Это надо помнить. Крепко помнить.

Адам вскочил, споткнулся о тигровую шкуру:

— И вовсе я не обещал. Тем более, клятвенно.

Ева нахмурилась:

— Милый, окстись! 86 процентов обожают нашего президента.

— Манипуляция. Подтасовка… — Адам задумался, вдруг его черные глаза сверкнули: — А давайте проведем эксперимент?

Ева тоже встала, о тигровую шкуру не споткнулась, потянулась эдакой кошечкой, так потянулась — даже косточки щелкнули.

— Адам, надоел! Давай лучше с тобой куда-нибудь полетим. Париж, Бомбей, Амстердам.

— Что за эксперимент? — сухо спросил г-н Мармеладов.

— Да вот Ева все читает перед веб-камерой свои стишата о горечи жизни. А ножки ее, меж тем, утопают в шкуре уссурийского тигра.

— И чего? — Матвей Петрович ласково погладил свой колоссальный живот.

— Пусть Ева изменит месседж. Пусть читает не о горечи жизни, а об ее триумфе. Когда пропасть бабла. Решены все вопросы. И тогда отпеленгуем, сколько будет кликов и каковы комплиментарные комменты.

4.

Признаться, я люблю заходить на огонек к господам Мармеладовым. На то была веская причина. Матвей Петрович, этот умудренный старик, решил написать свои мемуары. Как выяснилось, он оказался фактически безграмотным. За плечами всего 7 классов Мухосранской средней школы. Все остальные дипломы куплены в подземном переходе метро «Баррикадная», включая роскошно отпечатанные, гербовые бумаги Сорбонны и Кембриджа.

— И зачем вам эти мемуары? — заламывал я соболиную бровь. — Гонорар, конечно, положили мне царский. Благодарю вас! Но стоит ли ворошить осиное гнездо?

— Ты член Союза писателей?

— Член.

— Вот, член, и заткнись. Корочки твои, надеюсь, не куплены?

— Что вы говорите?! Рекомендации самого Юрия Бондарева и Василия Аксенова.

— Лады… А что ты называешь осиным гнездом?

— Вы просто меня загоняете в угол. Хорошо, я скажу. Вы же, многоуважаемый Матвей Петрович, в лихие девяностые были откровенным бандитом. Отморозком! Сколько раскаленных утюгов поставили на живот? Сколько русаков огрели в подъезде арматуриной по затылку?

— Время было такое. Кипучее время. Кстати, Юра Абрамкин, наш президент, точно такой же.

— Утюги? Труба?

— Нет, он пользовался методами поумней, так сказать, погуманней.

— И вам в мемуарах это надо стушевать, закамуфлировать.

— Вот ты и тушуй. Недаром же я тебе плачу такие деньги.

Итак, именно нелегкий хлеб литературного правщика привел меня в прославленный на всю Москву дом Мармеладовых, он располагался покоем в тишайшем Лазаревском переулке.

Это причина первая.

Вторая же причина — Ева. В жизни не встречал девушки красивее. Витальность ее просто не поддается измеренью. Как она дразняще отплясывает под шлягеры ABBA и Boney M! Да и горькие ее стихи мне по вкусу. Ей же ей! Словами она умела жонглировать. Вербальный запас обширный и глубокий, вровень В.В. Набокову.

Скажу откровенно, Адам мне не нравился. Не любы мне все оппозиционеры. Мне кажется, эти господчики преследуют свои сугубо материальные цели, грезят видеть себя на троне Абрамкина.

Однако к чёрту политику!

Идея Адама с изменением месседжа Евы показалась мне глупой.

— Не надо это делать! — горячечно шептал я.

— Вас не спрашиваем… — нагло обнимал Адам Еву.

— Эксперимент проведем! — смеялась Ева, целуя руку Адама. — Уверена, ничего не случится. Народ меня любит помимо вербального месседжа.

— Не надо, внучка, — жалобно просил старик Мармеладов. — Я тебя прошу как дед, как, наконец, отставной безжалостный отморозок.

5.

Евушка накатала стишата вполне ничего. Посыл же такой. Мол, кто-то ходит босиком по персидским коврам и кушает ложкой черную икру. А кое-кто довольствуется хлебом с луком и роется в мусорных баках. И не надо рыпаться! Такова судьба. Кесарю — кесарево. Лоху — лохово. Этому Библия учит. Мудрая книга, кстати, никогда не врет.

Затем Ева в красном купальнике, чуток лишь скрывающим ее обалденную прелесть, танцевала вокруг тигриной шкуры, садилась на шпагат, ходила колесом.

Надо сказать, Ева отличалась завидной физической формой. А какая гибкость! Если бы у нее была нужда в деньгах, запросто бы устроилась в цирк-шапито, в амплуа «женщина-змея».

Адам давился смехом, глядючи на ее прыжки и ужимки перед веб-камерой.

Я же, мемуарист Матвея Петровича Мармеладова, глядел на эту буффонаду вяло и мрачно. Сам же дедушка косился еще мрачнее.

— И зачем, спрашивается, вы ворошите осиное гнездо? — оглаживал он свой огромный, внушающий уважение, живот.

Самое любопытное, «друзья» Евы по фейсбуку выходку их любимицы почти не заметили. Только из «друзей» у нее соскочило 37 человек, зато появилось 157 новых. Тем более, уже на другой день все вернулось на круги своя. Евочка читала горькие стихи о скоротечности жизни, о том, что, даже утопая ногами в тигровой шкуре, надо помнить жуткий финал.

Адам же, меж тем, ходил на одиночные пикеты к Лубянке с двумя плаката: «Гэбня, верните награбленное!» и «Президент РФ — враг народа».

Пару раз Адама забирали в полицию, но узнав, из какой он привилегированной семьи, тут же, даже с коленопреклоненными извинениями, отпускали.

Я же дописывал мемуары г-на М.П. Мармеладова. На аванс прикупил навороченный алый BMW, вместительный итальянский холодильник и китайский тостер с золотым напылением.

Неудача, почти гостья с косой, явилась откуда не ждали.

Когда Матвей Петрович в очередной дождливый четверг бодренько выскочил из своего лексуса и нырнул в подъезд дома, именно в тот миг, так сказать, момент истины, какой-то отморозок огрел его обрезком арматурной трубы по затылку. Причем эта труба оказалась ржавой. Именно такой трубой Мармеладов стращал Адама. И вот, здрасьте-пожалуйста, этой же трубой по башке. Призрачная вербальность обрела зримый сокрушительный образ.

Я, конечно, приуныл. Получу ли я оставшуюся часть гонорара, если дедушка отойдет в мир иной? Да и просто было жаль старика. За эти месяцы я как-то к нему прикипел. Сволочь он еще та, но все же, все же…

Самое поразительное, этот подъездный удар сокрушил и Еву. Она принялась много кушать. Причем всему предпочитала буженину с луком и чесноком. Плюс соленые астраханские огурцы. Вставала к японскому холодильнику даже ночью. Стихи перестала писать.Web-камера покрылась жирной пылью. А тигровая шкура вдруг стала заметно лысеть. Пришло, видимо, и ее время.

— Что это такое, Адам? — спрашивала Ева любимого.

— Привет из прошлого. Твой дед многих обидел.

— Душегуб страшенный! — с основательностью мемуариста подтверждал я.

— И что вы все петляете под ногами? — Ева гневно сводила к переносью брови. — Мемуар свой нащелкали, башли получили сполна, ну и валите.

Адам победоносно усмехался:

— Ева, мне кажется, этот истукан в тебя влюблен.

— Совсем напротив! — смешался я. — Что вы? Никогда!

— Напротив?! — Ева до белизны сжала свои очаровательные кулачки. — Кстати, как вас там по отчеству, впрочем, неважно, дайте-ка прочитать дедовы мемуары.

6.

Мемуары произвели на желторотых птенцов впечатление.

— Я впервые ощутила своего деда как человека, — шептала Ева.

— Он — терминатор, не знающий страха и упрека! — добавил Адам.

Ко мне же, скромному мемуаристу, они стали относиться явно благосклонней. Ева даже поговорила со мной о Мандельштаме, Бродском и Сергее Михалкове. Поразилась скрупулезности моих познаний. Предложила прочитать ей цикл литературных лекций, причем за вполне ощутимые бабки.

— Что деньги? Что живая наличность? — горько усмехнулся я. — Тлен и морок. Давайте лучше навестим в Склифосовском Матвея Петровича.

За какой-то месяц дедушка дико исхудал. Кожа и кости. Ну, конечно, не совсем. Но по крайней мере, полностью избавился от своего грандиозного брюха, так сказать, освободился от бремени. Лицо его было слегка с зеленцой, глаза же полыхали неугасимым светом.

— Детки мои! — тихо произнес он. — Держитесь, умоляю вас, подальше от политики и больших бабок.

— Это почему же? — не удержалась спорщица Ева.

Желваки на лице г-на Мармеладова энергично ходили:

— Это ловушка сатаны. Точнее, капкан Вельзевула. Я вот получил ржавой трубой по затылку. В самый мозжечок, сучья вражина, метил.

— Дедушка, родной мой человек! — кинулась дедуле на грудь Ева. Тот лежал на больничной койке под белой простыней, окруженный золотыми иконами и парой-тройкой охранников-мордоворотов с имбецильным выражением глаз.

— Ша! Я ведь, внучка, в этом скорбном приюте узрел ангелов. И они со мной говорили. Если, даст бог, вычухаюсь, уйду куда-нибудь в горный скит. Стану молчальником. Знаете, я теперь близок буддизму.

— Может, лучше вам уйти в коммуну хиппи? — предложил Адам.

— Хиппи это в прошлом… — заплакал старец. — Из мой сгинувшей молодости. Куда уходит детство? Куда?!

Казалось, все хорошо. Ан дедушка умер.

Адам предложил его кремировать, а прах его, как потенциального буддиста, развеять над Гангом. В крайнем случае, можно и над Москвой-рекой.

Ева выступила решительно против, настояв на традиционном варианте.

Итак, хоронили его по высшему разряду. Впервые я увидел папу Евы, Арнольда Матвеевича Мармеладова. Он, как потом выяснилось, был кротом, т.е. глубоко законспирированным агентом, и работал то ли в Колумбии, то ли в Сингапуре. Говорил он с легким пришепетыванием, трудно понять. Да и вряд ли он нам сказал бы хоть слово правды. Язык разведчика лишь скрывает мысли. Об этом еще наш президент говорил.

Впрочем, папа для моего рассказа и нужен. Пусть он несет свою кротовью службу где угодно. Главное — это Адам и Ева.

После торжественных похорон они в корне изменили свой быт.

Во-первых, они зафиксировали свой брак в Краснопресненском загсе.

Во-вторых, Ева отказалась от дьявольских забав интернета. Читает умные и добрые книжки.

В-третьих, Адам стал шарахаться от политики, как чёрт от ладана. К Лубянке с плакатом не ходит. Стал горячим поклонником благословенного Кришны.

— Ева, — ласково говорит Адам, — почему ты всегда за чтением жуешь булки? Смотри, дорогуша, раскабанеешь, как твой, увы, покойный предок.

— Адам, иди, знаешь куда! Я в твою кришнаитскую душу не суюсь, вот и ты не суйся. К тому же, я беременна.

— Мама дорогая! — радостно восклицал Адам. — От кого? Ах, это понятно. И ты молчала?!

— Поздравляю от всего сердца… — склонял я, отставной мемуарист, свою серебристую голову.

Ева ласково улыбалась:

— Господин литератор, хотите быть нашим крестным папой?

— Охотно… Я ведь люблю вас…. То есть, все ваше семейство. А где ваша тигровая шкура?

— Сдала в химчистку.

Глава 7. ЖУК СКАРАБЕЙ

1.

Никогда у него еще не было такого дня рождения. Сидел, как перст, перед тортом один. А ведь стукнул полтинник! Дата требует триумфальных речей, высоких правительственных наград, предчувствия блистательной старости.

А есть только хрущоба в Свиблово. Супруга, Елизавета Ефимовна, привычно улизнула к хахалю. Дети, сын с дочкой, ударно трудятся на стройках Нового Уренгоя, тянут газовые трубы на потребу обезумевшему от бабок олигархату.

— Игра проиграна… — прошептал Матвей Пузиков. — Game over.

— Что ты меня своей смертью пугаешь! — вспомнил он гневный вскрик жены. — Ты сначала на похороны заработай! Знаешь, сколько в наше время стоит приличный гроб с глазетом?

Зарабатывал Мотя, увы, мало. Всю жизнь просидел в кресле младшего редактора малотиражного журнала «Насекомые». Фишкой этого издания было особое приложение. К каждому журналу приклеивался прозрачный футлярчик с кузнечиком, бабочкой или, на худой конец, с чумовым тараканом. Так сказать, вещественная материализация «гвоздевой» статьи. Сколько себя помнил, Матвей писал о лапках, перепончатых крылышках, мозаичном зрении и органах размножения.

Экая бессмыслица!

В дверь позвонили.

На пороге стоял его единственный друг, сокурсник по институту, Вадим Жаркин. В руке большой яркий пакет.

— Ну, с днем Варенья тебя, Мотька! Дай-ка, я тебя обниму, облобызаю.

Вадик был уже хорошо навеселе. Содержимое пакета сигнализировало о дальнейшем. Пара пузырей водки «Молодецкая», пиво «Жигулевское», балык, банка крабов, палка сервелата, двухлитровый пакет гранатового сока.

— Game over… — произнес Мотя вместо приветствия.

Вадим энергично раскидывал провизию на кухонном столе:

— Опять в трясине меланхолии?

Матвей сел на табурет в позе кающейся грешницы, склонил голову, опустил меж колен безвольные руки.

Вадик толкнул его в плечо:

— Я тебе покажу game over! В пятьдесят лет всё только начинается.

— Не гони, а?..

— Вот что, братец, сядь-ка на корточки.

— Зачем?

— Сядь, говорят. С тебя не убудет.

Покряхтывая, Мотя, сел. Благо на нем китайские треники с растянутыми коленями. Удобно.

Жаркин тоже присел, глянул на Мотины пятки, поцокал языком.

— Значит, тебе удобно, когда пятки упираются в пол?

— А как же еще?

— Люди тонкой душевной организации обычно сидят на цыпочках.

— Хочешь унизить?

— Чудак! На пятках сидят успешные фирмачи, любители шансона, знаменитые футболисты.

Вадик стремительно открутил водочную крышку, нарезал сервелат.

— Дернем за твое лучезарное будущее, дорогой!

— Да пошел ты!

— Какой обидчивый…

Выпили, закусили.

Сколько же он лет знает Вадика. 33 года! С первого курса биофака. Тогда это был худющий пацан с гривой черных волос. Теперь это лысый очкарик. Богат, кажется… Нет, точно богат. Вадим проводил сеансы психоанализа для дамочек бальзаковского возраста с пресловутой Рублевки.

Мотю он за что-то любил. Быть может, за резкий контраст их бытового уровня. У Вадика апартаменты на козырном Кутузовском. У Моти в спальной резервации Свиблово. Вадик рассекает на алом «Ягуаре». Матвей обливается потом в метро. У Жаркина каждый месяц свеженькая любовница. Мотя тридцать живет с одной и той же мымрой.

Вадим сноровисто открыл банку с дальневосточными крабами:

— Тест этот, кстати, типовой. Выходит, человек ты земной. Поэтому без истерики должен относиться к вопросам жизни и смерти.

2.

Помолчали. Потом Матвей горько усмехнулся:

— На моем могильном камне напишут: «Всю свою жизнь, балбесина, изучал жуков плавунцов и пауков крестоносцев».

— Кстати, о жуках… — Вадик полез в карман пиджака. Достал небольшую, обтянутую черным крепом коробочку. — Это тебе мой презент. С юбилеем!

— Что это?

— Открывай! Был, понимаешь ли, на симпозиуме психоаналитиков в Бомбее, вспомнил о тебе, зашел в сувенирную лавку. Там, понятно, всякая трехкопеечная дрянь. А вот эта штуковина ошеломила. Стоит освежающе дорого. Даже по моим меркам.

Мотя раскрыл похоронный футляр, достал янтарный шар. Внутри его, в раскоряку, навечно застыл черный жук.

Пузиков в ладони повертел желтый шар:

— Забавно…

— Спрашиваю, что за жук? Продавец лишь замахал руками. Шар, мол, пророческих снов. Кладешь его на ночь под подушку, и гляди свое будущее.

Впервые за этот вечер у Моти поднялось настроение:

— Как же ты повелся на эту пургу? Это обыкновенный жук скарабей. Из Египта.

Вадим разлил по хрустальным рюмочкам водку:

— Вещие же сны, Мотя, есть… Почитай Карла Густава Юнга. Он, например, во сне увидел всех своих будущих жен.

— Сновидение-сваха?

— Харэ смеяться! За несколько лет загодя он предсказал Первую, а потом и Вторую мировую войну.

Тугая водочная волна раскатилась от пяток до макушки. Мотя, хмыкнув, положил шар на подоконник.

— Испробую сегодня.

— Ни-ни! В пьяном виде нельзя. Тотальная трезвость. А что это за скарабей такой?

— Да какая разница?

— Ты, главное, не грусти. Все мы стареем и смертны. Мы лишь листочки на этом могучем и, похоже, вечном древе жизни. Листочек проклевывается из почки, растет, наливается живительным соком, желтеет. Потом его срывает ноябрьский ветер. Блин, никакой трагедии!

— Да ты философ…

— Я этим аргументом о листочках кормлю свою рублевскую клиентуру. Дамы ведутся. Плачут у меня на груди. Многие, само собой, зовут в постель.

— Здесь же не Рублевка, а Свиблово.

— Наливай!

За окном помрачнело. Вот-вот жахнет дождь. Тянуло в сон.

Мотя с гулким потягом зевнул:

— Хочу баинькать!

Жаркин похлопал его по плечу:

— Совсем ты, браток, что-то опустился. Даже не побрился на полтинник. А эти штаны с растянутыми коленями. Совсем на себя плюнул?

— Кхе-кхе. Я — желтый листок…

— Вот что, листочек… Возьми у меня взаймы деньжат. Или, хочешь, так подарю? Измени свою житуху кардинально.

— Зачем?

— Или давай я тебя с барышней какой познакомлю с Рублевки? Они там сплошь нимфоманки. Есть одна миллиардерша Антоанета Жмых. Мужа застукала с латиноамериканской кокоткой, прогнала дурня взашей. Живет среди картин мастеров Возрождения, как в Пушкинском музее. Фемина на сексуальные утехи — огонь! Ух!.. Проверял лично.

— Стар я, Вадимчик, для забав Эрота… Я вот завтра, на свежую голову, лучше твой пророческий сон погляжу.

— Лады! Расскажешь потом.

3.

Жаркин, крепко обняв Мотю на дорожку, ушел.

Еды осталось вдоволь. Водки тоже.

Мотя накатил. Закусил сахалинским крабом.

Взял жестяную коробку из-под датского печенья (детки в вязаных красных шапках торжествующе подняли руки навстречу восходящему солнцу). Здесь хранились семейные фотки.

Вот он годовалый сидит в коляске с обнимку с ушастым плюшевым зайцем. На пару с куклой таращит глазки. Будущее безбрежно и чисто.

Тут он на втором курсе МГУ катается на лыжах со своей будущей женой, Лизанькой. Грядущее еще лучезарней. Лиза анорексична как модель. Теперь же превратилась в мясную тумбу. И похоти тогда не было ни на грош. Нынче же просто сексуальная фурия.

Вот в ресторане «Пекин», с Вадиком Жаркиным отвечает свое тридцатилетие. Упования уже померкли. Угас и взгляд. Появился животик. Морда набрякла. Но все же, все же… Как лихо отплясывает на танцполе его Лизка. Еще совсем не дурнушка. Да и он тогда принял на грудь пару литров перцовки. И хоть бы кольнуло сердце. Валокордин не потребовался.

Допил водку. Сложил аккуратно документы своей краткой эпохи.

Какое скорбное чувство!

Вся жизнь насмарку. Надежды, надежды, надежды… Впереди лишь могилка.

Зачем его так Бог обманул? Неужели у него нет забот поважнее? Вон сколько мерзавцев в довольстве доживают до ста годков. Жрут в три горла из газонефтяной трубы. Как мальчик в соплях, путаются в путанах.

Перед сном покатал янтарный шарик в ладони.

Да, это скарабей… Только какой-то мелкий. Бракованный что ли? Скарабей-лилипут. Карлик…

Жучок этот, кстати, на брегах Нила свят. Египтяне почитают его символом Солнца. А ведь жук питается только верблюжьим навозом. Скатывает его в кругляши и катает по траектории светила, от востока к западу.

Хохмы ради, Мотя сунул шар под подушку.

Долго ворочался. То жарко, то зябко. Иногда казалось, что слишком громко тикают настенные ходики фирмы «Скарлетт».

Потом полетел в инфернальную черную пропасть сна.

Увидел хахаля своей женушки, Григорий Ефимовича. Только не в образе человека, а золоторунного барана. Мотя же служит гуртоправом, именно ему поручено оскопить Гришу. Выдали ему огромные ножницы, типа садовых. Объяснили, как чикнуть яйца, как потом дезинфицировать перекисью водорода.

— Да у него же золотое руно! — орет Мотя. — Его надо спаривать напропалую, а не лишать мужского достоинства. Он же коллекционный?! Вы чего? Топовый!

— Не твое дело…

Идет Мотя в овчарню. А там фосфором горят два ока Гришутки.

Делает рывок. Наваливается на животное. Примерочно щелкает ножницами.

А четвероногое блеет:

— Ты, гад, чего задумал? У меня же еще докторская диссертация не дописана.

— Во как?! Какая тема?

— «Магистральный путь использования сновидений в России».

— Без яиц нельзя?

— Никак! Кто же диссертации кастрата поверит?

— Твоя правда…

Проснулся в хладном поту.

Неужели сработал янтарный шарик с жучком?

Да нет же… Просто дербалызнул лишнего.

Сунул руку под подушку. Скарабей… И почему он вчера ему показался маленьким? Не мог же он подрасти за ночь?

А часики настенные надо поменять. Тиканье будто средневековая пытка, по капле да по капле прямо в темечко. Впору оказаться в орденоносном Кащенко.

4.

Жена пришла в восемь утра. Белая, что известь. Челюсть поклацывает. Сразу же бросила под язык две таблетки валидола, набодяжила бразильский кофе.

— Что-то стряслось? — усмехнулся Мотя, ему стало смешно — неужели его сон в руку.

— Отзынь… — Елизавета Ефимовна поправила тяжкие груди.

— Муж я твой все-таки. Позабыла?

— Да какой ты муж? Старикашка-какашка! В пятьдесят лет кроме букашек ничего не имеешь.

Лиза вдруг зарыдала.

Мотя автоматически (семейный стаж!) обнял ее:

— Говори!

— С Гришенькой моим приключилось несчастье.

— Ну-ну… Расскажи спокойно, — Мотя огладил жену, как лошадь, по толстой спине.

— Вышел, понимаешь ли, голым из ванны.

— После секса?

— Ты слушай! А кот Барсик ему в муды вцепился. Принял за игрушку. Чуть не оторвал.

— До свадьбы заживет…

— У него сегодня защита диссертации «Магистральный путь использования сновидений в России».

— Как-как? Повтори тему?

— Оглох, что ли? Не смог он пойти на защиту. Вся промежность в бинтах и зеленке.

— Защитит позже.

Мотя выпустил супругу из объятий:

— А мы вчера мой юбилей с Вадиком отметили.

— Поздравляю… — Елизавета Ефимовна высморкнулась в кухонное полотенце.

Янтарный шар взял на работу с собой. Долго нырял в интернете. Любопытный жучок! Оказывается, египтяне даже бога-творца всего сущего и человека изображали с головой скарабея.

Пошел к шефу. Предложил написать статью о легендарном насекомом.

Босс почесал карандашом нос:

— Тема, конечно, богатая. Только вот скарабея, в количестве двух тысяч штук, мы приложить к каждому журналу не сможем. Жук занесен в Красную книгу. А статью — валяй.

Писал и думал, Жаркин же утверждал, что в пьяном виде вещие сны смотреть нельзя категорически. Ладно, сегодня все повторит на трезвую голову.

Возвратился домой. О, такого он не помнил лет уж 20-ть! Ждал его роскошный ужин. Жареная картошечка с опятами и луком. Компот из экзотических сухофруктов. Бутерброды с красной икрой.

Мотя даже струхнул:

— По какому поводу?

Лизанька улыбнулась:

— Ты уж извини, что я вчерашний день прошляпила. С юбилеем тебя, дорогой!

— Дорогой?

— Будешь коньяк? Армянский!

Матвей потрогал в кармане джинсовой куртки янтарный шарик.

— Сегодня как-то хочется лечь на трезвую голову.

— А я немножко приму… Григория Ефимовича положили в Склиф. Барсик ему когтями занес инфекцию.

— Детородная функция сохранится? — Мотя так уминал картошку, за ушами трещало.

— Только если за операцию возьмется академик Фердыщенко. Из Кремлевки.

— Фамилия знатная.

— Есть не только плохие новости, а и отличная.

— Во как! — Мотя с яростью наворачивал бутербродец с красной икоркой.

— К нам в гости приезжает моя мама.

— Варвара Филипповна?

— Она! Хочет поддержать нас в трудную минуту.

5.

Варвару Филипповну Мотя не любил.

Чувство неприязни было взаимным.

Выглядела теща, ну, просто ангельски. Миниатюрная, в отличие от дочурки, голосок нежнейший. Правда, частенько срывалась на мат. Долгая жизнь на лоне природы сделала ее грубоватой. Она под Магаданом, в селении Глубокая Щель, выращивала 37 козочек и одного козла. Окружение в поселке соответствующее названию — пьянь да рвань. Золотая рота! Беглые зеки, недавно откинувшиеся, вот-вот сядущие.

Перед сном покрутил вещуна на ладони, сунул под подушку. Никто не должен помешать. Благо, вот уже лет десять, как спят с супругой на разных ложах.

И снится Моте презабавнейший сон. Будто работает он, ни больше ни меньше, гробовых дел мастером. И к нему в маленькую, но уютную полуподвальную мастерскую приходит теща. Мнет в руках носовой платочек.

— Я тут помирать собралась, — говорит, — так посоветуй, зятек, красным мне панбархатом гроб обивать или же темно-зеленым?

— Темно-вишневым. Стильно и вкусно!

— Нет, темно-вишневый — это слегка моветон. Вишня сигнализирует о празднике жизни. Я же, бля, собралась, как ни крути, в долину теней.

— Тогда давайте красным.

— Лады… А древесный материал? Не подсунешь ли ты мне щелястую сосну?

— Мама, как можно?! Исключительно из магаданского дуба. Вы же родная! Всего раз хоронить.

Очнулся, ухмыляясь.

Экая чушь! Махровая!

Теща, вопреки суровому быту, а может и благодаря, выглядит что конфетка. Не дашь больше пятидесяти. На возраст намекает только вставная золотая челюсть.

Вечером Варвара Филипповна явилась с огромной клетчато-бомжовской сумкой, дно у оной в кровавых подтеках. Пояснила:

— Забила Яшку, козла. Продала стадо. Желаю малехо передохнуть от своей Глубокой Щели. С годок пожить у вас. Сходить в мавзолей к дедушке Ленину, повидать Кремль. Может, в окошке каком увижу родного президента РФ.

— В тесноте да не в обиде! — ликующе всплеснула руками Елизавета.

Мотя молчал. Лишь вышел на балкон покурить.

Что было в теще хорошо — кашеварила знатно. За козла Яшу он готов ее неделю терпеть. Но не дольше.

Плов с козлятиной вышел на славу. С морковью, с укропом, с урюком.

— Самогонки магаданской притаранила, — теща достала из сумки литровую бутыль с мутной жидкостью. — Первач! Пальчики оближешь.

— С выпивкой решил пока подзавязать, — подмигнул Матвей. — Пишу чрезвычайно серьезную статью о скарабее.

— Это таракан такой?

— Жук священный. Из Египта.

— Чем бы дитя не тешилось, — примирительно ухмыльнулась Елизавета Ефимовна.

— Мне-то чего? — Варвара Филипповна накатила первачок, затем изъяла из кастрюли мозговую кость. Принялась с яростью ее долбить о тарелку. Мозг не вылетал. Тогда она взяла кость, как охотничий рог, стала высасывать.

Мотя скривился. Никакой культуры. Пещерная бабушка.

Костный мозг со свистом выскочил.

Теща вдруг выкатила глаза, захрипела, да и рухнула на пол.

— Искусственное дыхание «рот в рот», — посоветовал Мотя.

— Знаю… Звони в скорую!

Еле дышащую Варвару Филипповну увезли в медицинской карете.

Врач сказал, что вместе с мозгом она проглотила кусочек кости. Он-то и перекрыл горловой проход. Хорошо хоть можно дышать носом.

— Все будет нормалек, — потирал руки Матвей.

— Ты так считаешь? — зло щурилась Лиза.

— Ну, не я же ей эту кость запихнул. Ты чего?

6.

И грезится Моте, будто он сидит за пиршественным столом. В Кремле! Напротив его — сам президент РФ, Юрий Абрамкин.

Вертикаль ему и говорит:

— Ты, брат, на дикий рис из Бомбея налегай. Поливай его от души манговым соусом.

Мотя, понятно, кушает.

Рисинки тоненькие и длинные-длинные. Никогда еще такого не едал.

Абрамкин хлопнул в ладоши:

— Пора веселиться!

Тут из боковой двери выскочили шесть креолок в трусиках-стрингах, в страусовых радужных перьях.

Грянула жизнеутверждающая ламбада.

Какие же миленькие эти креолки! Сколько сексуальности в каждом их мускулистом подергивании!

— Всем танцевать! — президент РФ другой раз хлопнул в ладони.

Из потаенной боковой двери выскочила вся кремлевская администрация.

Лихо же отплясывали чиновники. И все такие знакомые, почти родимые, лица.

Мотя, слегка отяжелевший от еды, схватил миниатюрную креолку за голую талию. Жезл его любви вдруг наполнился торжествующей силой. Такого с ним не было лет уж двадцать.

В карих глазах креолочки он прочитал «Да!» Малиновые ее губы к нему потянулись.

Проснулся он от сладостно мучительной пытки эрекции.

— Что там тебе приснилось? — жена подозрительно глядела на вспученное одеяло. — Звони, милок, Жаркину! Пусть кликнет академика Фердыщенко. Он пособит переводу мамы в Склиф. Мне так удобней будет их посещать дуплетом с Гришей.

— Почему именно Жаркин?

— А его влиятельные Рублевские дамы? Достаточно их одного словца.

Только изготовился нащелкать номер Вадимчика, ему звонок. Голос жесткий и четкий.

— С вами говорят из Кремлевской администрации. Сможете к нам подъехать часа через два?

— Яволь… — от испуга Мотя перешел на немецкий.

Никогда не думал, что увидит Юрия Абрамкина так близко. Мускулистый, сухой, стремительный. Властно пожал руку. Указал холодными голубыми глазами в кожаное глубокое кресло.

— Матвей Львович Пузиков?

— Он самый.

— Тут такие дела… Орлы из орготдела пошерстили мою родословную. Оказывается, вы мне приходитесь троюродным братом.

— Быть того не может!

— Ошибка исключена. Факты! Короче. Предлагаю вам завязать с вашей службой в «Насекомых». Так, кажется, ваш журнальчик называется?

— Именно.

— Будете отвечать за газовую трубу под Магаданом, в районе Глубокая Щель.

Что говорить, жизнь Моти сказочно переменилась. Сидел он теперь на Краснопресненской набережной, в доме 12. Кабинетище взглядом не окинешь. В подчинении 375 человек. Зарплата со столькими нулями, что и считать лень.

Первым делом, конечно, перевел Варвару Филипповну и Григория Ефимовича в Кремлевку. Ангажировал для полостной экзекуции самого Фердыщенко. Сладкую парочку живо поставили на ноги. Теще заодно сделали пластику грудей, Грише ювелирную пластику мошонки.

Обедает и ужинает теперь Матвей в ресторане «Бомбей». Здесь же, на Краснопресненской. Очень уж ему понравился дикий рис в манговом соусе.

Да что там рис?! В этом же ресторане присмотрел себе креолочку Ли Ли. Отплясывала она тут в группе бразильского карнавала.

От жены ушел. Снял, с правом дальнейшего выкупа, пятикомнатную квартирку на Кутузовском. С работы и на работу его теперь привозит «Бентли», со своим шофером-креольцем, троюродным братом Ли Ли.

Позвонил как-то Вадик Жаркин. Попросил взаймы денег. Много! Хочет расширить свое дело в Индии. Там тоже есть свои Рублевские барышни, только они вместо Христа верят почему-то в Будду.

Бабки корешу Мотя, разумеется, даст.

Спасибо ему за жучка!

В пятьдесят лет жизнь только начинается.

Глава 8. ЗОЛОТАЯ РЫБКА

1.

В офис заглянул неизвестный. Среднего роста, спортивный, с седым ёжиком волос, с мучнистым лицом и каким-то, прости господи, остекленевшим взглядом. Протянул визитку. На ней: «Подполковник ФСБ. А.П. Астахов». Проговорил скорбно:

— Оторвались вы от своего народа. Ой, оторвались.

— Да я плоть от плоти! — вскинулся г-н Морс, президент компании «Золотые купола». Он всегда говорил отчетливо и громко. Статус обязывал.

Астахов страдальчески сморщился:

— А кто же тогда вместо вас будет делиться с карательными органами? Пушкин? А.С.? Лермонтов? Не помню его отчество. Это неважно.

— Не вы ли, ФСБ, борцы с коррупцией?

— Коррупция коррупцией, а делиться, уважаемый, надо. Негоже в одиночку сжирать весь земляничный пирог.

— Не дам ни копейки.

— Ну-ну. Посмотрим.

Нечаянный разговор сбил привычный мажор. Семен же Митрофанович в последние годы был всегда в лютом мажоре. Цена московской недвижимости росла как на дрожжах. Его фирма риэлтерского консалтинга становилась все круче. Правда, яхту с алыми парусами и золотым унитазом он, подобно пошлому Абрамовичу, себе не прикупил. Зато приобрел роскошный особнячок на Преображенской. Все стены в золотистых шелковых гобеленах. А на них павлины, с ликующей радугой хвостов.

Супругу Семен Митрофанович не заводил. Свято помнил наставления царя Соломона: «Уста ее — силки, руки — оковы». Предпочитал профурсеток по вызову. Быстренько произвел потребные манипуляции и чао-какао, детка.

Дома у Сени был лишь один кореш — черный поросенок Бэмби. Он выгуливал четвероногого на привязи из крокодиловой кожи. Заходил в топовые рестораны. Свинушка с аппетитом хрустела капустными листьями с блюда Фаберже. Сеня всегда таскал это блюдо в своем пуленепробиваемом кейсе.

Через пару месяцев подзабыл о корсарском налете подполковника. Богател. Выгуливал Бэмби. Февраль благоухал неминуемо скорой весной. Капель сосулек. Предварительный гомон питц.

И тут с утречка звонок:

— Семен Митрофанович, я вижу, вы меня не поняли.

— Кто говорит.

— Подполковник Астахов. Андрей Петрович.

— Напишу о ваших вымогательствах в Кремль.

— Какой же ты глупый!.

Подполковник положил трубку.

Вечером, выгуливая Бэмби, г-н Морс поскользнулся на льдинке. Левая его нога въехала под трамвай №37.

2.

Были ли это происки Лубянки или же синхрон по теории Карла Юнга, Сеня не понял. Знал только одно, он лежит в Склифе, левая его нога короче правой.

Наведывались сослуживцы. Кланялись почти до земли. Одаривали непременными марокканскими мандаринами и черной магаданской икрой. Желали выздоровления. Семен Митрофанович попросил навестить и накормить поросенка Бэмби.

Выписался с нанотехнологичным протезом от гениального прохиндея Чубайса. От настоящей ноги не отличишь. А ходить больновато. Приходилось вспоминать летчика-героя Маресьева. ходить через не могу.

Вернулся домой, а там подарочек. Официальные бумаги из Следственного Комитета РФ. Оказывается, он, г-н Морс, своими «Золотыми куполами» обнес родное государство на 13 лямов зеленых баксов. Сдержал-таки слово Андрюша Астахов. Заимодавцы накинулись на него как стервятники. Финансовые гиены! Семен лишился всего. И оказался в конце передряг в крохотной комнатушке на Воробьевых горах, рядом с циклопической башней МГУ.

Г-н Морс теперь почивал на продавленной раскладушке. В ногах голодно хрюкал черный поросенок Бэмби. Существовать приходилось на жалкую инвалидную пенсию.

Нанотехнологичный протез сломался. Чубайс — подлец! Прыгал на двух костылях, ручки обмотаны синей изолентой. Пропал и его зычный голос. Теперь он говорил шепотом. Взгляд затравленный, инфернальный, предсмертно жуткий.

Не так он жил! Не так! Подполковник Астахов — карающий всадник неба. Всадник-копьеносец Апокалипсиса.

Сеня стал попрошайничать на рынке, попутно поучая торгашей любви к ближнему. Сначала его чуть ли не убили, потом попривыкли. Принялись одаривать заплесневелой колбасой, черными гнилыми бананами, одежку скидывали со своего негоциантского плеча. Словом, гуляй рванина от рубля и выше. Правильно пел Вова Высоцкий.

— Бабло заслонило вам божественные очи! — вещал возбужденно Сеня. — Плюньте на баксы-евро. Обретите Иисуса!

Иногда, правда, накатывали злобные чувства. Хотелось, чтобы весь мир прыгал на одной ноге. Косился на разжиревшего на халявных помоях Бэмби. Может, рубануть ему топором ногу. Взял себя в ежовые рукавицы, пожалел хрюкающего товарища.

По весне появилась новая страсть. Он отправлялся удить на пруд МГУ. Вода на диво прозрачная. Как-то в этом пруду, в окружении серых карасей, увидел золотую рыбку.

3.

Золотой бок рыбехи блеснул на солнце. Какая крупная! С мужскую ладонь. Наверное, кто-то шутки ради, выпустил из своего аквариума. Зажравшийся олигарх, может быть.

В сказки г-н Морс, конечно, не верил. Особенно в ловко рифмованные сказки А.С. Пушкина.

Выловил четырех карасей. Потом (о чудо!) грамотно подсек и золотую рыбку. Ярко отсвечивает литая чешуя. Крючком изувечил ей верхнюю губу. На ротике пузырится алая кровь.

Ай, была не была! Он решил озвучить свои три желания. Хотя рыбка, понятно, ничего и не предлагала.

Первое — пусть отрастет нога.

Второе — вернут бизнес.

Третье — срочно обрести земную любовь.

Поцеловал на прощание рыбку в золотой лоб, смахнул с губки евойной кровь, да и воротил в пучину.

Пойманных карасей бросил в драный рюкзак, печально поскакал на костылях восвояси. Сварит уху, покормит захребетника Бэмби.

Похлебал ушицу. Лег на раскладушку. Рядом прикорнул черный хряк.

А с культей вдруг начало твориться что-то неладное. На кромке её будто завелись черви. Больно так зашевелились, премерзко.

Сеня встал, смазал обрубок спиртовым настоем полыни. Несусветная боль ударила в мозг, в позвоночник.

Г-н Морс рухнул.

Очухался и не верит глазам. Левая нога отросла. Кожа свежая, с рыжими волосинками. Пальцы точь-в-точь как на правой. Ногти на отросшей стопе отливают девственным перламутром. И, главное, что вообще непостижимо, аккуратно острижены.

Айда, Пушкин! Айда, сукин сын!

Бэмби с изумлением обнюхал его удлинившуюся конечность. Глубоко вздохнул.

Сеня вскочил. Сделал шаг, другой. Присел. Подпрыгнул. Стал отплясывать «Яблочко», джигу. Аллилуйя!

— Жизнь налаживается! — захохотал во весь голос.

— Хрю-хрю, — ответил хряк, увы, пока еще не обладающий даром членораздельной и осмысленной речи.

Морс потер ладони:

— Сейчас мы разведаем, что с моим бизнесом.

4.

И тут телефонный звонок. На проводе подполковник ФСБ, Андрей Петрович Астахов. Спрашивает елейно:

— Батенька, как там у вас? Давненько хотел позвонить, да все, блин, дела. Причем, государственной важности. Сами понимаете, нон-стоп в огненном кольце врагов. Санкции, гипертония, тремор. Не забалуешь!

Сеня чуть не задохнулся от гнева. Но тут вспомнил о своей второй просьбе у золотой рыбки, прикусил язык.

— Ногу мне отхайдокало трамваем. Ничего-ничего… Теперь отросла. Живу на пенсию инвалида. Бизнес вы у меня, напомню, оттяпали.

— С ногой я не понял… Чего отросла? А с бизнесом вашим вышла осечка. Слишком мы тогда повелись на одну клевету. Вот и рубанули с плеча. Можете заглянуть к нам на Лубянку, так сказать, на огонек, забрать все отнятые у вас документы. Перед Россией вы чисты. Деньги тоже вернем. Не сразу, конечно. Но до копеечки.

— А кто донос настрочил?

— Не хотел говорить. Ладно, по сердечной дружбе скажу. Зульфия Гибайдулина. Ваша секретарша. Поправьте меня, если я не прав, ваша любовница. Написала, мол, вы в плотном контакте с казахским бандформированием ИГИЛ.

— С каким-каким бандформированием?

— Вот и мы так решили. Словом, попали вы, драгоценный, под горячую руку. Мы же сейчас с коррупцией ведем войну по всем фронтам. Как в Сталинграде. А требование с вас отката было лишь проверкой. И вы, молодец, не клюнули.

Документы г-ну Морсу вернули ясным весенним днем. Деньги отнятые, почти все, упали на счет. Яростно орали воробьи. Заводили в подворотнях амурную песнь драные кошки.

Навестил свою фирму у Курского вокзала. Глухой швейцар Гаврилыч, весь в золотых позументах, склоняет седую башку. Глаза старца вылазят из орбит, таращится на отросшую ногу.

Так же выкатывали очи и все консультанты-риэлторы. Особенно же таращилась г-жа Зульфия Гибайдулина, настрочившая ядовито-подлый донос.

— С возвращеньицем, Семен Митрофанович! — хрипло выкрикнула Зульфия.

— С тобой, змея, у меня будет разговор особый.

— Как ловко вам сделали протез! — будто не услышала его слов Зульфия. — От настоящей ноги не отличишь.

— Да она и есть настоящая… — Сеня поддернул левую штанину, показал мускулистую икру, поросшую рыжеватым волосом.

Зульфия Федосеевна принялась громко икать. Схватилась за горло, ускакала в уборную.

— Значит так, дорогие мои! — г-н Морс ударил ладонью по столу. — С консалтингом мы заканчиваем. Баста! Теперь будем строить дома для простых людей.

— Мудро! — зашлась кликушеским смехом г-жа Гибайдулина, вернувшись из ватерклозета. Она вытирала покрасневшее лицо салфеткой.

5.

Жажда мести, понятно, зашкаливала. Зульфию Федосеевну хотелось стереть в порошок. Вышвырнуть, подлую гадину, на улицу. Глядя же на восстановленную конечность, успокаивался. Радовал его еще и черный кабанчик Бэмби, за последние дни нагулявший 10 кило.

Вообще на Семена нашло странное, почти христианское, умиротворение. Какая-то подспудная любовь просыпалась ко всему человечеству.

Швейцару Гаврилычу, например, презентовал новехонький слуховой аппарат. Решил на днях провести благотворительный бал с беспроигрышной лотереей для увечных. Одарить всех калек финской телескопической удочкой, пусть каждый из них поймает свою личную золотую рыбку.

Зульфия Гибайдулина застенчиво поскреблась к нему в кабинет.

— Семен Митрофанович, дорогой наш коллективный отец, даже, в каком-то смысле, и мать, хочу предостеречь вас от жуткой ошибки.

— Что такое? — Сеня спрятал глаза, после обнаружения мерзкого доноса глядеть на Зульфию было невмочь.

— Слоган бала «Каждому инвалиду по золотой рыбке» может быть воспринят как издевка.

— В чем же она, уважаемая госпожа Гибайдулина?

— Что-то здесь становится жарковато… — Зульфия расстегнула золотистую пуговку белой сквозной блузки.

И в Семене вдруг заклокотала подспудная, ярая сила орангутанга.

Он перепрыгнул к Зульфие прямо через стол. Мохнатым шмелем впился в ее губы.

— Дверь заприте… — обморочно прошептала подлая барышня.

Через десять минут они сидели друг против друга.

Зульфия поправила лиловую бретельку лифа:

— Я тут официальную бумагу написала в Московский Патриархат.

— Что за бумага?

— Ваша отросшая нога. Это же чудо! Пусть вас причислят к лику святых. Я говорю серьезно.

6.

После сюжета об отросшей конечности в передаче «Возможно всё!», страсти в обществе закипели нешуточные.

Так ли это? Есть ли здесь божий промысел? Или г-н Морс ловко морочит русакам голову?

Семена стали ангажировать на все популярные ТВ-шоу. Орды москвичей теперь сидели у пруда МГУ, мечтая изловить золотую рыбку.

После же того, как Семен на собственные деньги построил городок для сирот «Золотая рыбка», ему нарочный принес официальное письмо из Патриархии.

Игумен Пафнутий сообщал, что если три года спустя с его ногой не будет обнаружен подвох, то РПЦ всерьез рассмотрит вопрос о причислении его к сану святых еще при жизни.

— Вот оно как! — гоголем-моголем Сеня расхаживал по кабинету. — Выходит, икона с моим фейсом будет висеть в каждой церкви.

— Чего изволите! — вскричал швейцар Гаврилыч, увы, его нанотехнологичный слуховой аппарат именно сегодня дал сбой.

— Бэмби кормил? — строго глянул на замшелого старца г-н Морс.

— Да он же глухой, что тетерев! — гордо неся молодую грудь, вошла в кабинет Зульфия Гибайдулина. — А твой Бэмби уже поперек себя шире.

— Много на земле чудес, ой, много… — бормотал сокрушенно Гаврилыч.

— Закажи ему какую-нибудь старинную слуховую трубку. Без всяких нано! — нахмурился Семен Митрофанович. — И что там вытанцовывается с нашим свадебным вояжем?

— Все тип-топ. Совершим паломническую поездку в Гималаи. Прошвырнемся на Гоа, посетим Лаккадивские и Андаманские острова.

— Сам я из Магадана! — горестно рассмеялся Гаврилыч. — Барачное дитя. Сирота почти. Никто меня не любит. В детстве жил хуже собаки.

Зульфия улыбнулась:

— Сеня, сладкий, подари ты этому глухарю фартовую удочку. Пусть вытащит, чувачок, свою золотую рыбку.

Глава 9. ФИЛАТЕЛИСТ

1.

У Валентина Бабушкина лучшая в России коллекция марок с изображением товарища Сталина. Еще отец Вали, контр-адмирал в отставке, начал собирать, а он, как преданный сын, продолжил.

Как же обожал Валентин листать кляссер с этими маленькими зубчатыми бумажками!

Какая отрада для истомленного жизненными передрягами сердца.

Тигриный взгляд мудреца. Могучие усы. Сдержанно властная ухмылка. Уж он бы, хозяин, одним росчерком пера вышвырнул всю зажравшуюся нечисть из отчизны.

Однако нет его… Закопали, как шелудивого пса, в мать сыру-землю, хотя и в козырном месте, у Мавзолея. А теперь эти богатые уроды рассекают Атлантику и Тихий океан на золотых унитазах, под алыми, мать ети, парусами. Черную икру жрут половниками. Трахают за ночь штук по пять топ-моделек.

Люто ненавидел г-н Бабушкин новую жизнь. Кусал до крови губы, так скрежетал зубами, что слева клык надломился. Надо бы сходить к дантисту, в клинику «Последний шанс»

Вале Бабушкину уже 56 лет… Впереди маячит немощная слабоумная старость. У него уже сейчас диабет, гипертония, бурное потоотделение. Плюс к тому — простатит. Женщин у него лет 30 как не было. Да и как они могут появиться? Он почти не выходит из своей огромной адмиральской квартиры на Шереметьевской. Спасибо папе! Наследство добротное: номенклатурные апартаменты, финская мебель, белая «Чайка» и, главное, пять кляссеров с изображением горячо любимого Сталина.

Валя давно нигде не служил. Зачем? Продав одну марку можно год-другой жить безбедно. И ведь он в деньгах ничего не терял. Энтропийный мир филателии он знал, как свои пять пальцев. Марки — те же ценные бумаги, то идут вверх, то рушатся в Преисподнюю. Надо просто подгадать момент, поймать волну. И тогда вместо одной проданной появлялось три, не менее ценных, а это, к шаману не ходи, солидный гешефт.

Вот совсем недавно он прикупил редчайший экземпляр. Сталин держит на руках свою крохотную дочурку, Светланку. Казалось бы, что тут такого? Тираж миллионный. А марочка с закавыкой! Вместо года издания 1937-го набрано 1997-ой. Весь тираж пущен под нож. Лишь парочку марок лихому печатнику удалось унести в семейных трусах. Цена на такого Сталина астрономическая. Не будь филателист Григорий Мамонтов (86 лет!) выжившим из ума, вряд ли этот артефакт оказался бы в кляссере Бабушкина.

Жемчужину коллекции Валя доставал исключительно пинцетом. Упаси Создатель повредить хоть один зубчик.

Как же здесь хорош Иосиф Виссарионович! Как еще молод… Эх, с ним бы пообщаться. Рассказать о наболевшем, всплакнуть на отцовской груди.

— Товарищ Сталин, — горячечно зашептал, — жить невмоготу. Нагрянули орды алчных разнузданных скифов. Все построенное вами, разом разрушили. Особенно достает этот ночной клуб под окном. «Заводной апельсин» называется. Приезжают к нему разные буратины на бентлях, на инфинити, с вагинально озабоченными блядями. Орут до пяти утра. А у меня проблема со сном, да и с мочеиспусканием нелады.

Иосиф Виссарионович молчал. Да и как он может ответить? Он же бумажка, марка.

Держит махонькую Светланку в своих богатырских руках. Усы смеются.

Такое отчаяние накатило на душу, защемило, будто в тисках, сердце…

Валя, как подкошенный, упал на колени. В руках крепко держит пинцет с заветной маркой.

— Товарищ Сталин, тот Библейский Бог молчит уже две тысячи лет, и вы туда же?!

И тут Иосиф Виссарионович отвечает…

Или это только почудилось, так были взвинчены нервы.

— Товарищ Бабушкин, — с отчетливым грузинским акцентом, — плакать и причитать — бабья обязанность. А что лично ты сделал, чтобы жизнь стало лучше и веселее?

— Что я могу? Против меня целый мир…

— Эй, не надо! Дохлик ты. Козел без рогов. Не Богу свечка, ни чёрту кочерга… Тьфу!

— Подскажите! Себя не пожалею.

— Генацвале, это ты сам себе подскажи.

2.

В 5.30 утра, когда вся шайка-братия на бентлях и маздах от «Заводного апельсина» отчалила, Валя вышел на тропу войны. В недрогнувшей руке держал жестяную банку. А в банке — фекалии. Его, родные. Собрал из унитаза сам, больше, увы, некому.

У клуба никого не оказалось. Знак небес! Однако камеры наблюдения включены. Поэтому Валентин заблаговременно натянул новогоднюю маску клоуна с алым раззявленным ртом, подошел к хрустальным дверям, с величайшим наслаждением вышвырнул смрадное содержимое прямо у парадного входа.

Ретировался домой. За ним никто не погнался.

Всё тип-топ.

В семь утра толстомордые вертухаи матом сгоняли таджиков-дворников.

Говно убрали. Пролежало немного. Но все-таки… Первый шаг сделан. Дорога в тысячу ли начинается с первого шага. Китайская мудрость.

Взял прибор для измерения артериального давления. 140 на 90! Отродясь не бывало такого. Всегда, как в розетке, 220 на 110.

Скосился на зеркало. Куда-то ушли лиловые круги под глазами. Плечи распрямились. А то ведь крючился, что твой паралитик.

Достал новехоньким пинцетом заветную марку.

— Товарищ Сталин, докладываю, я сделал свой выбор.

Иосиф Виссарионович усмехнулся:

— Всё это мелочевка, товарищ Бабушкин, большую игру можно выиграть только с большими ставками.

Что это значит?..

Стать террористом-бомбистом? Киллером? В его-то предстарческие 56?

Позвонил чеченский коллекционер Хасан Магометов.

— Слюшай, дорогой, хочу выменять у тебя марку, где товарищ Сталин пляшет лезгинку со счастливыми детьми в Грозном.

— Редчайший артефакт. Не для обмена.

— Так продай…

Валя хотел было послать Хасана куда подальше, да вдруг мозжечок ожгло: «Это сам Всевышний протягивает добрую руку».

— Приходи. Жду.

Бабушкин вспомнил, что сын Хасана был полевым командиром во времена Дудаева. Уничтожен спецслужбами ФСБ точечным взрывом. Кровную месть в Чечне еще никто не отменял. Хасан может еще ой как пригодиться.

Хасан явился с пузырем грозненского коньяка «Волк предгорий» и огромным бумажным пакетом пьяной вишни.

— Не пью я! — с порога заявил Бабушкин. — Диабет, гипертония, сучий артрит.

— Вай! А кто пьет? Всего бутылка.

Странные дела творятся на свете. Вале внезапно захотелось дернуть. Под градусом и завести, эдак по касательной, нужный разговор.

Выпили. Закусили вишней.

— Хасан, зачем тебе эта марка? — подмигнул Валентин. — Коба же столько твоего народа перещелкал.

— Коба, конечно, был шакал и злодей. Но он бы не допустил того беспредела, который нынче.

Накатили еще. Валя себя чувствовал все лучше и лучше. Будто десяток лет с плеч долой.

— Деньги мне не нужны. За марку я попрошу иное.

— Говори!

— Понимаешь, Хасан, дачу под Москвой строю. Нужно копать под фундамент котлован. А это долго и муторно. Проще взорвать. Бац — и готова яма.

Дядя Хасан внимательно поглядел на него:

— Дача, говоришь?

— А что же? Под фундамент…

— Надеюсь, на Лубянку на меня не настучишь. Ты не дурак. После стука сразу отправишься к всеблагому Аллаху.

— Говорю же, для дачки. Крыжовник, мля, вишня…

— Так-так… Допустим. Остался тут схрон после сына. Пластит с будильником.

— Ой, как выручил!

3.

Обмен произошел чин-чинарем.

Хасан принес средних размеров сумку с надписью «Adidas». Десять аккуратных пластиковых бомб с часовым запалом.

Показал как с этим хозяйством справляться. Все просто. Понял бы и малолетка.

Марку с танцующим Сталиным отдал без сожаления. Есть дубликат.

Пора было делать шаг второй.

И маска клоуна тут не канает. Засвечена на видеокамерах.

Прогуливаясь по родной Марьиной Роще, наткнулся на Еврейский культурный центр. Из него как раз выходили хасиды в черных костюмах жуков. Черные пейсы из-под черных шляп.

Имидж найден!

Реквизит прикупил в театральном магазинчике «Маска» на Тверской-Ямской. Продавщица не задавала вопросов. Покупай себе хоть прикид бойца Аль-Каиды.

Дома надел шмотки, приклеил пейсы, на макушку насадил шляпу, глянул в зеркало. Вылитый хасид! Туз в туз! Еврейского акцента только нет. Лучше помалкивать.

В чем же нести бомбочку? В пакете из супермаркета? Нет, с таким пакетом хасид выглядит странновато.

Рылся в кладовке. Обнаружил дюжину черных футляров под дамские шляпки. Это презенты матери Валентина, отец привозил из-за рубежа. Та еще была модница!

С черным шляпным футляром он выглядел стильно. Евреев все считают зажимистыми, вот и он себе что-то в клювике тащит в родное гнездо.

Часы на взрывателе поставил за пять минут до полуночи. Вспомнил любимый кинофильм детства, «Карнавальную ночь». Люся Гурченко там совсем молоденькая, с осиной талией, вся в конфетти и серпантине, поет: «Пять минут! Пять минут!.. Это мало или много?»

Актуальная песенка…

Подошел к «Заводному апельсину» с черного входа.

Как же тут все непрезентабельно. Никогда б не подумал! Навалена гора тарных ящиков. Пегий бельмастый кот старательно вылизывает яйца. Дернул за ручку двери. Хвала небесам, отперто.

— Отец, третьим будешь? — услышал голос сзади.

Оглянулся.

Два ханурика лыбятся в бражной нирване.

— Не пью! — произнес строго.

— Тогда добей чирик.

Валя выдал бабки. Забулдыги ретировались.

Шагнул в темный коридор подсобки. Под потолком тянутся какие-то пыльные трубы.

Встал на цыпочки. Пристроил футляр в сумрачном углу на трубе.

Скоренько покинул обитель разврата. Точнее, ее закулисье. Шагнул во двор. Пегого кота уже нет. Зато есть маленький кряжистый охранник с рацией в ухе, белая рубаха прилипла к телу, жара все-таки, 33 по Цельсию.

— Ты чего тут, жидовня, делаешь?

— Это разве не еврейский кампус?

— Проваливай, пархатый!

— Эй, полегче! Где твоя толерантность?

— Это чего? Брысь!

Ушел домой надзвездной походкой. Дело сделано. Скоро будет подпевать лихой песенке Гурченко.

4.

Вечером зорко наблюдал за входом в «Заводной апельсин». Видел пегого кота, столь старательно ухаживающим за своим мужским достоинством. Никого! Всё будто вымерло.

Ба! Неужели ему так подфартило?!

К парадному подрулили шесть бронированных джипов. Из них мускулисто выпрыгнули орангутанги-секьюрити, потом величественно вылез длиннющий, под два метра ростом, Михаил Альтшулер, президент «Бетта-банка», опорного хребта ненавистной власти.

Только бы не подвел пластит…

Помоги, Создатель!

Смотрел в щель из-за шторы. Свет вырубил. Конспирация.

23.45.

Минуты тянулись с черепашьей медлительностью. Да что минуты? Секунды! Каждая жалила в больное ишемией сердце.

— Пять минут… Пять минут! Это мало или много? — тихонько запел Валя, глянув на часы.

Рвануло так, что сама собой открылась форточка, а стекла в окне задребезжали. В комнату ворвался поток бетонно-штукатурной взвеси. Ранеными быками на корриде взвыли бронированные джипы, каменные осколки обрушились с небес на их стальные спины.

Минут через десять раздалось истеричное завывание полицейских машин и «скорой помощи».

Хасан не подвел! Его презент превзошел все ожидания. Одноэтажный клуб сложился внутрь карточным домиком.

Валя вспомнил детскую игру «Мокрая курица».

На колоде строится из карт домик. Затем нужно тянуть снизу по карте. От чьего неловкого движения домик завалится, тот и «мокрая курица».

Правила немного поменялись. Курицей оказался Михаил Альтшулер.

Утром, с подрагивающими от предвкушения пальцами, врубил зомбоящик.

Полегли почти все. Альтшулер выжил. 40 % пораженной ожогами кожи. Лежит в Склифе. Видимо, у этого парня контракт с чёртом.

Валентин бросился к своим маркам. У него же в коллекции не только Сталин. Вот он счастливый советский народ! Идет с транспарантами вождей по Красной площади… Малиновский, Берия… Атомный ледокол «Ленин». Ракета с Гагариным. Гастроли Большого театра в братском Мозамбике. Команда СССР по хоккею чемпион Олимпиады в Гренобле…

Бальзам на истомленное сердце.

Валя бодренько вышел на улицу. Лишь гора строительного мусора осталась от «Апельсина». Все обтянуто желто-черными полицейскими лентами, опасаются мародерства. Правильно! Вдоль ленты топчется парочка вертухаев.

Под ногами Валя увидел крышку шляпной коробки. Замер.

— Проходите, не задерживайтесь! — гаркнул детина с рацией в ухе.

Крышку коробки, верно, снесло взрывной волной.

Прогулялся по Марьиной Роще. Воздух прохладный, чистый. Даже аппетит разыгрывается. Давно уж такого не было. Заставлял себя есть через силу.

Ладно, жратва подождет. Зашел в книжный магазин «Дрофа». А там продается роскошный фолиант об Иосифе Сталине. 835 страниц веленевой бумаги, на глянцевых вклейках фотографии. Тисненый под кожу переплет. Оказывается, у Сталина скоро юбилей. А кто выпустил? Издательство «Эксмо». Молодцы! Начинают мыслить синхронно с народом. В мейнстриме.

Зазвонил мобила. Из аппарата ВВЦ (ВДНХа). Голос почтительный, почти с придыханием.

— Валентин Федорович, добрый день!

— Добрый…

— Вы в курсе о юбилее Иосифа Виссарионовича? У вас же лучшая в стране коллекция, посвященных ему марок. Мы тут задумали провести выставку посвященную вождю. Собрать реальные артефакты его жизни. Несколько стендов с вашим собранием были бы крайне уместны.

— Ок. Обеспечьте охрану.

— Арендуем целый взвод спецназовцев.

5.

Вокруг павильона №75 на ВВЦ тройным кольцом стояли секьюрити. Тощие солдатики, пятнистый ОМОН, брыластая полиция. Еще бы! Артефакты из жизни вождя народов воистину бесценны. Сапожки из кожи вологодского козла, трубка из арзамасской вишни, черепаховая расческа для усов, табачок «Герцеговина Флор», переписка с дочуркой Светланкой. И, само собой, эксклюзивные марки Валентина Бабушкина.

Правда, не обошлось без налета «желтизны». На аукцион были выставлены штопаные кальсоны главаря мирового пролетариата, застиранные портянки, да парочка семейных трусов в мелкий горошек.

— Зачем позоритесь? — спросил Бабушкин устроителя бьеннале, г-на Якова Альтшулера, как оказалось, родного брата взорванного банкира.

Яша смущенно поправил круглые очки:

— Деньги нужны… Вы не представляете, сколько здесь стоит аренда!

Яков, в отличие от брата, был коротышкой с уютным пузиком.

Валя гулко сглотнул, задумался:

— Уважаемый Яков Михайлович, а не вкладывал ли в эту выставку средства ваш взорванный братец?

Альтшулер мельницей замахал руками:

— Что вы?! За копейку удавится. Тем более, Сталина он ненавидит люто.

От сердца отлегло. Все сделано правильно.

— А лично вы к Иосифу Виссарионовичу как относитесь? К его, скажем так, Гулагу?

— Враки! Сейчас в российских тюрьмах народа гниет горазд побольше. Сталина оболгали щелкоперы журналюги. Им бы только кого облить своей блевотой.

— Дайте, я пожму вашу честную руку. Кстати, брат поправляется?

— С его-то деньгами? Что слону дробина! Сделали пересадку кожи. Заодно подтянули брыла. Сам президент РФ приезжал проведывать. Привез гостинец, три апельсина.

— Любовь и три апельсина… — пробормотал Бабушкин.

— Да-да… Есть такой роман. Читал. Грамотный… А Миша решил на порядок поднять финансирование нынешнего режима.

— Сука… — прошептал Валентин.

— Вы что-то сказали?

— Да я про того, кто брата взорвал.

— Найдут подлеца! Камера зафиксировала хасида. Спецслужбы сейчас шерстят еврейский культурный центр в Марьиной Роще.

— Вот оно что… Пойду-ка я к своим стендам. У посетителей наверняка будут вопросы.

— Сделайте милость.

В мозгах стучало молоточком: «Залечь на дно! Не высовываться… Хасидский прикид и пейсы сжечь сегодня же вечером».

На вопросы отвечал автоматически. Особенно достала одна 90-летняя бабушка на инвалидной коляске, 17-ть лет оттрубившая в Гулаге, однако не потерявшая веру в вождя. Чуть не по каждой марке у нее были вопросы. Достала карга!

— Я на свои гробовые деньги куплю кальсоны генералиссимуса! — в коде беседы произнесла она. — Боюсь, что они попадут во вражьи руки.

Валентин сурово сощурился:

— Благородное дело.

Отправился в клозет. Терзали мысли: «В десять раз вырастет финансирование проклятущего режима! Надо что-то делать… И трусы товарища Сталина прикупить. Бабка права, еще угодят в скверные руки».

6.

Купил труселя Иосифа Виссарионовича в мелкий желтый горошек. Понюхал. Пахнет «Тайдом». Нет первозданности. Жалко…

Продолжать ли взрывать ненавистных уродов?

Да, продолжать!

Вместо «Заводного апельсина» появилась миленькая детская площадка с качелями-горками, песочницей и радужными скамеечками. Глаз радовался. Никакого разврата.

Следующим для операции «Возмездие» выбрал ночной клуб «Синяя птица». Пластит доставил туда в прикиде контр-адмирала. Нацепил отцовский золотой кортик. Хорошо, что множественные болезни прибавляли ему солидность. Кто ему даст 56? Под семьдесят!

Всё прошло тип-топ. Да и как иначе? Ведь на дело отправился в трусах товарища Сталина. За большие деньги сделал на них нанонапыление. Труселя стали практически вечными. В воде не тонут, в огне не горят. Сохранился же до наших дней наряд египетского мальчика Тутанхамона. Эти ребятки в своих дремучих веках уже знали секрет нанотехнологий. Потом глупое человечество его утратило. Теперь вот, в 21-м веке, спасибо Чубайсу, возродило.

В трусах товарища Сталина чувствовал себя неуязвимым что Горец.

И в «Синей птице», правда, не обошлось без накладки.

В клуб должен был приехать Андрей Макаревич, альфа-самец группы «Машина Времени», спеть неувядающие шлягеры «Пока горит свеча», «Однажды мир прогнется под нас». Песенки эти Вале нравились. Тем более, мир под него, Бабушкина, уже прогнулся.

Хотел даже забрать пластит, ретироваться.

Да тут пришло сообщение, Макаревич, мол, не приедет. Срочно улетел на Красное море, охотиться в акваланге на барракуду. Не до исполнения шлягеров. Он же вроде человека-амфибии. Если не поет, то ныряет.

Другие клубы разнес в костюмах дворника-таджика, полицейского, пожарника, даже престарелого рокера в кожанке, цепях и седой бороде.

И всюду на пепелище вырастали чудные детские площадки из разноцветной пластмассы.

Как-то наведался к нему для обмена марок дядя Хасан. Явился со своей девятнадцатилетней племянницей Гулей. Девушка поступала в МГУ, на факультет журналистики, не добрала балла.

Валя с удовольствием показал свою коллекцию, полистал кляссер Хасана. Больше всего глядел, да что там глядел, пожирал глазами Гулю.

В черном длинном платье. Фигурка точеная. Кг 40, не больше. Огромные карие глаза, как у горной серны.

Поговорили о том, о сём. Полюбовались Сталиным, его дочуркой Светланой.

Знаешь, Валя, — тихо произнес дядя Хасан, — а ведь моя племянница считает тебя героем.

— Меня?

— Взрывы в Москве, это же ваших рук дело? — нежным тоненьким голосом, что свирель, спросил Гуля.

— Тссс! — Валя приложил палец к губам.

— Вы мой кумир, — прошептала красавица.

В предсвадебное путешествие они отправились на Багамы. Гуле надо было душевно восстановиться после облома с МГУ, позагорать, покататься на доске по волнам океана, может быть, познакомиться с самим Макаревичем.

С взрывами Валя решил пока завязать. Впереди маячит медовый месяц.

За день до вояжа, на аукционе в Сокольниках, Бабушкин прикупил сапоги товарища Сталина, его вишневую трубку и табачок «Герцеговина Флор».

И когда на палубе яхты Валя сидит в обнимку с Гулей в семейных трусах в мелкий желтый горошек, с трубкой в зубах, в козловых сапожках, никто ему не дает больше сороковника.

Глава 10. ОН МИРОТОЧИТ!

1.

Вася Сурков не был политизированным. Напротив! Ему эти глобальные игры по барабану. Игрища у него свои. Он программист-разработчик. Сигарету в зубы, забористое пивко, сиди себе дома, ваяй коды. Это сладкое слово фриланс! Не нужно каждый день как зомби бежать в толпе на работу.

И тут, дело за полночь, на обоях отчетливо увидел лик президента РФ. Да-да! Коротко остриженный, целеустремленный, с нордическим таким, победоносным подбородком.

Шалит освещение ночника?

Врубил верхний свет, 400 ватт. Абрис альфы и омеги стал еще отчетливей.

Обкурился «Кэмелом»? Перепил «Туборг»? Так нет же… Выпито не больше нормы, всего шесть бутылок.

Ковырнул ногтем обои. Надо бы сделать ремонт. Порыжела бумага. Всё как-то недосуг. Ему ведь плевать на бытовые условия. Он свободный художник с высокоскоростным интернетом. Парит себе херувимом в виртуальном небе.

Пять лет назад Вася с красным дипломом закончил МГУ им. Ломоносова. Он знал, что бывают такие повреждения психики, когда от усталости, отравления и т.д. вымышленный объект принимаешь за подлинный.

Решил хорошенько выспаться. А с табаком и алкоголем на время завязать. Словом, прочистить психоделические каналы.

Утром вскочил, глядь на стену. Блин, тоже самое! Фокусировка лишь обострилась.

Надо заклеить пятно обоями.

К вечеру с тортом «Клюквенный триумф» пришла Рита Мануйлова, подружка Васина, учится на третьем курсе МГУ, факультет журналистики.

— Что, Васенька, такой хмурной? Не доспал?

— Рит, глянь сюда, на стену. Чего видишь?

— Да это же наш родной… Юрий Абрамкин!

— Я уж решил у меня крыша поехала.

Попили на кухоньке арабский кофе. Вася таращился на Риткины загорелые коленки. Девушка игриво, то сдвигала, то раздвигала их.

— Василь Иваныч! А, Василь Иваныч… — платочком вытерла ванильный крем с алых губ. — Когда же ты, подлец такой, возьмешь меня в жены?

— И возьму! — Вася с хрустом потянулся. — Но, сама согласись, однокомнатная хрущоба для этого не канает.

— Давай, эту сдадим, большую снимем. Деньги же у тебя есть. Что не так? У нас плохой секс?

— Секс с тобой, скажу честно, обалденный.

— Проворонишь, убегу к другому… — встала с чашкой: — Дай-ка я еще полюбуюсь на нашего магистрального голубя.

Прошла в зал, стала у стены, отставив левую ножку. Бесстыдное солнце насквозь пронзало ее клетчатую юбку.

— Васек, а пятно мне, как пить дать, пригодится. Я как раз сейчас пишу курсовую о разных чудесах и паранормальных видениях. Обычно это заурядное жульничество или крейза. Но все же…

— То-то и оно.

— И статейку в «МК» напишу. Сейчас я нашего обожаемого президента сфоткаю.

Рита запечатлела пятно на мобилу. Кинула телефон в сумку.

— Скажи, дорогой мой, нет ли у тебя какой зацикленности на вертикали? Знаешь, нашисток от его присутствия трясет лютый оргазм.

— Абрамкин не волнует. Фигура он блеклая. Не Гитлер, не Калигула и не Сталин… Недомерок.

— А игру для компа, чай, пишешь с президентом РФ?

— Моя игра называется «Суслик-ниндзя». Предельно далека от Кремля.

— Ну, иди же ко мне, мой суслик. Критические дни у меня позади. Сейчас все можно.

— Бинго!

2.

Скучно что-то стало на Руси в последнее время. Ни Гулага, ни тонн бумажных облыжных доносов. Подлость и злодейство, понятно, есть. Только в какой-то жалкой, микроскопической степени.

Пришел час порезвиться!

Кто это говорит? Да черт, окаяшка, бес, чертушка…

Шлялся я по русакам и никак не мог уразуметь, где же применить свою паранормальную силушку.

Кандидатура Васи Суркова мне весьма глянулась. Гужуется с журналисткой Ритой Мануйловой. Она-то запустит механизм сарафанного радио.

Чего больше всего жаждет русак?

Чуда! Желательно, обыкновенного.

И чтобы правитель его был не абы какой, а, как минимум, сыном Солнца.

Это мы устроим…

Грянет разудалый джаз!

Обновим мизансцену.

Абрамкин в России уж всем обрыдл.

Нет, пока он рассекал под облаками на истребителе-фантоме… еще ничего. Когда в акваланге нырял к «Титанику» за греческой амфорой, это все съели. Но когда он завел себе гарем из батутисток, а свои фотки с голыми девами разместил на фейсбуке, тут даже старики со старушками в медвежьих углах горько закручинились.

Апргрейдим чувачка. Абрамкин 2.0! Вопреки библейскому совету вольем новое вино в старые меха.

Авось получится!

Как же иначе? Повторяйте изо дня в день, что власть президента РФ божественна. Приводите свидетелей. Мало-помалу народ сломается.

Ладно… Заболтался я с вами. Пока! Как говорят в зомбоящике, оставайтесь с нами. Чао-какао.

3.

Крохотная заметка в «МК» о контуре президента РФ на порыжевших обоях вызвала у пипл только ухмылку.

— Ну, пошла писать губерния, — строчил один из отвязных комментаторов в блоге. — Теперь из этого гаремщика батутисток сделают Заратустру.

Вася Сурков позвонил в ЖЭК, вызвал мастеровитых таджиков. В срочном порядке были переклеены обои с незабудками, Рита выбирала, всё очень миленько.

Получив злато, дети юга ушли. Вася сел дописывать своих игровых сусликов. Быстрей бы уже с ними развязаться. Набили оскомину.

К полуночи усталый, с красными от монитора глазами, глянул на стену. Лик президента РФ, как ни в чем не бывало, ярится на прежнем месте.

Мало того… Не только Абрамкин явился, но и его законная супруга Алина Борисовна Альпенгольц. Стоят, как два голубка, держат друг дружку за ручки.

Нащелкал на мобиле номер Риты.

— Ты на часы глядел? — подруга гулко зевнула.

— Они там оба!

— Кто?

— Абрамкин с бабой.

— Батутисткой?

— С женой!

— Сам нарисовал?

— Куда мне? Тут прямо Ван Гог.

Следующая статья в «МК» вышла уже не за подписью Ритки (Зачем вызывать ассоциации с провальным первым опусом?), за знаковой для Руси фамилией журналистки Юлии Калинки-Малинки.

И статья выстрелила!

Особенно убеждали фотки под разными ракурсами. Со вспышкой и без. Комменты криминалистов, добротно поработавших со скребками. Их резюме: все это напоминает акварель эпохи Ван Гога.

Ритуля решила вдогонку взять блиц-интервью у настоятеля храма «Нечаянная радость», архиерея Пантелеймона.

— Язык Бога темен и неисповедим, — двигал седыми бровями просветленный старец. — Ясно одно — это знак добрый. Нашей вертикали всерьез надо задуматься о своей греховной жизни. Разогнать гарем батутисток. Поразмыслить о скорой смерти.

Как-то вечером в квартиренке Васи Суркова раздался телефонный звонок.

— С вами сейчас будет говорить президент Российской Федерации, Юрий Абрамкин.

У Васи судорожно дернулся кадык, затряслись в диком мандраже икры.

— Вася, привет! Я решил по-простому.

— Господин президент?! Какая честь для меня! Я… Мы… Вы…

— Я тут проконсультировался в паранормальном отделе ФСБ, да есть и такой, так вот, они сказали, что лик мой мог появиться исключительно в чертогах любящего меня гражданина.

— Есть такая буква…

— Любишь меня?

— Не то слово! — соврал Вася.

— Завтра к полудню приходи к Спасской башне. Охрана будет предупреждена. Не застрелит. Ха-ха. Даже не переломает ноги. Есть у меня для тебя одна работенка.

— Я тут игру «Суслик-ниндзя» заканчиваю, — ни к селу ни к городу пробормотал программист.

— Дело идет о спасении Отчизны! Не до сусликов. Хотя слово ниндзя мне нравится.

4.

Васю Суркова президент приветил тет-а-тет в Овальном кабинете. Угостил зеленым чаем «Шанхайский дракон», московскими ванильными сушками.

— Понимаете, Василий Иванович, — вдруг перешел на вы, — обо мне врагами России придумана дюжина черных мифов.

— В курсе… — Вася раздавил в кулаке трескучую сушку.

— Будто я какой-то Казанова. А мне ведь не 20 лет. Что я голую бабу не видел?

Сурков хмыкнул.

Президент нахмурился:

— Изобретены какие-то вагинально озабоченные батутистки.

— Это не правда?

— Увы, правда… — Абрамкин заиграл желваками: — Дело не в этом. Нам нужно черные мифы заменить мифами белыми. Ослепительно белыми.

— Вроде одежд херувимов?

— Вася, как минимум!

— Мифы же вырастают из народного чернозема, суглинка, даже, я не побоюсь слова, навоза. Как мне быть?

— Вот! Вы и есть тот чернозем. Навоз выносим за скобки.

Василий кусал губы:

— Миф об Илье Муромце и Алеше Поповиче?

— Ага! Бросайте своих сусликов-ниндзя. Сочиняйте игру для компа «Три богатыря».

Сурков выдул чай до дна, выплюнул на ладонь чаинки.

— Вряд ли это старье может кого-то увлечь.

— Так вы апгрейдите! Меня туда введите в роли царя. Доброго, умного, чуткого. Разбудите фантазию! Впрочем, зря я вас так гружу. Сценаристов в подмогу дадим самых крутых. Финансирование проекта открытое.

— Национальный проект? Вроде Сколково? — сощурился Вася.

— Именно! Идите, молодой человек. Секретарь Полина Борщова выдаст вам мои прямые контакты.

— Господин президент, — Сурков невольно встал в струнку, вытянул руки по швам, — это такое доверие!

— Ну-ну… Подхалимаж не приветствую.

Вася двинул к двери, да вдруг стопорнул, вскрикнул, как птица, простреленная насквозь:

— Господин президент! Над вашей головой… На гобелене…

— Что такое?

На лиловом пупырчатом гобелене отчетливо проступил лик Абрамкина, над макушкой оного горел огненно-золотой нимб.

Президент подошел к стене, ковырнул нимб ногтем.

— Господин, Сурков, мой лик появляется только там, где находитесь вы. Это знак!

— Сам уязвлен…

— Значит так… Забудьте о «Трех богатырях». Сценаристов да программистов и так у нас, что у собаки блох. Вас же, прямо с сей минуты, назначаю руководителем президентской администрации.

Вася, будто от удара по затылку, пошатнулся.

5.

Абрамкин оказался прав. В каком только месте Вася не явится, в Белом доме, на Лубянке, в ГУМе и т.д. — сразу на стене появляется абрис президента РФ с золотым нимбом. Иногда совокупно с супругой, кое-где соло.

Россияне не знали, как к этому относиться. Народ-то у нас мультинациональный, религиозных конфессий не счесть. Настораживало и то, что В.И. Суркова назначили главой президентской администрации. Может, это подлые пиаровские фокус-покусы.

Когда же абрис Абрамкина в Спасской башне стал мироточить, все призадумались. Еще в большую оторопь повергла менструальная кровь с запечатленного лика супруги вертикали, Алины Борисовны. Случилось это все на Лубянке. Местные спецы взяли кровь на анализ. Все без обмана! Ее кровь… Отрицательный резус, вторая группа.

Народ возопил к патриарху Всея Руси, Иннокентию Двести Двадцать Второму. И тот охотно откликнулся по Первому каналу.

— Не будем сопли жевать, дети мои, — резко произнес он. — Это чудо! Аллилуйя!.. О чем нам говорит этот небесный знак? О том, что в последнее время мы демонизировали нашего президента. Навешали на него всяких собак. Бешеных! И супругу его демонизировали, Алину Борисовну. А они, вопреки всем фактам, близки к лютой святости. Аминь!

Рейтинг Абрамкина стал расти как на дрожжах. Президент теперь относился к Васе Суркову как к родному брату или, даже больше, к внебрачному сыну.

Как-то вечером, в Овальном кабинете Спасской башни, приобнял его за талию, снизу вверх глянул в глаза:

— Василий Иванович, проси у меня все что угодно. Сделаю!

— Даже не знаю…

— Хочешь дворец на Рублевке? Остров в Атлантике? Футбольную команду подарю хай-класса?

— Суета это все… Томление сучьего духа…

— Что же не суета? Должен же я тебя отблагодарить. Ты же под треснувшее здание российской государственности подвел монолитный фундамент.

— Боюсь я царских почестей. Вдруг чудо сгинет? Престанет являться? Нет! Мне надо жить в чмошной квартирке в Мытищах, закупать пиво в «Пятерочке», до Белого дома добираться на вонючем метро.

Абрамкин хмыкнул:

— А ты не догадываешься, в какую копеечку влетает госказне твоя жизнь отщепенца и фрика? Ничего не заметил? Когда садишься в электричку, с тобой заходит батальон спецназовцев. В метро то же самое. Как пустеет «Пятерочка», когда в нее прешь за своим пивом? Я уж умалчиваю о ночных снайперах. Они сидят почти на каждой крыше в Мытищах.

Вася гробово побелел:

— Так что же делать?

— По одежке протягивай ножки. То бишь, живи в новом статусе. Ты теперь народное достояние. Уникум! Россия встает с колен. Я сам за ум взялся. Гарем батутисток разогнал. К чёрту баб! Полет на Марс отменил. Что я там забыл? С супругой Алиной Борисовной ждем двойню.

Трясущимися руками Вася достал пачку «Кэмела», закурил:

— Где же мне жить?

— На первых парах переселяйся сюда, в Спасскую башню.

— А моя девушка, Маргарита Мануйлова?

— Тащи сюда. Станет моим личным пресс-секретарем.

— Синекура?

— Зачем?! Я внимательно почитал ее статейки в «МК». Талантливая деваха. Большому кораблю большое плаванье! Да и казенных денег сколько сэкономим?! Нам же и Маргариту Сидоровну приходится охранять. В операции она проходит под кодовым названием «Золотая рыбка».

6.

Как вам историйка? Вроде ничего… Русаки жаждали чудо, они его получили. Только что же дальше? Даже и не знаю…

Самое простое, перещелкнуть своими сатанинскими копытами, лики перестанут мироточить да менструировать.

Ан это ничего не изменит! Пиар-служба живенько в нужных местах начертает абрисы, в профиль и в фас. Да и кровушку со слезой пустит из оных. При нынешнем развитии нанотехнологий в Сколково — это раз плюнуть.

Можно, конечно, кинуть по стенам другие сюжеты. Глумливо порочащие вертикаль. Да кто же на них теперь поведется? В подлых инсинуациях обвинят Госдеп и ЦРУ, Пятую колонну.

Выходит, не только на старуху бывает проруха. Запустил сюжет, сам же не знаю, как быть с ним.

Ладно! Выпутываются пусть сами. Только чудотворные лики я уберу. Довольно! Уж порезвились.

7.

Божественные знаки со стен древней красавицы Москвы исчезли. Будто корова слизнула.

Начисто!

На это как-то никто не обратил внимания. Знак он и есть знак, чтобы быть кратким. Пиар-служба даже и не подумала рисовать фальшивые.

Импульс же святости направил страну в нужную сторону. Ни коррупции, ни фашистского зверства полицейских, ни разгула голосистых нашистов и нашисток.

— Отпустите меня, господин президент! — Вася упал пред Абрамкиным на колени.

— Куда, дурачок?

— На волю. В Мытищи! Я же маргинал, фрик… Мне только бы затариться пивком да сигаретами и ваять свежую игру для компа.

Юрий Абрамкин налил себе чай «Шанхайский дракон», Суркову не предложил. Скривился, будто от уксуса:

— Мавр сделал свое дело, мавр может уйти?

— Типа того…

Этот незатейливый разговор невольно подслушали Алина Борисовна и Маргарита Мануйлова, дружно поливавшие цветущие кактусы на подоконнике.

Алина Борисовна упала перед Васенькой на колени:

— Не уходи, родный… Ты же для моего чувырлы фактор сдерживающий. Опять уйдет в загул с жопастыми батутистками. Или какими другими малолетками.

— Мне здесь так хорошо! — упала на колени пред Васей Маргарита Мануйлова, полномочный пресс-секретарь президента РФ.

Вася судорожно выплюнул на персидский ковер зеленые чаинки:

— Так как же нам быть? В экую ловушку вы меня загнали. Можно сказать, в медвежью яму. Встаньте.

Троица поднялась.

Беременная Алина Борисовна обняла мужа:

— Скажи что-нибудь. Что надулся как мышь на крупу?

Президент хлопнул в ладоши:

— Друзья мои, давайте ко всему отнесемся прагматично. Вася сколько этажей в твоем Мытищинском доме?

— Пять. Хрущоба.

— Можно, конечно, дом на тележках перетащить сюда, в Кремлевский двор. Но куда деть бедолаг жильцов? Может тогда построить такой хрущобу здесь? С помощью спецов «Мосфильма» или, его звездного побратима, Голливуда.

— А «Пятерочка»? — просветлел Вася.

— Слабаем и «Пятерочку»! — покатился Абрамкин. — Всего-то делов… Сиди себе весь в дыму, с тараканами, под шестерик пива, измышляй глупые игрища.

— А как же мои функции руководителя президентской администрации?

— Ха! Сколько у тебя замов?

— С полста.

— Вот пусть, подлецы, и тянут лямку. Не зря же жируют на казенных харчах.

Вася потер щеку:

— Жалко только ликов ваших чудных я больше не продуцирую.

— Я сам себе лик!

— Но ведь не мироточите?

— Тьфу-тьфу! Оно нам нужно?!

Глава 11. ЧРЕВОВЕЩАТЕЛЬ

1.

В жаркие объятия славы Валера Махов попал случайно. А началось всё с буйства белоленточной оппозиции на Чистых Прудах. Тут-то он и подоспел со своим рыжим Мурзиком.

Честно говоря, от жизни г-н Махов уже не ждал ничего хорошего. Устал ждать. Да и с его редчайшей профессией чревовещателя, чего ж дождешься?

С девяностых годов он выступал с котофеем в ночных клубах. Мурзик будто бы рассказывал анекдоты о новых русских. Людям в красных пиджаках, с золотыми цепями и убойными пистолетами, это нравилось. Русак, особенно в подпитии, по природе своей чуток мазохист.

Деньги текли и не маленькие.

В начале нулевых клубы от Валеры с котом стали отказываться. Супруга Алла как-то ударила г-на Махова по лицу мокрым полотенцем и назвала лузером.

С Аллочкой пришлось расстаться. Точнее, она с ним простилась. Снюхалась в Москве-Сити, на своей тусовке фотографов, с дяденькой из Газпрома, каким-то топ-менеджером, бросила напоследок Валере: «Чао-какао!»

Остался Валерик в квартиренке на Площади Ильича один яко перст. Если не считать отощавшего за последнее время подельника Мурзика.

— И угораздило же меня родиться с моим умом и талантом в России? — шептал он под «Жигулевское» слова незабвенного классика.

День походил на день. Когда были деньги, Валера брел в магазин «Виктория», закупал нехитрую снедь. Обязательно кубики из форели и тунца для четвероногого братишки. Себе пивко и осетровую стружку.

Потом на видаке пересматривал старую советскую классику — «Бриллиантовую руку», «Афоню», «Зигзаг удачи».

Грустил под это доброе и милое кино. Вот ему 50 лет. Ни хрена не добился. Хорошо хоть хрущоба есть, да дистрофик Мурзик. Сделать детей с Аллой у него не получилось. Лет двадцать усердно предохранялись, а потом зачем уж?!

Названивал знакомым менеджерам в клубы. Получал почти всегда вежливый отказ. В 90-е ему хватило ума прикупить кой-какое золотишко. Теперь, когда очень припекало, тащил в комиссионку сережки или колечко. Алла, кстати, не взяла с собой в новую жизнь ни одной вещички. Спасибо изобильному Газпрому!

Решил позвонить в «Какаду», менеджеру этого клуба Антону Кузькину. Он его знал уж 15 лет. Не единожды надербанивались с ним пивком, празднично ходили на бровях. Отношения были сугубо дружескими.

— Валерик, — в голосе Кузькина звенела искренняя симпатия, — пойми, наконец, старина, ты со своим котом остался в лихих 90-х.

— Так что же делать?

— Что? Порви прежний бренд и роди новый. Ты только выйди на улицу! Глянь окрест. Соответствуй текущему моменту. Мать его так, мейнстриму.

— Мне этот момент по барабану.

— Ну и сдохнешь от голода… Знаешь, вот что! Пусть лучше кот твой рассказывает скабрезные истории о вертикали.

— Загребут в ФСБ.

— Так это Мурзик будет рассказывать, а не ты. И осторожненько так. Сплошные аллюзии, блин, намеки. Под статью о клевете это не канет. Да и плевать этим ребяткам на тебя с высокой башни. Труба нефть-газ гонит, что твой кошачий лепет?

— Резон есть…

— Пошерсти интернет. Найди с дюжину хохм. Апгрейдь их под Мурзика. И тогда хоть завтра приходи в «Какаду».

— Спасибо, Антоша, я попробую.

— Соберись старичок!

2.

Г-н Махов пошерстил интернет. И ужаснулся! Он и представить не мог, что уровень ненависти к вертикали достиг такого запредельного градуса.

И чего взбеленились? Магазины полны. Никого не пытают и не расстреливают.

Долго не мог въехать. Потом озарило.

Ну, конечно… Эту ненависть богатенькие Буратинки сами спровоцировали. Нет бы, молчать о своих дивных яхтах, любовницах-моделях, апартаментах на Бродвее и Пикадилли, так они, куриные мозги, кричат об этом на каждом углу, дают интервью желтой прессе.

Ага! Вот почему народ полез на стену. Его раздразнили. Конфеткой помахали перед носом, да сами же конфетку и слопали. Накось, мол, выкуси!

Валера тер седые виски:

— Экая мерзость! Экая шваль… Финансовые эксгибиционисты хреновы. Так заголились!

Постепенно, будто подбирался в подземелье к кладу с фонариком, Валера нащупывал контуры будущего выступления. Оглаживал своего фаворита по рыжей шерстке:

— Мы еще, бродяга, порвем публику!

Чревовещатель прикупил монографии, западные и отечественные, по теории финансового успеха. Осознал вирусную природу фортуны.

Человечье общество, грубо говоря, это стадо лысых обезьян. В стаде на первом месте элемент подражания. Если 2-3 центровые макаки скажут, мол, это клево, то все остальные, без раздумий, примут на веру. Дальше срабатывает принцип домино. Нет, все-таки лучше — вирус. Вирус гриппа, бубонной чумы, СПИДа, да чего угодно.

Набил на мобиле Антона Кузькина:

— Антош, я тут правильную литературку почитал.

— И чего? — зевнул менеджер клуба «Какаду», Валера сгоряча набрал его спозаранок.

— Моя ли целевая аудитория в ночном клубе? Они же должны молиться на вертикаль. Она им принесла сказочное благоденствие.

— Наивняк! — хохотнул Антон. — Посетители клуба ощущают себя горемыками. Они сравнивают себя не с тобой, с простофилей, а с джокерами нынешней жизни, с Абрамовичем, с Потаниным и так далее. Возникает вековечный вопрос: «Кто виноват?» Ответ однозначен. «Вертикаль!» Это же она всю ягоду-малину держит.

— Значит, в десяточку?

— Именно!

В воскресенье Валера поехал на Чистые Пруды, к памятнику А.С. Грибоедову. Оппозиционеры там пытались разбить палаточный городок, да полиция разогнала их сколковскими дубинками. Он это видел. Действительно, вертикаль омерзительна.

Будто предчувствуя кардинальный поворот судьбы, Мурзик стал выть по ночам. Пришлось ему дать снадобье «Секс-барьер». Кот ему надобен в адеквате.

Позвонил знакомой ветеринарше, Любе Борисовой:

— Таблеток достаточно?

— Посади его на постную диету. Мясо — за скобки… — Любаша помолчала. — Заехал бы ко мне как-нибудь. Я соскучилась.

Пару лет назад Валера от души отдохнул в санатории «Серебряный бор» с Любочкой. Жена уже тогда ему дала от ворот поворот, как и он, впрочем, ей.

— Я тоже истосковался. Как ты?

— Все очень грустно! Дама бальзаковского возраста… Главный мой антагонист — зеркало. То новая морщинка у глаз, то седой волос.

— Обязательно встретимся.

3.

Антоша пригласил посмотреть выступление сборной солянки, под общим названием «Сковырнем вертикаль».

— Без кота приходи. Нащупаешь свою нишу в этом шоу.

— Я приду с Любой, своей подругой.

— Да с кем угодно. Только с котом до времени не светись.

«Какаду» располагался в Большом Дровяном переулке, неподалеку от красного кирпичного здания театра «На Таганке», где в оные времена пел сам В.С. Высоцкий.

Люба за прошедшие время и правда сдала. Сквозило в ней нечто предстарческое. Однако, как только увидела Валеру, сбросила лет -надцать, глаза ее озорно сверкнули:

— Я очень страшная, да? Не пугайся.

— Ты — чудо!

Народа в клубе было немного. Именно сегодня стартовал чемпионат Европы по футболу, все сидят по домам, у ящика. Поразило другое, из пришедших — сплошь молодняк. Среди такой целевой аудитории Валера ощущал себя восставшим из гроба зомби. Сжал кариесные зубы. Решил все вытерпеть.

Первым выступал парень в черных каплевидных очках, а ля Джеймс Бонд. Белая рубашка распахнута на лысой груди. Рукава с длинными острыми манжетами.

— Здравствуй, Москва! — произнес с прибалтийским акцентом.

— Здорово… — вяло отозвалась публика.

Аккомпанировал один гитарист. Опора, так сказать, почти исключительно на вербальный посыл.

Президент РФ, ты — дитя гэбни.

Вертикаль!

За твоей спиной стоят мусора.

Тебе больше к лицу арестантская роба.

Сиди на нарах!

Жуй сухари.

Ты — вор!

Ты — никто, ты — чмо!

Неслыханный аплодисмент потряс зал. Молодняк вскакивал с дюралюминиевых стульчиков, пружинно подпрыгивал, выбрасывал к потолку руку с растопыренными двумя пальцами.

— Экое убожество художественных средств… — шепнула в ухо Валеры Люба.

— А какой успех?! Шквал!

— Надо говорить все в лоб, — мудро щурился Антон Кузькин. — Без всяких околичностей. В них просто никто не въедет.

Следующим номером программы шло выступление панк-группы «Мошонка русского носорога». Ребята, сплошь покрытые татуировкой (лики Владимира Высоцкого и Виктора Цоя), мучительно долго настраивали воющее оборудование. То и дело ухал, будто бил по печени, басовый барабан.

— Устал я от молодецких забав, — скривился Валера. — Мне б что потише…

— Песня называется «Будет все круто!», — произнес во взвизгнувший микрофон широкоплечий парнишка в голубой тельняшке десантника.

Он так громово ударил по струнам, что Валерик чуть не рухнул со стула.

— В другой раз возьму с собой беруши, — пробормотал он.

— У меня есть медицинская вата, — перепугалась Люба.

Валера погладил подругу по конопатой руке:

— Как-нибудь вытерплю…

Тут грянула песня.

Всё достало!

Старые козлы не дают нам жить.

Кремлевские крысы схватили за глотку.

Прямо за «яблочко».

Но уже завтра… подпевайте, пацаны,

Всё будет круто!

Козлов замочим.

Крыс утопим в сортире.

Зал «Какаду» зашелся в экстазе. Грудастая особа в майке с надписью «Отъе*ись!» запищала так, что Валера зажал уши ладонями.

— Дай все-таки вату… — попросил Любу.

— Сейчас, милый.

4.

Ночь с Любушкой ошеломила. Реально друг по другу истосковались.

Кот Мурзик удалился на кухню. Деликатно безмолвствовал.

Потом Валера курил у окна.

— Не вижу я себя в этом «Какаду», Люба.

— Понимаю. Там какие-то гопники.

— Может, меня куда-нибудь пристроишь к себе, в ветеринарную службу?

— Делать котам кастрацию?

— Что в этом я понимаю? — Валера автоматически прикрыл ладонью свое естество.

— Ты вовсе не обязательно должен лезть на рожон супротив президента. Работай на антитезе. Хвали! Или вообще обойди эту тему.

— Меня освистают. Закидают куриными яйцами.

Люба вскочила с кровати. В лунном свете ее стареющее тело казалось совсем юным. Вырвала у него сигарету. Швырнула в форточку.

— Ты хоть попробуй! Курение, мой друг, враг эрекции.

В зал заглянул Мурзик. Сел в раскоряку. Стал вылизываться.

— Таблетки подошли, — усмехнулся Махов. — Не был бы он только на сцене вяловат.

На следующем шоу в «Какаду» все было то же самое. Русский парень, косящий под прибалта, размахивал длинными манжетами, проклинал Абрамкина. Девушка в майке с озорной надписью «Отъе*ись!» пела о том, как она хочет помочиться на Мавзолее.

Потом вышел Валерик с Мурзиком.

Кота посадил на высокий табурет. Сам разместился позади.

И тут котяра встал, широко развевая рот, принялся читать Константина Симонова:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди.

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди.

Публика засвистала и затопала ногами. Всем хотелось испытывать лютую ненависть к вертикали, а тут какой-то балабол котяра с нестареющей классикой.

— Пшел вон! — вскочила девица с матерной надписью на майке. Зачем вздернула футболку, показав народу изумительно крупный бюст.

Почему-то именно грудь с кофейными сосками всех угомонила.

— Ладно, пусть еще чего-нибудь почитает! — крикнул очкастый барабанщик панк-группы «Мошонка русского носорога». — Надо передохнуть от шизы.

— Верно! — встала во весь свой крохотный рост ветеринар Любушка, от переживаний лицо ее пошло багровыми пятнами. — На антитезе.

— Ага! Пусть! — согласился народ.

И Валера, через кота, читал стихи Булата Окуджавы «Возьмемся за руки, друзья», Роберта Рождественского «Надежда», даже строки Твардовского из поэмы «Василий Теркин», о переправе.

Люд затих. Раздалось хлюпанье дамских носов. Мужики сурово заиграли желваками, блеснув алмазом слез.

Девица с могучим бюстом выбежала на сцену, крепко поцеловала Валеру в губы, погладила кота, с интимной хрипотцой произнесла в микрофон:

— Господа, вот оно настоящее искусство! Свет клином не сошелся на вертикали.

Панк-группа в завершение вечера исполнила ностальгическую песню Владимира Высоцкого «Скалолазка».

5.

И к Валере пришел успех. Его стали ангажировать самые известные московские клубы. А именно: «Бедные люди», «Медепут и Путемед», «Белые розы», «Замочи олигарха», «Униженные и оскорбленные», «Герасим и Муму». И т.д. и т.п. в том же духе.

И хотя Махов через кота вещал исключительно о вечных ценностях, любви-верности-дружбе, слава о нем пошла именно как о яром борце с прогнившим режимом, личном ненавистнике президента РФ, Юрия Абрамкина.

На одном из выступлений к Валере подошла худющая дама с огромными карими глазами, взяла за верхнюю пуговицу куртки:

— Господин Махов, я вас обучу методике румынских ведьм. Полный верняк!

— Мне-то зачем?

— Вы верующий?

— Ну… наверно…

— В воскресенье приходите в храм матушки Матроны на Таганке, на коленях попросите ее избавить страну от злобного карлика.

— Так советуют румынские ведьмы?

— Не только… Каждые восемь минут внедряйтесь в подсознание президента РФ. Говорите: «Я — вор! Я — скотина! Меня отправят в Сибирь… Меня четвертуют… Кастрируют… Повесят…»

Валера в ужасе отпрянул от долбанутой.

Но та цепко поймала его за локоть:

— Абрамкин сойдет с ума. Он сам повесится.

— Как это сочетается с христианством? — обморочно помертвел Махов.

— Поверьте мне, очень даже сочетается. Сама я родилась в Бухаресте. В родственниках у меня сам граф Дракула.

Дома рассказал об этом эпизоде Любе, та рассмеялась:

— Успех притягивает крезанутых. Они ведь живут не в реальном мире, а мире симулякров, сущностей.

Валера зорко скосился на подругу:

— Ты ведь закончила МГУ, философский факультет? Зачем же ты ушла в ветеринары?

— Хлеб там надежный. Кому сейчас нужны философы?

Как-то вечером, когда Валера уже хлебнул «Жигулевского», накормил кота рыбными кубиками, раздался телефонный звонок.

— С вами будет говорить президент РФ.

— Это розыгрыш? — артист отрыгнул пивом.

— Какой, блин, розыгрыш! — Валера услышал почти родной голос. — Завтра в 18 нуль-нуль жду вас в Грановитой палате. Есть мужской разговор.

Из трубки послышались инфернальные сигналы отбоя.

— Мне будут выдергивать ногти на Лубянке! — Валера кинулся в ванную комнату к Любе, подруга его нежилась в хвойной пене.

Поведал о звонке.

— За что же тебе выдергивать ногти? За Окуджаву с Симоновым? Абрамкин очень даже не глуп. Закончил ЛГУ с «красным» дипломом. Как и я — философский факультет, кажется. Точно-точно! Защищался по «Городу Солнца» Кампанеллы.

Думал, в эту ночь не уснет. Рассосал валидол. Любушка к нему нежно притулилась. От нее упоительно пахло хвоей. Вот оно счастье, в этой реальной постели. Никаких симулякров! Будущее непредсказуемо. Правильно в народе говорят: «Бог не выдаст, свинья не съест».

6.

Абрамкин принял его в какой-то угловой комнатушке Грановитой палаты. Пружинная кровать под серым солдатским одеялом. Пара колченогих стульев. Фанерный стол с растрескавшейся лаковой столешницей.

Заметив недоумение в глазах Махова, пояснил:

— Я попросил дизайнерское бюро воссоздать атмосферу университетского общежития. Очень уж я истосковался по тем святым годам, когда мы все бредили святой свободой. Понимаешь меня?

— Еще как! Я тоже люблю простоту. А бывшая жена не очень. Однажды она хлестанула меня по фейсу мокрым полотенцем, обозвала лузером.

— Лузер? Экая чушь! Ты — гений!

— Шутите?

Абрамкин подошел к окну с видом на ГУМ, взял с подоконника тяжелую красную папку.

— Почитай. Это досье на тебя. Вся твоя жизнь. От купели крещения до гробовой доски.

— Поккка еще жив, — икнул Валера.

— Все мы еще живы… — грустно ухмыльнулся президент.

Валера полистал. Все с фотками! Вот его принимают в пионеры. Вот он стоит с благоверной Аллочкой в загсе Новых Черемушек. И т.д.

— Странную ты себе профессию выбрал. Чревовещатель… — тихо произнес Абрамкин. — Еще более странно, что в клубах, ненавидящих меня, читаешь стихи, напоенные солнцем. Не надо бы тебе в эти вертепы шляться.

— А чем кормиться? Лично к вам у меня претензий нет. У нас на Руси испокон века все воруют.

— Не будем о грустном… — помрачнел президент. — Предлагаю тебе стать кремлевским чревовещателем. На договоре. В будущем возможен и штат.

— Что делать?

— Читать великие стихи под моим административным крылом.

— Звучит заманчиво.

— Думаешь, мне вся эта шняга не обрыдла? Еще как! Только уйти мне не дадут. Я их флаг, иероглиф, вымпел. В банду войти сложно, а выйти, уж прости, никак нельзя. «Крестного отца» видел?

— Ага… Я вас понимаю.

Абрамкин забрал досье.

— А ты в курсе, что хахаля твоей жены, Аллы Борисовны, вчера на Багратионовской набережной прострочили из калашей?

— Вы чего? — Валера дернул кадыком.

— Да… Какие-то румынские мафиози. Банда «Дракула». Сколько же у нас по Руси бродит нечисти.

— Алла жива?

— Она же и навела на своего сожителя. Уже дама бальзаковского возраста на Багамах. Но мы ее достанем.

— Мне бы развод получить. И сыграть свадьбу с Любушкой.

— Лады! Кстати, и Любу пристроим. В Кремле знаешь сколько котов. Ветеринары — ой! — как востребованы. Окладец ей положу, уж не поскуплюсь, царский.

Валера молчал. От переживаний у него тряслись пальцы.

— Расслабься, чувачок! — нахмурился президент. — Хочешь я тебе песню спою? Стихи Окуджавы?

— Вы?!

Абрамкин достал из-под пружинной кровати гитару с треснутой декой. Дернул серебряную струну:

— Если хочешь, подпевай.

— Ага…

— Возьмемся за руки, друзья! Возьмемся за руки, друзья!..

— Чтоб не пропасть поодиночке… — голосом Мурзика, то есть своим, ликующе подхватил Валера.

Глава 12. КРАСНАЯ СТРЕЛА

1.

Беллетрист Алексей Петухов ехал из СПб в Москву на Марш Миллионов. Надо же наконец-таки сковырнуть сгнившую вертикаль?! Русаки, к бабке не ходи, выбирают свободу.

В двуспальном купе СВ «Красной стрелы» пусто. Алеша раскрыл саквояж из кожи козла, достал армянский коньяк и бутерброд с бужениной. Настроение приподнято взвинченное. Завтра произойдет фартовый перелом в жизни его многострадальной отчизны.

В купе заглянула черненькая девчушка с огромными карими глазами.

— Седьмое здесь?

— Напротив.

— Вау! Вы — Алексей Петухов? Мой обожаемый писатель?

— Меньше всего хотелось бы поднимать эту тему, — нахмурился словесник, хотя мозг его кольнула игла удовольствия, народ его знает, особенно молодежь.

— Анна Горохова, судебный исполнитель. Не пугайтесь, дела у меня семейные, мелкие.

— Мне-то что?

— Еду на Марш Миллионов.

— Вот как? Я тоже. Садитесь, барышня. Выпьем.

— Ой, обожаю, когда меня называют барышней! Это так романтично… Просто два Ивана, Тургенев с Буниным. Дамы в боа, мужчины с моноклем, в жабо наотлете.

— Коньяк пять звездочек.

— С величайшей радостью!

Как любой сорокалетний мужчина, Алеша, конечно, мечтал о внезапной любви под мерный перестук ж/д колес. В сегодняшнем варианте его смущало только то, что дама сама лезла на рожон, назвав его своим кумиром. К тому же, слишком худа, слишком восточной, даже цыганистой, стати. Алексей предпочитал фигуристых блондинок с большими губами.

Аня достала из пакета ломтиками нарезанную семгу («Сама солила!»), увесистые помидорки, малосольные огурцы, банку красной икры, хлеб с миндалем.

Потерла ладошки:

— Закатим пир на весь мир!

Выпили. Аня потешно затрещала пупырчатым огурцом.

— Я все ваши книги читаю и перечитываю. По-моему, вы современный Достоевский, только без его занудства и психоложества.

Алеша, на правах классика, погладил тоненькую руку поклонницы:

— Можно, на «ты»?

— Правда?! — Анины пальчики так и впились в запястье сочинителя. Тот поморщился. Полоумных он категорически не приветствовал. Пять минут удовольствия, а потом истерика, крокодильи слезы.

Аня подмигнула:

— Леша, не бойся. Я не нимфоманка. Почти, не побоюсь этого слова, монашка.

— Это нормально… — сдержанно усмехнулся Петухов. Неужели ему ничего не обломится? После трех рюмок коньяка он уже в боевой кондиции.

— Можно я сяду к тебе на колени? А? Будто на коленях у папочки.

— Не так уж я и стар.

— Я в метафорическом смысле.

Аня запрыгнула к нему на колени, поелозила трогательно скромной размерами попкой.

— Какой мягонький.

— А ты худышка.

Петухов с нежностью обнял ноги попутчицы.

Аннушка дернулась:

— Но-но! Никакого секса.

— Я в плане ментальном. В жизни я тоже почти новоафонский монах.

— Расстрига?

— Типа того.

— Веришь в победу русской революции?

— Оч-чень. Всем своим любвеобильным сердцем.

2.

Сама раздела его.

Подрагивающими пальцами он стащил с нее желтую майку.

Груди маленькие и красивые, крупные соски затвердели.

Нет, господа, такого с Петуховым уж давно не случалось. Будто сбросил лет двадцать. Духовный и телесный контакт сошлись в мажорной коде.

— Ого, какой ты! — Аня положила свою черную головку ему на живот. — Совсем растерзал бедную девочку.

— Я будто съел целую упаковку «Виагры».

— Вернемся к нашим баранам. Зачем ты едешь на Марш?

— Госпожа… — Леша решил иронически перейти на высокий слог. — Извините покорно, не знаю вашей фамилии.

— Какой беспамятный! Анна Горохова… — барышня слегка прикусила его за живот.

— Так вот, Анна Горохова, в обществе назрели кардинальные перемены. Стабильность СССР 2.0 всех достала.

— Тю-тю-тю! За сотней пламенных революционеров ринется армада чиновников. Свинья сожрет собственного поросенка.

— Давай беды переживать в порядке их поступления.

— Напишешь обо всем увиденном книгу?

— Да! — жезл Петухова, явно не по летам, дернулся… И откуда, спрашивается, такая молодеческая прыть? Не сорвать бы сердце.

Аня постучала наманекюренными пальчиками по красноголовому воину.

— Понимаешь, Лешенька, президент РФ, Юрий Абрамкин, совершенно не виноват в нынешних напастях.

— А кто виноват? Инопланетяне? — вулканическая энергия закипала у беллетриста в мошонке.

— Именно! Могу тебе доказать.

Аня вскочила. Взяла со стола граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике. С хрустом его скушала. Облизнулась.

Острее всего г-на Петухова поразил мельхиоровый подстаканник. Индийские йоги запросто едят стекло. Однако металл?! Хорошо у них не дошло до орала!

Лязгая от ужаса зубами, Алеша спрыгнул с койки, зачем-то стал лихорадочно одеваться. Говорили же ему мудрые научно-популярные брошюры, что сексуальные контакты в поездах до добра не доводят.

— Сдрейфил? — голенькая Анна легла на койку, на губах ее плясала озорная улыбка. — Я тебе все разъясню. На моей планете противоборствую два могущественных клана, Бородавочники и Альбиносы. Плацдармом для своей дуэли они избрали вашу Землю. Альбиносы играют за вас, Бородавочники сугубо против.

— Не хочу это слышать! — Алеша заткнул уши.

Аня обняла беллетриста за ногу:

— Где же твое воображение? При бесконечности времени и пространства все может быть.

— Пусть так. Дальше?

— Именно Бородавочники устроили у вас взрывы жилых домов в 1999 году. Они спровоцировали чеченский конфликт. Именно они подстроили убийство русских оппозиционных журналистов.

— За что же Бородавочники нас так ненавидят?

— Может быть, за ваши издевательские поговорки о бородавках. Загляни в словарь Владимира Даля.

— Загляну! Из какого ж ты клана?

3.

В дверь постучали.

Явился пожилой проводник в фирменной фуражке и тужурке.

— Господа, чай-кофе?

Горохова, натянула простынку до подбородка:

— От кофе не отказалась б.

Стюард перевел взгляд на пол:

— У вас разбился стакан? Сейчас подмету.

— Не беспокойтесь, — Петухов сурово нахмурился.

— Надеюсь, мельхиоровый подстаканник в целости и сохранности? Он стоит денег.

— Все оплатим, — промурлыкала Анечка.

Заматерелый провожатый собрался было ретироваться.

Аня сняла с крючка дамскую сумочку, достала портмоне, протянула денежку.

— Пяти сотен хватит?

Стюард усмехнулся:

— С купеческим перебором.

Алешатаки любовался девушкой. Божественно хороша! Ни одна женщина не вызывала в нем такого сфокусированного вожделенья. Нет, теперь ему определенно будут по вкусу заморыши.

Аня поймала взгляд:

— Хороша?

— Не то слово…

Проводник вернулся с мельхиоровым подносом, на коем курился кофе. Приподнял бровь:

— А куда, спрашивается, вы дели подстаканник?

— Вам какое дело? — оскалилась Аня. — Всё же оплачено.

— Не все… — стюард сцапал Аню за шею.

— Это бородавочник! — пискнула Горохова.

И точно! Форменная тужурка разлезлась по швам, фуражка слетела. И вместо вполне симпатичного проводника предстал зеленый хомо сапиенс, весь в зеленых же бородавках.

Глаза Ани предсмертно закатились.

— Попалась, беглянка?! — шипел урод.

Алеша взял мельхиоровый поднос. И ребром оного, острым и волнообразным, четко ударил подлеца по шейному позвонку. Леша служил в десантуре, удар у него отменно поставлен.

Чудище рухнуло.

Анка вскочила, быстро натянула белые трусики, желтую майку, синие джинсы.

— Лешик, у тебя я в долгу.

— Что делать со жмуриком?

— Моя забота… — Аня нырнула в дамскую сумочку, достала крохотный пистолет с рубчатой ручкой. Направила дуло на монстра. Нажала на курок. Вылетел тоненький лучик. Монстр исчез. Аннигилировался. Остались только казенные ж/д портки.

Алеша сел будто подкошенный:

— Теперь в инопланетян придется поверить.

— Одежду луч не берет. Леха, открой окно. Все это барахло надо вышвырнуть.

Окно с трудом поддалось. Форменная одежда полетела на тускло отблескивающие в лунном свете соседние рельсы.

— Аннушка, — прошептал Петухов, — а ты такая же мерзкая, как этот?

— Нет. Я изгой! Человечья мутация. Поэтому и сбежала с планеты Танцующий Козерог.

4.

Остановились в гостинице «Пекин», Марш Миллионов должен начаться рядышком, от памятника горлану В.В. Маяковскому.

Расположились в номере по-семейному. Рядышком махровые халаты, тапки, зубные щетки.

— Никогда бы не подумал, что у меня такое пристрастие к инопланетянкам, — сквозь мятную пену (он чистил зубы) сказал Петухов.

— Я и не предполагала альковной связи с землянином.

Леша вышел из ванной, вытираясь белоснежным полотенцем.

— Анка, ты точно не монстр?

— Ну, нет же.

— Не сон, не наваждение, не морок?

— Нормальная я! — Горохова распахнула халат, обнаружив прекрасное (пусть и худое!) и такое желанное тело.

Петухов отсек серебряной гильотиной кончик сигары, благостно закурил.

— Может мне переквалифицироваться в фантаста? Достал меня этот долбанный реализм! Да и какой, спрашивается, реализм, если ты рядом.

Потом Леша сидел у окна, любуясь могучей спиной «горлана и главаря». Анна запрыгнула к нему на колени, втянула носом сигарный дымок.

— На планете Танцующий Козерог сигар нет.

Петухов поцеловал девушку за ушком, от нее пахло ландышем, нашим земным цветком.

— Знаешь, милая, а я к этому Маршу остыл. Какие там миллионы? Дай бог придет пара тысяч. Да и не хочется мне быть марионеткой в игрищах Бородавочников и Альбиносов.

Аня приблизила к нему черные очи:

— Я стою на стороне Альбиносов. Помогая им, ты помогаешь мне.

— Вся черненькая, а помогаешь голубоглазым блондинам?

— Родилась я в семье Альбиносов. В семье не без урода. Черненькая.

На мобилу позвонил распорядитель марша.

— Господин Петухов?

— Ага.

— На вас мы делаем особую ставку. Как тяжеловес от беллетристики вы будете выступать в конце митинга. Наэлектризуйте народ так, чтобы он был готов громить Кремль.

— Молодой человек, я против любых форм насилия. Пацифист. Почти ботаник.

— Ладно. Сделают другие. Ждем от вас честного и живого слова.

Алексей закурсировал по залу:

— Опротивели земные страсти-мордасти. Все президенты — временщики. Рябь на воде. Позволил себя втянуть в авантюру.

— Родненький, а я?

— Ах, да… Конечно…

Дверь открылась.

Горничная в черном коротеньком платьице и белом переднике ввезла тележку с завтраком.

Леша с головы до пят оглядел сексапильную гостью.

Нет, никто не сравниться с его Аннушкой!

Виляя ягодицами, горничная провезла тележку к центру зала.

Блин, точно из немецкого порнофильма. Фрау в униформе. Он бы не отказался сейчас заняться любовью с обоими.

Горничная вдруг схватила Анну за горло:

— Попалась, сучка!

— Что за фамильярность? Мы с вами не пили на брудершафт.

Униформа горничной, как кожа со змеи, сошла, обнаружив зеленоватое пупырчатое тело.

Леха метнулся к дамской сумочке. Выхватил пистолет с рубчатой ручкой, нажал курок.

Визитерша исчезла.

Аннушка потирала потревоженное горло:

— Лешик, ты меня второй раз спас от смерти.

5.

День выдался солнечным. Июнь, все-таки… Одежды у пешеходов легкие, полупрозрачные. Такое ощущение, что народ собрался не на гневный митинг, а на танцы с отвязанным флиртом, тверком. Протестный электорат состоит на девять десятых из молодых, да молодящихся.

На Триумфальной площади был только один человек в каменном пиджаке, В.В. Маяковский. И как он, бедненький, стоит под палящим солнцем?

Распорядитель с бородавкой на носу попросил Петухова стать рядом с мобильной трибуной, обитой алым кумачом. Мол, его мощное сорокалетнее лицо для Руси знаковое, пусть оно попадет в объективы всевидящих камер.

Бард Микола Питерский, под простенькую гитару, спел шлягер «Россия, мать его так, в огне».

Затем к микрофону вышел человек-пузырь, Мотя Коровкин, наверное, первое лицо в протестном движении.

— Мы должны сковырнуть сгнившую вертикаль! — крикнул он.

— И сковырнем… — согласно подхватили орды.

Костлявая девица в мини-шортиках по-обезьяньи вскарабкалась на каменного горлана, повесила ему на шею плакат: «Президент РФ — вор!»

— Вор! — закипел народ. — Гнида из гнид!

К микрофону подошел богатырь с закатанными рукавами, второй человек в марше, Парамон Деточкин.

— Надо прищучить крысу, тырящую народные бабки!

— Прищучим, — забурлил люд.

Петухов стоял, обнимая за талию Анну. С боязнью оглядывался по сторонам. Больше всего его поразили растерянные лица полицейского кордона.

Опять к микрофону вышел бард Микола Питерский. На разрыв аорты исполнил хит «Бляди коррупции».

Леша шепнул Анне в ушко:

— Распорядитель с бородавкой на носу не с вашего Козерога?

Аннушка рассмеялась:

— Бородавочники никогда не щеголяют бородавками.

— А пистолет-то у нас всего один на двоих.

— Под Москвой, на бывшей птицефабрике, у меня есть схрон. Аннигиляционные автоматы, карабины, даже пушки…

— Господин Петухов, ваша очередь, — шагнул к ним распорядитель.

Петухов вальяжно подошел к микрофону. Постучал по нему костяшками пальцев.

— Дамы и господа! Революционеры! Братва! Видимость обманчива. Возможно, Юрий Абрамкин и не самый дрянной президент. Призывая вас к великодушию и милосердию.

В Лешу со свистом полетела пустая пивная бутылка «Балтика №9».

Беллетрист увернулся.

Бородавка на носу распорядителя побагровела.

— Господин Петухов, какая муха вас укусила? Цеце? Ренегат хренов…

Классик оттолкнул лжебородавочника, сошел с трибуны.

— На Кремль! — в унисон крикнули человек-богатырь и человек-шар.

— Ура! — бешено забурлили орды.

6.

Тут статуя В.В. Маяковского громово затрещала.

Мятежники, позабыв о могучем походе, глядели на горлана, мол, чего он.

Разбрасывая каменные шматы, Маяковский предстал огромным зеленым детиной, сплошь в бородавках.

— Это альфа-самец Бородавочников! — Горохова до боли сжала запястье писателя.

— Во как?!

— Живите стабильно! — внятно проговорили каменные уста.

Замерцали блицы фотиков.

— На Кремль! — взвизгнул Мотя Коровкин. — Не поддавайтесь на провокацию.

— Ура! — басово взревел Микола Питерский.

Каменная же дура сорвалась с монумента, топнула многопудовой ногой, в кровавую кляксу раздавила подвернувшуюся болонку.

Революционеры оторопели, подумали, обескуражено отплевываясь, стали расходиться.

— Куда вы, братва?! — гаркнул Парамон Деточкин.

Триумфальная опустела.

Альфа-самец плюнул гранитной слюной на кляксу болонки. Собачка воскресла! Ее на руки сразу же схватил Парамон Деточкин. Оказалось, это его псинка. Кажется, сучка.

Бородавочник залез на постамент, встряхнулся. Опять стал В.В. Маяковским.

Петухов облизнул пересохшие губы:

— Вернусь на канал Грибоедова, напишу обо всем увиденном гневную мистерию.

— А меня возьми в жены. В подмосковном Томилино кроме аннигиляционного оружия зарыт еще сундучок с брюликами. Я невеста богатая. Не вшивая бесприданница.

Вечером молодые в «Красной стреле» летели к городу на Неве.

В купе вошел стюард, мускулистый дядька в униформе. Повел плечами. Обратился в голубоглазого альбиноса.

Смущенно прокашлялся:

— Госпожа Горохова?

— Она.

— Альфа-самец Альбиносов за уничтожение двух бородавочников вами и вашим спутником весьма доволен, — проводник протянул конверт: — Здесь благодарность с личной подписью. Орден «Славы». И очередное задание.

— Рада служить! — щелкнула каблучками Анна.

— А как же наша свадьба? — помертвел Петухов.

— Окрутимся по быстрому…

— Окрутимся?

— Дело, землянин, есть дело.

Глава 13. СВЕТЯЩИЙСЯ МОНАХ

1.

Арсений Жаркий познакомился с Настей при обстоятельствах весьма экзотических. После десятилетий ремонта открывался московский планетарий на Баррикадной. Первое посещение устроители опрометчиво сделали бесплатным. А ведь билет будет стоить не футы-нуты — 500 рублей.

Грянула вторая Ходынка!

Распаренные на летнем солнце люди, хлебающие пивко и шмалящие сигареты, при открытии так ринулись в храм астрономии, что мигом создали локальный Армагеддон.

В ход пошли локти, тазовая область тела, кулаки и даже ополовиненные пивные бутылки.

Настя свалилась на руки Арсению с разбитой головой. Какой-то бешеный любитель звездных туманностей и черных дыр огрел ее пузырем «Балтики №9».

Арсений оттащил девушку в сторону, под цветущую липу, оттер кровь носовым платком, дал глотнуть минералки.

— Скорую вам бы вызвать… — пробормотал очумело.

— Я живу здесь совсем недалеко. Пожалуйста, проводите.

Будто раненного бойца, обняв за пояс, Арсений повел Настю.

— Кто бы подумал, что у нас так любят звезды и черные дыры? — мужественно улыбнулась барышня.

Какая же она молоденькая! Лет восемнадцать, не больше. Ямочки на щеках, трогательные конопушки.

— Ради халявы мы способны на многое! — саркастический ухмыльнулся Арсений. — Если бы в будущем вход стоил бы пять тысяч, вряд ли вообще кто-то выжил. А если всего 50 рубликов, никто бы и не пришел.

— Зачем я туда сунулась? Не за выгодой же. Денег у меня до чёрта.

— Шутите?

— Зачем мне шутить? Папа мой возглавляет Всероссийский Фонд защиты бродячих животных. Он нам недавно квартиру на Арбате прикупил, со встроенной шведской мебелью. Впрочем, сами увидите.

— Приглашаете в гости?

— А чего? Попьете чаёк. Познакомитесь с предками. Страна должна знать своих героев. Меня, кстати, Настей зовут. А вас?

— Арсений.

— Только, плиз, не пугайтесь. Дома у нас обитают четырнадцать кошек и три собаки.

— Животных люблю.

— У одной кошки парализованы задние лапы. У овчарки агорафобия.

— Это чего?

— Боится открытого пространства. Из дома не выходит. Понятно, фекальное амбре валит с ног. Так что, держитесь.

В чистеньком подъезде, с консьержкой и настоящей (не пластмассовой!) пальмой, Настя трогательно глянула ему в глаза, очень по-детски так, снизу вверх.

— И откуда же взялся мой спаситель?

— Из Новых Черемушек. Работаю лаборантом в химинституте имени Менделеева. Через месяц стукнет тридцатник.

Анастасия быстро чмокнула его в губы. Попросила:

— Давай, сразу на «ты».

2.

Через неделю Арсений Жаркий получил статус Настиного жениха. С будущим тестем, Михал Иванычем, крепко сдружился. Тот даже позвал его работать в свой зоофильский фонд.

— Довольно полоскать лабораторные мензурки, — скрестил на груди мускулистые руки. Маленький и лысый, он походил на В.И. Ленина, только без французской картавости и шизоидных мечтаний о всемирной пролетарской революции.

— Приглашаете мыть кофейные чашки? — щурился Арсений.

— Какие еще чашки?! Работа серьезная. И, главное, денежная. Будешь составлять динамические таблицы наличия бродячих собак черноземных губерний. Оклад положу тебе такой…

Иваныч написал на стикере цифру с шеренгой нулей.

— Это лет за пять?

— Конечно, за месяц. Пока ты будешь на испытательном сроке много платить не смогу. И вот тебе ключи.

— Для чего?

— Выгляни в окошко. Видишь новенькую бордовую «Ауди». Твоя!

— Ничего не понимаю…

— Заслужил! Дочурку мою спас. Ты наш ангел-хранитель.

Между тем, секса с Настей у Арсения пока еще не было. Девушка просила не педалировать. На носу у нее второй курс журналистики МГУ, нужно прочитать гору специальной литературы. не до эротических кувырканий.

Арсений и не спешил. Обвыкался в семье, подружился с грядущей тещей, Нелли Эдуардовной, с ее многочисленными четвероногими питомцами.

Конечно, это бродячее стадо слегка напрягало. Особенно полупарализованная кошка Фекла. Она, как нищенка в метро, волочила задние лапы. Раздражал и страшащийся открытых пространств пёс Аргус, большую и малую нужду он справлял, где придется. В огромнейшей семикомнатной квартире вонь успешно перебивали дезодорантом с ароматом горного жасмина.

Как-то утром, будущий тесть уже ушел на работу, Настя с мамой стали перетряхивать книги Иваныча, рыться в его нижнем белье, заглядывать даже под матрац.

— Вы с ума сошли? — брови Арсения поползли на лоб.

Настя чмокнула его в щеку:

— Папа обещал нам с матушкой по шубе из соболя. Да видно, забыл. Сами возьмем из заначки. Это так заведено у нас, это нормально. Типа игры такой. Попробуй найти!

Через недельку, когда Арсений уже ударно трудился в Москва-Сити, рассказал об увиденном Иванычу.

— Не удивляйся, сынок! У нас эта забава вроде семейной фишки. Я прячу, они отыскивают. Такая добыча, сам понимаешь, слаще. Вроде халявы.

— М-да…

— Впрочем, и наш славный фонд работает почти на тех же принципах. Денежки дают в основном торговцы оружием.

— Какое же им дело до четвероногих?

— Сам не пойму. Бабки может быть свои отмывают. Или еще чего. Скажи, а где ты хочешь отгулять свадьбу?

— Ресторан «Прага». Любимое заведение Ивана Бунина. Обожаю этого беллетриста.

— Ага! Ты в курсе, что Настя пока еще девственница? В школе даже подумывала уйти в монашки. в Оптину пустынь. После травмы у планетария резко переменилась. Стала ближе к реальности. Так что, клин клином.

3.

Свадьбу в «Праге» отгуляли с размахом. Запеченные поросята с петрушкой и укропом в пасти, черная икорка в хрустальном башмачке, медовуха с запахом луговых алтайских трав… Словом, все как положено, класса «экстра».

И грянула ночь любви!

Когда же в понедельник, после триумфа нешуточной страсти и лихих постельных сцен, Арсений сидел в своем огромном кабинете с видом на Москву-реку, к нему вошел он, Светящийся Монах.

Черная сутана посверкивала алмазными искрами, из-под подошв взметались фейерверочные всполохи. Лицо истомленное, замогильное, бледное.

Зашел и молчит.

Г-н Жаркий просто не знает, как реагировать. К призракам он не привык.

Светящийся Монах сел рядком:

— Узнаешь?

— На деда моего смахиваете. Живьем я вас не видел. Только на фото.

— Я и есть твой дед. Что ты еще обо мне знаешь?

— Вы были начальником цеха оборонного фосфорного завода. Еще при Сталине. Когда шли домой, светились фосфором. Вот вас и прозвали Светящимся Монахом. Только почему вы в сутане? Должны быть в цивильном костюме.

— Так мне удобней.

Арсений вытряхнул «Кэмел», щелкнул платиновой зажигалкой с павлиньим глазом:

— У меня, верно, психологический срыв. Слишком много мажора. Свадьба, любовь-морковь, денежная работа. Вот вы и мерещитесь.

Монах поймал его за руку с сигаретой, больно сжал запястье:

— Какого чёрта ты ушел из химической лаборатории?

— Пустите! Больно!

Дед руку отпустил:

— Скажи, дражайший внучок, чем ты сейчас занимаешься?

— Составляю динамическую таблицу о бродячих псах Воронежской губернии.

— Кому это нужно?

— Оружейникам, — Арсюша проговорился.

— Завязывай! Чуть позже я приду к тебе с деловым предложением.

Монах бесследно растаял, испустив из своей потаенной сущности сноп искр.

— Надо завязывать с куревом… — пробормотал г-н Жаркий. — Блин, крышу сносит. Что-то со мной мозговое.

Заглянул Михал Иваныч. С загадочным видом положил конверт на стол.

— С первой тебя ласточкой! Открывай осторожней.

Арсений раскрыл.

Выпала «золотая» пластиковая карточка Фонда защиты бродячих животных.

— Ни в чем себе не отказывай! Это же надо, какого небеса послал мне сына! Дай я тебя поцелую… Подлец ты эдакий! Поросеночек!

4.

Светящийся Монах, вопреки обещанию, больше не объявлялся.

Конечно, это был психологический срыв, мозговой глюк и эмоциональный морок.

Арсений чертил немудреные таблицы, снимал с пластиковой карточки деньги, жизнь, ёлы-палы, как ни крути, налаживалась.

В свободное время с Настей вел светскую жизнь. Посещал модные театральные постановки, постмодернистские вернисажи, элитные артистические тусовки.

Как-то после концерта Пола Маккартни они шли по Красной площади.

— Ты веришь в возрожденье России? — спросила Настюха.

— Само собой.

— Когда стану журналисткой, то буду писать исключительно о добрых и хороших людях. Русского Левшу найду, сдружусь с космонавтом, съезжу к пограничникам Зауралья.

— Верный настрой. Плохое есть, но с каждым днем, к шаману не ходи, его все меньше и меньше.

— Зло само рассосется! — засмеялась милашка. — Всё будет как в индийском кино.

— Это как?

— Брат найдет сестру, отец сына, дед внука. Все смеются, обнимаются, поют и танцуют.

При упоминании деда Арсений отчаянно загрустил.

— Ты в это не веришь? — Настенька кусала алые губки.

— Ты в курсе, что папин фонд создан на бабки оружейников?

— Каждая держава должна уметь себя защитить. Это же ключевой принцип демократии.

— Зачем я деду брякнул об этих оружейниках? Как-то слетело с языка.

— Поцелуй меня. Всё будет хорошо.

5.

Как-то неприметно, шажок за шажком, грянула война с Монголией. О существовании этой страны потомственных гуртоправов не все и знали.

Один обкуренный анашой монгольский пограничник шутки ради выстрелил, наш, понятно, ответил. И пошло-поехало. На территорию Монголии победоносно вторглась наша Зауральская танковая бригада. Однако и аборигены оказались не промах. Оказывается, они были отменно укомплектованы японско-китайской подлой военщиной.

Котировки нефти и газа сразу взлетели под облака. На Россию обрушился золотой дождь. Русаки ощутили невиданный патриотический подъем. День и ночь из окон раздавалось:

Вставай, страна огромная!

Вставай на смертный бой.

С фашистской силой темною.

С монгольскою ордой.

— Арсюша, ты пойдешь добровольцем? — Настя обняла любимого за талию.

— Куда ж он от тебя?! — потирал ладони Михал Иваныч. — Ты ж на сносях.

— Родится мальчик, — смущенно тупила глазки девчушка. — Хотела его назвать Тамерланом, да вот передумала, исходя из нынешней геополитической обстановки.

— Назовем Ваней, — тихо произнес Арсений.

— Дай я тебя облобызаю! — кинулся к нему тесть.

В комнату, таща за собою задние лапы, вползла кошка Фекла. На ней вбежал агорафоб Аргус, бурно погадил в углу.

Иваныч потянул тестя за рукав:

— Пойдем, я тебе хочу кое-что сказать.

Вышли на широкий балкон, с видом на памятник Булату Окуджаве, воспевшему глухие арбатские дворики.

— Мне дочка говорила, ты о химлаборатории грезишь.

— Есть такая буква.

— Под зданием нашего фонда находится секретная разведшкола. С тиром, бассейном, спортивным залом, учебными классами. Короче! Я поговорил с генерал-лейтенантом Геннадием Артамоновичем Поповым. Ты же защитил диплом о пластитной взрывчатке?

— Сдал на отлично!

— Вот и возглавишь эту лабораторию. Нужно сделать привязку к монгольским диким степям. Справишься?

— Это, папа, моё.

— Какой же правильный выбор сделала Настя!

6.

С внезапной вероломностью на Монголию наскочил Китай. И тут Россия, разом позабыв о своем бронетанковом вторжении, грудью стала на защиту братской Монголии. Защиту эту тут же окрестили интернациональным долгом. Подсуетились и США, они уже давно точили зуб на Поднебесную, десяток авианосцев двинул к Желтому морю.

— Пошла потеха! — бешено курсировал по залу квартиры Михал Иваныч, отшвыривая прочь нечаянно подвернувшихся увечных котов и псов.

— Как бы война не докатилась до ядерной, — пробубнил минорно Арсений.

— Когда Настя рожает?

— Через недельку…

Светящийся Монах пришел за полночь. Арсений еще корпел в секретной лаборатории.

Черная сутана визитера осыпалась фосфорическим огнем. Откашлялся, посуровел:

— Разочаровываешь ты меня, внучок. Ой, как разочаровываешь!

— Я же вернулся к химии.

— Так я же о созидании мечтал, а не о смертоубийствах.

Дедушка махнул рукой, по лаборатории пронесся фейерверочный вихрь.

Призрак сгинул.

И что вы думаете?

Взрывчатка Арсения, его ноу-хау, стала творить чудеса.

Всего несколько взрывов в Монголии и война пресеклась. Видимо, навороченный пластит рассеивал флюиды добра. Янки побратались с китайцами. Мы с ними обоими. С Монголией мы побратались до самого гроба.

Родился и сынок. Пять с половиной кило, глаза голубые как небо, волоски, что рожь, рыжие. Назвали его Тамерланом. Так сказать, привет братской Монголии!

Глава 14. ЗНАМЕНОСЕЦ

1.

Алый стяг мятежа был передан ему в руки. Сотни очаровательных барышень каждую ночь готовы с ним разделить страстное ложе любви. Ну, как сказились! Морок очарования. Явно они в нем видят кого-то другого. При его-то весе в 163 кг, запущенной стенокардии, тяжкой отдышке, наконец, возрасте, в следующем году ахнет гробовой полтинник.

Митя Гжель вел на радиостанции «Эхо» передачу «Поверх барьеров». На Фейсбуке у него тысячи друзей. Проза его в самом элитном издательстве выходит тиражом в четверть миллиона. И это, заметьте, в стране почти не читающей. И, самое главное, козырный артист театра на Таганке, Мотя Тузиков, исполняет под гитару провокационные частушки Димы. Похоже, он — самый востребованный продукт на рынке. Число кликов астрономическое и обвально растет с каждым днем.

— Даша, касатка, завтракать будешь? — Митя подошел к зарешеченному окошку в запертой двери.

— Я не Даша, а Магомет.

— Сегодня Магомет? Ладно. А что насчет еды?

— Магомет страшно проголодался.

— Бегу, душка…

Да-да, причина его яростной революционности — незадавшаяся семейная жизнь. Первая жена, Ангелина, пятнадцать лет назад выпала из окна. Вторая, Вероника, неосторожно шагнула под колеса подмосковной электрички. Эта третья, совсем молоденькая, обкурившись травки у революционного костра на Баррикадной, стала считать себя пророком. Причем, мужского пола. То Буддой, то Магометом, то Иисусом.

Как же в жизни всё-то запутано! Добро и зло нерасторжимы. Все сплавлено в какой-то слиток. Будто полюса магнита. Не разорвешь.

Покормив жену, Митя пошел прогуляться.

Просто так на улицу и не выйти. Слишком узнаваем. Растиражирован интернетом в миллионах фотках. Поэтому он переодевался в костюм бабы-бомжихи. Дырявые грязно-белые кроссовки. Чумазый сарафан с поролоновой накладкой грудей, зад имелся и так подходящий. В руке дырявый пакет из «Магнита» с жестяными банками из-под пива. Да! На голову, понятно, парик со спутанными седыми лохмами. Тщательно, само собой, пришлось перед карнавалом побриться.

Митин дом располагался покоем на Тверской-Ямской, неподалеку от памятника В.В. Маяковскому. Место козырное, жаль только из-за ежесуточного потока машин для житья почти нестерпимое. Да, к тому же, по вечерам сайгаками так и шмыгают путаны, а за ними бравая полиция с нанодубинками из Сколково.

Ага, вот и первая баррикада возле отеля «Пекин». Внавалку всякий строительный хлам, ржавая панцирная кровать, раскоканный унитаз, кресло без ножки, зачем-то подушка с торчащими перьями… Вокруг этого нагромождения радостно топчется дюжина неоперившихся парней и девчонок. В десяти шагах смущенно стоит карликовый полицай, хлопает глазками с детскими ресницами.

— Как дела? — спросил Гжель.

— Топай, бабка! — нахмурилась девица в платьице-секси.

— Ты чего? — толкнул девушку долговязый пацан в дырявой майке с надписью «Kill Barbie». — Это же наш народ! Ради него мы вышли на баррикады.

Митя Гжель обиженно хлюпнул носом.

Парень достал жестяную флягу:

— Накатишь, мать? Чистый спиртяга! Забирает влёт.

— Благодарствую. Не пьющая я. Верую в Иисуса Христа.

— Тогда, старушка, послушай свежую частушку Мити Гжель.

— Я больше по Пушкину… — Митя зашкандыбал наискосок, к «Рюмочной».

2.

Эх, если бы вернуть всех жен! Или хотя бы привести в чувство Дашеньку-Магомета. Плюнул бы он на Москву с высокой Останкинской башни, уехал в пустующий бабкин дом под Орлом, стал бы удить из полноводного Орлика полосатых и колючих окуньков да скользких подлещиков, собирать грибы, ароматных рыжиков и опят по осени пропасть.

В «Рюмочной» пусто, лишь какая-то долговязая тетка в черном плате доливала в бокал с пивом водку «Столичная».

— Можно? — Митя подсел к старушенции.

— Садись, Митя Гжель.

Дима подпрыгнул как ошпаренный:

— Вы меня, мадам, с кем-то путаете.

Бабка отвернулась от барной стойки, приподняла парик:

— Не узнаешь? Садись, браток. В ногах правды нет.

Гжель испуганно сел. Под седым париком он узнал саму вертикаль, президента РФ, Юрия Абрамкина, повелителя небесных сфер и океанских глубин.

— Вы?.. Без охраны?..

— Думаешь, один ты такой дюже вумный? Мне ФСБ отчет по каждой твоей вылазке мечет на стол. Видео- и аудиоматериалы. Отходишь куда-нибудь отлить, а мне — бац! — анализ мочи. Если повезет. и кала. С почками у тебя, браток, что-то не то. Видать, камни. Проверь. Да и с сахарком нелады. Забудь, хоть на неделю, о сладком.

— Надо выпить! Срочно!

— Гарсон, то же, что и мне, для моей любимой сестренки.

Хлопнули «ерша», в голове малехо прояснело.

Юрий Иванович положил на плечо Мити Гжель державную ладонь.

— Скажи, старушка, за что вы меня все так ненавидите? Я будто вам кость в горле.

— Ну как же?! Коррупция, кумовство, вороватые нанотехнологии и космос, опять же Сколково… Одна подлая война в Украине чего стоит.

— Значит, я дьявол во плоти? И Вельзевул моя фамилия?

— Типа того… Зло в чистом виде!

— Ни одного белого пятнышка?

— Что вакса.

— Врешь! Даже на солнце есть пятна. А частушки твои — ничего, талантливые. Я их иногда по утрам слушаю. В ватерклозете. Облегчаться легче.

— Вы не можете такое говорить! — побледнел Гжель. — Вы же другой. Совсем!

— Эх, что ты обо мне знаешь? Я в курсе всех народных чаяний. Вчера, например, одевался провинциальным батюшкой с латунным крестом. Позавчера отставным контр-адмиралом с золотым, сучка, кортиком. Я же вас, подлецов, насквозь вижу. Вижу насквозь, ан люблю. Но что я могу? Я в ловушке, в капкане.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— А кому? Ты же мой антагонист. Лучше всего видишь мою слабину. Я ведь твои скелеты в шкафу знаю. Дашу-Магомета, не ссы, мы вылечим. Не вопрос. Есть у меня знакомый нейрохирург из Берна. Входил, кстати, шорт-лист Нобелевки. Неглупый дядька. Хотя заложить за воротник ой как любит. И как и у тебя диабет от сладкого.

Митя крепко хлебнул «ерша»:

— Что попросите взамен?

— Я предлагаю тебе стать моим советником по борьбе с коррупцией, — президент задумчиво почесал свою знаменитую малиновую бородавку на щеке.

— Не смешно, господин президент…

— Какие тут шутки?! Россия, чувачок, если не заметил, на краю пропасти. Или ты увильнешь к своим частушкам?

3.

Домой Гжель возвращался пошатываясь. Вертикаль определила на раздумья всего неделю. Хотелось бы, да не пожуешь сопли.

Покормил Дашу овсянкой на топленом вологодском молоке.

Женушка отправилась баинькать.

Тут под его окнами, жил он на пятом этаже, раздались истовые крики: «Митя Гжель! Митя Гжель!..»

Мать их так, фаны…

Вышел, что фюрер, на балкон. Махнул правой и левой рукой. Предоргазменный рев залинковал массы. Человек триста, не меньше. В детстве фильм такой глядел, «Триста спартанцев», снятый кажется в ГДР, в стране которой уж нет, как, впрочем, кажется, и самих спартанцев.

А народ-то явился не с пустыми руками. Возникли три искусно сделанные из радужного тряпья куклы. Вылитый Юрий Абрамкин! В полный человеческий рост. Со знаменитой малиновой бородавкой на левой щеке. Или это только мерещится?

Первую куклу толпа с агрессивным визгом повесила за шею и подняла под облака на бамбуковом шесте.

Второй оторвали голову (особенно старалась одна пышнотелая дамочка в красных туфельках на высоком каблуке), облили бензином, чиркнули зажигалкой.

Третью бесхитростно растоптали ногами.

Митя трясущимися пальцами нащелкал со стикера мобилу президента:

— Я согласен.

— Завтра в 11.00 приходи к Спасской башне. Напою тебя цейлонским чайком с маковыми баранками.

— Заметано…

— Пока, козырный бунтовщик. Не грусти.

— Один вопрос! Старухой являться или в натуральном виде?

— Конечно, старухой. До поры до времени всю эту операцию будем держать в строгом секрете. Иначе тебя мои фаны линчуют, как тех гребаных кукол. Я же по своим секретным каналам все отслеживаю. Им бы, подлецам молокососам, детей строгать, а они жгут разные чучела. Ты скажи мне, откуда у хомо сапиенса такая дикая страсть у уничтожению? Прав был старина Фрейд со своей сублимацией. Ах, как прав!

Толпа под балконом стала расходиться, пара раз выкрикнув харизматичное: «Митя Гжель!»

— До встречи… — президент РФ резко отрубил линию.

Дима глянул в тюремное окошко Даши.

Девочка его дремала, свернувшись калачиком. Поразительно, именно этого Магомета-Иисуса-Будду он любил сильнее всего. Скуластую, конопатую, с толстыми лодыжками. Вспомнить только, какой же у них закрутился упоительный роман лет семь назад в Гаграх! Он тогда весил не 163 кг, а всего 80. Безвестный журналист. Жил от зарплаты до зарплаты. И был оглушительно счастлив.

Куда всё делось? Куда сгинуло? Будто засосало в злую воронку.

Митя щелкнул ключом, зашел в комнату затворницы, сел на кровать, покрытую серым солдатским одеялом. Погладил русую голову. Что ж ты, дуреха?! Вылечим тебя родная. Поставим на ноги. Ты же у меня начинающий бард. Песни у тебя о любви, а это для людей самое нужное. Злоба, как соляная кислота, выедает души.

Поцеловав Дашу в лоб, отправился спать. Завтра поворотный денек, надо набраться сил.

И снился ему Юрий Абрамкин. Будто они с ним прогуливаются возле Москвы-реки, у Крымского моста, садятся на скамейку под благостно цветущей липой, Абрамкин по-сыновьи кладет ему голову на грудь и просит: «Спой колыбельную, мама!» И Митя почему-то поет: «Злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал…» Что-то из Лермонтова. Или, мать его так, из Брюсова.

4.

Ровно в 11.00 Митя Гжель был в Спасской башне, у президента. Пили цейлонский чаек с маковыми валдайскими баранками и солёными сушками, говорили о главном, о сущем.

— Ты думаешь отсюда, из Кремля, так просто выйти? — подмигнул Абрамкин. — Шалишь! Войти еще так-сяк, а вот выйти! Либо тебе пулю в висок, либо в зад с «Новичком» ядовитый зонтик.

— По-моему, вы драматизируете, — Митя с треском раздавил в кулаке сушку с ядреной солью.

— Я тебе все объясню. Прямо на пальцах. Вся моя администрация состоит из двух враждебных анклавов. Первая, самая могучая, банда педиков, во главе с Ванькой Альбиносом. Вторая — бывшие гэбэшники. Единоначалия у них нет, поэтому они послабее. Ты — либо туда, либо сюда. Меж двух стульев усидеть не удастся.

Митя вертел головой. И чего, спрашивается, СМИ талдычат, что президент живет в сказочной роскоши? Типовой зал провинциального музея. Масляные картины по стенам. Безвкусная лепнина потолка. Под ногами желточный паркет. Пошлость и заунывная скука…

— Чего оглядываешься? — усмехнулся Абрамкин. — Мне эта дизайнерская хрень самому не нужна. Всё обрыдло! Уехать бы отсюда к бабке Агафье в Воронеж. Удить окуньков да плотвичку. Собирать рыжики-опята. Ходить по развесистую клюкву. Ты любишь клюкву?

— Бегите отсюда! — толстый живот Гжеля заколыхался студнем.

— Найдут стервецы… — тыльной стороной ладони президент оттер с нижней губы чаинки. — выроют из-под земли… Значит, решился?

— Есть сомнение.

— Говори, не менжуйся.

— Уж очень вы всем опротивели. Вы да вы. 22 года исключительно вы. Как Микки Маус. Как узор на обоях. Дайте кому-нибудь другому посидеть на российском троне.

— Не я решаю… — сокрушилась вертикаль. — Я сюда посажен типа живого Будды. Когда моя миссия завершится — решать другим. Я их, этих других, даже не знаю. Хотя издалека видел. Очень издалека.

Митя тяжело задышал. Схватился за грудь.

— Ты чего? — испугался президент.

— Вам разве не докладывали, у меня букет болезней.

— Сколько живого веса?

— 163 кг.

— Кило 60 надо бы сбросить… Есть у меня один тайский массажист. Отставной резидент из Вьетнама. Месяц-другой и будешь скакать мускулистым кузнечиком.

— Вашими бы молитвами…

— Ты мне верь! Давай-ка я тебе покажу свои семейные фотки. Нужно же нам друг к другу ощутить симпатию. Идти же, как альпинистам Володи Высоцкого, в одной связке. Помнишь, если друг оказался вдруг?..

5.

Сели пред фотоальбомом почти обнявшись. Листают.

…Голенький Абрамкин сидит в цинковом корыте на даче. Будущей вертикали всего годик. В руке цепко держит пластмассовую золотую рыбку. Тоненькая его мама в простеньком сарафане мылит будущему президенту голову дегтярным копеечным мылом.

…В пионерском лагере «Экспресс» под Кабардинкой. В огромных, каких-то шутовских, голубых шортах. На груди у него золотая медаль триумфатора забега в мешках.

…В Мытищинском загсе рядом с невестой Алиной Борисовной Альпенгольц. На Абрамкине сторублевый костюм из народной Польши. На Алине глупая корона из стекляруса.

— Я такой же как ты! — усмехнулся Абрамкин.

— Ну, где мне тягаться… Вы войдете в анналы. В историческом пантеоне, типа, Сталина.

— Самоуничижение паче гордости! — Абрамкин погрозил ему указательным пальцем. — Значит, так… Готовь свою Дашу к отправке в швейцарскую клинику. Магометов и на Востоке с избытком. Слыхал, она песни поет о любви. Могу посодействовать с записью её альбома.

— Я в вас так ошибался…

— Автомобиль «Крутояр» завтра в 8.00 подойдет к твоему подъезду. Готовь благоверную, — протянул Мите руку.

Гжель потянулся губами к ладони президента.

Абрамкин отдернул руку, помотал кулаком:

— Ты чего? Ошалел? Лучше подскажи, как мне вернуть народную любовь.

Дмитрий опустил голову:

— Отдайте им бабки. Сколько вы натырили лично?

— Миллиардов двадцать. Или шестьдесят. Я не считал. Не в деньгах, сам понимаешь, счастье.

— Швырните их в общий котел. Люди оценит.

— А не прикончат ли меня педики-альбиносы и отставные гэбешники?

— Вы дело представьте так, мол, им самим это выгодно.

— Ты дьявольски умен… Хочешь я тебя со своей женой познакомлю? Алиной Борисовной? Телка они ничего. Стервозная только. И богомольная — страсть. Вся в крестах, в золоченых иконах, в каких-то, мать их ети, паникадилах.

— Как-нибудь в другой раз. Побегу домой, готовить Дарью к отправке в Швейцарию.

— Беги, толстяк! Беги… И жри, умоляю, поменьше.

6.

Покаяние Абрамкина утроили сразу после программы «Время». В студии президент РФ и Митя Гжель, извечный антагонист, по воле небес баловень народа.

— Революционная ситуация на Руси возникла исключительно в плоскости морали, — Гжель вытирал со лба обильный пот, слепили и ужасающе пекли софиты. — Один жрет икру из золотого ведра, другой лакает помои из свиного бака. Некрасиво и подло!

— Я с Митей согласен! — заиграл желваками г-н президент. — Сразу после эфира все свои натыренные бабки я шваркну в общий котел.

— Что такое? У меня слуховые галлюцинации? — ведущий повернулся к режиссерскому пульту.

— Пользуясь случаем, — Гжель выжал носовой платок на пол, — спешу сообщить следующее. Я становлюсь советником Абрамкина по антикоррупционным вопросам.

Режиссер трансляции, трижды разведенный, мастер спорта по тайскому боксу и русским шашкам, грохнулся в обморок.

Вот так-то…

И что вы думаете?

Две мафии из президентской администрации сначала люто напряглись, а потом побратались. С российской экономикой, после финансового вливания, произошло чудо. Разработки Сколково оказались востребованными. Через полгода страна слезла с нефтегазовой иглы. Заколосились тучные нивы, задымили фабрики и заводы. В РФ потянулся поток репатриантов из США, Германии и Мозамбика. И как потянулся! Гневно отплевываясь на мерзкую чужбину.

В один замечательный июльский день Митя Гжель показывал Абрамкину свои семейные фотки.

…Вот его мылят в цинковом ведре.

…Вот он в пионерском лагере «Красные дьяволята», под Геленджиком.

…Вот с первой покойной женой в Люберецком загсе.

— А ты похудел! — президент толкнул Гжеля в плечо. — Сколько скинул?

— 37 кг.

— Надо еще.

— Стараюсь. Перешел исключительно на кисломолочные продукты. Жую вологодскую морковку.

— На следующей неделе можешь забирать свою Дашу из Берна. Больше Магометом, или кем там еще, себя не считает. Кстати, я дал распоряжение создать народный сайт, чтобы почитатели бардовской песни скинулись на ее первый альбом. Сам не могу ей финансово помочь, отдал всё бабло. Не оставил себе ни копейки, ни цента.

— Юрий Иванович, вы — святой!

— Ты, брат, не утрируй… Я обыкновенный. Из гущи народной. Так сказать, народная мозговая косточка.

Глава 15. КОНФОРМИСТКА

1.

В то летнее утро чувствовала себя особенно счастливой. Еще бы! Красавица, всего 18, первый курс МГУ за плечами. Она щелкает каблучками золотистых туфелек на главной улице столицы, Тверской. Впереди бескрайняя жизнь, неисчерпаемые возможности.

Услышала шум тормозов.

— Эй, красотка!

Обернулась. Черная «Инфинити» с номером 222. Из окошка глядит седой мужичок с черными глазами. Под полтинник. Не хачик. Бизнесмен, наверное. Или водила.

И зачем оборачивалась? Оно ей нужно?

Зацокала дальше.

Дверь щелкнула. Быстрые шаги. Кто-то ее хватает сзади за локоть.

— Я же не чеченский террорист! Куда бежишь?

— Что такое? — вырвала руку.

С ног до головы отсканировала наглеца. Точно, под полтинник. Гусиные лапки морщин у глаз. В черной майке с изображением черепов. Мятые черные брюки. Простецкие босоножки. К тому же, на полголовы ее ниже.

Незнакомец достал из кармана брюк визитку.

— Держи. Предлагаю вместе позавтракать.

— С какой стати?

— Ты подумай…

Читает визитку: «Генеральный директор «Нефтегазмонтаж», Артемий Вальдемарович Погребальский.

«Фамилия фейсу соответствует!» — усмехнулась про себя Ира Скворцова.

Честно говоря, денег у нее было — кот наплакал. А кушать хотелось. Только в машину она к нему не сядет.

— Где будем завтракать?

— Умница! — Артемий достал пачку «Парламента», закурил. — Тут за углом забавная кафешка открылась, «Три поросенка».

Не соврал. Прикольно! Официантки в пластмассовых масках поросят, метрдотель в маске матерого хряка.

Ира заказала себе торт «Оргазм Дездемоны» и молочный коктейль «Катарсис». Артемий — 150 г армянского коньяка под нарезку лимончика.

— Странный у вас завтрак… — скосилась Иринка.

— С желудком что-то.

— А как же коньяк?

— Дезинфекция.

Разговор не клеился. Да и о чем можно говорить с пятидесятилетним челом?

Артемий все хмурился, нещадно курил, в пепельнице уже горка окурков в рифме с горой человечьих черепов на майке.

Ира скушала два куска торта с вишневой прослойкой, выпила пару коктейлей. Оттерла носовым платком пунцовые губы.

— Ну, вот и всё?

— Могу рассказать смешной анекдот о воскресшем покойнике на жидовском кладбище.

— Не люблю анекдоты, — Ира встала.

— Сядь… — тихо попросил Артемий. — Предлагаю тебе работу в своей фирме.

— Я студентка, на очном.

— Пару часов, думаю, в день найдешь. Будешь кататься, обещаю, сыром в масле.

2.

Служба оказалась не бей лежачего. С правого угла перекладывай бумажки в левый. Ведет ли трубы этот «Нефтегазмонтаж»? Или в духе времени просто пилит бабки? Какая, блин, разница!

Похоже, Артемий Погребальский был необходим только для того, чтобы подписывать бумаги с фирменным бланком. Сиднем сидел в дубовом кабинете, перед ним специальный пылесос дымоуловитель, курил без передыха «Парламент», с красным фломастером штудировал Ницше.

— Артемий Вальдемарович, только не обижайтесь, почему вы всегда такой мрачный? — Ира принесла боссу поднос с арабский кофе и булочками.

Гендир постучал коротким и толстым пальцем по тому Ницше:

— Сердце умных в доме плача. Сердце глупых в доме веселья.

Ира сморщила губки:

— После первой зарплаты сердце у меня в доме веселья. Это все мои стипендии за пять лет. Одним чохом. Спасибо!

Погребальский затушил бычок в пепельнице-патроне:

— Есть у меня, госпожа Скворцова, на вас далеко идущие планы.

— Трахнуть хотите?

— Фу! Какое падение нравов у современной молодежи… Кто же о божественном говорит в открытую? Да таким мерзким словом?

Иришка одернула юбку:

— Вы вне мейнстрима.

Артемий Вальдемарович подошел к Ире, зрачки его расширены во всю радужку:

— Предлагаю тебе свою руку и сердце.

— Сердце, которое в доме плача? — не сдержалась Ира.

— Не иронизируй. Ирония — душевная болезнь, вроде онкологии. Иди, лапка, подумай.

Скворцова не курила, а тут стрельнула сигаретку, выскочила на улицу. Контора располагалась рядом с детским садом «Русская березка». Детки лепили из песка что-то вроде крокодила. Воспитательница что-то болтала по мобиле.

Покурить вышла и главный бухгалтер, Галина Алексеевна, за ней ее подружка Елена Викторовна. Галине за пятьдесят, Елене под тридцать.

Галя подмигнула Иришке:

— Сватался?

— Ага…

— Мы через это прошли, — ухмыльнулась Елена.

— Уже разбежались… — глубоко затянулась Галя. — Правда, и не записывались. У него есть официальная жена, как ее, Маришка.

3.

В предсвадебный вояж отправились всем гаремом. Галя, Лена, официальная жена Маришка, Ира и, понятно, сам г-н Погребальский.

— Святые камни Европы должны дать мне совет… — хмурился Артемий. — Развод с Маришкой — шаг сугубо серьезный.

— Ты, главное, денежек мне побольше оставь, — улыбалась Маришка с озорными ямочками на щеках.

— Об этом, старушка, не волнуйся. Есть у Плутарха замечательный рассказ, как престарелый Цезарь спал меж двух девственниц. Пальцем не трогал. Поднимал свою, так сказать, ментальную сущность.

— Я не девственница, — потупилась Ира. — Был неудачный роман с парнем из «горячей точки».

— Переживем как-нибудь.

Курили с Галиной у Венецианского канала.

— Он крейзи? — спросила Скворцова.

— Все мы немного сумасшедшие.

— Зачем он потянул с собой весь кагал?

— Спроси у него… А лучше не спрашивай. Если повезет, родишь ему бэбика. Сразу пройдешь в дамки. Маришке он денег много не даст. Жмот еще тот. А под бэби отвалит.

Артемий в город не выходил. Сидел, как сыч в дупле, в отеле, конспектировал Ницше. Когда барышни возвращались с хрустящими пакетами, он огорошивал их очередной цитатой:

— Ницше сказал, что Бог умер. Я с ним, увы, солидарен.

Ира делилась своим впечатлением с Маришкой:

— Какой же он нудный… Как ты его терпела?

— За такие бабки? Он же везунчик, родился в рубашке.

— В смирительной?

— Не иронизируй! Ирония — это болезнь.

— Его словечки.

Во французском Лилле Погребальский преподнес Ире огромный букет роз:

— От чистого сердца! Сегодня я буду спать меж тобой и розами. Аккумулятор души, как Бобик, сдох.

— Это шутка?

— Девочка, меня мучают кошмары. Нужна подпитка. Ты можешь спать в одежде. Обещаю, на честь не посягну.

— М-да… Даже обидно.

4.

Никогда бы не подумала, что у Артемия такой живот. Как у бабы на сносях! Мужское естество терялось в буйной растительности.

Чудные дела творятся на белом свете! Он, действительно, и пальцем не тронул. А Ира уж изготовилась царапаться, визжать, кусаться. Тихо заснул, захрапел: «Хрррр…»

— Он святой! — доложила с утречка г-жа Скворцова Гале, Лене и Маришке. — Не прикоснулся. Но какой пузатый!

— Есть такая буква! — захохотала Маришка.

Галя достала из шелкового пеньюара пузырек:

— Знаете, что это такое?

— Виагра? — подмигнула Лена.

— Типа того. А купила сии таблеточки в Амстердаме. Приводят мужчин в образцовую форму. В сто раз круче пресловутой Виагры.

— Сколько нужно? — облизнула губы Иринка.

— Достаточно одной таблетки.

— Я бы сейчас кофе с наслаждением испил, — вывернул из спальни Погребальский.

— Артемий Вальдемарович, всё устрою, — Галя метнулась на кухню, выдернув из руки Иры склянку.

Погребальский внимательно поглядел на суженую:

— Как тебе после сегодняшней ночи?

— Всё Ок!

— А я вот несколько раз просыпался.

— Почему? — сощурилась Ира.

— Да наколол о шипы роз жопу. Извини за вульгарность. Иначе как скажешь?

5.

Галину и Елену она уволила. После свадьбы (Ира вся была в белоснежных брюссельских кружевах!) Погребальский все на нее переписал, теперь она хозяйка бизнеса.

Маришку оставила при себе из жалости, в качестве экономки. Артемий Вальдемарович, зараза, на отступные не особо расщедрился.

Хвала амстердамским таблеткам! Буквально через несколько недель у Артемия втянулся живот, разгладились морщины, седина напрочь исчезла.

Секса же до сих пор не случилось. Диспозиция та же — 33 розы и Иришка. Только теперь, на правах жены, она спала голой.

Господи, как же убивались Галя с Еленой, когда выведали, что г-н Погребальский переписал на Иришку весь бизнес! Как же были перекошены их физии! Смех, да и только.

Теперь это все в прошлом…

С легкой душой вышвырнула их на улицу.

Дел у Ирины много. Учебу в МГУ она не бросила. Пишет курсовую «Непротивление злу насилием», по Льву Толстому.

— Дорогуша, а у тебя была с Погребальским любовь? — между делом спрашивает она Маришку.

— Даже секса не было.

— Он импотент? Голубой?

— Хм… Как тебе сказать? Долбанутый.

Ирочка встает, потягивается. Молодые ее упругие груди распахивают халат. Широко зевает:

— Оно и к лучшему…

Маришка за компанию зевнула, перекрестила свой рот.

Ира удивилась:

— Ты верующая?

— Деревенская. Из-под Воронежа я. Там так хорошо! Осенью как пойдешь по грибы. Лисички, опята…

— Поганки! — захохотала Ирина. И сразу же помрачнела: — Извини, родная. Ирония — это злая болезнь. И заразная. От муженька, блин, подхватила.

Глава 16. АЛЬФА-САМЕЦ

1.

Ночь напролет президент РФ, Юрий Абрамкин, ворочался без сна. Щемило сердце. Несколько раз вставал, пил валокордин, тупо глядел на блеклую луну. Утром же вызвал штатного психоаналитика, Вадима Жакова. Рассказал о кручине.

Жаков, двухметровый джентльмен, статный и узкоплечий, в очках с могучими диоптриями, задумчиво теребил свой нос:

— Юрий Иванович, скажите откровенно, что вас тревожит?

— Разлюбили меня на Руси. Вдруг! Обвально… Единым, мать его ети, чохом.

Вадим задумался:

— Разрешите пойти с козырей?

— Как же еще?!

— Достали уж вы всех своей энергичностью. Ваша фамилия растиражирована как Микки Маус.

— Так помоги мне! Чего сопли жевать?

— Н-да… — Вадим Вадимович упруго прошелся по кабинету, поглядел в окно на Храм Василия Блаженного. С расписных куполов на жопках скатывались вороны, врачуя свой геморрой. — Я себе в помощницы взял Светлану Федякину. Спец по птицам. Этолога.

— Ну и?

— Этология изучает сходство сценариев поведения животных и хомо сапиенса. Все наши болезни надо шукать в глубинных, так сказать, сокровенных инстинктах.

Абрамкин заиграл желваками.

— Зови Федякину!

Светлана оказалась тощей сорокалетней девицей, с удивительно молодо торчащими грудями. Не силикон ли? Смелое декольте соответствовало летней поре, конопатые плечи. В синих ее очах читалась стальная воля.

— Вадим Вадимович вам передал суть дела?

— Без всякого сомнения. И я вам помогу. По дороге в Кремль видела двойную радугу. Знак, к бабке не ходи, добрый.

Абрамкин не верил в приметы, нахмурился:

— Каков алгоритм излечения?

— Завтра мы с вами отправимся в зоопарк, на Баррикадной. Я там, после защиты кандидатской о грачах и синицах, провожу опыты на макаках.

— Странный переход у вас с птиц…

— Мы все очень похожи. С крыльями и без.

— Может быть… Давненько я не был в зоопарке. И как там макаки?

— Этология утверждает, что любой руководитель страны — это вожак, альфа-самец стада.

— Меня так америкосы обзывают, — скривился Абрамкин.

— Они правы! Знаете, когда стая ворон садится на дерево, то на верхушку опускается именно альфа-самец. Птичий царь! Почти бог… Козырь!

2.

Из-под рыжего парика по вискам струился пот. Нос под силиконовой нашлепкой люто чесался. Припомнив легендарного Шерлока Холмса, Абрамкин приказал загримировать себя а ля русский мужик. Вот теперь и мучился в костюме Ивана Сусанина 21-го века. На него все косились. Ватник и мешковатые портки резко контрастировали на городском ландшафте. Вернется в Кремль, пропесочит блядских пиарщиков.

— У вас борода отклеились, — прошептала Света.

— Кретины… — президент, поплевав на пальцы, примастырил лохмы.

У вольера со львами стопорнул. Вот как должен выглядеть истинный президент. Могучий, вальяжный, чуток даже сонный. А у него после появления белоленточной оппозиции левый глаз истерично подергивался. Несолидно. Попросту глупо.

— Юрий Иванович, львы нам без надобности, — Света потянула его за локоть. — Моя лаборатория сразу за клеткой с попугаями Ара.

— Как чешется под бородой! Чем же они ее приклеили? Клейстером? «Моментом»?

— Зачем вы так обрядились? Еще напугаете моих зверюшек.

— Как это зачем? Чтобы обойтись без охраны, лакейской помпы.

— Снимите бороду. В ватнике вас и так никто не узнает. Без дюжины бронированных джипов, без свиты, вы немыслимы.

Абрамкин сорвал бороду. Даже растоптал ее ногами. Потом задумался, поднял ее, сунул в карман мешковатых порток.

Этолог подвела его к стеклянной стене. За ней резвилась дюжина макак.

Абрамкин сковырнул нашлепку носа:

— И чего?

— Видите тот серый аппарат с ручкой?

— Ага.

— Дернешь за ручку, вылетит жетон. Сейчас я макакам покажу, как это работает.

— Жетон зачем?

— Рядом другой аппарат. Оранжевый. Кинешь в щель жетон, вылетит банан.

— Ловко! Давай, показывай подопечным, чего хотела.

— Вы для начала приглядитесь к стаду.

3.

Макаки Абрамкину не понравились. Ловят друг у друга блох, остервенело занимаются публичным онанизмом. Какая-то жестокая пародия на человека.

— Экая шайка! — сокрушенно пробормотал президент.

— Вы меня извините, но они очень похожи на вашу администрацию.

— Попридержи, милая, язычок. Не ровен час отрежут. Новый не вырастет.

— На правду больно смотреть как на солнце.

— Достала ты своими подковырками. Начинай, что ли.

Г-жа Федякина прошла внутрь вольера. Обезьяны обрадовались ей, как своей, мажорно завизжали.

Этолог дернула рычаг. Выскочил пластмассовый кругляк, напоминающий фишку казино.

Обезьяны с вялым интересом следили.

Светлана кинула жетон в прорезь оранжевого ящика, из него тотчас вывалился толстый банан.

Стадо заметно оживилось.

Жирный самец с седыми щеками взял фрукт, вмиг сожрал его с кожурой.

Федякина вернулась к серому ящику. Дернула ручку. К ней тотчас подоспел мускулистый обезьян, вырвал кругляк, метнулся к раздаче бананов.

Но не тут-то было!

Выскочивший банан у него тотчас отобрал вожак с седыми щеками.

У приматов же закипела работа…

Света вернулась к Абрамкину.

— Юрий Иванович, примечайте, как макаки разделятся на три группы.

И верно! Первая группа, трудяги, охотно дергали рычаг, получали жетон, затем банан.

Вторая, добровольные нищие, били себя в тощую грудь, клянчили еду подле ящика.

Третья, самая агрессивная, грабители. Поначалу они забирали бананы у трудяг. Потом, осознав, что столько им просто не съесть, стали отбирать у них жетоны и прятать себе… за щеку. Понятно, конечно, больше всего жетонов за щекой было у альфа-самца. Когда он решал сожрать банан, то аккуратно выхаркивал жетоны себе под ноги.

По вискам Абрамкина потек ледяной пот. Сходство с его администрацией непереносимо жуткое.

— Вот так-то! — ухмыльнулась Федякина. — Нельзя все бабки прятать за щеку. Себя-то узнали?

— Тот… с седыми бакенбардами?

— Ага! Это альфа-самец. Самая лучшая жратва — его. Самые молодые самки тоже. И ведь он никого почти не наказывает. Ему достаточно нахмурить брови да похлопать себя по гениталиям. И проштрафившийся сразу примет позу подчинения.

— Это как же?

— Станет к нему задом.

— Ты о самках?

— И о самцах.

— Так сивый — педик, что ли?!

— Нет, конечно. Однако изобразить трах провинившегося самца он обязан по статусу.

— Значит, нужно делиться? Не все за щеку?

— Не спешите. Есть у меня для вас еще один опыт. С сундуком.

4.

Света занесла в вольер сундук со стальной задвижкой. Показала стаду, как можно в него спрятать излишки жетонов, а замочек закрыть, никто не тронет.

Сивый сразу же уложил свою добычу в емкость. Сел на сундук. Лениво выкусывал под мышкой блох, почесывал зад.

Этолог загрузила оранжевый аппарат новой партией фруктов.

Через полчаса большая часть бананов и жетонов оказалась в сундуке вожака. Хотя он и не забывал кое-что швырять трудящимся-лузерам. Разбойники же грабили работяг, не посягая на сундучный банк альфа-самца.

Иногда обиженные макаки поднимали дикий вой. Хотя были уж все перекормлены, зависть язвила их. Тогда вожак доставал из сундука горсть жетонов и швырял в толпу. Революционный порыв гас мигом.

Президент нервно приклеивал бороду Ивана Сусанина:

— Срочно в Кремль! Постой! А если каждой обезьяне дать по сундуку?

— Доходягам он просто не нужен. Им в кайф просить. В конце концов, все сундуки оказались бы под альфа-самцом.

— Жарковато здесь… — по хребту Абрамкина струился пот. — Да и амбре от дерьма. Ого-го! Ты не чуешь?

Шли мимо скульптурной композиции Заруба Церетели «Триумф скотов», колонна взметнулась выше кремлевских звезд.

— Какое убожество! — кивнул Абрамкин.

— Москвичи и гости столицы очень пугаются. А ведь Заруб отхватил Госпремию.

— Ошибок много… Так что советуешь?

— Избавиться от обезьяньих повадок, приобрести, как это не тяжело, человечьи.

— А как зовут того альфа-самца?

— Тото. Родом из жарких сиамских джунглей.

— Прикажи его привезти ко мне. Пусть служит, так сказать, живым укором.

5.

Тото в Кремль доставили. Поселили в отдельные апартаменты. Сам Абрамкин носил ему овощи-фрукты. Самец без стада страдал. Целый день столбняком сидел в углу. Даже не выкусывал блох. Накрыла его мизантропия.

Юрий Иванович вызвал штатного психоаналитика, Вадима Жакова.

— Вадик, Светка мне предложила идти путем человеческим. Дело сказала? Или это так, бабский бред?

— Одобряю. Совет до чрезвычайности четкий. И пожалуйста. почитайте русских классиков.

После сытного обеда, разогнав как блох, всех референтов и длинноногих секретарш, улегся с книжкой на животе. В окне — маковки Храма Василия Блаженного, истово орут вороны.

Бунин и Чехов показались скучны. Чуть не заснул. Взял свою любимую с детства книгу «Робинзон Крузо».

Как же он устал от своего народа. Вот бы оказаться на необитаемом острове!

К вечеру соскучился по Тото, пошел к альтер-эго. Почесал самцу загривок, из ладони дал финики.

Решил завтра вызвать к себе всех олигархов. Спросить их: «Не лопнет щечка, все бабки тырить?!»

Президент РФ сел рядом с Тото, обнял его за мохнатые плечи.

Тотошка вытянул трубочкой губы, принялся отыскивать в шевелюре Абрамкина блох.

6.

На встрече с олигархами Абрамкин рассказал об увиденном. Для вящей убедительности продемонстрировал Тото.

Богатеи откровенно смутились. Обещали подумать. Заметили, что с кондачки не оторваться от госкорыта с бюджетными заказами.

Смущенно почесываясь, разошлись.

На следующее утро раздался звонок с Лубянки.

— Господин президент, по данным внешней разведки наблюдается массовый отток капиталов на Запад.

— Насколько массовый?

— Круче, чем в последний экономический кризис.

— Сделайте контрольные звонки богачам. Я из них, сволочей, организую трудовую колонию имени Дзержинского, Феликса, мать его, Эдмундовича.

— Логично…

Вызвал Вадим Вадимыча.

— Не хотят делиться-то! — огорошил психоаналитика с порога. — Все прячут в забугорные сундуки.

— Прищучьте!

— Уже дал приказ. Только это как-то не демократично. Не в русле Чехова-Бунина. Метод репрессий. Не наш, согласись, метод.

— Умом Россию не понять.

— Зачем же ты меня сватал к этологу?!

На другой день деньги со свистом вернулись на родину. Активизировались и западные инвесторы.

Зашел узнать о результатах Жаков.

— Ну как там с баблом?

— Вернули! Только на страхе всё это. Сам понимаешь, зыбко.

— Вот! Я к вам с предложением. Последняя разработка Сколково. Вживление в мозг макак золотых нитей. Начните с Тото.

— Это как?

— На осциллографе можно будет считывать его реакцию на то или иное политическое событие. Вы будете поступать в противофазе. В русле Чехова-Бунина.

— Вадик, скажи откровенно, ты свой диплом купил в подземном переходе в метро на Баррикадной?

— Обижаете. Мое фото в МГУ висит на доске Почета.

В комнату прискакал Тото, прижимая к груди плюшевую обезьянку.

— Эх, Тотоша, Тотошка… — вздохнул Абрамкин. — Вживим тебе в мозги золотые нити. Жаль! У тебя здесь и так жизнь не сахар. Иди, милый, ко мне.

Тото подбежал. Крепко, почти по-сыновьи, обнял своего благодетеля.

В глазах Абрамкина блеснули слезы.

Глава 17. ГОБЛИН

1.

Уже не верилось, что когда-то Россия была изобильной и сытой, нефть стоила (подумать только!) аж $110 за баррель. Теперь упала в цене ниже плинтуса. Хотя, что переживать? Бабки все равно утекают в карманы нуворишам-фантомам.

В 2042 году страна откатилась к временам царя Гороха. Правда, поезда кое-где еще ходили, свет иногда зажигался, вода из труб, если повезет, капает.

Такая вот геополитическая обстановка. А, меж тем, Косте Плющеву стукнул тридцатник. Обитал же он в чмошном провинциальном Валдае. Недавно еще работал истопником в котельной завода оптики «Юпитер», пока не закончился мазут, да и сам завод не накрылся медным тазом. Потом томился ночным сторожем муниципального Дома Культуры. Ночью по алтарному залу бывшего храма «Параскевы Пятницы» мотались туда-сюда голодные тощие крысы.

В ДК зарплату ему платить перестали. Сказали, мол, проект заморожен. Пришлось перейти на сугубо натуральное хозяйство. Благо от родственников остался сад с огородом, картошка-капуста, яблоки-груши, даже несколько деревьев черной вишни.

— Гоблин, сходи за водичкой, — просит бабушка Таля.

— Ага. Сам собирался.

На кличку Гоблин Костя не обижался. Прозвище приросло к нему с самого детства. Поводом послужили огромные остроугольные уши, по-кошачьему раскосые глаза и нелюбовь стричь ногти.

Гоблин берет коромысло с двумя ведрами, идет к озеру. Производства все грохнулись, поэтому озерная вода стала изумительно чистой, рыбы развелось в невпроворот, щуки с окунями так, бесенята, и плещут.

Костик оскальзывается на изумрудном гусином помете. Никогда еще в их городишке не было столько домашней птицы. Гуси, индюки, куры… Какие-то даже мордастые, прости господи, индоутки.

Прошел по шатким дощатым мосткам. Черпнул ведром. В глубине мелькнул могучий зеленоватый хребет щуки. Сегодня надо сходить на промысел, порадовать мясцом бабку. Одна она у него. Родители лет десять назад свалили за хорошей жизнью в Монголию.

С коромыслом за плечами вспомнил о телеграмме из Москвы: «Дорогой племянник! Я очень болею. Приезжай проститься. Твой дядя Адам».

Адама Игнатьевича видел только в далеком детстве. Предки возили его малышом в сталинский дом, рядком с Ботаническим садом.

Проститься, конечно, надо. Поезда курсировали по какому-то энтропийному расписанию. То зарядят через день, то месяц вообще ни гугу. Деньги на билет были. Лето выдалось солнечное и с дождиком. Клубника уродилась отменная. На рынке уходила влет.

Вдруг дядя завещал ему квартиру?

Нет, в столице жить не резон. Помрет с голодухи. Но ведь можно продать ее, эту квартиру, за какие-то бабки. Стоит попробовать.

Бабушка Таля о грязный фартук (дефицит мыла) вытирала руки.

— Садись, внучок, испить чай. У меня черничный пирог приспел.

Гоблин налил чай из смородинового листа, глянул на бабку.

— К дяде Адаму надо съездить.

— Само собой… Гляди-кась, даже полковники ФСБ могут быть смертны.

2.

Косте повезло, он сел на поезд с первого захода. И вагон пустой! Ободранная, как липка, столица манила провинциалов, ну, скажем так, вяловато.

— Постельного белья нет! — прихлебнул из пузыря «Столичную» лысеющий проводник с сальной косичкой. — Сортир возле меня не функционирует.

— По барабану… — весело усмехнулся Гоблин.

Состав дернулся. Мимо поплыло багровое здание вокзала, бетонная уборная, напоминающая фашистский дзот, жалкий березовый перелесок.

20 лет не был в Златоглавой. Тогда его сильнее всего поразил поющий фонтан в одном из небоскребов Москва-Сити. Дядя Адам его сводил во вьетнамский ресторанчик «Путь Дракона», накормил брусничными слоеными пирожками, напоил напитком из кактусов. Потом спустились к фонтану. А тот как запел! Тысячи струй взметнулись к хрустальному потолку под «Девятую симфонию» Людвига ван Бетховена. Прожектора превратили струи в мажорную, исполненную истого ликования, радугу.

Как же тогда Гоблин гордился великой страной!

Как это все быстренько сгинуло…

За окном состава проносились леса, поляны, опять леса… Наверное, все это выглядело также и тысячу лет назад. Хорошо ли это? Плохо ли? Кто знает?

Крушение России началось с нескончаемых мелких войн. Сирия, Иран, Украина, затем почему-то Гондурас. Ресурсов у страны тогда было в избытке. Чего не повоевать-то? Микроскопические брани длились из года в год. Материальные и человеческие запасы таяли. Тут еще подгадили японцы, запустили в серийное производство автомобиль на дистиллированной воде. Цены на нефть и газ ухнули как поезд с откоса.

А ведь нынешний год не только юбилейный для Гоблина. Президенту РФ, Юрию Абрамкину, стукнет 90. Его подельнику, премьер-министру Мите Барашкину, уже 77. Чай, не мальчики! Каково им теперь на гнилом пепелище?

Ходили слухи, что вместо мавзолея В.И. Ленину поставят скромный монумент Ю.И. Абрамкину из легированной стали. Хотя это может оказаться и трепом желтой прессы. Странные дела! Нормальные СМИ совокупно окочурились, а эти зловонные поганки, ничто их не берет, процветают.

Как теперь выглядит пуповина Руси, Красная площадь? Когда-то маленький Гоблин ходил по серой брусчатке с замиранием сердца.

— Накатишь? — подсел к нему проводник с сальной косичкой. На откидной стол поставил переносную китайскую лампу на солнечных батарейках, початую бутылку водяры.

Костя сглотнул:

— У меня есть бокалы из Гжели.

— Давай, без понтов! Пей из горла. Я не заразный.

Костик хлебнул. Пальцы ног стали покалывать иголочки наслаждения.

Чмошный стюард занавеской РЖД протер залысину:

— А водка-то ваша, валдайская.

— Единственное производство осталось наплаву.

— Чего в Москве-то забыл? Зарежет голытьба в первом же переулке.

— Дядька родной помирает.

— Проститься, ага, оно святое. Я сейчас огурцов принесу. Малосольных. С хрустком. Отвечаю!

3.

Первым делом отправился на Красную площадь. Ободранное, трущобно замусоренное, метро еще бегало.

Шел от Охотного Ряда. Ошалело оглядел здание Центрального Телеграфа с по фасаду обвалившейся штукатуркой. Впереди замаячили красные кирпичики Исторического Музея.

Батюшки-светы, чего это!

Вся брусчатка из Красной площади выковырнута. Вместо ровной поверхности, когда-то ласкающей глаз, буераки с чертополохом да клевером. Среди зарослей бродят, как в Валдае, куры, индюки да утки… Тут же паслась тощая корова, весь левый бок в засохшем дерьме. Хрюкала свинья с именной жестяной серьгой в ухе. Живность пасла бабушка в драном оренбургском платке.

Костя подошел к долгожительнице. Пригляделся. Бабушке-старушке было не больше пятидесяти.

— Здравствуйте! — поклонился ей в пояс. Может, именно не ей поклонился, а её сучьим вековечным страданиям.

— Ой, какой страшненький! Вылитый Гоблин! — засмеялась москвичка.

— Это опустим… Давно в таком запустении главная площадь?

— Почему в запустении? Глянь, какой клевер!

Костя вертел головой. Часы на Спасской башне стояли. Без пяти двенадцать. Вспомнилось от Люси Гурченко: «Пять минут! Пять минут!.. Это много или мало?» На крыше Мавзолея росла чахлая травка. Шутовские маковки Храма Василия Блаженного беспечно ярились на солнце.

— А часы-то стоят! — сплюнул Гоблин.

— Пару лет уж… К Мавзолею, сынок, подходить не советую.

— Чего так?

— Амбре валит с ног. Протух наш маниакальный дедушка. А средств похоронить его нет. Стырили все начисто.

Гоблин решил прокатиться на Выставочную, позырить как мерзость запустения коснулась Москвы-Сити. Во что превратилась его детская сказка? А уж оттуда дуть сразу к дяде Адаму.

Небоскребы возвышались гнилыми зубами инопланетного чудища. Все окна выбиты. Стены исписаны калом. Причем, само собой, матерно. И, увы, с орфографическими ошибками.

Мимо горделиво прошествовал мальчуган, таща за хвост дохлую кошку.

Костя широко улыбнулся:

— Мальчик, а мальчик! Иди сюда. Дам тебе конфетку.

— Отзынь, гнида!

Гоблин схватил пацаненка за ухо, приподнял с грешной земли.

— Не забирай мою кошку… — захныкал малютка.

— Ты скажи мне, малец, что стало с Москвой-Сити?

Детеныш потирал багровое ухо:

— Вот с этой домины сбросился олигарх Ибрагим Ибрагимыч Омаров. А потом почему-то все стало рушиться.

— На тебе тянучку «Му-Му», — Гоблин протянул собеседнику конфету.

— Спасибо… Олигарх-то выжил, — чавкал малютка. — Его в Швейцарии склеили по кусочку. Стал лучше прежнего. Только слегка дурачок… Васей меня зовут. Мне семь лет. Скоро будет.

Василий потащил прочь за хвост свою добычу.

— Зачем тебе кошка-то? — крикнул вдогонку Гоблин.

— Как вырасту, стану чучельником. Есть из кого делать. Сказка стала былью!

4.

Звонок у дядиной двери не работал. Толкнул дверь, та не заперта.

Адам Игнатьевич сидел в кресле-качалке у распахнутого окна, закутанный в шотландский плед, в зубах дымится толстенная гавана.

— Что-то вы на умирающего не похожи! — вместо приветствия произнес Гоблин.

— А ты чуток поседел. Садись. Сигару будешь?

— Не откажусь… Мне уж тридцатник, — Костик сел на тахту, покрытую потертой парчой.

— Года идут, года меняют лица. Хотя ты такой же страшный. Вылитый Гоблин! А я умру точно… Не волнуйся. Врач дал только месяц. С легкими что-то.

— И курите?

— Клин клином. Кубинские сигары — остаток былой роскоши. Секретную операцию в Сан-Фуэгосе как-то проводил. Вот меня кубинские штирлицы и задарили. Есть еще пара ящиков рома «Havana Club».

— От сигары под кубинский ром не откажусь.

— Сгоняй на лоджию. Чистый бокал на кухне.

В квартире дяди Адама был флотский порядок. Все вещи на месте, ничего лишнего, чисто. Старостью и смертью не пахло. Отдавало лишь горечью элитных сигар.

Костик плеснул янтарной влаги. Гильотиной, с изображением Фиделя Кастро, отсек кончик сигары. Глотнул, затянулся с блаженством.

— Продали Россию! — подмигнул ему родственник.

— Не то слово…

Гоблин присматривался к Адаму Игнатьевичу. Тот будто стал меньше ростом, высох, заострились скулы. Тщательно выбрит и аккуратно пострижен. Взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз, пронзал насквозь. Одно слово: разведчик.

— Квартиру эту отписал тебе. Живи в столице! Что в Тмутаракани забыл? И бабку Талю тащи.

— Кормиться здесь нечем…

— Дача в Малаховке по завещанию тоже тебе. Выращивай там себе овощи-фрукты.

— Подумаю.

— Думай быстрей. И вот еще…

Дядя что-то невидимое взял с подоконника, протянул ему.

Костя отшатнулся. А ведь дядя — крейзи! Наверно психиатры его и стригут и бреют.

В руках ничего нет!

Глубокая морщина усмешки разрезала дядину щеку:

— Это плащ-невидимка. Пробный образец. Я, когда с Лубянки уходил, его скоммуниздил.

— Зачем мне?

— Хотел сам поговорить с президентом РФ. Объяснить ему в какую он нас вверг жопу. Да вот заболел. Занемог. Придется тебе. Это моя личная просьба.

Адам Игнатьевич набросил на себя пустоту и сам стал невидимым.

— Святые угодники! Чур, меня, чур! — колени Гоблина дробно задрожали.

— Плохо, племяш, ты изучал физику! — засмеялся незримый родственник. — Ткань эта не отражает свет. Господи, каких же несусветных денег она стоит! Теперь, впрочем, не нужно никому ничего. Всё просрали.

Дядя сорвал с себя чудесную ткань, достал из кармана красный шелковый шнурок, перевязал ее.

— Сигнальная метка, — густо пыхнул благостным дымком.

5.

В Овальном кабинете Спасской башни Абрамкин ностальгически листал толстенный семейный фотоальбом. Закутавшись в плащ-невидимку, Гоблин разглядывал вертикаль.

И этому старцу скоро стукнет 90?! Годы не брали его… Поджарый, сидит ровно, подергивает ногой в золотой чуне. Вот только на носу очки в простой стальной оправе. Костя и не знал, что президент РФ близорук.

— Ведь было же, было! — простонал Абрамкин. — Просрали великую Россию. И ради чего? Ради поганой трубы…

Юрий Иванович говорил практически Костины мысли. И в чем же он теперь упрекнет вертикаль? Поворачивать оглобли? Что скажет Адаму?

Дико захотелось сбегать по малой нужде. Глупо погибнуть от разрыва мочевого пузыря в сердце нашей многострадальной родины.

Костик театральным движением сорвал плащ.

— Гоблин?! — вскричал Абрамкин.

— Ну, Гоблин… — нахмурился Костя.

— Всадник Апокалипсиса?

— Из Валдая.

— Дети сатаны базируются именно там?

— Где тут у вас сортир. Иначе сдохну.

— Налево, первая дверь.

— Мигом.

Вернулся, задергивая зиппер мотни. Блаженство облегчения просто райское.

Костя подмигнул:

— Зовите своих вертухаев. Вяжите меня. Бросайте в застенки Лубянки.

— Так ты не всадник?

— Я с плащом-невидимкой. Разработка ФСБ, кстати.

— Покажь…

Пощупал, помял ткань:

— Почему мои руки не пропадают.

— Когда накинете на макушку, сразу сгинете. Почему? Не знаю. Нанотехнология, верно.

Президент накинул плащ, подошел к зеркалу, не увидел себя, радостно засмеялся.

— Какие же чудеса мы умели делать... Так что же ты от меня хочешь?

— Поговорить по душам.

— Говори.

— Вы сами с собой говорили моими мыслями.

— А ведь я тебя за всамделишного Гоблина принял. Хотя, чего мне бояться? Одной ногой уж в могиле.

6.

Волоча ноги, в зал вошел премьер-министр, Митя Барашкин.

Президент РФ приветственно махнул ему:

— Митёк, познакомься с ходоком из народа. Погоняло — Гоблин. Прибыл к нам в плаще-невидимке, славная разработка КГБ-ФСБ.

Митя выглядел явно старше своих 77-ми. Глаза его предсмертно слезились.

— Очень приятно, — прошамкал премьер. — С какой, молодой человек, надобностью?

— Плохо живет россиянин! — вскричал Костя. — На земляной картошке да развесистой клюкве.

— А рыба? Рыбы-то много… — свел брови премьер. — Это я вам официально заявляю. Есть статистика. Факты — штука упрямая.

— Рыбы, соглашусь, много, — кивнул Гоблин. — Однако же мы не Робинзоны Крузо! Хочется цивилизации. Ее, так сказать, полновесных плодов.

Барашкин задумался. Желваки на его сером лице так и ходили. Потом говорит, интимным таким голосом:

— Господин президент! Список тех мерзавцев, что заныкали бабки, у меня есть. Пусть товарищ Гоблин пройдется по ним. От души шуганет хорошенько.

— А что? Это мысль! — вскричал Абрамкин. Тут же уронил голову на грудь, глухо захрапел.

— Чего с ним? — испугался Костик.

— Возраст… Хотел, кстати, доложить ему о подготовке к его юбилею.

— Все нормально?

— Да где там нормально? Нет бабок! Хотя настроение — иду на грозу.

Барашкин уронил черепушку на грудь, заснул стоя.

Зато проснулся Абрамкин.

Пояснил Гоблину:

— Пусть поспит. Он как добрый конь привык почивать стоя.

— Мне бы адреса олигархов.

— Вот они! — проснулся Барашкин, выхватил из внутреннего кармана вчетверо сложенную бумажку. — Фамилии, клички, адреса, пароли, явки. Припугни подлых гнид.

ЭПИЛОГ

Стоит ли говорить, что уже в 2043 году Россия жила уже нормально? Встала с колен, отряхнулась. Прощай родная гавань нищеты и отчаяния! Чао-какао! Адью!

Костик-Гоблин получил высочайшее назначение, возглавил Лубянку. Дядя его Адам похоронен в Кремлевской стене, рядом с Дзержинским. Бабушка Таля курирует сиротские приюты. Ходят слухи, что внучок ейный Гоблин, будет нашим следующим президентом. Хотя желтая пресса, скорее всего, отчаянно врет.

Глава 18. ПИНОККИО

1.

Женщинам его длинный нос приходился по вкусу. Пусть даже немного он свернут набок. Любовница Настя усмехалась: «Научный факт, рубильник находится в прямой пропорции, не побоюсь этого слова, с фаллосом».

И жить бы Коле Бесу, да жить. Еще бы! Сидит на хлебном месте директора подразделения Газпрома, строит личный бизнес (плюшевые игрушки) с партнерами из Шанхая, да вот незадача, с некоторых пор стал замечать — нос его стал расти после откатов китайских товарищей.

Николай рассматривал себя в серебре амальгамы. В зеркале отражалась не только его привычная физиономия, но и плюшевые слоники, верблюдики, еноты и т.д., образцы продукции из Поднебесной.

— Экий румпель! — Микола хватался за виски. — И угораздило же меня родиться с таким отростком в России.

— Долгоносик, обедать! — звала жена Люся.

— На себя посмотри! К сорока годам расплылась как жаба.

— А ты бы поменьше по пассиям бегал. Была бы в норме.

— Моя личная жизнь — табу.

Звездный час его пробил на Арбате. Нос его, будто стальной клинок мушкетера, со свистом разрезал воздух.

— Издалека тебя опознал, — усмехнулся однокашник Валерий Кузькин. — Блин, твоя беда поправима. Я тут на одной тусне познакомился с психотерапевтом и метафизиком, Жоржем Лазаревым. Он запросто сделает носяре ментальное усекновение.

— Скальпелем?

— Зачем? Я же говорю, в ментальной плоскости.

— Диктуй адрес.

Спустя пару месяцев Настя, свежеиспеченная любовница, оттягивала Коле резинку трусов:

— Носяра растет, а член нет. Странно…

— Отзынь.

— Страдалец ты мой… Пиноккио… Когда соберешься к Жоржу Лазареву?

— В воскресенье.

Утром Коля нежно обнимал тоненькую Настю. Любовница вкусно отдавала она миндалем, молодостью ненасытной бабы.

— А ведь он растет именно после откатов, — поцеловал Анастасию в губы.

— Если это так, то тогда самые длинные носы должны быть у олигархов и у президента РФ.

— Откуда ирония? У тебя критический день?

Настя крепко прижалась к торсу:

— Вовсе нет. Знаешь… твой нос меня так заводит.

2.

Жорж Лазарев обитал в лиловом домике на Сивцевом Вражке. Психотерапевт и метафизик оказался уютным старичком с голым черепом и обжигающим взглядом.

— Садитесь, милейший, в это покойное кресло, — Жорж Валентинович указал на угол под иконой Георгия Победоносца. — Расскажите мне свою жизнь с рождения.

— Все сорок лет?

— Самые яркие моменты. Внутренние потрясения. Родовые травмы. Если, конечно, об этом вы в курсе.

Появился на свет он в деревне Сосновка, под Чернобылем. Еще в школе его прозвали Пиноккио. Хорошо хоть не простонародным Буратино. Грянула перестройка. Стал бандитом. Крышевал палаточный бизнес в Сосновке. Затем перебрался в Москву. От криминального бизнеса перешел к легальному. Китайские плюшевые игрушки. Потом столкнулся со своим земляком и однокашником Валерием Кузькиным, главным инженером «Спецмонтажа». Тот позвал под свое крыло.

— Не углубляйтесь, — нервно почесал затылок Лазарев.

— Рост носа провоцируют откаты узкоглазых.

Жорж раскрыл роскошную деревянную шкатулку, всю в золотых серпах и молотах.

— Угощайтесь. Сигары из социалистической Кореи. Родственник мой привез по дипломатической линии.

— Я больше по кубинской гаване.

— Что вы! Северокорейские лучше. Какое сравнение?

Коля взял толстенную сигару, приложил ее к своему носу, усмехнулся:

— Размер конгениальный.

— А если вам перестать брать откаты? — насупился вещий старичок.

— Да это же краеугольный принцип нашего времени? Золотое сечение!

Жорж нахмурился:

— Ложитесь на кушетку. Я сейчас вас введу в состояние транса. Напрямую побеседую с подсознанкой.

Коля улегся, пошевелил большими пальцами ног:

— Корейская сигара дает отменное послевкусие.

— А вы мне не верили…

Лазарев достал из кармашка жилета серебряную луковичку часов, стал ею размахивать перед носатиком.

3.

Коля заснул, потом вдруг очнулся.

— Боксом занимались? — спросил Лазарев.

— Ага. Вот и нос свернут.

— Бокс. Криминал. Какой-то клубок змей. Вас может спасти только филантропия.

— Это шнобель поправит? Вы уверены?

— Полные гарантии дает только Господь Бог.

Г-н Бес достал толстое портмоне крокодиловой кожи.

— А вот это не надо! — замахал руками метапсихолог. — Меня крайне заинтриговал ваш случай. Обещайте мне хоть еще пару раз ко мне наведаться.

— Заметано…

— И дрессируйте себя!

— Что такое?

— Судя по повадкам, вы человек некультурный?

— Это с какой стороны посмотреть.

— Читайте классику, слушайте симфонии Сергея Рахманинова, сходите на выставку Ван Гога. Кстати, сейчас в Пушкинском музее она и проходит. Взнуздайте себя! Выдавливайте из себя ухватки плебея и хама.

На улице набрал Валерия Кузькина.

— Слушай, гуру твой нагнал такую пургу.

— Включай мозги! Под тебя ведь в Газпроме копают. Сам председатель корпорации осведомлялся.

— Он же обо мне ни слухом ни духом?

— Увидел твою фотку с последней конференции в Киеве. Это у кого, спрашивает, такой шнобель? Попросил показать ему твое дело. Почитал и весь почернел. Какие-то у него дурные ассоциации.

Коля меланхолично поплелся домой.

Люся в красных бигудях, с фурункулом на щеке, подозрительно щурилась:

— Явился с блядок?!

Коля взял с книжной пыльный полки том Антона Палыча Чехова.

4.

В благотворительность кинулся как в омут. Бабок не жалел. Церкви, онкологические клиники, сиротские приюты… Полностью завязал с алкоголем. Выкуривал за день только две сигареты «Парламент». Читал Чехова, Тургенева, Достоевского и Ремарка. Слушал Сибелиуса и Шнитке. Посетил Пушкинский музей, проникся неудержимым гением безухого голландца Ван Гога.

Настя, как-то поутру, толкнула его в плечо:

— Преображение твое двумя руками поддерживаю… Надеюсь, ассигнования по статье «Амурные страсти-мордасти» не сократятся?

— Будь спок, котенок.

— Тогда — в кроватку…

— Мне на работу.

— Сделаем все в ритме престо.

Как-то в Колин кабинет заглянул сам президент Газпрома Алексей Алексеевич Мюллер. Долго не мог вымолвить не словечка. Изумленно моргал, сокрушенно покрякивал.

— Значит, ты и есть тот самый Пиноккио?

— Вообще-то меня зовут, Николай Николаевич Бес.

— Фамилия дрянная. Менять не пробовал?

— Не собираюсь. Мы все в двадцатом поколении Бесы.

— А ты ершистый! М-да… Мне сегодня служба безопасности положила справку о твоей благотворительности. Она растет не по дням, а по часам. Лавина!

— Вы это к чему?

Мюллер взял Колю за нос, легонько дернул:

— Настоящий!.. Думаешь, служба безопасности Кремля нас не пасет? Еще как?! А такая шквальная благотворительность напоминает панику.

— Что от меня-то хотите?

— Даю тебе месяц на пластику носа. С благотворительностью завязать сегодня же, немедля.

Вечером вошел в свою Рублевскую хибарку, а на холодильнике стикер: «Коля, частный сыщик снял на видео все твои шашни. Надеюсь, ты не окажешься хамом, отдашь половину с тобой нажитого. Один томик А.П. Чехова я взяла почитать. Обещаю вернуть. Чмоки-чмоки. Твоя незабвенная Люся».

5.

С благотворительностью завязал. Договорился о пластике.

И тут в субботу охранник его особняка звонит:

— Хозяин, к вам сам А.А. Мюллер.

— Проси!

Охолонуло: «Всё! Это увольнение… Кранты и вилы…»

Мюллер прибыл без свиты. Одет по-простецки. Джинсы «Wrangler», красная клетчатая рубаха, кожаная, тесноватая в плечах, куртка. Напоминал отставного футболиста второго дивизиона.

— Вот как, оказывается, живут мои директора! — Мюллер во все стороны вертел головой. В поле зрения его попали оленьи рога, ощеренная пасть крокодила, чучело карликового бегемота. — Обожаешь охоту?

— Есть немного.

— Я и сам побегал в Африке с ружьишком, типа, Эрнеста Хемингуэя. Последний, кстати, не дурак был выпить.

— Ага! Намек понял… — Коля метнулся к бару, разлил вискарь.

Мюллер сел бордовое кресло, скрестил руки и ноги. Пощелкал по своему носу:

— Ничего не сечешь?

— Вроде все Ок.

— Наливай!

Чокнулись. Стремительно выпили. Мюллер заиграл желваками:

— Подрос мой нос-то. На 2 миллиметра. А пенис на 3 миллиметра уменьшился.

— Святые угодники!

— Ты когда в филантропию кинулся, он расти перестал?

— Вроде да…

— По совету парапсихолога Жоржа Лазарева?

— Вы его знаете?

Коля поведал А.А. Мюллеру историю своей жизни. О крышевании, о китайских плюшевых игрушках, о чумовых откатах.

Алексей Алексеевич глянул свой бокал на просвет:

— Поганое пойло.

— Помилуйте. Штукарь за пузырь.

— А я говорю — дрянь.

6.

Мюллер решил подсоединиться к Колиному игрушечному бизнесу. Причем, именно с благотворительной целью. В каждого плюшевого красавчика (верблюды, слоны, носороги и т.д.) они поручили китайским партнерам зашивать по сотке евриков, а игрушки отсылать в подарок сиротским российским приютам из глубинки. С записочкой: «Вспори плюшевое брюшко любимцу и получишь гостинец».

Мало того! Возле здания Газпрома, что на Калужской, Мюллер приказал разбить палаточный городок для неимущих бомжей. Их кормили-поили, одевали-лечили… Жили, словом, как Христос за пазухой.

Коля стал личным советником Мюллера по общим вопросам. Всюду они шагали плечо к плечу, как Гога и Магога.

На пару навестили и Жоржа Лазарева.

— Могучий старик, — прошептал Мюллер, — как нам вернуть носы и пенисы в точку отката. По принципу «золотого сечения». Ничего больше меры.

Парапсихолог зябко кутался в лиловый халат с золотыми драконами:

— Одной благотворительность, пацаны, увы, не отделаетесь.

— Так как же нам быть?! — Коля судорожно перекатил огромный кадык, в простонародье носящий название «адамово яблоко».

— А слабо вам все свое имущество раздать бедным? Хотя, блин, этого мало! Точнее, это не нужно. Надобно это! — распахивая полы своего драконистого халата, под ним волосатые ноги, Лазарев шагнул к подоконнику, поднял цветочный горшок. — Знаете, что это такое?

— Мои познания в фауне-флоре минимальны, — сглотнул Коля.

— Конопля!.. Дружбан притаранил из Амстердама. При высоком давлении и температуре близкой к абсолютному нулю кустик конопли может давать энергию для целого города. Намекните ребятам из Сколково. Пора, господа, слезть в нефтяной иглы. Ой, пора! Именно конопля подарит русакам новое измерение.

Сказано — сделано.

При неусыпном контроле наркополицейских в России грянула программа «Целина». Сеяли коноплю, где только можно. Через год газовую и нефтяную отрасль заморозили. Оставили углеводороды для потомков. Шнобели у Мюллера и г-на Беса стали нормальными, даже с римской горбинкой. Фаллосы на загляденье, хоть снимайся в «Пентхаусе». Хотя у этого прославленного журнала нынче финансовые проблемы.

С Люсей Коля развелся. Отдал ей Рублевский особняк. Пусть наслаждается. С любовницей Настей (она на пятом месяце) официально обвенчался. На досуге молодожены почитывают А.П. Чехова и неувядающую Дарью Донцову.

Глава 19. ОКАЯШКА В КРЕМЛЕ

1.

А началось все с того, что в Кремле кто-то стал безобразничать. То картины Шилова-Глазунова окажутся перевешанными вверх тормашками. То за тяжкими золотыми портьерами кто-то захихикает-захнычет. То на парадном галстуке президента РФ, Юрия Абрамкина, шаловливая рука вырежет новогодние снежинки. Когда же лаковые штиблеты вертикали оказались прибиты к полу корабельными гвоздями, Юрий Иванович непотребно ругнулся по матушке.

И тут на задних лапках из-за гардин вышел чёрт. Черненький такой, непривычно мелкий, издалека напоминающий кота сиамца.

— Я же непьющий?! — протер президент зеницы. — С какого бодуна «белочка»?

Тварь по-гусарски шаркнула ножкой, агатовые глазки сверкнули:

— Позвольте представиться, чёрт Вася.

Сказки Абрамкин любил, хотя в чертовщину, как всякий цивилизованный человек, не верил.

— Это, видимо, у меня психосоматическое нарушение, — пробормотал он. — Типа, управленческих глюков.

Чёрт подвернулся ему под руку:

— Ощупайте, глубокоуважаемый, рожки. Они настоящие. Кость!

Президент РФ покорно ощупал. Крепенькие, чуть в желтизну, без трещин. Отличные рожки.

— В самом деле…

— Мне бы молочка полакать. Да малёхо настрогать буженинки.

Абрамкин потянулся к красной кнопке звонка, вызвать потомственного камердинера Гаврилыча.

Вася по-кошачьи зашипел:

— А вот это не надо! Никто кроме тебя меня видеть не должен.

Иваныч покорно свернул в боковую кухоньку, из холодильника «Арзамас» достал молоко (жирность 3,2%), микояновскую буженину «Триумф воли».

Чёрт вылакал молоко из горла бутылки. Приличный шмат бужены слопал в два приема. Удовлетворенно погладил мохнатый животик.

— Так это ты проказничал? — президент скосился на визитера.

— А-то кто же?

— Зачем галстук и штиблеты обезобразил?

— Не так ты живешь, Юрий Иванович, не так! Я тебе об этом сигнализировал.

— На каком основании?

— Я вроде твоего ангела-хранителя.

— Ангел и чёрт в одном флаконе?

— Такое сплошь и рядом. Ты, брат, дошел до точки.

Президент смахнул мясные крошки с полировки стола:

— До какой еще точки?

Васька, щелкая зубами, выкусал из-под мышки блоху.

— Той самой. Ну, думаю, надо спасать парня. Он ведь наш. Родной крови.

— Я защищен армией и ФСБ! — Абрамкин по-гусарски напружинил грудь. — У меня Росгвардия и ГРУ. Пенсионеры меня боготворят. Матери-одиночки мечтают за меня выйти замуж.

Чёрт достал из пасти пойманную блоху, положил ее на палец, сощурившись, рассмотрел.

— Они первые тебя и сдадут. Я не о матерях-одиночках и пенсионерах. О карательных органах.

— Не верю!

Зазвонил телефон.

— Извини, Василий, глава ФСБ на первой линии.

2.

Генерал Павел Голубев орал в трубку:

— Это агония режима! Мозги во все лопатки рвут за рубеж. Олигархи хоронят денежки в Берне. Простолюдины, суки, отказываются вкалывать. И почему-то экстренно помирают.

— Сбавь, Паша, пары! Покатаем в «Матросскую тишину» парочку олигархов и всё устаканится.

— Увы, мне, увы! Низы богатым сидельцам симпатизируют.

— Твои предложения?

— Вы — вертикаль, вы и решайте.

Абрамкин нажал на клавишу отбоя, скосился на Васю:

— Я ж только о народе радею.

Чёрт ковырял когтем в ощеренной пасти.

— В Древнем Китае надоевших дедов молодняк сбрасывал в пропасть. Не плохой, между нами, обычай.

— Да я же полон куража и энергии! За ночь могу семь раз.

— Хорош врать-то.

— Зуб даю!

Окаяшка хмыкнул:

— Вот и полетишь в огонь со своей сексуальной энергией.

Абрамкин глянул на потолок, на крепкий крюк, держащий пятипудовую люстру из камней Сваровски. Тяжко задумался:

— Повеситься, что ли?

— А супруга твоя, Алина Борисовна? А престолонаследник Арсений? Эгоизм чистой марки.

Абрамкин ладонями сжал седые виски:

— Как же мне воротить сучью харизму?

Вася стал выдергивать бурый волос из своей паховой области, клочки складывал на столешницу.

— Это чего? — президент отшатнулся.

Бес скатал из шерсти шарик, катнул его по столу к Абрамкину.

— Вот тебе мой презент. Перетри в ступке для жгучего перца. Размешай в спиртовой настойке полыни. Ровно пол-литра. Каждое утро будешь принимать по 33 капли.

Абрамкин сглотнул:

— С детства отвращение к волосу.

— Перебори себя. Заставь, братан! И пройдешь в козыри.

Президент с недоверием потрогал шерстяной кругляш пальцем:

— Неужели и впрямь ты мой ангел-хранитель?

— А кто же?!

Иваныч аккуратно завернул шарик в салфетку, убрал во внутренний карман кашемирового пиджака.

Зазвонил телефон.

— Что там опять, генерал Голубев?

— Оголенные девицы штурмуют Лубянку.

— Мотив?

— Требуют запретить секретное ведомство.

— Разгони шалых баб водометом.

— С ними экс-чемпион по шахматам Гарри Каспаров. Он же кусачий! Одному менту чуть не откусил нос. Скандал может получить, как ни крути, мировой резонанс.

— Гони сволочей! Посягают ведь на краеугольный камень.

3.

Вечером, после разгона осатаневших девиц, Абрамкин сам перетер в ступке клок чертовских волос, размешал в спиртовой настойке полыни, с утречка принял ровно 33 капли. Стал ждать.

Меж тем, секретарь доставил ему на подпись гору деловых бумаг. Фонд защиты пенсионеров требовал повышения финансирования. Студенты вопиют о скудной жизни. Матери-одиночки… Ах, достали! Стара песня. Всем только дай да дай. У него же нет волшебного крана с жидким или каким там еще золотом.

Накатила тоска. Опять скосился на стальной крюк под люстру.

После обеда часок подрых на диванчике подле открытого окошка на Красную площадь. Лупил дождь. Под непогоду спится хорошо, как в ясном детстве.

Седой, как лунь, камердинер Гаврилыч принес ему после мертвого часа арабский кофе с овсяными тарталетками.

— Хорошо выглядите, господин президент! — проскрипел Гаврилыч.

Абрамкин подошел к зеркалу, глянул.

Гусиные лапки морщин в уголках глаз исчезли. Кажется, и седых волос стало меньше. Муды же (во чудеса!) позванивали, как у жеребца-производителя племенного завода «Красный Октябрь».

Не соврал чёрт!

Захотелось совершить какой-то магистральный поступок.

Набрал номер Гарри Каспарова.

— Привет, Гарри! Это вертикаль. То бишь, президент. Узнаешь голос?

— Надо чего? — окрысился экс-чемпион.

— Чем полицейских кусать, лучше бы заглянул ко мне в гости. Сгоняли бы партию-другую в шахматишки.

— Я же вас, как малютку, уделаю?!

— Заодно поговорим о будущности России.

— Готовьтесь к игре, проштудируйте шахматную литературу.

— Заметано…

Позевывая, в кабинет Абрамкина вошла его супруга, Алина Борисовна. Какие же она отъела брыла! И в плечах появилось что-то борцовское. А грезила ведь о карьере балерины. До сих пор по воскресеньям, после рюмки коньяка, вертится перед зеркалом в белой пачке.

— Юрочка, позвони в Останкино. Достали они своим «Давай поженимся». Пущай придумают что-нибудь посвежее.

4.

За какую-то неделю Абрамкин сбросил лет десять. По утрам в охотку стал делать зарядку с эспандером и пудовой гирей. Седина исчезла категорически. Самое поразительное, вместо выпавшего зуба мудрости полез новый. Кремлевский дантист Ибрагим Рабинович, всплеснув руками, сказал, мол, это неподдельное чудо. Аллилуйя!

— Вася! — кинулся Абрамкин к чёрту. — Чувствую — горы сверну. Как быть? Опять летать с вороньем? Вытаскивать с байкальского дна монгольские амфоры?

Василий лакал цельное молочко с палехского блюдечка:

— Только без гнилых понтов.

— Может, попасть в книгу рекордов Гиннеса?

— В качестве кого?

— Секс-гиганта. Поздравь меня, за ночь пять раз.

— Не надо. Не забывай все-таки о своем предгробовом возрасте.

Юрий Иванович полюбил чёрта. Относился к нему как к домашнему коту, озорному котенку. Хотелось его огладить по кофейной шерстке.

Сказал как-то:

— Ты, похоже, у меня самое родное существо на планете Земля.

— Ой-ой! Сбавь, президент, пафос.

Абрамкин подошел к витражному окну с видом на Лобное место.

Там опять митингующая толпа с плакатами. На древках портреты В.И. Ленина, Нестора Махно и почему-то международного террориста Пржевальского.

— Вася, — вздохнул президент, — чего им надо?

— Любви.

— Али я их не люблю, не лелею?

— Юра, будь добр, не юродствуй.

Раздался сигнал внутренней связи.

Чёрт шагнул в кирпичную стену, растворился.

— К вам Гарри Каспаров! — доложил секретарь.

— Проси.

Гарри молодцевато вошел с изрядно потертой шахматной доской под мышкой.

— Какие гости и без охраны! — всплеснул президент руками.

— Вы звали меня на партию. Готов вам дать любую фору, кроме короля, конечно.

— На равных сойдемся, на равных! — дернул Абрамкин плечом.

Каспаров стремительно расставил фигурки. Сам убрал из своей черной рати ферзя и слона.

— Повторяю, не надо мне жертв! — посуровел президент.

— Уделаю как котенка!

5.

Экс-чемпион кусал губы:

— Я же навороченный комп обыгрывал в Кремниевой долине. А тут какой-то любитель…

— Не боги горшки обжигают, — дернул кадыком Абрамкин. В шахматы он сегодня играл второй раз в жизни.

— Мне бы горло смочить… — с горловым клекотом попросил Гарри.

— Там в коридорчике бар. Армянский коньяк. Вискарь на выбор. Сифон с содовой.

Гроссмейстер набодяжил себе бокал «Белой лошади». С оторопью разглядывал через хрусталь Абрамкина. Тот любовно ощупывал и складывал фигурки в доску.

— Человек хочет только одного, любви, — пробормотал президент.

— Золотые слова! — вздохнул Каспаров. — Надо на Руси организовать что-то вроде новгородского Вече. Общим сходом снять все проблемы.

— Значит, так… — приготовился под проблемы загибать пальцы Абрамкин.

Гарри выхватил из кармана блокнот, быстро стал что-то строчить.

— Не можешь запомнить? — удивился Иваныч.

— Записываю ваши шахматные ходы. Они гениальны.

— Значит, так… — повторил президент.

…— Ну, чего? — спросил вечером чёрт.

— Какие же дивные волосы у тебя, брат, в паху. Договорились до Вече. Ты подумай!

Мелодией «Владимирский централ» зашелся мобила.

— Вася, — подмигнул Абрамкин, — это мой сынок, Арсений.

Чёрт шагнул в стену.

Арсений вошел весь в подростковых прыщах, сгорбленный, что дедок. А ведь всего-то 19.

— Папа, я думаю о суициде.

— В чем вопрос?

— Ты с каждым днем молодеешь, а я — старик стариком.

— Взбодрись, Арсюша! У Мавзолея есть отличная прорубь. Прими ледяную купель, то есть ванну. Оботрись искристым снегом.

— Папа, сейчас осень. Достали твои глупые шутки, — сгорбившись чуть не до земли, наследник вышел.

6.

Идею Вече народ одобрил. А вот стремительное омоложение Абрамкина принял слегка настороженно.

— Уж не чертовщина ли это? — шептались по углам злопыхатели, агенты спецслужб США и просто иностранная агентура.

Однако после организации всенародного Вече о президенте забыли.

Олигархи, испугавшись публичной и вооруженной засветки, перенаправили финансовые потоки на родину осин и берез. Обнадеживающе зашевелились и западные воротилы. Мало того! Под лихой бюджетный профицит думцы увеличили материнский капитал до миллиона баксов. Россиянки принялись ударно рожать. Таджики с китайцами повернули оглобли. Не все, конечно, а самые нервные.

— Как тебе? — потирал ладони Абрамкин.

Рогатый постоялец с ружейным треском раздавил в кулаке кремлевскую сушку:

— Настойку из волос пить прекращай. И так уже выглядишь моложе отпрыска.

— Эх, Василий… Не знаю как тебя по батюшке?

— Вельзевулович.

— Так вот, Вельзевулович, без капель страшно.

— Сократи дозняк.

— Это можно.

По утрам теперь Абрамкин делал гимнастику в Грановитой палате вместе с супругой и прыщавым сыночком Арсением.

Алина Борисовна висела на шведской стенке, качая пресс. Арсюша, эдаким матросом Кошкой, карабкался под потолок по толстому корабельному канату.

Талия у супруги стала как у экс-балерины Насти Волочковой, чудовищные брыла, понятно, втянулись. Прыщи у наследника практически сгинули. Два-три только осталось на сухопарой заднице. Да кто их видит?!

— Папа, — с восторгом говорил Арсений, — ты перевернул мою жизнь.

— И мою! — горлицей кричала со шведской лестницы Алина Борисовна.

— Жизнь налаживается! — потирал сухие ладошки невидимый, но вездесущий чёрт Вася.

Глава 20. ЗНАМЕНИЕ

1.

Оглоушила весть о старушке Дженнифер Ло, из Уругвая. В свои 79-ть три раза кряду выиграла по лимону баксов в нацлотерею. Через год бабуля отошла в мир иной, завещав сбережения кастрированному коту, с изысканной кличкой Амиго Торес Христос.

Артемия Свиньина случай поразил не как курьез, а как подтверждение его теории «Денежный аспект математической случайности». Именно так называлась тема его диплома в МГУ, козлобородые профессора с доцентами ему рукоплескали стоя.

С работой Тёме повезло. Устроился в теневой банк «Глобал», принимал решения о выдаче кредитов. Служба тихая, зарплата, даже с учетом галопирующей инфляции, достойная. Душа же, понятно, жаждала большего.

Терзала мысль: ну, почему одному хомо сапиенсу, без всяких заслуг, всё, другому же, вопреки очевидным заслугам, шиш с маслом? А то и без масла! Простой случайностью это не объяснишь. Есть ведь нерасторжимая цепочка причин и следствий. Надо только разгадать логику. Вешками же, красными сигнальными флажками, служат знамения.

Например, матушка его, Ефросинья Васильевна, рассказывала, что когда Тёма появился на свет, над роддомом зажглась сочная радуга. Двойная!

Артемий свято верил — он возник в нужное время, в козырном месте.

Пусть глупые головы называют приметы суевериями! Нет, это компактно спрессованный народный опыт. Тысячелетия сжаты в чеканных строчках.

Баба навстречу с пустыми ведрами — пустые хлопоты. Монах в черном одеянии — к болезни близких. Увидишь паука — жди письмо. Белоснежный голубь перелетит дорогу — фартовый поворот судьбы.

Конечно, можно и запутаться. Черный монах идет навстречу, и тут же белый голубь перелетает дорогу. Вывод надобно коррелировать. Язык Всевышнего сходен с китайскими иероглифами из Книги Перемен. Умей разгадать, не пори горячку.

В сентябре г-н Свиньин поехал отдохнуть в Туапсе, к Киселевой скале. Именно возле этой скалы снималась знаменитая сцена рыбалки из шлягера «Бриллиантовая рука». Многослойная сцена… Как часто в жизни мы принимаем лживые дары за истинные.

Погода стояла дивная. Бабье лето! Морская вода упоительно чиста и тепла. На пляже пусто. Лавина отдыхающих схлынула в северные пенаты.

Одно обстоятельство Тёму смущало. В свои 28 он не умел плавать. Воды не боялся, а вот утонуть… очень. Часто снилось — лежит он на морском дне, а его объедают шустрые рыбки да пегие крабики. Поэтому заходил в морскую пучину лишь по пояс. Приседал, фыркал, вытряхивал воду из ушей.

Если уж говорить до конца, Артемия тревожило еще одно обстоятельство. Как-то не срослось у него с девушками. Какая не появится на горизонте, всё перед ней недобрые знаки. То баба с пустыми ведрами, то черный монах прёт проклятый, то раздавленный всмятку на шоссе окаянный голубь.

Подошвы босых ног терзали камни. Пляж в Туапсе не песочный, а галечный. Зато как радостно и обещающе сияет вечное солнце. Как обдувает йодистый бриз.

— Мужчина, у меня сигареты закончились. Угостите?

К Артемию наклонилась дамочка лет под сорок. С крупными грудями под красным купальником. В зеленых глазах прыгают бесенята.

— Я предпочитаю вишневую трубку.

— Тогда подсаживайтесь ко мне. Выступлю в роли пассивной курильщицы.

2.

Алиса Кныш работала на Лубянке. Не агентом 007 с лазерным пистолетом и отравленным зонтиком, а скромным архивариусом. Три раза была в замужем, да все неудачно, мужики гады и сволочи, детей пока нет.

— Я думал, лубянковские ребята, — попыхивал Артемий трубкой, — отдыхают только в пятизвездочных отелях, где-нибудь в Каннах.

— Слухи о богатстве секретных служб слегка преувеличены, — усмехнулась Алиса. — Даже не это… Вы ведь в курсе, что именно здесь, на этом пляже, снималась рыбалка из «Бриллиантовой руки»?

Вот оно знамение! Внятный знак неба.

— Моя любимая комедия, — закашлялся Тёма дымом.

В этот же вечер, в скромном бунгало у Киселевой скалы, грянула любовная страда.

Голая и прекрасная (пусть 40 лет! Пусть!) Алиса курила после амурной схватки сигарету. Усмехнулась:

— Мальчик мой, а ведь ты ого-го, мачо!

— Я девственник. Был, то есть.

— Как это мило… А плавать я тебя научу. Не горюй! Двадцать лет назад я была чемпионкой Москвы среди студентов.

Кроль и брасс Артемий освоил в ближайшие дни. Баттерфляй, правда, пока не давался. С усладой нырял, ловил тигровых крабов. Лишение девственности избавило от подспудного водного ужаса.

Чем плотнее Тёма общался с Алисой, тем сильнее к ней прикипал. Умная и ироничная женщина с разбитой судьбой и огромным сердцем.

Как-то на утреннем пляже г-н Свиньин встал перед г-жой Кныш на колени, протянул ей коробочку с колечком.

— Алисонька, дорогая, стань моей женой.

Алиса Михайловна рассмеялась, поцеловала в макушку.

— Тёма, я слишком для тебя стара. Найдешь себе под стать молодую, кудрявую. Давай вместе жить, пока живется.

Когда уезжали в Москву, над железнодорожным вокзалом, после проливного дождя, зажглась семицветная радуга.

Ехали в двухместном СВ. Артемий мужественно разодрал вареную курицу. Алиса изящно резала огурцы-помидоры.

— Я тебе рассказывал о своей идее? — Тёма вытирал салфеткой жирные руки.

— Денежный аспект математической случайности? Да? Мельком.

— Здесь важна не сама случайность. А знамения.

— Суеверия — это не мое. Черные коты, черные монахи, черные курицы…

— Зря! Это же спрессованный опыт человечества.

Алиса поправила челку:

— В моем ведомстве, дорогой, ты только не удивляйся, есть паранормальный отдел. Скинь резюме, покажу шефу.

— Тихую должность в банке ни на что не променяю.

— Дурачок, разве тебе не хочется быть на службе госинтересов? Особенно в наше лихое время, когда активизировалась сучья оппозиция.

— Да-да… Родина меня вскормила, вспоила…

— Значит, скинь. Получать будешь не меньше, чем в «Глобал». К тому же, твой банк, скорее всего, просто пилит бабки. Рано или поздно это закончится. Небом в клетку.

Перекусили.

Алиса стала медленно снимать ситцевое платье в горошек:

— Обожаю заниматься сексом под чарующий стук колес.

3.

Через несколько месяцев после устройства на Лубянку г-н Свиньин был вызван на ковер к самому президенту РФ, Юрию Абрамкину.

— Прочитал на досуге ваш труд «Денежный аспект математической случайности», — Юрий Иванович потирал мускулистые ладони. — Очень хорошо! Я ведь и сам стал президентом РФ каким-то чудом. Сложился так калейдоскоп судьбы.

— Знамения были? — прошептал Свиньин, он стоял навытяжку, сердце стучало так, казалось, Абрамкин слышит.

— Да садись ты! Расслабься. Я же не садист. Не узурпатор власти.

Тёма сел на гнутый диванчик под часами с меланхоличной кукушкой. Сердце, зараза, набатно гудело.

Юрий Иванович приземлился напротив, забросил литую ногу на ногу.

— Знамения, говоришь? Я служил в КГБ. Оттуда вышибли. Но потом всё наладилось. Иду как-то с опущенной головой мимо «Детского мира», дорогу мне перелетел белый голубь. И тут же ударил слепой дождь, а на небе радуга.

— Клёво…

— Ты какой-то встревоженный. Есть проблемы?

— Разлюбили вас русаки-то. В курсе?

— Знаешь, любовь-морковь — полюса магнита. Сегодня ненавидят, а завтра, глянь, вслепую любят. До судорог! И наоборот… Так что, на это не заморачиваюсь.

— Посоветовал бы вам лечь на дно. Не мельтешить на экранах зомбоящика.

— Меня забудут… — зевнул Абрамкин.

— Нет! Большие деньги любят тишину, большая власть, сердцем чую, тоже.

— Куришь?

— Ага. Вишневую трубку.

— Кури! Разрешаю.

Тёма полез во внутренний карман пиджака.

Президент РФ сунул себе руки под мышки:

— Ты вот скажи, дорогой мой Свиньин, в чем источник народного раздражения?

Артемий пыхнул табачком:

— Перечитайте работу Ленина «Государство и революция». Нельзя, чтобы чмошная горстка олигархов владела львиной долей ресурсов общества.

— Можно ли этому несчастью пособить? Как-то вырулить?

Из ходиков выскочила хрипатая кукушка, прокуковала три раза. На циферблате же было ровно 12.00. В подтверждение этого с тяжкой внушительностью ударили куранты Спасской башни.

— Надо бы в починку сдать… — Тёма кивнул на часы.

— Знаю! Только кукушка меня веселит. То пару раз проорет, то все тридцать. Математическая случайность. Ты от моего вопроса не увиливай.

— Да вот вам и ответ на ваш вопрос. Деньги вы должны распределять, исходя из математической случайности.

— Бредишь, дорогой?

— Стоп-стоп… Можно каждый месяц разыгрывать в гослотерею сотню призов. Номиналом, скажем, по $100.000.

— Как разыгрывать-то?

— Это определяет комп. В розыгрыше пусть участвуют ИНН граждан.

4.

Юрий Абрамкин плотно залег на дно. Есть он или нет — загадка. Типа Лохнесского чудища.

Состоялся первый розыгрыш лотереи «Знамение».

Артемий набрал президента РФ, тот дал ему личный номер мобилы. Возмущенно сипит:

— Это же профанация идеи! И здесь откаты с коррупцией? Почему выиграли только челы из вашей администрации?

— Сам негодую. Давай позовем сторонних наблюдателей. Скажем, из враждебного русакам Госдепа США.

— Ага! И по всей Руси повелите поставить уличные мониторы. Пусть даже жители Урюпинска видят — всё шито-крыто.

— Не вопрос… Потом эти мониторы можно будет использовать на моих очередных выборах.

Меж тем, Артемий жил с Алисой Кныш как у Христа за пазухой. Она называла его «мой мальчик», старалась угадать его любое желание. Купила ему вязаные носки из шерсти долгорунной овцы, эротичные трусики с золотой надписью «Capitan».

— Не вытанцовывается с лотереей? — Алиса шпиговала чесноком вологодского гуся.

— Не сразу Москва строилась…

— Не скучно на Лубянке?

— Ты чего? На работу бегу. Будто на свидание.

Свиньин не врал. Чего только стоили темы его разработок? «Управление волей хомо сапиенсов на расстоянии», «Идеологическая пурга и массы», «Симулякры попсы и общественное здоровье нации» и т.д.

Артемий ощущал себя на своем месте, хотя с темой, которую ему поручили, был категорически не согласен. Звучала она так: «Народные суеверия как средство манипуляции электоратом».

— Нет суеверий, вы поймите, нет! — объяснял он свою позицию полковнику-психоаналитику Петру Кожедубу. — Во всем только божий язык. Знамения!

— Кстати, твоя лотерея финансируется именно по этой теме, — махал на него коротенькими ручками Петр Петрович, росточка он был небольшого, метр с кепкой. А может, и меньше.

Свиньин играл желваками.

Кожедуб выскакивал из-за стола, по-отечески обнимал его за талию:

— Артемий Владимирович, это же всего лишь вербальный посыл. Зачем горячиться?

Второй розыгрыш лотереи «Знамение» изумил антитезой. По 100.000 баксов получили исключительно бомжи, только что откинувшиеся зеки, 17 сексуальных маньяков-параноиков.

— Почему перекос в сторону лузеров? — Свиньин звонил президенту.

— Сам в непонятке. Сам старина Билл Гейтс приехал, дабы контролировать наш компьютер. А этих наблюдателей из Госдепа США, что у дворовой чикагской собаки блох.

— Темен и невразумителен язык Всевышнего… — пробормотал Тёма.

— Зато у меня есть добрая новость. Рейтинг мой пошел, будто на дрожжах. Обо мне теперь, невидимом, в народе стали складывать сказания и легенды. Я рисуюсь массам эдаким Ильей Муромцем, а ведь во мне всего-то 58 кило живого веса. Мальчик-с-пальчик.

— Начинайте потихоньку появляться на публике.

— Фигушки! С этим я пока погожу. Буду бенгальским тигром сидеть в засаде. Пущай электорат перебродит. Соскучится люто.

5.

Три раза в неделю Артемий с Алисой ходил в бассейн «Олимпийский». Наконец-таки ему дался сложный стиль баттерфляй. Кролем же он плавал на уровне кандидата в мастера спорта. К тому же, отважно нырял с десятиметровой вышки, правда, только «солдатиком».

— Не очень форсируй, — хмурилась Алиса, вопреки своим преклонным годам, выглядела она божественно, животик плоский, соски натянули мокрую ткань лифа. — Это как в сексе. Все должно быть плавно и задумчиво.

Изрядно наплававшись и нанырявшись, они шли в бар «Надежда», выпить по горячей чашке шоколада с рюмочкой коньяка.

— Состоялся очередной розыгрыш лотереи «Знамение», — вещал брыластый телеведущий в жилетке с золотыми искрами. — Три приза по 100.000 долларов выиграл ИНН президента РФ, его жены, да и его же малолетнего отпрыска. Все остальные подарки судьбы добрали его, Абрамкина, родственники.

— Алчные люди… — прошептала Алиса, в глубине души она, видимо, симпатизировала белоленточной оппозиции.

— Мы обратились за разъяснениями к самой властной вертикали, к Юрию Абрамкину, — продолжал ведущий.

— Дорогие мои русаки! Кхе-кхе!..— Юрий Иванович густопсово откашлялся. — Земляки и земляне! Все 300 тысяч баксов мы перечислили в Фонд сиротских приютов «Магаданское солнышко». Себе ни копейки. Ой, простите, ни цента.

Ведущий по-иезуитски сощурился:

— Почему же в выигрыше оказался только ваш клан, по-итальянски выражаясь, мафия?

— Я родился в рубашке. Не, ха-ха, не в смирительной! А ведь с призом приключилась закавыка. Мой отпрыск, кронпринц Арсений, напрочь отказывался отдавать свою сотку. Мол, он желает за своё бабло совершить кругосветный вояж на воздушном шаре, повидать забугорье. Я ему предложил вместе полетать с журавлями. Он согласился. Будем с ним парой альфа-самцов.

— Почему вы решили, что птицы за вами полетят?

— Мы, чай, покрупнее ихних самцов. У меня 58 кг живого веса. Сынок, дорогуша, за семьдесят.

Артемий дрожащими пальцами набрал вертикаль:

— Юрий Иванович, я горжусь вами!

— Да сынок опять гадит. В смысле, озадачился, как в воздухе будет справлять нужду.

— Вопрос не праздный, — Алиса оттерла салфеткой с губ миндальный шоколад.

— Пришлось обращаться в Сколково. Они обещали нам в кратчайшие сроки разработать нанотехнологичные лётные памперсы. Кстати, потом эти памперсы можно будет швырнуть и на внешний рынок. Избавиться, наконец-таки, от подлой зависимости нефти и газа.

— Удачного вам полета! — прошептал Свиньин.

— К чёрту!

6.

Абрамкин с сыном вполне успешно возглавили стаю журавлей. Те даже захотели за ними последовать и в Кремль. Пришлось птичек слегка отпугнуть крылатым спецназом.

Естественно, рейтинг президента РФ взмыл под облака.

Лотерея «Знамение» выдавала призы регулярно.

Могучая кучка олигархов (после чтения Абрамкиным работы В.И. Ленина «Государство и революция») тоже решила поразить весь мир. Нувориши организовали собственные беспроигрышные лотереи. Нечаянных счастливчиков на Руси становилось все больше и больше.

Алиса Михайловна забеременела. Артемий нырял головой вниз с вышки и сдал норматив мастера спорта по кролю и брассу.

Страна, избавившись от призрака коррупции, сказочно хорошела. Америкосы с китаезами кусали псориазные локти. Как же так? В чем секрет нешуточного триумфа? В конце концов, издали у себя миллионным тиражом труд А. Свиньина «Денежный аспект математической случайности» и тут же учредили свои беспроигрышные лотереи.

Гонорар за изданный опус Артемий перечислил сиротскому приюту. Чувствовал себя великолепно. Молодой, востребованный специалист Лубянки, к тому же, будущий счастливый папа.

— Зашел бы как-нибудь на огонек, — в одно воскресное утро звякнул ему Абрамкин. — Посидим, так сказать, без галстуков. Я бы тебе показал собрание своих спичечных коробков. Увлечение с детства. Коллекция занимает три комнаты.

— Зайду… Меня, господин президент, давно хотел сказать, настораживает одно обстоятельство.

— Вываливай!

— Я вроде как выступил в роли Мессии 21-го века. Цивилизация хомо сапиенсов дала счастливый крен. Меня это слегка настораживает.

— Не дергайся! Ты всего лишь мелкая отвертка в руках Господа Бога. Эх, зря ты со мной не возглавил журавлиный клин. Воздух в полете, знаешь как, мозги прочищает. Кстати, журавль, как и аист, в народе почитается знамением плодородия.

В комнату с перекошенным лицом вошла Алиса.

— Милый, у меня начались схватки.

— Жена рожает! — гаркнул Свиньин в трубку.

— Стану чадушке крестным батькой! — ответно гаркнул в изделие Эдисона (или Попова) г-н президент.

Родился мальчик. Голубоглазый. Со светлыми волосиками. 3.600 грамм.

Очередное знамение.

Мальчик всегда к счастью.

Впрочем, девочка тоже.

Глава 21. СТАКАН ПОЛИЦЕЙСКОГО ЧАЯ

1.

Барда Глеба Шкаликова обидела вся Россия.

Один язвительный критик «Вечерки» настрочил, будто его поэзия — это Окуджава разбодяженный пожиже. Мол, его призывы к любви и вере в человека годятся только для гей-сообщества «Радуга».

И все русаки промолчали. В тряпочку! Никто не встал на защиту. А ведь когда-то называли, чуть ли не гением, по крайней мере, крупной жемчужиной в певческом ожерелье РФ.

Появилось злое отчаяние, водка, гулящие алчные женщины.

На поверхность надежды его вынесла белоленточная оппозиция. Сорокалетие отпраздновал на Болотной площади, среди бунтовщиков.

Спел свои немудреные песенки о счастье и доверии. И вызвал овацию.

— Хрустальная чистота! — повисла у него на руке молодая девчушка. Глянула снизу вверх: — Вы мой кумир! Стихами под вас я исписала толстенную тетрадку.

Бард с изумлением скосился на тоненькую барышню. Года 22, не больше. С маленькими прижатыми ушками.

— Никому эта чистота не нужна, — почесал он козлиную бороду.

— Мне нужна! Меня Лизой зовут.

— Ага… Будем знакомы.

— Глеб Максимович, у меня к вам будет деловое предложение.

— У тебя?! — Шкаликов глянул сверху вниз на пигалицу.

— Точнее, у моего папы.

— Он олигарх?

— Типа того.

2.

Борис Иванович оказался лысым мужиком, крепко за пятьдесят, с бельмом на левом глазу, в потертом вельветовом костюме.

Он долго жал руку менестреля, здоровым оком пытливо обегая его от стоп до макушки.

— Ах, вот вы какой?! Страна обязана знать своих героев! А то ведь живем в одном городе и не знакомы. Я горячий фанат вашего творчества.

Пили цейлонский чаек под маковый рулет. Борис Иванович погладил руку Лизы:

— Молодец дочурка! Выполнила обещание. Говорю ей: «Приведи его ко мне! Я хочу видеть этого человека».

Обстановка в квартире явно не олигаршья. Скромность. Типовая мебель из IKEA. Пластмассовая люстра. Телевизор «Витязь».

Шкаликов (раз уж пришел) спел пару шлягеров.

Борис Иванович промокнул глаз с бельмом:

— У меня к вам деловое предложение.

— Вот как?

— Нам очень хотелось бы знать настроение сегодняшней бизнес-элиты.

— Кому это нам? — Глеб отложил семиструнную гитару в сторону, басовая струна тревожно взвыла.

Борис Иванович встал, щелкнул каблуками домашних туфель:

— Позвольте представиться, полковник ФСБ Петухов. Дочурка в звании младшего лейтенанта, в моем отделе.

Шкаликов дернул щекой:

— Ангажируете в шпики?!

— Глеб Максимович, я вас умоляю! — вскрикнула Лиза. — Наша служба натворила уйму гадостей. Один Гулаг чего стоит? Но в 21-м веке мы гуманисты! Тотальный апгрейд.

— Устами младенца глаголет истина, — усмехнулся Петухов. — Всего пару страничек отчета. Вы же в высоких слоях вертитесь общества. Я вам не предлагаю стучать. Так сказать, летучие заметки на манжете. Клочки диалогов, пунктир настроения…

— Вербуете, как у Мандельштама в «Четвертой прозе», за стакан полицейского чая?

— Всего лишь акварельные зарисовки, — хмыкнула Лизонька.

— Сексотом не был и, надеюсь, не буду.

— Вот моя визитка. Берите-берите!

3.

Первый отчет написал о барде Вальдемаре Высочанском. Тот беспощадней всего третировал Глеба. Мол, Шкаликовские песенки сплошь лимонад-мармелад, услада для прыщавых подростков.

Глеб записал диалог, услышанный в ДК Арматурного завода.

— Как вы относитесь к вертикали?

— Да я лично готов его пристрелить, как шелудивого пса. А лучше, как Муссолини, повесить на дереве, вниз башкой.

Через пару дней Высочанского посадили в психушку.

— Первый блин, как водится комом, — потирал руки Борис Иванович. — Я же просил информировать о бизнес-элите. Вальдемар же — шелупонь, жупел, мелкая эстрадная сошка.

— Лично хотел пристрелить президента… — хмурился Шкаликов.

— Да мало ли что в наше плюралистическое время можно брякнуть?! Настрочили бумагу из чувства мести? Желаете устранить конкурента?

— Песни его ниже критики.

— Значит, чувство мести.

— Что вы меня подлавливаете? Если жаль его, выпустите из желтого дома.

— Не в моей власти. Бумаге дан ход.

— Точно не мстил? — вглядывалась в глаза Глеба Лиза. Они уже готовились к свадьбе, перешли на ты. Документы сдали в Дорогомиловский загс.

В эту минуту суженая Шкаликову показалась страшненькой. И ушки у нее слишком маленькие, да и грудь могла бы быть крупнее, зазывней, что ли.

С первой инфой он точно лоханулся. Оппозиция объявила Высочанского страдальцем-героем. Каждое воскресенье устраивала митинги у ворот клиники Кащенко. Песни Высочанского нон-стоп крутились на антиправительственных УКВ-каналах. Вышел его двухтомник на веленевой бумаге, в переплете из свиной кожи. Спонсировал проект опальный олигарх Сигизмунд Подберезкин.

Когда же Шкаликов исполнял на концертах свои добрые песни, слушатели досадливо морщились:

— Эрзац! То ли дело честное и брутальное творчество Высочанского.

Следующий отчет Шкаликов написал о Подберезкине. Дело происходило в подмосковном санатории «Ясное солнышко». На слет оппозиции Глеба пригласили по старой памяти.

После песен, объятий, слез восторга от неминуемых скорых перемен на Руси, жарили бараний шашлык на земляничной полянке. К Глебу подошел Михаил Подберезкин, лукаво подмигнул:

— Не опротивело скулить свои душевные песенки?

4.

— Глебушка, дорогой вы мой человек, отчет просто люкс, — осклабился Борис Иванович. — К тому же, вас трудно заподозрить в сведении личных счетов.

— Какие там счеты? У него 5 миллиардов евро.

— Семь миллиардов. Это по нашим сведениям… — полковник наклонился и достал из левого глаза бельмо, точнее, то, что его имитировало.

— Это как же? — распахнул рот Шкаликов.

— Последняя разработка Сколково. С грифом «секретно». Линза улавливает биотоки собеседника. Если тот врет, посылает болевые сигналы.

— Почему бельмо? А не бесцветная линза?

— На Руси любят увечных. К ним больше доверия. А вот про Сигизмунда Подберезкина вы чуток соврали. Были какие-то личные счеты.

— Ни в грош он не ставит мое творчество… — потупился Глеб.

— Оставайтесь холодным как лёд! Полная объективность. Месть — мерзкое чувство!

— Мальчишки, окрошка готова, — вывернула из кухни Елизавета. — На медовом квасе.

Борис Иванович взял Глеба под локоть:

— Мы стоим на страже госинтересов. Если вертикаль рухнет, мы все окажемся на помойке. Демократией, увы, сыт не будешь.

— Сковырнут этого президента, явится следующий.

— Кто? Ставленник Подберезкина и его гоп-компании? Эти же челы родную мать продадут за полушку.

— А как же свобода?

— Не смешите! Баба, водка, папиросы — вот что русскому человеку надобно. Ничего лишнего. Минималисты, черти.

— Подберезкина швырнете в Матросскую Тишину?

— Пусть пока погужует на воле. Нужны факты. Ваш отчет не более чем записки на манжете, а не постановление высокого суда.

— Да идете вы кушать окрошку или нет?! — Лиза топнула маленькой ножкой в сером чулке.

Суженая Глебу сегодня нравилась. И уши у нее нормальные, не такие и прижатые, грудь, ой же ой, зазывная.

Окрошка с куриным мясцом, с сельдереем, зеленым горошком оказалась на славу.

— Давай, как будущие родственники перейдем на ты? — звучно хлебал Петухов.

— Я должен привыкнуть.

— Привыкай. Медовый месяц предлагаю вам провести в Амстердаме. У нас там есть уютный отель, мы его, так сказать, кураторы.

5.

В городе на дамбах Глеб с Лизой поселились в отеле «Разбитых сердец», неподалеку от центральной площади Дам. Стоял благословенный сентябрь. Золотая кленовая листва хрустела под ногами. Вокруг вежливые голландцы. Одна каверза, что на тебя может налететь велосипедист, уж слишком их много их на ржавых драндулетах.

В праздности есть время подумать.

О, скольким же бизнесменам, обожателям бардовской песни, Глеб пустил судьбу под откос. Идиоты! Распускали язык… Добровольно лезли в пасть удава. Одна бизнесвумен получила двушечку строгача в Мордовии. А чего трепаться! Заявила, мол, что лично готова субсидировать покушение на вертикаль. Тары-бары Шкаликов записал на диктофон, вмонтированный в дупло зуба мудрости.

Посетили музей Ван Гога. Поглядели картины, созданные шалым воображением безумного гения. Глебу понравились картины с цветущими яблонями и грушами. Страдалец рисовал, оказывается, и в наивном мажоре.

— Глебушка, ты какой-то задумчивый… — Лиза шутливо ущипнула его за щеку. — Какие, позволь узнать, решаешь мировые проблемы?

— Да у меня все в мозгах вертятся строки Мандельштама о стакане полицейского чая.

— Вспомни лучше строки Пушкина: «Русский бунт бессмысленный и беспощадный». И сбрей, будь добр, свою козлиную бороду.

— Чем не угодила борода?

— Во-первых, неудобно целоваться. А, во-вторых, народ может и не принимает тебя из-за архаического имиджа.

Без бороды Глебушка сбросил лет пять. Профиль орлиный, взгляд инфернально пронзительный.

Вечером в отеле «Разбитых сердец» написал стихи «Живая статуя». По Амстердаму много стоит застывших людей в золотой краске. Кинешь еврик, скульптура оживает, кланяется, машет шляпой. А ведь такой изваянием может оказаться Кант или, прости господи, Артур Шопенгауэр. Мы же ему швыряем в грязь жалкий грош.

— Умри, Денис, лучше не напишешь! — хлопала в ладоши Лиза. — Теперь сочини музыку и порвешь публику как Тузик грелку.

— И буду продолжать стук-постук?

— Если прогремишь, уходи с Лубянки. Нафиг! — Лиза скрестила на высокой груди руки.

— Из мафии есть выход?

— Не трагедизируй. Сейчас не 37-й… К тому же, я, кажется, беременна. Задержка с неделю.

6.

Новыми песнями Глеб Максимович порвал московскую публику. И не только московскую! Триумфально проехался по СПб, Екатеринбургу, Саратову, Краснодару… С Лубянки категорически уволился. К чему ему теперь стакан полицейского чая?

Тесть Борис Иванович вставлял в левый глаз нанотехнологичную линзу-бельмо.

— Правильный выбор, зятек! Пятый месяц беременности все-таки. Если желтая пресса о тебе что-то пронюхает, вцепится злобной шавкой, не оторвешь.

— Мальчик родится… — улыбался Шкаликов.

— Предлагаю назвать его — Феликс Эдмундович! — счастливо хохотал Петухов.

— Папа, оставь свои солдафонские шутки… — поглаживая свой большой живот, из кухни выходила Лиза.

Одну песню Глеб сочинил, сбившись с мейнстрима, явно под Окуджаву. Припев такой: «Так доверяйте, люди, доверяйте! Сердца свои и души отворяйте!»

Именно эта незатейливая песенка в выходные струилась почти из каждого окна, мелодия перекочевала и в мобилы.

— Ну, зятек, с тебя бутылка! — как-то после программы «Время» сказал ему Борис Иванович. — Выбил тебе выступление в Кремлевском Дворце.

— Поздравляю! — супруга ткнулась в менестреля огромным животом.

— Свежие песни петь или старые… — смутился Глеб, о самом козырном месте на Руси он даже не грезил.

— Конечно, новьё! — оскалился Петухов. — Ты же за последнее время вырос на десять голов. А закончи, так сказать, в коде, песней о сугубом доверии.

На концерте «Новые песни о старом» сам президент РФ, Юрий Абрамкин, аплодировал и подпевал ему стоя:

— Так доверяйте, люди, доверяйте!

Сердца свои и души отворяйте.

После выступления мордовороты-охранники с рацией в ухе подвели Глеба к субтильной и мускулистой вертикали.

— Вот ты какой! — чуть не раскидав секьюрити, кинулся к нему президент. — Дай я тебя поцелую.

— Служу России! — щелкнул каблуками лаковых концертных штиблет Шкаликов.

— А ведь послужить придется… — Абрамкин вытер губы носовым платком с президентской голографической монограммой. — У нас тут на днях откроется вакансия министра культуры РФ. Лучшей кандидатуры, чем ты, я лично не вижу.

— Какой из меня министр?! — Глеб отшатнулся.

— Самоуничижение — паче гордости! — подмигнул Абрамкин. — Тем более, тебя рекомендуют наши славные органы.

Глава 22. ЧАСОВАЯ ЛЮБВИ

1.

Русь забродила, Варя проснулась. Она просто обязана любить и сражаться! Если нужно, и умереть с любимым на баррикадах.

Как ни крути, 23 года. За плечами Воркутинское училище по классу арфы. И куда она с этой арфой? В какой-нибудь древнегреческий оркестр? Прощай Воркута! Ее место в судьбоносной Москве.

Собиралась под обожаемую песенку Окуджавы:

Часовые любви на Волхонке стоят. Часовые любви на Неглинной не спят. Часовые любви по Арбату идут неизменно... Часовым полагается смена.

Остановилась у родного дедушки, Василия Ивановича, в подмосковном Томилино. Уютный такой домик среди корабельных бронзовых сосен. На первое время деньги скоплены, можно не дергаться.

Дедушка, бывший пожарный, как он сам себя называет огнеборец, несмотря на два перенесенных инфаркта, молодцеватый и жилистый, с ухмылкой поглядывал на внучку:

— Варенька, только не обижайся, я вижу у тебя целый чемодан революционной литературы. Хочешь изменить мир?

Варя намазывала ситную булку вологодским маслом.

— Само собой. А заодно изменю и себя. Вытравлю из себя дух провинциального мещанства, вековечной русской затхлости. Я, дед, выхожу на авансцену истории.

— Ну-ну… — дед подкручивал брандмейстерские усы. — Замуж тебе пора. Детей нарожать бы. Мал мала меньше.

— Сейчас мое место на баррикадах.

— Как та французская мадмуазель с картины? С обнаженной грудью?

— Грудь оголять вовсе не обязательно.

— Жить будешь на что?

— Да хоть в подземном переходе наяривать на балалайке.

— Не на арфе?

— Слишком громоздка.

Варя подключила к своему старенькому ноутбуку интернет, в фейсбуке сразу же нашла сотни подельников.

Удивили дамочки. Вывешивают посты с какими-то мохнатыми котами и кислотными цветками, огнегривые львы опять же, огромные глаза лошади почему-то Пржевальского.

— Девочки, окститесь! — кричала она в комментах. — Какие цветочки и лошади? Россия на краю, ёлы-палы, пропасти!

— Где она пропасть? Не замечаем! — огрызались дебильные барышни.

И все-таки фейсбук — золотая жила. Варя задружилась с Борисом Свинцовым, одним из самых крутых и распиаренных оппозиционеров. Относительно молод, красив, к тому же еще — миллионщик. С большими деньгами!

Набралась смелости, спросила у Бориса номер его мобилы. Свинцов, после двух дней молчания, номерок скинул.

— Борис Степанович! — позвонила Варенька. — Я — арфистка из Воркуты. Вижу себя только на баррикадах. Рядом с вами.

— Ага… Завтра в 14.00 подходи в кафе «Starlite».

— Это где?

— Метро Маяковского. Поворот во двор за театром «Сатиры». У фонтана, парке. Там еще огромные липы.

Голос у Бориса сексуальный, волокнистый. Жаром обдало низ живота.

2.

В «Starlite» Варя себя ощутила среди реальных друзей. Разговор только о сгнившей вертикали. И о прекрасной будущности отчизны.

— Имидж великой страны совершенно подорван, — горячился одноногий старичок в матросском бушлате. — Президент РФ поддерживает самые людоедские режимы, играет в китайские кегли, летает, бляха муха, по весне с дикими журавлями.

Борис Степанович положил мускулистую руку на плечо калеки.

— Все образуется, отец, этой осенью.

— Перемен! Мы ждем перемен! — запела девушка с загорелой мордочкой и в чрезмерно короткой юбке.

— Перемены грянут… — Борис Степанович впился крупными зубами в Биг Мак. В кафе подавали только американскую пищу. Сразу же вспоминались досужие домыслы, мол, вся оппозиция зиждется на грязных бабках Госдепа.

— Вы будете баллотироваться в президенты? — тихо спросила у Свинцова Варя.

— Пока не знаю. Надо ввязать в драку, а там посмотрим. Так, помнится, еще Ленин писал.

— Вооруженное восстание! — громыхнул костылем неугомонный инвалид. — Кто был никем, тот станет всем.

— Это крайняя мера, — Борис вытер с губ соус «Чили». — Хотелось бы прийти на вершину власти цивилизованным способом.

Варя любовалась Борисом. Вот как должны выглядеть подлинные главари мятежного люда. Слегка за пятьдесят. Серые безмятежные глаза. Богатырский разворот худых плеч.

Свинцов тронул Варю за локоток:

— Куришь?

— Так… Балуюсь…

Отошли к фонтану. Борис закурил «Кэмел». Усмехнулся:

— Официальные сигареты американской армии. Угощайся.

Варя затянулась, закашлялась. Уж слишком для нее крепки, 0,6 мг никотина.

Борис выдул аккуратное колечко:

— Давай, с тобой сбежим в музей Михаила Булгакова? Здесь тут рядом.

— Вас же хватятся?

— Час отсутствия никто не заметит. К тому же, там и без меня полно незаурядных личностей. Тот старик без ноги — лидер движения «Россия молодая», Иван Васильевич Кожемяка. Девушка в мини — лидер «Панк-флэш-моба», Любовь Петровна Перекотиполе.

— Сбежим! — Варя осмелилась взять Бориса за локоть.

К Михаилу Афанасьевичу Варя относилась спокойно. Все им написанное казалось безнадежно обветшалым. Какие-то толстые говорящие коты, обиженные на весь белый свет и парящие под облаками ведьмы…

— Мой любимый писатель, — шепнул Борис Варе в ухо. — Я ощущаю себя таким же Мастером, только, увы, пока без Маргариты.

— Жаль тогда, что меня окрестили не Ритой.

— Так ты арфистка из Тамбова? Из такой глубинки? Ты — глубинный народ?

— Из Воркуты я.

Рассматривали тяжкий стол, за коим Мастер написал «Белую гвардию» и «Собачье сердце». Заинтересовал прокопченный примус, на коем варили-жарили немудреный обед. Стопка книг. Николай Васильевич Гоголь открыт на «Мертвых душах».

В кабинете Мастера никого не оказалось. Борис обнял Варю и крепко поцеловал ее в губы.

3.

Дома, в Томилино, вкратце рассказала о своем приключении. Конечно, умолчав об амурной буре в огромной квартире Свинцова на Солянке. Уходящая за горизонт анфилада комнат, мебель в стиле хай-тек, в зале на стене копия армагеддонистой «Герники».

Дед пинцетом раскладывал марки, у него одна из лучших коллекций в РФ о пожарниках, названная хлестко и внятно: «Покорители огневой стихии». Недавно он получил малую серебряную медаль в Гонконге.

— Эх, Варюша, никогда твоему Борису не стать президентом.

— Почему же? — девушка записывала в блокнотик с божьими коровками на обложке мобильник и адрес Свинцова.

— Не пустят его кремлевские ребятки к своему золотому корыту.

— Корыту?

— Я о нефтегазовой трубе.

— Он туда и не рвется. Без того богат. Под ним весь бизнес осетровой икры в Москве.

— Вот пусть и не рыпается. Лопает свою икру хоть половником.

— Дедусь, пожалуйста, без смачного армейского юмора.

Покряхтывая, Василий Иванович встал, открыл книжный шкаф, из заднего ряда достал деревянную шкатулку, протянул внучке:

— На вершину вертикали его может привести только чудо.

— Что это?

— Лет двадцать назад была марочная олимпиада в Каире. Брандмейстеры мои ничего не выиграли. Зато в качестве сувенира я прикупил себе сию штучку.

Варя открыла резную шкатулку, сплошь в египетских лакеях, стоящих в позе подчинения (на карачках) пред фараоном. На дне ампула с янтарной жидкостью.

Понюхала. Запаха нет.

— Дед, хорош темнить!

— Жидкость «Запах власти».

— Ха-ха. Очень смешно.

— Сам понимаю… Да. Смешно. Черномазый мальчуган, что впарил коробку, объяснил, мол, на этом амбре держалась незыблемая власть фараонов. Власть самой, не побоюсь этого имени, сатрапистой Клеопатры!

Варюша скосила глаз на прислужников, стоящих в позорной позе, как в кабинете проктолога.

— И сколько отвалил за это сокровище?

— Да долларов пять. Не больше.

— На пяти баксах держалась вся власть?

— Ну, презентуй своему Свинцову ради хохмы. Он же, кажется, паренек с юмором.

Шкатулку Варя бросила в сумочку, по соседству с бордовой губной помадой, бумажными носовыми платками и прокладками «Always». Что ж… Даже одна улыбка Бориса стоит дорого.

Вечером музицировала на ветхом пианино «Кубань» Д. Шостаковича и С. Прокофьева. Сыграла лично сочиненную мелодию «Возрождение России». Мечталось, именно этот мотив станет гимном свободной родины.

— Сдались тебе только эти баррикады… — крикнул ей дед с кухни. — Молодость она знаешь, поверь старику, — фьють! — и нету. Живи, люби и забудь о чумовой политике.

4.

Накатила череда митингов белоленточной оппозиции. Безрезультатных, зато живых, бурлящих, дразнящих надеждой. Борис же от Вареньки, увы, отдалился. Его харизматичная фигура выросла до исполинских размеров, что ему какая-то провинциальная арфистка.

— Мастер, ты позабыл свою Маргариту? — Варя звонила любимому на Солянку.

— А? Кто это? Ты?.. Знаешь, дорогуша, сейчас как-то не до амурного торнадо. Пишу разоблачительную статью о сучьей вертикали. Название наотмашь: «Под железной стопой подлеца».

— У меня для тебя подарочек.

— Перезвони мне денька через два-три. Может, где и пересечемся. Что за презент-то?

— Духи «Запах власти».

— Как?

— Дедушка брандмейстер привез из Каира.

— Ах, молодость, молодость… Совсем забываю, что ты вчерашняя школьница.

— Все-таки двадцать три года.

— Сейчас за тобой заедет мой водила Ашот.

На крыльях любви, точнее, на «Бентли» с лысым коротышкой Ашотом, Варя неслась на Солянку.

Борис встретил хмуро. Одет будто Нобелевский лауреат, смокинг, бабочка, лаковые штиблеты. Под мышкой — ноутбук, не может оторваться от взрывной статьи.

Бегло поцеловал. Усмехнулся:

— Где же он, твой термоядерный презент?

Варя с кошачьей сноровкой порылась в сумочке. Выудила шкатулку с фараоном и коленопреклоненными холуями. Достала ампулу.

— Вот!

— Всё вылить на себя? — Свинцов иронично приподнял соболиную бровь.

— Наверно… Ампулу ж не заткнешь.

— Действуй, подруга. А потом займемся сексом по-быстрому. Из профилактических соображений. Долго не могу. Политические обстоятельства меня хватают за глотку.

Варюша пилочкой для ногтей подпилила стеклянный хоботок ампулы. А она возьми, да лопни! Янтарная жидкость вся выплеснулась на Варино бежевое хлопчатобумажное платье.

— Экая незадача, — девушка чуть не зарыдала.

— Ерунда… — Борис повел ноздрей. — Совсем нет запаха. Эти египтяне почище цыган. Мазурик на мазурике. Типа нашего вороватого президента.

— Обманули дедулю.

Свинцов хлопнул в ладони:

— А теперь, дорогуля, в душ. И 15 минут ударного секса.

— Как, милый, скажешь…

Варя селя на диван, стала снимать колготки.

Борис же вдруг жадно раздул ноздри. Физиономия его разом переменилась. Просветлела, что ли? Перевернулась…

— Какой же я старый мудак, — пробормотал он.

— Ты о чем? — рука Вари дрогнула, колготки от острого ноготка дали стрелку. Ах, какие расходы!

Свинцов упал перед Варей на колени, стал с жадностью целовать ее худенькие ноги:

— Приказывай, моя королева, как сегодня проведем вечер.

Варя отпрянула, кожа лодыжки покрылась цыпками.

— Борис Степанович, вы же хотели писать свою взрывную статью.

— Что дурацкая статья? Повелевай мной. Как рабом. А моя писанина — тлен, наваждение, морок.

5.

Через три дня Варя и Борис расписались в Мещанском загсе. Из приглашенных только дед без ноги («Россия молодая»), да девица в мини («Панк-флэш-моб»).

Госпожа Свинцова переехала в хоромы на Солянке. Прогуливалась по бесконечным анфиладам комнат, сидела в хай-тек креслах, любовалась копией все-таки жутковатой «Герники».

Блин! А ведь духи-то подействовали. Борис пытался теперь угадать каждое ее желание. Смеялся любой шутке. Купил ей дорогущую арфу, кажется, от самого Страдивари.

— Неужели меня так «Запах власти» пробрал? — Свинцов в майке и трусах делал зарядку на лоджии. Молодцевато приседал, прыгал, по-боксерски мотал руками.

— Чудны дела твои, господи… — нервно зевала Варя.

К оппозиционному движению они как-то разом охладели. Борис Степанович свою статью в сердцах разорвал и вышвырнул в форточку.

В гости наведывался одноногий дед, Иван Васильевич Кожемяка, оглушительно стучал костылем, требовал продолжения банкета, то бишь, всенародного кровавого бунта.

Явилась и девица в кричащем мини, Любовь Петровна Перекотиполе. Гневно кривила загорелую мордочку. Назвала Бориса гнилым оппортунистом. Свинцов ее лично спустил с лестницы.

Президент РФ, Юрий Абрамкин, тотчас приметил метаморфозы Бориса. Дал ему налоговые послабления на торговлю осетровой икрой. Варе же было предложено выступить со своей арфой от Страдивари в Кремлевском Дворце Съездов.

Молодожены — ни гу-гу, затаились, думку гадают. Считают барыши от налоговых послаблений. Тогда Абрамкин не выдержал. Сам позвонил:

— Мы же, бляха-муха, соседи! Довольно сопли жевать. Солянка и Спасская башня рядом. Загляните ко мне как-нибудь на огонек.

— Надо идти… — хмурился Боря. — Не хухры-мухры, сам президент. Вертикаль, все-таки… Не хрен собачий.

Абрамкин с порога обнюхал Вареньку. Глаза его умаслились и просветлели.

— Меня окружают одни лизоблюды! — с гортанной исповедальностью вскрикнул он. — Коррупционеры до мозга костей… Режут без ножа. Жулик на жулике! И жуликом погоняет…

— Как-то вы начали не с той ноты, — кусала губы Варюша. — Господин президент, в ваших покоях имеется рабочая арфа?

— А как же!

Абрамкин нырнул в соседнюю комнатушку. Вывез огромную арфу на шарикоподшипниковых колесах из Сколково. Сам подставил к струнному инструменту табуретку с гнутыми золотыми ножками, обитую красным панбархатом.

Варя села. Широко развела худенькие мускулистые ноги. Сладкозвучно заиграла «Первый концерт» Сергея Рахманинова.

— Как же, мужик, тебе подвезло! — шепнул в ухо Свинцова Абрамкин. — Молодая, красивая, нежная.

— А ум какой?! Проницательность? Видит через столетья. Куда там покойной Ванге…

— Отпусти ты ее в мою Кремлевскую администрацию.

— Играть на арфе?

— Зачем? Точнее, это после. А пока в недрах коррупционной администрации хочу произвести глубокую зачистку. Варенька же выступит в роли духовного консультанта. У нее же вон какая ментальность. Харизма просто валит с ног. Да-да… Пусть будет консультантом.

— Прям из Булгакова! — усмехнулся Борис. — У Воланда была такая должность.

— Мой любимый автор. Я о Михал Афанасьевиче. Я и котов люблю. А знаете, что именно кошаков мы используем в своих диверсионных целях?

6.

С лизоблюдами Варя разобралась легко. «Запах власти» действовал неотразимо. Да и на арфе она играла обалденно. Страна расцвела. Профицит госбюджета стал столь огромным, что китайцы с америкосами ревниво кусали друг другу локти и прочие части тела.

Боренька с утра до полуночи строчил новую монографию «Россия под властью Бога».

Вдруг выпучил глаза:

— Варенька, ты сколько раз в день купаешься?

— Ну два… Иногда три, — Варя сосредоточенно листала ноты с опусом г-на Сибелиуса «Ода радости».

— А ты не смоешь египетские духи? Иначе всем нам каюк. Россия полетит как поезд с откоса.

— Борис, не догоняю, каков твой месседж?

Борис встал пред ней на колени:

— Богиня, ангажируй своего деда брандмейстера в Египет. Пусть привезет еще одну склянку.

— Прошло уж двадцать лет с той покупки. Ты чего говоришь?

— Детка, мы пропали!

Василий Иванович отправился в Каир с демонстративной неохотой. Был до сих пор в обиде, что его из-за суеты не позвали на свадьбу. Правда, узнав о юбилейной египетской марочной олимпиаде, стал швырять свои красные носки и белые трусы в походный чемодан со скоростью просто мультипликационной.

— У меня еще есть порох в пороховницах, — объяснял свою поспешность внучке. — Тем более, надеюсь хоть у гробовой черты получить большую золотую медаль. Я же маститый филателист, чёрт меня раздери! Я мне дают одно серебро да бронзу.

Дедуля уехал, через неделю вернулся с большой серебряной медалью и фингалом под глазом.

— Да, понимаешь ли… — с немецкой педантичностью раскладывал на письменном столе свои кляссеры. — Шкатулку, одну-единственную, я надыбал в лавке старьевщика. На нее претендовал какой-то кореец Вань Пу, из КНДР. Пришлось с ним вступить в неравную схватку. На его стороне, конечно, молодость. На моей — парочка забойных приемов из арсенала русских брандмейстеров.

Дед достал резную коробочку.

Варя открыла. В ней точно такая же ампула с янтарной жидкостью.

— Нет, почему мне только серебряная медаль?! — горячился дед. — Пусть и большая.

«Бедный дедушка. Он уже у гробовой черты, — подумала Варя. — Какие, мать их, медали?»

Она преломила ампулу и вылила ее на несчастного старца.

— Что ты надела?! — вскричал Борис.

Варя усмехнулась:

— Дорогой, а не прошвырнуться ли тебе самому в Египет?

Свинцов было разгневался, а потом склонился в три погибели, как раб перед фараоном:

— Как скажите, моя королева!

Потом испуганно скосился на старика:

— Не то говорю… Как скажет мой король!

Глава 23. ОТЦЫ И ДЕТИ

1.

— Когда, негодяй, ты возьмешь меня замуж? — спрашивала актриса театра «Ноосфера», Марина Жечко, голая и прекрасная курила она у окна квартиры Тимура Нагайкина.

— К чему канитель? Дети, пеленки, корь с коклюшем. Не лучше ли, пройти по жизни, смеясь?

— Мне 26! — Марина топнула крепкой ножкой. — Возраст критический.

Тимур поднялся с растерзанной сексуальным торнадо постели, повёл плечами атлета.

— Глупышка! Любой мужик не расположен к моногамии. Петух дважды не топчет одну и ту же курицу.

— Я не безмозглая несушка! — лицо Марины, с трогательными ямочками на щеках, запунцовело.

— Могу пристроить тебя референтом в Транснефти. Квартиру где-нибудь в Чертаново обещаю железно.

Марина щелчком отправила бычок в форточку:

— Детей пока не хочу. Однако и Барби для забав быть не желаю.

Тимур подошел к милой, поцеловал за ушком, и та, по-детски вздохнув, успокоилась.

— Когда же ты, злодей, возьмешь меня в жены?! — на другой день топала ножкой Маруся Голицына (ей бы чуть округлиться, sic!), помощник спичрайтера Транснефти, голая и прекрасная стояла она у окна.

Тимур Нагайкин лежал на постели, забросил руки за голову.

— За этим дело не станет. Ты можешь мне посодействовать в покупке небольшой квартирки, где-нибудь, скажем, в Чертаново?

— Для кого? — Маруся, сигаретой в зубах, застегивала за спиной лиловый лифчик.

— Какая разница?

— Если для твоей тайной зазнобы, то фиг с маслом. Если для тебя, всегда, пожалуйста. И почему Чертаново? Тмутаракань! Хрустальный переулок у Кремля подойдет?

— Иди ко мне! Папочка тебя поцелует.

— К сведению папочки, я спешу на встречу с делегацией Мадагаскара.

Маша убегала, Тимур же шел в ванную комнату, к зеркалу от пола до потолка, пристально себя рассматривал.

Господи, какой же он клевый!

И всего 27! Цветение молодости. Ни одного седого волоса. Лишь платиновая пломба в заднем верхнем зубе. Отважный серфингист, парашютист, аквалангист, владелец крупного оффшорного счета на Соломоновых островах.

2.

На другой день Тимура вызвал директор подразделения Игорь Крученых, маленький и скуластый, один из краеугольных камней могучей конторы.

— Да, Игорь Владимирович? — Нагайкин молодо вздыхал полной грудью.

Крученых нюхал гаванскую сигару, закурить не решался, помня об уязвленном недавним инфарктом сердце, о геморрое с тремором.

— Долго я к вам приглядываюсь, дорогой Тимур. Садитесь… И никак не могу уразуметь причину вашего райского блаженства.

— Блаженства?

— Сигару? Впрочем, как хотите. Вы либо набитый дурак, либо ловкий мошенник.

— Зачем же так?! Я душу дьяволу продам за нашу родную контору.

Босс все-таки решился, отсек серебряной гильотиной кончик сигары, щелкнул зажигалкой с павлиньим глазом. Руки его слегка тряслись.

— Инфернальные сферы сюда не впутывай. Ты отдаешь отчет в функциях твоего отдела?

— К бабке не ходи, распил бабла.

Гарри изумленно откинулся в кожаном кресле:

— А угрызения совести не мучают? У меня сердце — кирдык, мозг на грани инсульта.

— Донт ворри! Мы лишь слегка откусываем от народного пирога, пиплу хватает. Все сыты-одеты, шмыгают по всяким чмошным Турциям и Египтам.

— Вот! — Игорь Владимирович с внезапной энергией вскочил из-за стола, сигара оставила за спиной причудливый дымный след. — А мне при советской власти было лучше. Не нужно мне этих чумовых бабок!

— Советская власть? — Тимур опешил. — Массовые расстрелы. Гулаг. Пытки. Туда не хочу.

— Вранье! Выдумка идиота Солженицына. В СССР коэффициент счастья зашкаливал.

— Можно сигару?

— Конечно.

— Не догоняю, куда вы клоните. В карете прошлого далеко не уедешь.

— Я бы этих диссидентов лично расстрелял! Из пулемета «Максим», на Красной площади. Запросто!

— Чужую жизнь нельзя забирать, — нахмурился Тимур.

Крученых приобнял парня за плечи.

— Я ведь о тебе навел справки…

— Баб много… — похолодел Нагайкин.

— Это хорошо. Ан не пора бы тебе взяться за настоящее дело?

— Вы о чем? — Тимур затянулся гаваной.

— Есть мнение, отправить тебя смотрящим на федеральный телеканал.

— Директором?

— Бери больше! Смотрящим.

— Мои полномочия?

— Твои передачи должны поднимать коэффициент счастья. И только добро! Без блядского негатива.

3.

Вернувшись домой, Тимур начертал легендарные тезисы.

Во всем должна быть игра:

ИГРЫ С БОГОМ. Верь, во что хочешь. Православие, шаманизм, буддизм, Дао… Можешь попробовать на зубок даже сатанизм, только без криминала.

ИГРЫ С СУДЬБОЙ. Разгадывай и корректирую свой фатум с помощью бабушки Ванги, Нострадамуса, астрологии, цифрологии Пифагора, на кофейной гуще и бобах.

ИГРЫ С ЖЕНЩИНАМИ. Фемин можно иметь столько, сколько позволяет карман. Они могут быть любых профессий: летчицы, водолазки, стриптизерши, колдуньи, вплоть до инопланетянок.

ИГРЫ С ИМИДЖЕМ. Выглядеть можешь как угодно. Фрик, аскет, бодибилдер, офисный планктон… Если охота, бесстрашно трансформируй свой пол.

Огненными литерами начертал Тимур Нагайкин свои тезисы, отбросил русую прядь со лба, решил позвонить пассиям, пора бы им сойтись лично, лоб в лоб.

Маруся с Мариной глядели друг на друга, как две бешеных кошки. Только что не шипели.

— Девчонки, вы чего?! — вскрикнул Тимур. — Я только хочу свести вас друг с другом.

— Крейзанулся! — оскалилась Руся.

— Развернул достоевщину… — сощурилась Маришка.

— Ша! Сначала выслушайте. Мне доверено управление крупнейшим телеканалом. Я должен его резко повернуть с пагубной дороги зла на стезю добра. Читайте тезисы!

Пышная Марина и тощая Маруся, склонились к монитору.

— Это сексизм… — нахмурилась Маруся.

— Я ухожу! — вскрикнула Марина.

— Друзья мои! Боевые подруги! Хочу предложить вам стать моими замами. Одна будет заправлять актерским цехом. Другая вплотную займется менеджментом.

4.

Сетка канала «Триумф добра» была насыщена играми с призами Газпрома.

В глазах русаков запрыгали веселые бесенята азарта. Сотни тысяч немедленно уволились, можно неплохо срубить бабло тупо сидючи у экрана.

Общество раскрепостилось. Религиозные конфессии плодились что грибы. В загсы выстраивались километровые очереди. Россияне с легкостью необыкновенной меняли пол. Психиатрические клиники опустели, некая нервная взвинченность стала нормой, откуда же психи? Шизофрения воспринималась как безобидное чудачество, если, конечно, она не сопровождалась кровавым злодейством.

Гарри Владимирович Крученых потирал руки:

— Тимурка, дорогой ты мой человек, руководство Газпрома тобой ужасно довольно.

— Служу России! — стал по стойке «смирно» Нагайкин.

Крученых, позабыв об инфаркте и геморрое, сладко пыхтел гаваной:

— Только учитывай, брат, закон золотой середины. Общество ристалищами перегрето до состояния взрыва.

— Запустить докфильмы? Плеснуть серьеза?

— Вот-вот! Вспомни Сократа и Шопенгауэра, Достоевского с, как его бедолагу, Кафкой… Вытащи в студию парочку каких-нибудь замшелых, но продвинутых профессоров МГУ. Словом, подкорректируй облегченный вариант восприятия жизни. А когда все посерьезнеют, шарахни опять развлекуху.

— Ага. По принципу маятника. Как быть с призами?

Игорь Владимирович с хрустом потер лысину.

— А не хай русаки выходят на службу. Да и газпромовскому планктону надо чего кинуть в пасть.

Нагайкин в ультимативных чувствах вернулся домой.

— Девочки мои! — с ружейной громкостью хлопнул в ладоши. — Грядет час «х».

Он стал говорить, еще не видя Марину с Марусей. Каково же было его изумление, когда в квартире их не оказалось, зато к холодильнику магнитом прижата записка.

«Дорогой Тимур! Не суди строго. Мы полюбили друг друга и улетели на фиесту в Барселону. Марина&Руся. Чмоки-чмоки».

На харизматичном лице Тимура упруго заходили желваки.

— Дуры стоеросовые! — вскрикнул он. — Скатертью дорожка! Ко мне прибежит любая. Только свистни.

Через неделю телеканал «Триумф добра» приобрел какой-то погребальный оттенок. В студии сонно сидели монахи-отшельники, профессора-метафизики, индийские йоги, тибетские ламы, православные бородачи священники.

Рейтинг, понятно, закатился за плинтус.

— Вы без ножа меня режете! — хватался за сердце Игорь Владимирович. — Я вас просил добавить серьеза, а не затхлость могилы.

Тимур немотствовал. То, что Крученых стал обращаться к нему опять на «вы» — знак мерзкий.

— Возвращать игры?

— Срочно! Сериалы какие-нибудь. «Золотой век», «Золотые сердца», «Золотая теща»…

Вернулся домой, а там сирыми мышатами сидят беглянки, Марина с Марусей. Кинулись ему в мускулистые ноги. Мол, на лесбийских поганых забавах — крест. Хотят, бляха муха, ударно работать.

5.

Маятник державы, ее духовно-нравственный маятник, качнувшись из точки свободы к точке могилы, чудным образом приобрел нужную частоту и амплитуду. Русь вышла из спячки.

Мажорно задымили фабрики и заводы. Крестьянин отправился пахать и боронить тучные нивы. Ключевым же словом стало «инновация». То бишь, изобретения и открытия, дарующие человечеству планетарное счастье.

— Довольно ваньку валять, — выступал по ТВ- и интернет-каналам президент РФ, Юрий Абрамкин. — Надо предложить мировому сообществу те товары и услуги, коих еще и не было. Все доходы от нефти и газа, золота и брюликов, мы отчаянно бросим на инновации. Русские Левши и Эдисоны, мать вашу так, просыпайтесь! Слезайте, обломовы, с угарной печи. А то ведь належали пролежни, засмердели.

И Эдисоны с Левшами с печи таки слезли.

Через месяц-другой по Москве забегали автобусы и троллейбусы без водителей. За рулем сидели улыбчивые киборги, все ткани оных любовно взращены в пенатах Сколково.

Тоннами стали растить из стволовых клеток искусственные органы. Россияне меняли испорченные зубы, почки, печень, сердце и даже селезенку.

Было разработано биотопливо из океанских видов бактерий, значит, газонефтяной сектор доживал последние дни.

Конечно же, магистральный упор был сделан на создание киборгов. Именно этот легион псевдочеловеков сотворил искусственную говядину, свинину, индюшатину. Эта армада собрала караваны беспилотных космических кораблей и запустила к Марсу, Сатурну и Солнцу. Они произвели 3D-принтеры, способные воссоздавать любой товар народного потребления прямо на дому.

— Дорогой ты мой человек! — по-медвежьи облапил Тимура Игорь Владимирович (недавно ему вшили новое 3D-сердце). — Кто бы мог подумать, что мы с тобой провернем эдакую метаморфозу?! Лично сегодня звонил президент РФ. Рыдал в трубку. Понятно, от счастья.

Нагайкин щелкнул каблуками лаковых штиблет, выполненных 3D-принтером.

— Гавана?! Армянский коньяк?! — Крученых подскочил к бару. — Понимаю, работа у меня для тебя уже не актуальна. Прав А.С. Пушкин! Ах, как прав! Мне время тлеть, тебе цвести. На коленях молю, не бросай меня старичину.

— В следующем году решим проблему бессмертия, — по-кошачьи жмурился Тимур.

Закурили гавану. Приняли на грудь по сто грамм вискаря.

— Да на кой мне бессмертие? — сквозь элитный дымок щурился Игорь Владимирович. — Чужим я себя чувствую на этом пире духа. У этого нанотехнологичного нового мира я будто кость в горле. Да и геморрой не проходит.

— Геном вам надо выправить, советский геном! — заиграл желваками Нагайкин. — Где-то у вас спайка. Потеряны необходимые звенья. Лекарство вам киборг сделает точечно, под индивидуальный заказ.

Сидели, любовались друг другом. Какие же они соколы и орлы! Тимуру был люб этот могучий старик, перенесший инфаркт, с дрожащими руками, с черными кругами под глазами. Одной уж ногой в гробу, а какая нерастраченная энергия. Русский Везувий!

— Тимур мой, Тимур, — маятником раскачивался газпромовский пращур, — больше всего меня настораживают очки дополнительной реальности. Глянешь в них на прохожего и — бац! — все знаешь, от места и года рождения до группы, прости господи, крови.

6.

Через полгода вся бескрайняя Русь ходила в очках дополнительной реальности. Весьма удобно! Всегда пред тобой подробнейший план города. Глянешь на здание, сразу титрами фамилия архитектора и владельца, стоимость продажи-аренды. Любого чела познаешь как облупленного. Его гастрономические и философские вкусы, коэффициент живучести сперматозоидов, способность матки зачать и выносить плод, ловкость игры в кегли, домино, индийские шахматы.

Тимур в очках поглядел на Марусю с Маришкой и просто прибалдел. Какой же он точный сделал выбор! Ему открылись неведомые таланты избранниц. Марина, оказывается, втайне музицирует на банджо. Маша собирает марки с дирижаблями и авиаторами соколами-орлами.

Раздражало только то, что дамы стареют. Ничего! С последними разработками Сколково это легко поправить.

Итак, что в сухом остатке?

Тимур Соломонович Нагайкин в Предсовмине стал отвечать за программы модернизации и нанотехнологий.

Актриса Марина Алексеевна Жечко возглавила МХАТ им. А.П. Чехова.

Мария Кужугетовна Голицына получила назначение Полномочного посла РФ в Таиланде.

Правда, сошел с ума И.В. Крученых. Вышвырнул из домашнего окна телевизор, ноутбук, оборвал кабель интернета (даже хотел на нем повеситься!), лично растоптал 3D-принтер и очки допреальности.

Пришлось старика положить в Кащенко, подправить советский геном. Заодно, чем черт не шутит, подарить и бессмертие.

Тимур прикупил себе нехилый особнячок на Кутузовском. Выздоровевшему деду подарил целый этаж. Гарри Владимирович теперь ходит в ватнике и кирзачах, щелкает кубанские семечки, считает ворон. Он еще не до конца выздоровел. Дело, понятно, времени.

Через день Тимур поднимался по витой лестнице к бывшему боссу. На этаже не было даже лампочек. Все, как во времена А.С. Пушкина, бронзовые канделябры, витые сальные свечи.

— Я вот чего понял на старости лет, — подмигивал дремучий старик. — Счастье, это, прежде всего, ограничение.

Тимур присмотрелся к бывшему шефу. Руки его не тряслись. Круги под глазами исчезли. Может быть, именно таким людям и нужно ограничение.

Глава 24. ВРЕМЯ НАДЕЖДЫ

1.

После осатанелой игры в вампиров-бандитов телик угомонился. Появился спрос на добро. Целевая аудитория, как журавлиный косяк, потянулась к индийскому алгоритму. Для затравки страсти-мордасти, даже кровавая стрельба, а потом все пляшут-поют.

Даша Пудовкина появилась в Останкино именно в это поворотное время. Стала ассистентом продюсера проекта «Время надежды». Планировалось снять сто серий.

— Задумка провалится с треском! — по-совиному ухая, хохотал отец Даши, Петр Петрович. — Гуманоидом подавай только зло. Ты глянь, на индекс продаж моих книжек.

И, правда, опусы П.П. Пудовкина расходись влет. Писал же он о западных кинорежиссерах и писателях. Методика проста. В желтой прессе собирал о мастерах самое гнусное. Потом энергично монтировал, передавая нюансы отменным литературным слогом.

— Провалится или не провалится — одному Богу известно, — шепотом отвечала дочка.

— Веришь во Всеблагого на облачке?

Понурясь, Даша покидала кабинет пращура. Петр Петрович цинично щеголял своим атеизмом, Дарья постилась и причащалась, три раза в неделю посещала храм.

Из родного гнезда надо уходить. Уже 24 года. Пора бы замуж.

Работа в сериале «Время надежды» приносила чистую радость.

Продюсер Аркадий Бабкин потирал ладони:

— Дарья Петровна, вы для нас такая находка! Такая светлая, чистая… У нас тут в Стаканкино сплошь подонки.

— Так уж и все? — оторопела Даша.

— Поймите меня правильно, — Аркадий, маленький и плотный, вскакивал из кожаного кресла. — Мир прогнил. Только бабки, вещички, био-туалеты, турпоездки… Душа напрочь утрачена.

— Вы карикатурите.

— И откуда, спрашивается, у вас такая вера в Бога? С какого вы рухнули дуба? У вас, кажется, и парня-то нет.

— Ошибаетесь. Поэт-метафизик Григорий Кошкин.

2.

Гриша Кошкин был человек поразительный. Родился в семье астрофизиков, родители его закончили МГУ. В годы перестройки у папы начались проблемы с психикой. На Красной площади он узрел ангелов. Принялся ловить их. Папу законопатили в Кащенко. Именно там он окончательно и поверил в Создателя.

После выхода из дома умственной скорби, Иван бросили свою квартиру в Москве, уехал в глухое село, под Гусь-Хрустальным. Устроился сторожем в церквушку «Нечаянная радость». В ней-то крестили Гришу.

В 17 лет Григорий бежал в Москву. Спал на трех вокзалах. Если гнали менты, опускался под землю, к теплым трубам, деля досуг вместе с бомжами. Так сказать, современная интерпретация пьесы «На дне», Макса Горького.

Настоятель церкви «Петра и Павла» составил Грише протекцию в гуманитарный университет имени Серафима Саровского.

Гриша получил студенческое общежитие, бесплатную еду и образование. Жизнь налаживалась.

После окончания вуза Григорий устроился в рекламную фирму «Троица». Появились деньги, досуг, жажда сочинять стихи.

И тут на Пасхальной службе он столкнулся с Дашей Пудовкиной. Бок о бок стояли, пришла пора освещать куличи.

Дарья глянула на Григория и была уязвлена в самое сердце. Худой, мосластый, с вытаращенными глазами.

— Экий Гоблин! — подумала она.

А когда Гриша истово замолился, потом упал на колени, стукнулся головой о каменный пол, истово полюбила его.

Да-да! Еще не услышав от него ни единого слова. Человек конгениален ей! Его тоже угнетает атеистический вертеп внешнего мира.

На улице саданул обломный дождь. Гриша был без зонта. Дарья предложила довести его до метро.

Их отношениям уже два года. Григорий ее пару раз целовал. Не позволял себе ничего лишнего.

А свадьба все откладывалась и откладывалась. Гриша сказал, что пока еще не получил разрешение на обряд бракосочетания от своего духовника Пимена.

3.

Сериал «Время надежды» получил дивный рейтинг. Опросы доказали, зрители покидали другие каналы, лишь бы нырнуть в океан счастья.

— Попали в десятку! — хохотал Бабкин. — Дарья Петровна, дорогая моя! Мы с вами в этом проекте проработаем еще лет десять. Поверьте мне, матерому волку.

Даша поправила возле ушка золотистый локон:

— Люди должны потянуться к религии.

Бабкин пыхнул вишневой трубкой:

— Давайте без идеологической пурги. Мне уже 51 год. Я отжил свое. И на молекулярном уровне — агностик. По большому счету, к бабке не ходи, жизнь бессмысленна.

Даша скрестила руки:

— Вам бы в храм святой Матроны сходить, на Таганке.

— Поймите! Я ведь не отрицаю возможности существования Бога. Но эти выпадающие зубы, волосы. И при этом хочется кинуться на любую барышню. Ан уж запал не тот. Не та секреция.

— Аркадий Владимирович, вас бесы крутят. Вы крещеный?

— Родители — ударники-комсомольцы.

— Хотите, я сама вас отведу в храм, к своему батюшке Пантелеймону?

— Как знать… Утром подоспеешь к зеркалу, глянешь. Тьфу! Что за харя?! Какая злая сатира на кудрявую молодость.

— Можно идти?

— Спрошу напоследок. Может, нам в серии плеснуть немного негатива? Слишком уж пресно.

— Зло соблазнительней добра. Сужу по книгам своего родителя.

— Батьку в церковь водить не пытались?

— Бесполезно.

4.

С младых ногтей я мечтал стать беллетристом. Закончил Литинститут. Издал две книжки рассказов. Критики будто в рот набраливоды.

Тогда я ринулся во ВГИК. Закончил режиссерский факультет. Снял фильм «Небесные аисты». Трогательная история о слепом мальчике, влюбленном в птиц. Лента с треском провалилась.

И я возненавидел прозу и кино. Стал собирать компромат на прославленных отечественных деятелей искусства. Печатать и не пытался. По судам затаскают.

Потом осенило! Надо аккумулировать слив на випов забугорных. Россия вне поля их юриспруденции.

Монография «Джунгли Голливуда» вышла джокеры.

А там — пошло-поехало.

Вещица «Алхимия подлости» о беллетристах.

Супруга моя, как прочла «Алхимию», так сразу мотнула в монастырь под Вологдой, приняла постриг.

Вольному воля.

Нынче издатель просит меня компромат на художников. Рембрандт, Ван Гог, Гоген, Репин…

Идея не греет.

Не люблю я живопись. А в прозу и кино влюблен до судорог.

5.

Вчера водил Дашу в кафе «Шоколадница», был в ударе.

— Милая, — говорил я, — православие восторжествует на всех континентах. У китайцев, индусов, эскимосов, татар, новозеландцев.

— А как же быть с африканскими племенами людоедов?

— Любимая, я должен возглавить Орден православного рыцарства. Я овладел кун-фу, карате и дзюдо. Я рассекаю по улицам с нунчакой и травматическим пистолетом. Мир кишит шайтанами! Чеченцы, таджики, узбеки…

— Ты меня пугаешь.

— Сильнее всего меня раздражают буддисты. Экую сказочку для себя сочинили! Мол, смерти нет, а есть лишь метаморфоза перерождения. Нагадил, наблудил, а потом превращаешься в бабочку махаона или какую цикаду. Махровый поклеп на человечество! Если напакостил, то будешь тысячи и тысячи лет поджариваться на сковородке. В обличье червяка, кошки, курицы не отсидишься.

— Успокойся. Я меня к тебе деловое предложение.

Дарья позвала меня сняться в сериале «Время надежды». Я дал согласие. Может, удастся с экрана призвать к православному рыцарству.

6.

Сериал набирал обороты. Похоже, именно он совершал ребрендинг РФ.

Особенно ударной получилась серия, где Григорий Кошкин призывал к сражению с иноверцами. С его стороны это было чистейшей импровизацией, дерзким вызовом сценаристам. Однако игра Гриши оказалась столь убедительной, что эпизод решили оставить.

После съемок г-н Кошкин пропал.

Даша названивала по месту его обитания, в Чертаново. Бегала по друзьям. Сгинул! Пришлось обратиться в полицию, даже к частному сыщику. Безрезультатно.

И вот как-то утром, когда Дарья еще в теплой постели читала послания апостола Павла карфагенянам, в форточку залетела бабочка. Принялась виться, кружить под пыльной люстрой, ткнулась Даше в лоб, шаркнула о стекло, замертво упала на подоконник, дернула мохнатыми крылышками. И обернулась… Гришей Кошкиным.

Блин, что такое?!

Дарья до крови укусила язык.

— Наверное, буддисты правы, — рассказывал Гриша. — После съемок в твоем сериале, я схлестнулся на улице Королёва с кришнаитом. Кто бы подумал, что тот бывший спецназовец?! Ударил меня ребром ладони в висок. Я почил. И превратился в бабочку махаона. Пару недель так порхал. Кстати, бесценный жизненный опыт. Много думал о послании апостола Павла карфагенянам.

О таких метаморфозах в православных текстах нигде ни слова. Не выбивает ли это происшествие краеугольный камень из-под ее веры?

— Уходи, Гриша… — опустила голову Даша. — Нам нужно пожить врозь.

Сама не своя приехала в Останкино. Колени подрагивали. К горлу подкатывала тошнота.

— Дарья Петровна! — с распахнутыми объятиями кинулся к ней генпродюсер А.В. Бабкин. — Виват! Наш рейтинг самый высокий за всю историю сериалов.

Пудовкина безмолвствовала. Лишь тупо разглядывала треснувшую шашечку паркета.

Аркадий Владимирович не унимался:

— И этот взлет рейтинга произошел именно после участия вашего православного бой-френда. Григория Кошкина!

— Он, кстати, нашелся, — пробормотала.

— Вот и отлично! Попросите сценаристов сделать его сквозным персонажем.

7.

Сериал получил сквозного героя. После каждой съемки г-н Кошкин дрался на улице с иноверцами, превращался в бабочку, муху, синицу, ворону, пчелу… И прилетал к Дарье, замертво падал на подоконник, возвращал себе прежний облик хомо сапиенса.

Даша не знает, как к этому относиться. Да и сам Гриша в смущении. Бракосочетание откладывали. Если с этим сюжетным узлом было все в непонятке, то судьба П.П. Пудовкина дала неожиданный крен.

— Петр Петрович, — ласково щурился на него главный редактор издательства «Махаон», — вы должны порвать свой бренд.

— Что такое? — мертвел Пудовкин.

— Довольно злопыхательствовать и поливать всех желчью. Только добро! В духе серила «Время надежды». Посоветуйтесь со своей дочуркой. Почитайте духовную литературу. Что, кстати, ваша дочь читает сейчас?

— Житие великомученика Григория Распутина.

— Отлично! Перепишите свои монографии в таком же ключе. Пропитайте их добром. На молекулярном уровне.

— Я циник и пессимист.

— Отчаяние — грех! Тут на досуге прочитал ваши книги рассказов. Это так здорово.

— Баловство юности. Опусы мёртво легли на прилавках.

— Мы их переиздадим. Уверяю вас, они разлетятся. Сейчас время надежды.

Пудовкин вернулся домой. А там дочка отчитывает Григория Кошкина.

— С кем ты на этот раз схлестнулся, горе луковое?

— С жидомасоном, у Красных Ворот.

— Спецназовец в отставке?

— Типа того…

— Дети мои! — кинулся к ним Петр Петрович. — Благословляю вас! Наступает эпоха добра.

Даша взяла с подоконника крыло бабочки-капустницы. Горько усмехнулась:

— Рожать от капустницы?

Глава 25. УБИТЬ ВНУТРЕННЮЮ ОБЕЗЬЯНУ

1.

Мила Шок, она же Людмила Шапокляк, дамочка 50 лет, страшно скучала. Скука же ее была пронизана светлой мечтой. Когда-нибудь это случится! На белом коне со своим рыцарем она въедет в счастье.

Почему Мила Шок? Такое у нее погоняло на Facebook. Зачем ей светиться под своим именем? Тем более, ее славную фамилию оклеветал Эдуард Успенский в глупой мультяшке.

В сети Мила жила духовно. Размещала фотки с белогривыми лошадками, озорными кошками, росистыми лотосами и накаченными мужскими торсами. Ждала поклевки. Где ж ты, мой принц? Ау!

Фотка на Facebook показывает, какой она была лет двадцать назад. Красавица с цыганским профилем, черные распущенные волосы, огромные глаза доверчиво распахнуты всему миру.

Да, теперь она изменилась. В зеркало глядится лишь при тусклом свете. Эти поганые гусиные лапки морщин у глаз. Почечная пигментация на левой щеке. Эти, увы, обвисшие груди… Враки! У нее еще все впереди. Духовная суть неизменна.

Господи, как же все хорошо началось… Муж — один из самых успешных бизнесменов Москвы. В 23 года она уже рассекала на личном мерсе. Куча бабла. Пятикомнатная квартира у Белорусского вокзала. Два чемодана с брюликами. Нет-нет, вы не ослышались, не с грошовой бижутерией, а именно с бриллиантами. Некоторые колечки и колье тянули за десяток косарей евро.

Грянули проклятые 90-е. Ее мужа, дорогого Артемия, расстреляли из двух калашей на лестничной клетке у лифта. Густая темная кровь причудливо текла по окрашенным в пастельные тона стенам.

Конечно, бизнес ее покойного мужа был не совсем чист. Торговал он коксом. Да, бизнес слегка грязноват, однако нынешние газовики-нефтяники не чище.

Осталась Мила по-сиротски одна. Ни родственников, ни детей. В огромной квартире с парой чемоданов на антресолях, да кругленьким счетом в надежном немецком банке.

На Facebook клевали десятками, если не сотнями. Г-жа Шапокляк была осторожна. Хорошо, что у нее в наличии камера наружного наблюдения. Сразу у подъезда отсекала подозрительных. На странице сети они красавцы и богатыри, а на мониторе почему-то оказывались 50-летними коротышками с пивными пузами.

Ага! Чует сердцем, сейчас клюнул настоящий. 29 годков. Атлет с утонченным интеллигентным лицом. Правда, сетевое погоняло какое-то странное, Джон Голдвейн. Если не врет, владелец роскошного кегельбана у метро «Революции 1905 года».

Мила приняла ванну из лепестков чайной розы. Выправила тональным кремом огрехи на левой щеке. Сделала йоговскую дыхательную гимнастику.

2.

До прихода г-на Голдвейна оставался час. Людмила надела бархатное бордовое платье. Сняла с антресолей чемоданы с брюликами. Под подушку на турецком диване сунула крохотный дамский пистолет с перламутровой ручкой. По молодости стреляла отменно. Мастер спорта общества «Буревестник».

Глянула в зеркальце. Какой ужас! Нет, это не она… молодящаяся старуха в дорогущем платье. Может, алмазное колье скрасит.

Не скрасило!

Хватала броши, серьги, ожерелья, кольца. Наряжала себя, как Рождественскую ёлку.

Надела всё.

По залу заметались бриллиантовые всполохи. Тяжесть такая, что Мила припомнила шведских псов-рыцарей, затонувших в доспехах на Чудском озере.

Когда же на мизинец был нанизан изумрудный перстенек в 9 каратов, зал озарился прожекторным, до рези в глазах, светом.

Вдруг стало нестерпимо холодно. Что такое? Она абсолютно нага. Ни бриллиантовой кольчуги, ни бордового платья.

Метнулась к огромному зеркалу прихожей. С амальгамы на нее глядела юная дева, какой Мила Шок была лет надцать назад.

Оптический обман? Она сошла с ума? Сглазили?

Вихрь вопросов пронесся в черепной коробке. Пронесся и сник. Все тело, от макушки до мизинцев ног, пронзила ликующая радость, апофеоз молодости.

С упоением разглядывала, ощупывала свое цыганистое лицо. Как же хороши большие глаза без гусиных лапок! Юной кровью надуты пухлые губы. А грудь?! Вздернутые соски цвета какао напряжены от бодрящего хлада.

Раздался звонок домофона.

Стремительно накинула банный халат. Парочку чемоданов швырнула на антресоли.

— Кто?

— Джон Голдвейн.

Не обманул! Молодой. Рост под 190. Худые мощные плечи. Изящное пальто с собольим воротником.

— Знаете, Джон, я как-то сегодня не здорова. Мигрень. По-простонародному, лихоманка. Встречу, давайте, перенесем на завтра. На это же время.

— Только взглянуть на вас.

— Ну, разве что одним глазом. Третий этаж. Вторая дверь налево.

3.

Джон изъяснялся бархатным, обволакивающим голосом. Движенья аристократически медленны. Длинные пальцы рук.

— Вы просто чудо! — воскликнул искренне. — С ног до головы вся в бриллиантах…

Мила усмехнулась:

— А вы с обложки журнала.

— Работал моделью у Зайцева.

— А сейчас хозяин кегельбана у метро «Революции 1905 года»?

— Враки для лички. Работа моя проще и жестче, — глаза визитера сверкнули.

— Вот как? — Мила потуже запахнула банный халат на юной груди, скосилась на подушку, сберегавшую пистолет. — И где же вы служите, если не секрет?

— Честно? Я киллер при наркобароне, промышляющим коксом.

— Как интересно… — Мила села на диван, поближе к оружию. — Буду откровенна. Мой муж, ныне покойный, тоже был причастен к этому бизнесу. Застрелен из двух калашей.

— Калаш — не актуально. «Магнум-9»! — Джон на полировку стола положил грозное орудие.

— Хотите меня убить?

— Да! Но я был уверен, что вы богатая морщинистая старуха с парой чемоданов брюликов.

— Обмишурились. Я молода и бедна, что церковная мышь.

— Странно… — Джон потер ладонью отличной лепки щеку.

— Чай? Кофе? — Мила кошачьим движением сунула руку под подушку, рифленая рукоятка ладно легла в ладонь.

Джон усмехнулся:

— Мадам! Расслабьтесь и не трогайте свой пистолет. И я бы, пожалуй, выпил кофе. Арабский! Не растворимый, конечно. А свежемолотый.

Мила положила пистолет в карман халата.

— Знаете, Джон, мне с ним будет как-то покойней.

— Хозяин барин. У меня с собой горький бельгийский шоколад. Любите?

— Ой! Могу съесть несколько плиток.

Пили горький кофе под горький шоколад. Джон внимательно разглядывал Милу.

— Я ведь, уважаемая, думал, что вы моя мать. Поэтому и пришел вас кокнуть.

— Ваша мать? С какой это стати? — всполохнулась Мила, припомнив, что 29 лет назад она оставила у бабки под Вологдой своего первенца, Ванечку.

4.

— Я долго наводил справки. Какая-то сволочь, Людмила Васильевна, бросила меня вологодской старухе. Бабка померла. Я оказался в сиротском приюте. Голодное отрочество, бандитская юность. Вы, случаем, не дочка Людмилы Васильевны? Очень похожи. Если мы брат и сестра, то нам надо обняться и танцевать, как в славном индийском фильме.

— Я сама по себе! — Мила обожглась арабским кофе. — Родители в 90-х эмигрировали. Живут в Мичигане.

Джон встал. Расправил могучие плечи. Сунул «Магнум-9» в кобуру за спиной.

— Пойду. Мерси за кофе.

— Джон — настоящее имя?

— В каком-то смысле. Я — Ваня. Пока!

Визитер ушел.

Людмила до последней крошки доела бельгийский шоколад. С хрустом сжала в кулачке фольгу. Конечно, она помнит своего Ванечку. По глупости его зачала. Хорошенький такой мальчик. Весь в золотых кудряшках.

Приблизилась к зеркалу в прихожей. Она все также молода и соблазнительна. Кажется, не была такой хорошенькой даже в юности.

Сняла драгоценности. Сложила в чемоданы.

Глянула в зеркало. Молодость осталась.

Вдруг ужалила мысль.

Метнулась к ноутбуку. Набила код своего интернет-банка.

Святые угодники!

Именно сегодня, в момент ее чудесного преображения, счет обнулился.

Молодость в обмен на бабло?

Стоп-стоп!

Не так уж плохо.

Квартирищу можно продать, а самой переехать в скромную хибарку, где-нибудь в Бирюлево.

Как подкошенная, всё в том же банном халате, упала на тахту. Крепко заснула. Слишком много переживаний для одного дня.

В 7.40 очнулась. Глянула на руку. Вся в морщинах! В предстарческой гречке…

Метнулась к антресолям. Два чемодана под завязку набиты камушками.

Бегом к ноуту.

Все денежки в полночь упали на ее счет, до копеечки.

Погибать от пули «Магнума-9» ей не хотелось. Шекспировские страсти хороши только в театре.

Бежать из Москвы? Куда? В родовое гнездо под Вологду?

А если опять на себя надеть все брюлики?

5.

Вечером Джон позвонил. Сама ему дала мобилу. Киллера лучше всего контролировать.

— Хай, Милок, ну я заскочу?

— У меня критические дни. Через недельку.

— Жаль… Мне так приятно было с вами общаться. Встретил родного человека.

— Вы меня не знаете.

— То-то и оно. Я же по натуре метафизик. Сторонник учения Будды. А по его учению — главное это убить внутреннюю обезьяну.

— Какую обезьяну?

— В каждом из нас сидит злая карикатура на нашу сущность. Надо убить в себе макаку и стать просветленным. Ладно. Чао-какао. Пока!

Мила прыгнула на антресоли. Достала два чемодана. Надела ожерелья, кольца, серьги, подвески.

Увы, преображения не произошло. Стоит эдакая внутренняя обезьяна, вся в сиянии алмазов да яхонтов.

С гневом сорвала украшения.

И почему время так беспощадно к людям?! Особенно к женщинам? Из чудной бабочки получается мерзкая гусеница.

Мила отдернула штору, легла на тахту, стала глядеть в звездное небо. Ни одного облачка. Ласково переливается мирозданческой подвеской Млечный Путь.

Когда-то она была маленькой девочкой с золотыми косичками. Прыгала через скакалку. Играла в «Классики». Мечтала о принце. Что же, в конце концов, из нее вышло? Что?

6.

В полнолуние чудо преображения от двух опустошенных чемоданов свершилось.

Звякнула Джону. Тот пришел хмурый, оглядел соблазнительную фигурку, поцокал языком.

— Знаешь, цыпа, я навел справки. В этой квартире должна обитать именно моя мать, Людмила Шапокляк. Кем же ты ей приходишься?

Милин пистолет сунут за резинку трусиков. Это обстоятельство придавало уверенность.

— А может, она — я и есть?

— Во как! Кофейком напоишь?

— Не вопрос! Я ведь не вру. В сиянии брюликов я будто бы избавляюсь от своей внутренней обезьяны.

— Не люблю крейзу.

— Что же тебя убедит? Ах да! Семейный альбом фоток.

Вместе с чашечкой кофе Мила принесла бархатный альбом.

— Листай. Могу прокомментировать каждый снимок.

— Ну-ну… — Джон открыл альбом на середине.

— Это моя свадьба, — улыбнулась Мила.

— Вы жили на Таганке? В Факельном переулке?

— Ты навел точные справки.

— Твой муж — Артемий Шапокляк, король кокса?

— Именно.

— Так это я его пришил из двух калашей. Совсем мальчишкой я начинал свой путь киллера.

Мила залепила отпрыску звучную пощечину.

— Мерзавец! Исковеркал мне жизнь. Убить родного папу!

— Погоди… Неужели ты и есть моя матушка?

ЭПИЛОГ

Если будете у Белорусского вокзала, зайдите в местную церковь. В ней по воскресеньям у алтаря стоят красавец Иван и седая, как лунь, старушка Мила.

Стоят плечо к плечу и тихонько плачут.

Глава 26. Г-Н ЛЕБЕЗЯТНИКОВ&ИОАНН ГРОЗНЫЙ

1.

Глеб Лебезятников худ и гнут, что породистая борзая. Соответствующий борзой нюх. Зрение у него ну просто снайперское. А какая потенция! С женщиной может семь раз за ночь. Больше же всего любит русскую историю и свое начальство.

— Понимаете, — исповедуется он соседу по лестничной площадке, майору ФСБ Матвею Матюшкину, — все наши беды от отсутствия гибкости. Уперлись рогом. И ни тпру, ни ну.

Матюшкин нанизывал на вилку соленый рыжик:

— К чему, чувачок, клонишь?

— К высшей исторической справедливости.

— У тебя какая должность в журнале?

— Младший редактор.

— И это в 37 лет?! Надо повышать тебя, Глебушка.

Лебезятников работал в историческом журнале «Любимая Родина». Коньком же его являлся Иоанн Грозный. Царь ему был милей родного брата. Правда, братьев у него, кажется, не было.

Когда флюиды власти требовали перекоса в демократию, Иоанн в очерках представал ярым поборником европейских свобод. Когда же отчетливо ощущался спрос на ежовые рукавицы, Глеб Алексеевич с сердечной негой описывал дыбу и Лобное место.

— Тебе бы, милый, стать президентом РФ, — целовала его волосатый живот любовница Ася Геллер. — Народ стал бы жить как у Христа за пазухой. Фамилию тебе только надо сменить. Ле-бе-зят-ни-ков! Звучит, кобелек мой, двусмысленно.

— Есть фамилии пострашнее. Например, Жабин.

— А ты бери мою фамилию. Глеб Геллер. Ведь как красиво! Песня!

— К свадьбе пока не готов. Сначала я должен создать экономическую подушку безопасности.

— С твоим-то окладом?

— Чую селезенкой, скоро все сказочно трансформируется.

2.

Утром Глеба на ковер вызвал главред В.В. Жабин.

— Вот что, уважаемый, — Василий Васильевич старательно протирал салфеткой для монитора очки, — поступил заказ на разоблачение Ивана Грозного.

— Не вопрос.

— Ты последнее выступление президента РФ слушал? Ключевые слова — толерантность к инакомыслию.

— Можно понагнать жути.

— Только деликатней как-нибудь. Не утрать доверие публики. Многие из них махровые сталинисты.

— Меня вдохновляет этот идеологический слалом.

— Молоток! Администрация маневрирует, сам понимаешь, дабы спокойно пасти и стричь электоральное стадо.

Последнюю фразу Глеб Алексеевич записал в коленкоровую тетрадь. В ней он собирал досье на В.В. Жабина. Не все же старперу сидеть на сладеньком месте. Надо и молодым давать зеленую улицу.

Затем нырнул в мемуары времен Иоанна.

Как же тогда все свыклись с насилием!

Больше всего венценосец обожал масленичные потехи. Малиновым звоном заливались колокола. Скоморохи дудели в сопелки. А народ перебрасывался отрубленными головами государевых ворогов, будто резиновыми мячиками.

Кто же такой Грозный? Вампир и садист, коему запах наживы и крови бередил ноздри? Параноик? Кто он такой, наконец?

Свел в могилу семь жен. Одну из них лично удавил на исходе брачной ночи. И почему-то всю жизнь грезил взять в жены английскую королеву. Дурь какая! Впрочем, нынешняя русская мафия вся в Лондоне.

Трон Иоанна был из чистого золота, высотой в семь локтей. На троне златой шар с золотым же орлом.

Впрочем, сейчас никого золотом не удивишь. Унитазы новые русские делают даже из платины и редкоземельных металлов.

Забавней другое…

Иоанн гроссмейстерски точно разыгрывал комедию с отречением от престола. Спрыгивал с трона, заголял брюхо, бился в истерике: «Не царь я боле! А смиренный раб! Червь зазорный!»

Сейчас Лебезятников про него все подробно распишет. Нагонит тьмы. А досье на г-на Жабина надо оттащить домой. Береженого бог бережет. Сокровенная инфа.

3.

Показал досье на главреда майору Матюшкину. Тот помрачнел.

— Значит, народ, он почитает за стадо безмозглых баранов?

— Типа того.

— Симпатии его к оппозиции очевидны. Гнать его поганой метлой! Только кого посадишь на это знатное место? Ведь и по твоей кандидатуре, Глебушка, есть сомнения.

Лебезятников гулко сглотнул.

— Слишком уж ты боготворишь вертикаль. Сие подозрительно.

— Христос призывал к всепрощению.

— Религиозную пургу я не приветствую. Да и фамилия твоя подозрительная. Не думал сменить?

— На какую?

— Хотя бы… Иванов. Тогда, может быть, и получишь место.

Ася Геллер радостно восприняла новость.

— Драгоценный, ты будешь богат! А деньги для мужчины — это второй, нет, даже третий фаллос.

— Бабки меня не волнуют.

— Я же, как увижу толстое портмоне, вся теку.

— Неужели ты такая материалистка?

— Хуже. До мозга костей. Даже глубже.

4.

Перед Рождеством вызвал Жабин.

— Последняя твоя статья выше похвал! — салфеткой для монитора Василий Васильевич протирал линзы черепаховых очков. — Поступил заказ. Надо написать об укреплении морали во времена Грозного.

— М-да…

— Ты уж исхитрись как-нибудь. Загни поганку.

Сел Лебезятников за свой скромный стол, стал подбирать материалы.

В русской истории не было царя, который перещеголял бы Грозного в блудных и садистских баталиях.

Ваня насиловал и убивал знатных женщин и девиц, а после отсылал их трупы родителям. Если те возмущались, приказывал вешать дев над пиршественным столом. Трупы висели и гнили, пока домочадцы не получали милостивое соизволение схоронить их.

Как же тут извернуться?

Ага! Именно Иван наказывал за распутство с заморскими купцами и дипломатами. Он, как рыцарь, сражался за чистоту русской расы.

Был жесток? Ну, конечно. Как же иначе в лютое Средневековье?

Статью назвал — «Ноев ковчег грозной морали».

Какими только помоями не окатили его после публикации блогеры. Называли холуем Кремля, прихвостнем вертикали, продажной шавкой.

— Статья твоя, Глебушка, прочитана на самом верху, — облизнувшись, сказал ему майор Матюшкин. — Ты — умница! Сработал на славу.

— Служу России!

— Фамилию поменял?

— Теперь я — Иванов.

— Так… Есть мнение пересадить тебя в кресло главреда.

— Что с Жабиным?

— Тут варианты. Или отправить на пенсию с золотым парашютом. Или… законопатить в дурку. А можно поставить привратником у дверей журнала.

— Последний вариант лично мне наиболее симпатичен.

— И вот еще что… Решено издать собрание твоих сочинений. И рекомендовать их для изучения в средней школе.

— Супер! У меня собран трехтомник.

5.

Каждый вечер у Глеба Иванова теперь было преувлекательное занятие. Он раскладывал пасьянс из радужных ассигнаций. Каждую пачечку перетягивал скромной аптекарской резинкой.

— Глебушка, теперь ты полноценный мужик! — расхаживала по залу в голом виде, то есть абсолютно «ню», Ася Геллер. — У тебя кроме обыкновенного фаллоса появился ментальный. Когда наша свадьба?

— Перед Пасхой.

В редакции все устаканилось.

— Ловко же вы меня обставили, — метелочкой для монитора обмахивал его плечи В.В. Жабин. — Я не в обиде. Мне время тлеть, а вам цвести.

— Спасибо, Васек.

— Не за что, Глеб Алексеевич.

Перед пасхой его сам президент РФ наградил орденом заслуг перед Отечеством четвертой степени.

— Глеб Алексеевич, — сказала вертикаль в кулуарах, — пора бы вам уже выходить на общественные просторы. Настоятельно рекомендую стать профессором МГУ. Читать лекции на факультете журналистики.

— Разве я против? Чую в себе недюжинные силы.

6.

Глеб Алексеевич обожает своих студентов.

За год Иванов-Лебезятников защитил докторскую диссертацию о временах Иоанна Грозного. Исторический его трехтомник был переведен на китайский, корейский и язык хинди.

Бракосочетался с Асей Геллер в храме Нечаянная Радость, на Шереметьевской. Ася понесла плод. Дотошные гинекологи утверждают — будет двойня, пацан и девчушка.

Глеб Алексеевич утратил сходство с породистой борзой. Потерял худобу и элегантную гнутость. В походке виповская осанистость и вальяжность.

— Есть мнение, — в частной беседе говаривал ему президент РФ, — назначить вас министром культуры.

— Это такая честь…

— Вы только приглядитесь к электорату. Это ж стадо! Баранье. Только мэ да мэ. Какую бы поганку я не загнул, рейтинг мой вне конкуренции.

— Лично я бы вас выдвинул на Нобелевскую премию мира.

— Согласен! Ведь именно моими стараниями земной шарик балансирует на грани ядерной бойни.

— Есть одна просьба.

— Деньжонок подбросить?

— Деньги меня не волнуют.

— Что же тогда?

— Перевести Ваську Жабина в Министерство Культуры. Пусть метелочкой для монитора обметает там мой костюм.

— Зачем это вам?

— Он у меня вроде талисмана.

— Ага. У меня к тебе тогда взаимообразная просьба.

— Только мигните.

— Хочу стать крестным отцом твоих близняшек.

— Это… даже не подберу слов, господин президент.

— Кто, кстати, родится?

— Мальчик и девочка.

— Мальчика назови в честь меня.

— Не вопрос. Девочку как назвать?

— Дай подумать… Есть варианты.

Глава 27. КРОВИНКА

1.

А началось всё с заурядного сайта «Игра на пиле». На оном Воловик подробно раскрыл схемы коррупционного распила госбабок. Русь, как бочка говном на дрожжах, забродила. По Лубянке шлялись бунтовщики с транспарантами. Жгли костры, дрались с полицейскими, пели под гитару дерзкие песни.

— Да кто же это такой, Феликс Воловик? — вызвал к себе на ковер председателя ФСБ Юрий Абрамкин.

— Господин президент, это враг России номер один. Отщепенец и выродок! — щелкнул каблуками Матвей Жмуркин. — Прикажите бросить подлеца в застенки Матросской Тишины?

— Ша! Оставить на воле. Однако в дегте и перьях тщательно вывалять.

— Завести уголовку?

— Типа того…

— Увы, он чист, что слезинка ребенка.

— Придумай что-нибудь. Например, вменяй ему покушение на королевского пуделя патриарха Руси Филарета. Или что-то другое… Включай мозги, братишка!

Жмуркин, еще раз щелкнув каблуками, удалился.

Абрамкин врубил видак. Для успокоения души всегда глядел хронику парада физкультурников на Красной площади, 12 июля 1937 года.

Какие же все молодые, счастливые! Ведь было же, было… Какая безоглядная вера в святые идеалы. Куда все сгинуло? Почему всосало в историческую воронку?

Господь, увы, обладает злым чувством юмора.

Теперь только бабки, бабки…

А ведь больше одних порток не натянешь. Ёмче кубатуры желудка не съешь. Так что, его миллиардные счета в западных банках воспринимаются лишь как абстракция, дурная бесконечность. Ни холодно ему от этих денег, ни жарко. Морок. Тень тени.

2.

Когда на Феликса повесили дело похищения генеральских папах на Казанском вокзале, он лишь усмехнулся. Шалит родная власть! К дурости ее не привыкать.

Да и желтая пресса не повелась. Слишком убог повод.

А вот когда Воловика обвинили в садистском убийстве королевского пуделя патриарха Всея Руси, дело приняло другой оборот. Злодейство совпало с религиозным пробуждением России.

Фактов было представлено с лихвой. В Александровском саду выкопали окоченевший трупик самого пуделя Моти. Патриарх Филарет подтвердил, что животинка его отличалась исключительно мирным, даже пацифистским, норовом. В квартире Воловика нашли ворсинки с убиенного пса, следы его смертной слюны.

В Храме Христа Спасителя была отслужена погребальная месса по собачьему мученику.

Г-на Воловика швырнули в каземат Матросской Тишины. Приковали к стене кандалами. Даже самые гуманные из думцев стали требовать его публичной казни на Лобном месте. Мол, по доброй старой традиции, посадить на кол. Народ с легкостью необыкновенной позабыл свой восторг пред антикоррупционным героем. Тем более, по Первому каналу Иван Урканд награждал певунов золотым граммофоном, не до Воловика, ступившего на путь истребления богомольных псов.

С казнью, тем более, публичной, вышла заминка. Давно никого не казнили. Следственный комитет испросил у президента РФ юридические каникулы для детальных раздумий.

Юрий Абрамкин решил навестить осужденного.

Мускулисто спустился в заплесневелое подземелье. Носовым платком протер штиблеты из крокодиловой кожи. Ласково глянул на осатанелого супротивника.

— Как же, дорогой Феликс, вам не стыдно?

— А тебе?! — Воловик выплюнул юшку вместе с коренным зубом, совсем недавно был произведен допрос с кулачным пристрастием.

— Во-первых, не тыкай. А во-вторых, отвечай на вопрос верховного государственного мужа.

— Зачем вы повесили на меня убийство этого блядского пуделя?

— А кого бы ты хотел? Кенгуру? Игуану?

— Неужели вы понимаете, что именно вы глава мафии, чистящей карманы России.

— Допустим… Да, воруют. Да, тырят и пилят бабки. Но ведь электорат наш год от года богатеет. Все шастают по заграницам. Греция-Турция… Строят дачи. Шляются по дорогим бутикам.

— Софистика!

— В китайской философии есть понятия Инь и Ян. Зло вырастает из добра. Добро из зла. Пойми, мой мальчик. Всё очень сложно.

— Закурить не найдется?

3.

Абрамкин стал частенько навещать Воловика. В нем он увидал свое альтер-эго. Феликса расковали. Переместили в светлую зарешеченную горницу, обставленную мебелью в стиле хай-тек. Переодели в приличную арестантскую робу, пошитую лично (все пальцы исколол!) кутюрье Валентином Степашкиным.

— А что за фамилия такая? Воловик? — президент РФ почесывал нос. — Псевдоним, типа, Горький, Скиталец, Приблудный?

— Фамилия родовая. Мои предки были каторжанами еще при Иоанне Грозном. Присматривали за волами.

— Вот оно что! И чего ж ты противу меня прешь? Разве не сечешь, что я краеугольный камень русской ментальности? Альфа и омега? Фундамент?

— Отрекитесь от власти!

— Еще чего? Я всенародно избран.

Президент хлопнул в ладони.

В комнату вошел полковник ФСБ с мельхиоровым подносом. А на оном — гусь в антоновских яблоках, щучья икорка, клюквенная настойка, свежеиспеченный духовитый хлеб, зубочистки из черного дерева.

— Я сегодня не обедал, — пояснил Абрамкин. — Если не западло, раздели трапезу.

Воловик к гусю почти не притронулся, зато умял целую краюху горячего ситного хлеба.

После ядреной клюквенной настойки президент РФ раскраснелся. Потянуло на исповедь.

— А я ведь в 90-х годах остался без работы. Из славных карательных органов КГБ меня вышибли.

— Я в курсах, — подмигнул Феликс.

— Сижу без гроша. Молодой, горячий. Вулкан в штанах! Пришлось подрабатывать бомбилой. Вертелся на жигуленке у ж/д вокзалов, знаковых ресторанов, в аэропорту Пулково.

— Зачем рассказываете? — Феликс скрестил мускулистые руки.

— Вызываешь доверие. Да и ведь казнят тебя скоро. Чего мне терять?

— А терять есть что! Я на вас составил подробнейшее досье. С 17 лет! Фотки, видео. Все на флэшках. Оные заныкана в месте надежном. Одна у меня дома, в Новых Черемушках.

— На понт берешь?

— Если казните меня, досье ваше будет напечатано в желтой прессе Брюсселя. Есть там у меня кореша.

Абрамкин махнул стопарь клюквенной. Оттер тыльной стороной ладони ехидные губы:

— Феликс, не гони лошадей. Можно договориться.

4.

Абрамкин вернулся в Кремль, а там его ждут соратники, председатель ФСБ, Матвей Жмуркин и патриарх Всея Руси, Филарет. Жмуркин просит ускорить казнь оппозиционера, мол, электорат жаждет не только хлеба, а и зрелищ. Филарет же, напротив, одумался, просит Воловика пощадить, тем более, тот ничего и не делал. А на собачью шерсть у батюшки аллергия. Пуделя у него отродясь не было.

Президент РФ попросил тайм-аут. Сам же послал нарочного в красной шапке на конспиративную квартиру Воловика в Новых Черемушках, за зубодробильной флэшкой.

Материал оказался и впрямь забойным. Да что забойным?! Просто снес крышу. Феликсу бы работать в ФСБ, цены бы не было.

С детальной обстоятельностью было поведано обо всех донжуанских триумфах Абрамкина. Да, были времена, когда он молодым козлом сигал с алькова на альков. Какая же у него была маскулинная сила!

Больше всего поразила фотка Настеньки Ежевикиной, училки истории питерской школы. Он с Анастасией в профиль и анфас. А потом Настя с каким-то малюткой, подростком, юношей, всё больше напоминающим Воловика.

— Как сие понимать? — кувырком кинулся к горемычному узнику.

— Ну, здравствуй, батя! — Феликс по-родственному широко распахнул объятия.

— Необходима генетическая экспертиза… — проблеял Абрамкин.

— Я же за тобой, папа, слежу с самой колыбели. Мы тебя с маманей, ой, как помним.

— Говорила она мне про беременность! Говорила! Думал, за плешь меня хочет поймать. Взять на арапа.

— Проводи экспертизу.

Конечно, отпрыска разумней всего было бы пресечь в корне. Да где гарантия, что несколько еще таких флэшек действительно не заныканы по дремучим углам?

Генетическая экспертиза подтвердила родство. 99,9%. Никуда не денешься, кровинка!

Абрамкин попросил чадушко представить ему подробнейший отчет по всем коррупционным схемам.

— Из узилища выпустишь? — щурился сын.

Под Светлую Пасху Феликса освободили.

5.

Абрамкин показал сыну свое заветное видео, сталинский парад физкультурников на Красной площади, от 1937 года

— Ты глянь в эти лица! — горячился он. — Сколько в ней трогательной любви и доверия к власти. Вот бы и нам так бы.

— Половину этих мажоров потом сгноят в Гулаге, остальных швырнут в мясорубку мировой резни.

— Может, ты и прав… Отрекусь я от трона. На фиг!

Провели досрочные президентские выборы. Феликс Воловик-Абрамкин победил с огромным отрывом. Просто никаких шансов не оставил своим конкурентам, Матвею Жмуркину и Филарету.

Олигархи, припомнив сайт «Игра на пиле», кинулись в Румынию, примотав скотчем к брюху золотые подносы.

Их, понятно, хватали и бросали в застенки.

Абрамкин от всего пережитого впал в детство. Стал коллекционировать негашеные марки со сталинскими парадами. Побрился наголо. По утрам нарезает трусцой круги у Лобного места.

И тут выскочила на авансцену событий Настенька Ежевикина.

Она пришла в китайском пуховике с вылезшими перьями. Залепила Абрамкину звучную пощечину. Отпрыска оттаскала за роскошные бакенбарды.

— Мама, за что?! — потирал виски Феликс.

— Чего творите с Отчизной?

— Бросаем ее в омут демократии! — с ноткой истеризма взвизгнул Абрамкин.

— Ты постарел… — усмехнулась Настюха.

— Да и ты далеко уже не дама бальзаковского возраста.

6.

Когда страна, под могучей сенью демократии, как атлант, расправила плечи, Феликс Воловик-Абрамкин отрекся от престола в пользу своего бати. Разум к отцу вернулся. Причем с довеском.

Председатель ФСБ, Матвей Жмуркин, смыв кровью в Сирии свой позор, приступил к расформированию злокачественного ведомства.

Патриарх Филарет кинулся в экуменизм. Желает соборного единения католиков, православных, шаманов и буддистов. Вряд ли из этой опрометчивой затеи что-то выйдет. Впрочем, посмотрим. Будущее, как всегда, в густом тумане.

Иногда отец звонит сыну в Новые Черемушки.

— Не выдержу! — кричит он.

— Чего не выдержишь? — вопрошает сын, занятый написанием истории революционного движения на Руси в третьем тысячелетии.

— Чую, опять инсинуирую коррупционный разгул. Выступлю в роли провокатора, типа, попа Гапона.

— Я сейчас мигом к тебе. Привезу редчайшие зубцовые и беззубцовые марки.

В Овальном кабинете, соприкоснувшись русыми головами, они сидят над кляссерами.

Нельзя измыслить картины более пасторальной.

На стене мерно тикают часы с кукушкой. Антиквариат, кстати, времен Иоанна Грозного. На стене висит портрет Настасьи Филипповны Ежевикиной, недавно она в Соловецком монастыре приняла монаший постриг, зовется теперь матушкой Феклой. У Лобного место (президент глянул в окно) мелькнул кришнаитский оранжевый хитон патриарха Филарета.

— Ты чего-нибудь понимаешь в России? — шепчет Абрамкин.

— А ты, папа?

Глава 28. АТЛАНТ РАСПРАВИЛ ПЛЕЧИ

1.

— Дорогие мои соотечественники, — густопсово откашлялся Юрий Абрамкин на фоне заснеженной Спасской башни, — начиная с Рождества Христова, подходите к Лобному месту. С паспортами подходите. Не стесняйтесь. Со свидетельствами о рождении. Каждому выдам по тысяче грин из своих личных закромов. Время сейчас грозовое, кризисное, поэтому я разбил о коленку свинью-копилку. На каждую душу придется по зеленому косарю. Конечно, это не много, но все же, все же…

— Мать, слыхала, что он говорит?! — отхлебывая «Жигулевское», крикнул Павел Власов.

Жена Павла, Пелагея, кряжистая пятидесятилетняя женщина с деспотичным лицом и мускулистыми руками, вывернула из кухни, вытирая мокрые ладони о фартук. Директивно сощурилась:

— Вот и сходи. Не все же валяться перед зомбоящиком байбаком?

Власов почесал живот, обтянутый белой майкой:

— Я чего волнуюсь… Не случилась бы вторая Ходынка. Народ попрет по головам.

— О себе подумай! Живешь вот какой уже год на подачки американского дяди.

— А кому сейчас нужны спецы по чешуйчатокрылым? Время, сама знаешь, грозовое, кризисное.

— Идем, горе мое, обедать.

— Пельмешки без спешки! — захохотал Павлик. — А за моего дядю Якова Крейзяка не переживай. Без пищевого довольствия не оставит.

Покачивая изобильной кормой, Пелагея двинула к кухне. Оглянулась:

— А ты ведь своего дядю почти не знаешь.

— Зачем его знать? Лишь бы капали бабки.

Пельмени вышли на славу. С бараньим мясцом! С вологодским маслицем… С мелко нарезанным укропом из Урюпинска.

У Павла трещало за скулами:

— Яков Абрамович мне новогоднюю поздравлялку скинул по мылу. Намекнул, что может посетить наш скромный чертог.

— Ах, как неудобно… — всплеснула Пелагея руками. — Увидит нашу нищету, офонареет.

— Ничего! Правду не скроешь!

2.

Яков Крейзяк прибыл накануне Рождества. Забавно было наблюдать этого нувориша в чмошной квартирке Теплого Стана.

— Здравствуй, племяш! — Абрамыч потрепал Павлика за толстую и небритую щеку.

— Привет, заморский гость! — с подвывом заголосила Пелагея.

Г-н Крейзяк зорко скосился на отдаленную родственницу:

— Достопочтимая Пелагея, давайте создадим конструктивную обстановку.

— Мигом пельмешек налеплю! — метнулась на кухню хранительница очага.

— Не гоношись, мать! — гаркнул ей вдогонку супруг. — Абрамыч наверняка привез нам презенты из Штатов.

— Ты прав… — Крейзяк присел перед огромным желтым чемоданом. Расстегнул секретный замок. Распахнул нутро с алым подбоем. Достал мичиганскую колбасу, плавленый сырок из Сан-Франциско, блокнот тисненой кожи.

— Колбасу-сыр и здесь можно купить, — пригорюнился Власов.

— Дело не в пищевом довольствии, а в этом блокноте, — энергично щелкнув коленями, встал Яков Абрамович.

Сели на кухне, поместив зады на колченогие табуреты. Жевали бутерброды под кофе «Триумф воли». Павел влюблено рассматривал дядю. Несмотря на свои 60, какой красавец! Крепенький и упругий, что боровичок на сосновой делянке. Лысина матовая. Нос аккуратной картошечкой. В зеницах мелькают мажорные бесенята.

Павел коленопреклоненно сглотнул:

— Дядя, давно хотел вас спросить, а почему вы — Крейзяк, а не Власов? Да и по отчеству вы должны быть Ивановичем.

— Конспирация.

— ЦРУ? ФБР? — горлово вскрикнула Пелагея.

— Не будем уточнять.

— Не бросите нас в лихую годину? — смущенно подмигнул Власов.

Дядя скрестил руки:

— Есть мнение, Павел, что именно из тебя нужно вылепить образ вождя.

От ужаса Паша чихнул. Колбасные крошки брызнули праздничным фейерверком.

— Пойми, племяш, раздача халявной наличности в корне уничтожит менталитет русаков. Нация будет стерта.

— Да что же он может, мой охламон? — губы Пелагеи тряслись, вопреки ее мощному имиджу.

Дядя хлопнул ладонью по блокноту:

— Вот! Здесь алгоритм. Инструкция. Шаг за шагом.

3.

Под раздачу наличности у Лобного места Паша прибыл в костюме тонкорунного барана. Строго по инструкции г-на Крейзяка.

Ходить на четырех конечностях, конечно, несподручно. Точнее, несподножно. Успокаивало обстоятельство редкостно густой шерсти. Под колким январским снежком не зябко. Даже пробивает в пот.

Места заняли козырные, прямо под выход президента РФ из Спасской башни. Пришлось подсуетиться и стоять от самой первой звезды. Яков Абрамович мерз, баран-человек — нет.

— Зачем животинку притаранил? — спрашивал у дяди возбужденный люд, под дармовой косарь все строили далеко идущие планы.

— Он такой же, как и вы, россиянин! — оскалился гринго.

— Водярки прикупим, а барана пустим на шашлык! — захохотал мужик со стальной пастью.

— Ме-е-е! — ошалело подал голос Пашутка.

Из башни с мешком наличности на родовитом плече, вышел наш ненаглядный президент, Юрий Абрамкин. Почему-то в мундире отставного прапорщика. Из кирзовых сапог торчат ушки х/б портянок.

— Слава Абрамкину! Слава президенту Руси! — плотоядно облизываясь, заголосили массы.

— Почему кэша только один мешок? — крикнул мужлан со стальной пастью.

— Харэ волноваться! — вертикаль расстегнула ворот. — Мешков до черта! Я, как белка в дупле, запасливый. Молю об одном, не устраивайте Христа ради, вторую Ходынку. Бабок на каждого русака с лихвой хватит.

И тут Павел Власов, строго по дядиной инструкции, из-под бараньей башки взревел человеческим голосом:

— Братья и сестры! Опамятуйтесь! Не гоже все дармовые баксы швырять на бухло и блядей!

— Мохнатое заговорило! — кликушески вскрикнула баба в оренбургском платке. — Не зря Нострадамус брехал, Армагеддон, сучка, рядом.

— Братья и сестры! — возопил в свою очередь Абрамкин. — Не слушайте шерстистую скотину. Кто вам дороже? Всенародно избранный президент или же этот шакал в овечьей шкуре? Как пить дать, пятая колонна. Или агент ЦРУ.

Пикировка продолжалась недолго. Точнее, она вообще не продолжалась. Секьюрити президента, переодетые под нищебродов, выскочили из толпы, мигом содрали с Паши баранью шкуру, скрутили бунтовщика в обличье хомо сапиенса бараний рог.

— Казнить подлеца? — облизнулся Абрамкин.

— Вели слово молвить? — строго по инструкции упал на колени Пашутка.

4.

— Мать! — завопил Павел Власов.

И тут из толпы, содрав с себя китайский пуховик, с обнаженной грудью и красным знаменем в мускулистых руках, выступила Пелагея.

Ах, какое завораживающее зрелище! Была бы она только чуток помоложе. Впрочем, и так сойдет.

— Это еще что за мать Тереза?! — взвизгнул Абрамкин. — Феминистка?! Пусик-пупсик?!

— Супруга моя благоверная, — приосанился Павел.

— Ты же назвал ее матерью? — изумилась баба в оренбургском платке.

— Она мне больше, чем мать. Она — моя жизнь! — г-н Власов выпятил зачаточный подбородок.

— Пусть чего-нибудь скажет фемина, — рявкнул мужик со стальной пастью. — Негоже на морозе стаять с голой грудью.

— Братья и сестры! — с сокровенной задушевностью произнесла Пелагея. — Откажитесь от этого злосчастного косаря.

— Еще чего! — заиграла желваками вертикаль.

— Вы видели моего супруга в бараньем меху. После подачки Госдепа каждый русак окажется именно в такой шкурке.

— Это мои денежки, а не Госдепа! — прошептал президент. — Копил по копейке. Круглосуточно. Я же только о народе радею. То бишь, о себе.

— Позвольте слово молвить! — выскользнул из толпы обескураженных русаков Яков Абрамович.

И когда только он успел переодеться? В матросских клешах и бушлате, на голове — бескозырка с ленточками. На бескозырке надпись старославянской вязью «Крейсер Варяг». Грудь отважного матроса крест-накрест перетягивала пулеметная лента.

— Пущай бает братишка! — подмигнула бабешечка в оренбургском платке.

— Предлагаю все это награбленное добро швырнуть в ненасытную пасть родной экономики.

— А что? Это мысль… — почесал зад матерый русак со стальными зубами.

5.

Вышло всё просто на загляденье.

Живая наличность из эксклюзивного президентского беличьего дупла вспенила и полноводной рекой понесла русскую экономику. Задымили фабрики-заводы. Со стапелей СПб сошли атомные крейсера «Малюта Скуратов» и «Василий Блаженный». Слова «безработица», «инфляция» канули в Лету. Ну и так далее. Продолжите список. Сами, чай, в курсе.

Впрочем, Павел Власов народным вождем не стал. Так же, как не стала легендой и Пелагея. У людей, оказывается, поразительно короткая память. Русаки на радостях возрождения потянулись журавлиным клином в Египет-Тунис.

За блестяще проведенную операцию Яков Абрамович Крейзяк выдал племяшу кэш с изрядным количеством нулей. Хлопнул по пухлому плечу и спросил:

— А не хочешь ли, Пашутка, я тебе устрою протекцию в госорганах?

— На Лубянку? В ЦРУ? — отрыгнул элитными свердловскими пельменями Власов.

— До карательных органов ты, извини, не дорос. А вот аудитором в Счетную Палату РФ могу присобачить. Атлант должен, наконец-таки, расправить свои могучие плечи.

— Дядя! Заокеанский гость! — вскричала мать. — Пора уж раскрыть карты. На какую разведку работаешь?

Крейзяк поковырял спичкой в заднем ряду фарфоровых зубов:

— Разведку? Ошибаетесь. Я член мирового правительства. А это, Пелагеюшка, чай, много круче.

— Разве мировое правительство не жупел? Не уловка ссученных политтехнологов? — щурился Паша.

— Все в нашем лучшем из миров в какой-то степени уловка и жупел. Весь мир — театр, мы лишь актеры. Шекспир, собака, был прав.

Зазвенел валдайский колокольчик входной двери.

На пороге стоял духовитый крестьянин прямо из учебника истории средней школы. Зипун весь в морозной игольчатой пыли. Огромные дырявые валенки с потрескавшимися зелеными калошами. Изрядно истасканная баранья шапка.

— Не ждали? — подмигнул визитер.

— А вы, собственно, кто? Из карнавала? — отпрянул Паша.

— Весь мир — театр, мы лишь актеры… — сбив шапкой снег с рукавов, в скромные хоромины прошествовал гость.

Яков Абрамович щелкнул каблуками домашних туфель:

— Господин президент, мы рады вас видеть!

6.

— Налейте-ка мне горячего чая, — попросил Абрамкин.

(Это был он!)

Скинув снежный зипун на пол, стоптав валенки, босяком прошлепал на кухню.

— Да что же здесь происходит? — застонала мать. — Я в непонятке.

Президент в костистом кулаке разломил московскую сушку:

— Очень уж я оторвался от контекста. Ухожу в народ. То есть, за 101 километр. Поживу среди пипла пару месяцев. Припаду к корням.

— Без охраны? — затравленно прохрипел Паша.

— Исключительно соло! Кстати, Яков Абрамович, от души вас благодарю за блистательно проведенную операцию на Лобном месте.

— Всегда пожалуйста… — отхлебнул цейлонский чаек г-н Крейзяк.

— Так вы заодно? — всплеснула крепкими руками Пелагея.

— Лично я, — закусил губу Абрамкин, — к мировому правительству отношусь настороженно. Тем более, к брюссельским масонам.

— Зря! — усмехнулся Крейзяк. — Масоны являются локомотивом истории на геополитическом пространстве планеты Земля.

— Тут можно поспорить, — президент расстегнул верхнюю пуговицу холщовой рубахи. — Хотя спорить я не люблю. С годами стал понимать, что ни хрена не секу в подлунном мире.

— Исступленное взыскание града небесного? — настороженно сглотнул Паша.

— Павла Власова, моего племяша, надо бы пристроить аудитором в Счетную Палату, — скрестил руки Крейзяк. — Атлант, мать его ети, должен расправить плечи. А с ними и крылья. Может быть.

— Два пальца об асфальт! — резко встал президент. — До свиданья. А сушки у вас — второй сорт. Под меня могли бы прикупить и что-нибудь подороже. Жаба душит?

Мы помертвели.

Абрамкин по-отечески усмехнулся:

— Это я так… Шучу, шучу. Расслабьтесь. На сушки — плевать. Думать нужно исключительно о России.

Глава 29. ВОДНАЯ ФЕЕРИЯ

1.

Рассматривал с Гарри фотки однокашников. Многие из них умотали в Москву, да там и сгинули. Кто-то опрометчиво подался в бандформирования. Кто-то на панель. А кто-то умиротворенно лежит на Кунцевском, или каком ином, кладбище.

— Есть ли у тебя заветная мечта? — спросил Гарри Сеню.

— Ага! Двигатель внутреннего сгорания на воде.

— Бред…

— Ты послушай. Все беды на Руси от нефти и газа. Отсюда пофигизм, иждивенчество.

Гарри усмехнулся:

— Моя мечта проще. Стать стриптизером элитного клуба.

Семен скосился на кореша. Маленький, кривоногий, щербатый. Работает конюхом на местной ферме «Радуга». К тому же, уже за тридцатник. Какой из него стриптизер? Скорее, клоун.

— Хочу перевернуть этот гребаный мир, — продолжал Гарри. — Поразить москвичек в самое сердце.

От Гарри смердело навозом и лошадиным овсяным варевом.

Сеня достал из внутреннего кармана пиджака пластиковую бутылочку с ключевой водой. Глянул ее на просвет:

— Эх, Игорек, не умеешь ты мыслить глобально.

А ведь только Гарри верил в Семена. Отец, Матвей Львович, зло кашлял от «Беломора»:

— Сынок, только не обижайся. Ты похож на шукшинского чудика, с его изобретением вечного двигателя.

— А ты кого похож?! — взрывался отпрыск. — Промышляешь волка да лису. Живешь будто при дремучем Рюрике. На дворе, батя, 21 век. Не заметил?

— Я тебе из сохатого доху сошью, — щурилась на сына матушка, Александра Исааковна. — Будешь в ней как в печке.

— На охоту пойдешь? — Матвей Львович гасил бычок в пепельнице, сделанной из противотанковой мины.

— Куда ж денусь… — хмурился Сеня. — Котельную мою на лето закрыли. Не буду же я висеть иждивенцем на шее?

— Пойду-ка я своих козочек покормлю, — потягивалась Александра Исааковна. Во дворе у них, в дощатом сарае, жили козы Ева, Маня, Бруня, Джульетта и козел Путя. — Вечерком схожу на овощебазу, притараню им капустных листов.

2.

Двигатель на воде Сене не давался. Груда чертежей валялась на полу. Тут же гора железяк, змеевиков, каких-то цилиндров. Шкаф набит технической литературой, книги на подоконнике и под кроватью.

Увы, чудо-двигатель оставался тайной за семью печатями.

В лес отправился с отрадой. Пора замечательная, июль — макушка лета. Вдруг мелькнет какая шальная гениальная мысль.

Со старозаветной берданкой за плечами, Семен лакомился спелой земляникой, любовался огненным промельком белки, дышал полной грудью. В зверье ему стрелять не хотелось.

Тут из-за кряжистого дуба показался рыжий хвост лисы. Хочешь не хочешь, а стрелять нужно.

Семен осторожно снял берданку, стал обходить дуб. Ступал на цыпочках, будто индеец из фильма ГДР.

Лисица метнулась в кусты боярышника.

Сеня шарахнул.

Плутовка взвизгнула, закружила на месте. Обратилась в рыжую девицу в русском сарафане.

У Парамонова мучительно пересохла глотка.

— Не убивай меня, Сеня! — прикладывает к царапине на ноге чистотел.

— Да что ж я кровопивец?! — хрипит парень. — Убивать людей?

Барышня-лиса поправила косу:

— Я не гуманоид, а оборотень. Наказана духом лесным за блуд и волхование.

— Ау, Семен! — издалека раздался крик бати, Матвея Львовича. — Попал?

— Ау, папа! Промахнулся.

— Алисой меня зовут, — усмехнулась девица. — А за то, что ты меня пожалел, я исполню твое желание.

Семен пнул кроссовкой поганку, до ушей улыбнулся:

— Хочу создать, как его, двигатель на воде. H2O! Понимаешь?

— Что тут понимать? Делов-то!

— Шутишь?

— Поройся в сундуке на чердаке. Найдешь манускрипт прадедушки Гавриила. В нем разгадка.

3.

Договорился с Алисой, если что, встретится еще разок у дуба.

Барышня ушла по своим делам, оставив кровяную стежку.

Сеня кликнул отца и вприпрыг домой, на чердак за скрижалью.

На этот сундук он раньше не обращалвнимания. Завален какими-то попонами, дерюжной дрянью. Долго и гулко чихал, сбрасывая ветошь.

Крышка не поддавалась, будто приросла. Наконец открыл, чуть не вывернув плечо.

И ахнул!

Сверху лежит рукопись «Водяной двигатель», сбоку гусиные перья да высохшая чернильница.

Манускрипт отменно сохранился. Лишь края бумаги подверглись тлению.

Как непривычно читать с ятями…

Неделю не выходил из-за стола, набрасывал модель двигателя. Периодически доставал из внутреннего кармана пиджака пластиковую бутылку с ключевой водой, свой талисман, нежно лобызал оный.

Проект оказался не толстым, всего в 16 страниц. Упаковал его в плотный желтый конверт, бегом на почту. Адрес такой: «Москва. Сколково».

Письмецо ушло. И ни гу-гу. Потянулись мучительные дни ожидания. В октябре пустили котельную. Сеня вернулся на свое привычное место истопника котла на мазуте.

По вечерам с Гарри Петуховым, под целебный «Агдам», вспоминали школьные годы, конопатых девиц с косичками, драки стенка на стенку.

Пару раз ходил к кряжистому дубу.

Обманула лисица. Нетути!

Однако со скрижалями деда Гавриила она не подвела. Вот и разберись в барышнях.

— Вижу, сынок, взялся тыза ум, — говорила ему мамаша, Александра Исааковна. — А ведь тебе жилетку из козьего меха связала. Из козла Пути. Ну-кась, примерь.

Надел Сеня жилетку, а тут телефонный звонок.

— С вами говорят из Сколково.

— Во как!

— Доктор физико-математических наук Эдуард Калашников. Честно скажу, проект ваш потряс. Только получим ли под него финансирование?

— В чем проблема? — проблеял Семен.

— У нефтегазовых баронов в правительстве РФ могучее лобби.

4.

Семен был вызван в Москву.

— Экую поганку загнули! — кинулся к нему на Ленинградском вокзале Эдуард Калашников. Носителем этого имени оказался лысый крепыш в добротной дубленке.

— Здравствуйте, — сурово отреагировал Сеня. В удачу он, несмотря на вызов, пока не верил.

— Все наши сколковские спецы прыгают как блохи на сковородке. Нефтегазовые лобби лезут на стену.

Поселили его в гостинице «Пекин», что желтым циклопическим замком возвышается на Триумфальной. Выдали живую наличность. На пару дней его предоставили самому себе. Семен шлялся по улицам, читал рекламу, любовался длинноногими девами. Угрюмо размышлял, не сочтут ли его проект плагиатом идей его прадедушки. Да ведь кто о Гаврииле в курсе?

Зашел в охотничий магазин на Арбате. Глянул на оскаленную морду лисы на стене. Внутренне сплюнул. Милая Алисонька, как же ты поживаешь в дремучем лесу?

Эдуард Васильевич позвонил вечером:

— Значит так, уважаемый Семен Матвеевич! Проекту вашему дана зеленая улица. Он получил гриф наивысшей секретности. Срочно дуйте в Экспоцентр, это у метро 1905 года.

Сидели в японском ресторанчике «Красное солнце». Пили теплый саке. Заедали рисовыми лепешками.

Черные глаза Эдуарда Васильевича горели инфернальным огнем.

— Лавэ, мил друг, отгребете немерено. В золотом халате будете шастать среди грудастых наложниц.

— А как же лобби? — Сеня причмокивал саке.

— Читали о том, что американцы хотят начать полномасштабную разработку сланцевого газа? Как только наладят, нам, Раше, гроб с музыкой. Полный писец! Наше спасение — водяной двигатель.

— Не разворуют ли коррупционеры финансирование? — г-н Парамонов заломил упрямую бровь.

— Президент РФ взял этот проект под личный контроль. Он же по первому образованию бухгалтер.

— Тогда ничего…

Эдик достал из кармана пластиковую карточку:

— Золотая! Кредит неограничен. Каждый месяц на нее будет сбрасываться живая наличность. В евро. Держите!

5.

Сеня вернулся домой. А там подарок! Умирает отец. Матушка, Александра Исааковна, уж вызывала к нему священника.

— Как быстро пролетела жизнь… — хладеющей ладонью Матвей Львович погладил руку сына.

— Папа, обещаю, скоро Россия перевернется.

— Сколько уж раз она перекувыркивалась. Что толку?

— О душе поговорите. О душе! — рыдала Александра Исааковна.

После похорон отца Семен спалил в саду все медвежьи, лисьи и бобровые шкуры. Берданки сломал о колено. Негоже думать об убийстве животин, когда у самого в невестах лиса-оборотень.

Да-да, вы не ослышались.

Сеня-таки нашел у кряжистого дуба лису Алису. Привел ее в дом.

— Откуда же вы будете, дорогая? — подозрительно разглядывала ее Александра Исааковна.

— Сирота я. Выросла в Крестецком приюте.

— До Крестец тут рукой подать, — нарезал Сеня медовый огурчик.

— Хозяйство вести умеете? — щурилась мама.

— А как же!

Свадьбу сыграли тихо, по-келейному. Шафером выступил конюх Гарри Петухов, в подружках у Алисы никого не было.

Кушали зернистую икру. Еще что-то рыбное.

— Я ведь все-таки не оставил свою мечту, отправиться в Москву и стать стриптизером, — ковырялся серебряной вилкой в зубах Гарри.

— Могу субсидировать вояж, — сыто отвалился на стуле Сеня. — Денег, как грязи. И не наши чмошные. Еврики!

— Горько! — громово закричала Александра Исааковна.

В эту ночь они с Алисонькой впервые разделили брачное ложе. В глубине души вся эта авантюра со свадьбой вызывала смущение. Как так век вековать с женой-оборотнем?

Ночь любви рассеяла все сомнения. Куда там египетским Клеопатрам и Скарлетт Йохансон? Разве они столь искушены в амурных делах? Пустышки!

6.

Эдуард Калашников не звонил, зато ежемесячно на пластиковую карточку падали транши.

Сделали в хибарке евроремонт. Выкопали второй колодец, облицованный финским кафелем. По саду пустили гулять трех белых павлинов. Пора стояла благодатная, бабье лето. Под коготками заморских птиц минорно хрустели палые листья яблонь.

Сеня сидел возле нового колодезя и улыбался как Будда.

— Да, не убивайся ты так, — целовала его Алиса. — Ты сделал все, что мог. Остальное предоставь Богу.

— Или слепому случаю?

— Случай — второе имя Всевышнего.

Позвонил из столицы Гарри Петухов. С подъемными от Семена ему удалось устроиться в ночном клубе «Попугай Ара». Правда, не стриптизером, а пока сторожем. Но Игорек не теряет надежду, верит в свою звезду.

Через год, без всякого предупреждения, приехал Эдуард Калашников. В черном прорезиненном плаще. В высоких кожаных сапогах на шнуровке. А лысой голове — клетчатая кепчонка, ala Шерлок Холмс.

— Вы будете смеяться, — крепко обнял Сеню, — ан половину выделенного финансирования стырили.

— Негодяи! — ударила кулаком по столу Александра Исааковна. — Ироды!

— Мама, помолчите… — сплюнул Сеня.

— Вы будете вдвойне смеяться, — продолжал Калашников, — ан водяной двигатель сделан. Он функционирует!

— Аллилуйя… — прошептала Александра Исааковна.

— Погодите ликовать! — Эдик разломил в кулаке валдайскую сушку. — Здесь возникает поворот сюжета. Ко мне с приватным разговором обратились нефтегазовые бароны.

— Водочки накатите? — спросила Алиса.

— Не употребляю! — нахмурился вояжер. — И знаете, их речи — речи не мальчика, а мужа.

— Короче… — скрестил руки Семен.

— Аргументы такие. Вода — это не нефть с газом. Ее в избытке. Продажа энергии от воды — Эльдорадо. Что в остатке? Под золотым дождем русак перестанет работать. Отсюда — цунами наркомании, тайфун алкоголизма. Резюме — водный двигатель отчизну убьет. Закатает ее в асфальт.

— Богу надо молиться! Богу! — кликушески взвизгнула Александра Исааковна.

— Тетя, не галдите, — посуровел Калашников. — Лобби предлагают с опытным образцом сбежать в Гонконг. Бабки на ваш пластик уже упали. Нулей не счесть.

— Зачем мне чужая земля? — обалдел Сеня.

— Пропала Россия! — зарыдала Исааковна. Вдруг спохватилась: — А в Гонконге климаткакой?

— Подходящий, — улыбнулся Калашников.

Глава 30. СЕКСАПИЛЬНАЯ ДУШЕЧКА

1.

Юленька Абалкина работала старшим редактором в крупнейшем издательстве, отвечала за современную прозу. Служба достойная, зарплата приличная. Одна беда, девушка страстно влюблялась в каждого ею открытого автора.

Хотя беда ли? Таких авторов было не так уж и много. Можно пересчитать по пальцам двух рук. Ноги не в счет.

А начиналось все с заурядного электронного письма. Бумажные пакеты с марками и штемпелями уж давно канули в Лету.

Юленька отвечала исключительно за новые имена. Обойму проверенных авторов курировали редакторы предпенсионного возраста.

Первым ее открытием был, конечно же, Серж Таежный. Да-да, не Сергей, а именно Серж! До сороковника беллетрист ударно трудился на лесоповале. Причем не в робе зека, а по призванию юного сердца. В народной массе плавал как рыба в воде. Гранеными стаканами хлестал самогон и спирт, шмалил «Беломор», баловался галлюциногенными мухоморами. Русак стопроцентный! Народная кровь.

А теперь он покинул свой Уссурийск, на скопленные деньжата прикупил скромную однокомнатную квартирку на улице Лазо, возле Кусковского парка, сочинил провокационный роман «Метафизика русского топора».

Ах, что же это было за дивное произведение! Каждое лыко в строку. Литые полновесные фразы. Забористый сленг. И ведь вовсе не в стиле обветшалого Васютки Шукшина, а с прорывом в иные сферы. Метафизика — слово опорное, камертон.

Час «х» подоспел. Серж Таежный должен прийти в издательство подписывать договор. У Юленьки на ее остром носике даже вспотели очочки. Разволновалась.

— Ты — Абалкина? — густым баритоном спросил лысый мужик с дубленым лицом, с могутным разворотом плеч.

— Не ты, а вы! — отпрянула Юлия.

— Лады, дочурка. Говорю по праву солидного возраста.

— Через месяц мне тридцать.

— Хорошо сохранилась.

— Я лес не валю.

— Так и я теперь тоже. Переквалифицировался в бумагомараку.

Серж оказался парнем покладистым. Бумаги договора подписали споро. Шариковую ручку Таежный в пальцах держал раскорякой. Такой лапище привычней русский топор.

Попили кофе с маковыми крендельками. Стали прощаться.

— Знаете, Сергей Иванович, — потупилась Абалкина, — я ведь на ваш роман возлагаю большие надежды. Это прорыв в иные сферы, ноу-хау 21 века.

— Переведи с русского на русский.

— Время сейчас предгрозовое, тревожное. На Баррикадной, какой уж месяц, гудит палаточный городок оппозиционеров. Вы же так внятно объяснили, что с нами произошло за эти конформистские годы.

— По-моему, все очевидно! — Серж закаменел, будто памятник Цезарю. — Людям нужна свобода.

Боже, какое брутальное лицо! Медведь от испуга обделается.

Вечером Юленька пришла в свою девичью квартирку на Чистых Прудах. Спасибо бабушке Агафье, отменное оставила наследство. Окна выходят на пруд, в окно лезет цветущая ветвь липы.

Перекусила бутербродиком с ветчиной. Запила клубничным биокефиром. Неужели ей и впрямь стукнет 30?

Глянула в зеркало шкафа мореного дуба. Отбросила русую челку. Выглядит будто школьница. Худенькое лисье личико. Грудей почти нет. Глаза за очками мигают тревожно.

Пора уж подумать о женской доле. Стыдно кому сказать, до своего юбилея дожила девственницей. Не допускала до себя мужиков. Боялась инфекции. Да и как-то противно. Суеты много. Непрошеный гость хуже татарина. К тому же, накладно.

Днем себя Юлька держала в ежовых рукавицах. Ночью же не могла с собой ничего поделать. Снам не прикажешь! Она отдавалась огромным мужикам на столе, на подоконнике, даже на турецком пуфике с элитной барахолки.

Нет, ей нужен мужик. Настоящий! Мачо.

2.

Верстка «Метафизика русского топора» готова. Юленька набрала Таежного.

— Сергей Иванович, вам книгу скинуть по мылу? Или же к нам приедете? Сразу снимем все вопросы.

— Приезжай ко мне, на Лазо.

— Зачем?

— Нога у меня, стерва, ноет. Старое пулевое ранение. С одним придурком схлестнулся на охоте. За барсуком ходили. Требовался барсучий жир для одного легочника.

Честно говоря, к виповым авторам редактора ездили. Да Серж, какой виповый? Не вышло еще ни одной книжки.

— Диктуйте адрес.

В скоростном лифте глянула на себя в огромное зеркало. Ну, точно школьница! Белая блузка, черная юбка, легонькие туфли-лодочки. Не перезреть бы…

Дверь подъезда подложена порожней водочной бутылкой. Остро воняло кошачьей мочой. Лампочки выкручены. Нет, зря она сюда ломанулась! Какой-то чмошный бомжатник.

Серж вышел в трениках с золотыми лампасами. В двухдневной щетине. На застиранной майке лапидарная надпись «Fuck you». На столе початый пузырь «Столичной», остывшие сардельки в форме пенисов.

Danger! Опасность.

— Извини за видок… — Серж попытался погладить ее по плечу, Юлия отшатнулась. — Мне на днях стукнет сороковник. Перед днем рождения меня всегда колбасит. Накатишь?

— Мы будем работать.

— Вас понял!

Таежный налил себе до мениска, рывком дербалызнул, зажевал сарделькой.

— Сейчас явится драйв!

— Пожалуйста, не увлекайтесь.

Прошли в кабинет. Так Серж называл кладовку, переоборудованную под комнатушку. Над столом закреплены перекрещенные, будто на каком-то людоедском гербе, топоры лесорубов.

— Вот здесь и мараю… — кое-как пришкандыбал в комнатушку Серж. Он не врал, точно хромает.

— Значит, так! — жестко произнесла Юлия. — Необходимо кое-что смягчить. Текст ваш явно призывает к свержению власти.

— Смягчим. Уберем в подтекст. Где? Ткните своим милым пальчиком.

Юлия села рядом. Почти плечо к плечу. Бедра ее чуть не до треска натянули черную юбку.

— Буквально на первой странице вы говорите, что топор является символом российской государственности. Это не пойдет.

— Как сменить? — Таежный с хрустом потер лысую голову. — Подскажи, родная.

В голосе Сержа гудела мужская сила. Низ живота Юли затомился, заныл.

Лапищу свою Таежный вдруг положил ей на колени. Сноровисто приподнял юбку.

— Что вы себе позволяете?! — опрокинув стул, Юлька вскочила.

Сама же думала: «Не робей же! Дальше, Сержик!»

Таежный не дернулся.

— Зря волнуешься, — смущенно прошептал он. — Схлестнулся я тут с одним губошлепом на рыбалке. Он мне ногой отбил яйца. Я для тебя не представляю опасности.

Ни слова не проронив, г-жа Абалкина бросилась в прихожую.

— Куда же ты! — поплелся за ней будущий классик. — Я же чуткий и нежный.

— Вами займется другой редактор, — Юлия дрожащей ступней не попадала в туфлю-лодочку.

3.

Утром поднялась разбитая, будто с похмелья. Приняла душ, невольно взгляд упал на зеркало. Увы, она стареет! Груди обвисли перезрелыми грушками. На бедрах (при ее-то худобе!) намечается целлюлит. Из икр прут жесткие волосы. Лезвием их! Прочь, проклятые.

Побрила подмышки и ноги. Хлопнула себя по откляченной заднице. Мол, не горюй, Юлька! Прорвемся.

На работе текучка заставила о себе забыть. Сотни писем псевдо-гениев. Гигабайты чмошного текста. В корзину!

А вот это вроде бы ничего… Цепляет!

Роман «Сафари любви». Исповеди одиноких сердец. Соитий с лихвой. Без экстрима. С трепетностью. И слог незаезженный.

Автор Аркадий Донцов. Сын Донцовой? Однофамилец?

Глянула в резюме. 31 год. Закончил МАИ. В Сколково отвечает за инвестиции в новейшие авиационные моторы.

Набрала номер.

— Аркадий Владимирович? Очень приятно. Нас заинтересовала ваша рукопись. Можете завтра подъехать к нам на Карла Либкнехта?

Договорились на полдень.

Голос у беллетриста застенчивый, нежный. Не маньяк ли?

Дома, после холостяцкого ужина (мюсли, гранатовый сок, бутерброд с сыром), врубила ноутбук. Стала читать насквозь, до последней строчки. Блин, он умеет писать.

И откуда он так знает фемин? Мефистофель какой-то!

Особенно ее умилила главка о «счастливых трусах». Героиня Татьяна Щ. всегда надевала их на встречу с очередным кавалером. Смешно и грустно. Юлия, увы, не нажила и счастливых трусов.

Насторожило то, что выдуманная Татьяна Щ. почему-то предпочитала анальный секс. Только тогда сливалась с мирозданием. Уж не педик ли сам маэстро Донцов? Предельно быть с ним осторожной.

Зазвонил телефон. На проводе Серж Таежный.

— Хочу помириться.

— Мы не ссорились.

— А ведь ты на меня, кроха, запала. Видел по твоим глазам. На меня все бабцы западают.

Юлия сдержалась от ругани, закусила губу:

— Звоните по делу?

— Приезжай на Лазо. С «Виагрой» может что-нибудь и получится. Анал, правда, я не приветствую.

Юленька бросила трубку.

А ночью ей пригрезился Аркадий Донцов. Почему-то он оказался двухметровым негром. Сначала он ее взял стоя под тугими струями горячей воды. Потом заставил ее нагнуться, обнял за талию, соединились в анале.

Проснулась перевозбужденная в три часа ночи. Хоть прикупай себе искусственный фаллос из латекса. Черного, сучка, цвета.

Утром душ, макияж, поиски свежих трусиков и черных колготок. Где же они? Ага! Вот! Жаль не счастливые. Сегодня рандеву с рафинированным беллетристом Донцовым.

Ехала в метро, вглядывалась в попутчиков. Неужели все так ловко скрывают сексуальное наваждение? Старики и бабки не в счет. Они уже как бы не люди. Доживают свое. Детей тоже за скобки. Но всем, кому от 15 до 40?

Несомненно, скрывают!

Оделась сегодня Абалкина сексапильно. Песочные вельветовые джинсы, обтягивающие крепкую попку. Маечка с розовыми сердечками. На носу темные очки из солнечного Рима. Главред может придраться за нарушения дресс-кода. Да пошел он, старый козел, на хрен!

4.

Аркадий Донцов оказался небольшого росточка, однако, с широкими плечами, коренастый такой. В рыжину. Похоже, обыкновенный еврейский парень. Перельман какой-нибудь. Вот откуда растут уши псевдонима. Закос под кондового русака.

Прошлись по тексту, к коему, в целом, претензий не было. Так, кое-где, лексико-синтаксические блохи.

Аркаша смущенно мигал ярко голубыми глазами. Голос тихий, робкий. Юлия похолодела. Точно маньяк! Злодеи обычно рядятся в монашеские одежды.

Абалкина сняла очки, протерла салфеткой для монитора:

— Откуда у вас такое дотошное знание психологии женщины?

— Помилуйте! Я в каком-то роде лабораторная крыса. Прочитал гору литературы о женских страстях. На себя примерил их шкурку.

— Вы — плейбой?

Донцов потупился:

— Я… девственник.

— Как?! — вскрикнула Юленька. — Даже не целовались?

— Когда это было? В детском саду «Ясное солнышко».

Юлия задумалась: «Врет?.. Издевается?»

Скосилась на свои вишнево наманекюренные пальчики:

— Роман ваш должен, как пить дать, выстрелить. Странный он такой. Гламур и антигламур в одном флаконе. Будем надеяться на долговременное сотрудничество.

Щеки Аркадия покрылись девичьим румянцем:

— Можно я вас куда-нибудь приглашу? Выпить, например, чашечку арабского кофе.

— К себе домой? — насторожилась г-жа Абалкина, сразу припомнив водочный притон Сержа Таежного.

— Зачем? Погода-то какая? Сирень цветет! А на ВДНХа стартовал открытый фестиваль «Черешневый сад». Артисты, циркачи, эстрадные комики…

— Я в субботу свободна.

Аркадий встал. Нет, все-таки мог бы он быть и повыше! Ниже ее на полголовы. Придется отказаться от шпилек.

Проводила г-на Донцова до самого лифта, так провожала только особенно перспективных беллетристов. Серебристые двери открылись. Юлия придержала Аркадия за рукав:

— Скажите, откуда вы взяли такую забавную деталь — «Счастливые трусы». Признаюсь вам, я хихикала.

Аркадий Владимирович свел брови:

— Специальная психопатологическая литература. Я же в своем Сколково максимально далек от реальной жизни. Делооборот каждый день чумовой. Авиационные моторы у меня стоят поперек горла.

— Бедненький…

— До встречи на ВВЦ. Ближе к выходным созвонимся… Кстати, у меня уже написаны девять романов. В том же стиле.

Девять романов! Это бомба! Они с Аркашей порвут публику. Затмят Донцову с Акуниным. Митя Быков рядом с Донцовым будем казаться пигмеем.

Любопытно, какой по счету роман он прислал ей? Первый? Последний? Растет ли он от книги к книге? Или же деградирует? Такое случается… Сколько он зарабатывает в своем Сколково? По одежде не ясно.

Шла к метро в приподнятом настроении. Действительно, цветет сирень. Лица прохожих добродушны.

Постой, Юлька! А чему ты радуешься? Целоваться только в детском саду — это ли не психоз?

Плевать! Не думать об этом. Главное, коммерческий потенциал у книги огромный.

А все остальное непредсказуемо. Как карта ляжет.

5.

Все произошло в кустах сирени. Суббота. ВВЦ. Столпотворение люда.

Юлька сама потянула его подальше от досужих глаз. Сама расстегнула зиппер.

— Юлия Борисовна, вы чего? Нимфоманка?

— Молчи.

Соитие было коротким и жестким. Десяток лет ждать его, шутка ли?

Чтобы не испачкаться о траву, все произвели стоя.

— Я позы Камасутры дотошно изучил, — шептал Донцов. — Их много. Больше сотни.

— Одной достаточно.

Из парка шли, взявшись за руки, что первоклашки.

— Госпожа Абалкина, — сурово произнес Донцов, — теперь я, как честный человек, обязан вам сделать предложение.

— Может, на ты?

— Нужно привыкнуть.

— Предложение принято. Я хоть тебе нравлюсь?

— Это на всю жизнь!

— Ты еврей?

— Из ростовских казаков. С Тихого Дона. Внучатый племянник Михаила Шолохова.

Свадьбу назначили на 31 июля в ресторане «Бомбей». Жених с невестой сошлись в пристрастии к индийской кухне. Жареные лепешки из лука, запеченные в кляре побеги бамбука и т.д.

Аркаша не соврал. В науке страсти нежной он был подкован на обе ноги. Он брал ее на подоконнике, в ванной, в зале на белом рояле «Украина», даже в тесной кладовке, среди пронафталиненных бабушкиных пальто.

— Притормози, паренек! — Юлька счастливо шептала.

— Не могу! До тебя я не жил.

Все хорошо, только она совершенно остыла к прозе. Насиловала себя, читая километры неугомонных буковок.

— Уйду я из издательства… — как-то сказала она в парке Горького, кормя с ладони черных лебедей.

— А мои романы?

— Их пристрою и — привет, адью.

— Я бы тоже с удовольствием избавился от своих авиационных моторов. Я же в душе завзятый фотограф. Причем стиля ню.

— У тебя был опыт? — Юля сощурилась.

— Увы. Подкован, как и в сексе, чисто теоретически. Начать предлагаю с тебя.

— С меня?!

Надо сказать за последний месяц Юленька изменилась в корне. Груди ее налились, соски набухли, раздались бедра. Нимфетка-конфетка.

Г-жа Абалкина сняла блузку.

— Ты чего? — побелел Аркаша. — Нас могут увидеть. Фотку сделаю дома. У пыльной книжной полки.

Дома он попросил ее сесть по-турецки на корточки у книжного шкафа. Голенькой! На заднике фона должны читаться корешки фолиантов: Достоевский, Чехов, Кафка, Пелевин, Акунин… В руки ей дал толстенный роман Льва Толстого «Анна Каренина».

— Сделай вид, что читаешь.

— Очки надеть?

— Как? Гениально!

6.

Фотки вышли на славу. Юлия на них запечатлелась дивно раскованной, будто с младых ногтей мечтала быть ню-фотомоделью.

— Эх! — Аркаша прицокивал языком. — Разместить бы в сети. Узнать каков их рейтинг.

— Размещай!

— Увидят твои коллеги, потеряешь место.

— Твои книжки прокормят.

— Точно…

Разместил фотки на сайте «Ню». Как раз там проводился открытый конкурс «Москвичка без комплексов».

И что вы думаете?

Снимки под рубрикой «Книгочейка» заняли первое место.

Позвонили из журнала «Пентхаус». Предложили контракт. Оказывается, на рынке сейчас резко упал спрос на заморенных нимфеток, требуются дамы бальзаковского возраста в теле.

Снимки Юлии в «Пентхаусе» произвели фурор.

Директор журнала Алексей Мартышкин вызвал к себе. Кулаки его, поросшие жестким волосом, приударяли по столу из мореного дуба. Сладострастно облизнулся, сглотнул:

— Думаем продвигать вас на международный рынок. Коньячок не желаете?

За фотосессию в американском «Пентхаусе» получила полста годовых окладов издательства.

Вышел роман суженого «Сафари любви» с фотографией Юлии.

Публика его не заметила, критика тоже.

— Надо фамилию сменить, — кусала губы г-жа Абалкина. — Ты будто сын Дарьи Донцовой. А на той клеймо — пошлость и шняга. Эврика! Возьми мою фамилию.

— Не вопрос.

Смоталась на фотосессию в Токио. Там ее сняли на фоне книжек с иероглифами. Попросили в одной руке держать фолиант, в другой черный фаллоимитатор. Юлька сначала заупрямилась. Потом согласилась. Через неделю стукнет тридцатник. Довольно! Отбоялась свое. Все прошлое — за борт!

Вернулась в столицу точно к выходу книги Сержа Таежного «Метафизика русского топора». Этот роман, действительно, наделал шума. Критики взбесились, в них будто плеснули серной кислотой. Публика, в синхроне с критиками, хватала книжки как горячие пирожки. Плевались, конечно, но читали взахлеб.

Позвонил Таежный.

— Юлия Борисовна, я так тебе благодарен.

— Благодарите Всевышнего, он подарил вам талант.

— Что я могу для тебя сделать?

— Ничего… Хотя скоро выйдет второй роман Аркадия Абалкина. Прочитайте его, это стоящее. Если понравится, похвалите журналистам. У вас же берут интервью?

— Каждый день.

— Вот и отлично.

С подачи Сергея Ивановича свежая книга А.В. Абалкина принята была «на ура». Хотя тиражи и не такие запредельные, как у Сержа.

Пригласили Таежного на свою свадьбу в ресторан «Бомбей», в качестве почетного шафера.

Свадьба прошла «на ять». Серж Таежный пришел со своей пассией, плоскогрудой поэтессой Вероникой, звездой издательства «Молодая гвардия».

— Юлия Борисовна, у меня на тебя были планы, — в «Бомбее» шепнул козырный беллетрист Абалкиной.

— С отбитыми-то яйцами?

— Только не смейся. Калган заработал. Имплантировал себе яйцо юного шимпанзе.

Через девять месяцев г-жа Абалкина родила тройню.

Одна крошка смахивает на Донцова.

Другая на Таежного.

Третья же, только не надо ха-ха, на шимпанзе.

Глава 31. ВЕНОК ИЗ ОДУВАНЧИКОВ

1.

Вечером разглядывала своего мужа, Гарри Пелипенко. Как он ужасен! Артритные ноги. Тусклый блуждающий взор. Весь осыпан серым пеплом «Мальборо». Нет, для ее страны грез этот кадр решительно не годится! Ей, Аллочке Хогарт, всего-то 45-ть. Значит, опять сочная ягодка. Именно она напишет эпохальный роман «Венок из одуванчиков», от коего весь мир вздрогнет, а потом, к бабке не ходи, перевернется.

Пока же г-жа Хогарт затаилась, аккумулировала ментальную энергию, собирала стратегический материал. В метро зорко разглядывала пассажиров, а именно — самцов. Кто из них годится для ее книжки? Кандидатур пока, увы, не было. Надо пошукать в каком другом месте.

В марте, когда стал сходить грязный снег, почувствовала себя невротичкой. Где в этом чмошном мире ее солнечный остров с ароматом мускуса и тонкого порока?

— Что-то ты, матушка, сама не в себе, — заметил Гарри. Он лежал на тахте перед телевизором «Витязь», в растянутых трусах и майке, глядел игру своей любимой футбольной команды «Торпедо» Москва.

— А что ты вообще думаешь о любви?! — эдаким раненным навылет буревестником, вскрикнула Алла.

— Пустота. Жупел. Выдумка идиотов. Сексом занимаются и барсуки с кроликами. Какие-нибудь микробы, и те, блин, наяривают.

Не проронив ни словечка, Алла убежала в свой кабинет. Камертон, золотой ключик к ее роману был найден. Главный герой, Альберт Гриф, будет полной противоположностью ее лежалого мужа.

Стоп-стоп… Хочет ли на одной делянке сойтись с Иваном Буниным и Генри Миллером? Нет! Она будет писать от лица женщины, дьявольски искушенной в диких постельных баталиях.

Роман двигался туго. Если честно, то опыт сексуальной жизни у Аллы был не велик. Жалкий мизер! Один, насквозь прокуренный, осветитель Гарри Пелипенко, выгнанный из Останкино за черное безутешное пьянство.

Потом в мозгах что-то щелкнуло. И она застрочила яростно, шариковая ручка на поворотах дырявила бумагу. Алла уже не понимала что, собственно, пишет. Поток сознания бросил ее куда-то под облака, к золотым звездам.

Она писала:

«Альберт крепко обнял Милу за талию. Глаза его, цвета лесного ореха, приветливо лучились.

— Ты хочешь меня? — спросили ее пухлые, чуть растрескавшиеся на тропическом солнце, губы.

Альберт вместо ответа втолкнул ее в бунгало, грациозно сооруженное из ветвей авокадо. Сорвал с нее с полупрозрачную блузку. Взял в ладони ее налитые груди, со сразу же затвердевшими от страсти сосками.

Рука ее сама собой потянулась к его жезлу любви. И тут же отдернулась. Тысячелетний опыт женщин управлял ей. Надо еще поиграть. Накалить влечение до взрывной силы».

Обнаружила себя Аллочка только утром. Перед ней лежала гора мелко исписанной бумаги. Похоже, плотину творчества (ура!) прорвало.

2.

К июлю роман был написан. Двигался он какими-то родовыми судорогами. То густо, то пусто. Существуя вот уж какой год на акции «Газпрома», доставшиеся по наследству от папы, Алла жизни не знала. Приходилось, подобно пауку, вытаскивать всю творческую нить исключительно из себя, полагаясь на ускользающую, а иногда и подловатую подсознанку.

Гарри косился на супругу с некоторым испугом. Отродясь ничего не писала. А вот, гляди-ка! Строчит.

— Ты чего, мать, ступила на скользкую тропу Фёдора Достоевского? — Гарри почесал волосатое брюхо под майкой.

— Не доставай, а?!

— Только о тебе и радею… — багровел муж. — Ты посмотри на себя! Девочка из Бухенвальда. Кожа да кости. Кушай, пожалуйста, сливочное масло, свиные сосиски.

— Работу себе подыщи. Какой уж месяц байбаком валяешься с банкой чешского пива.

Гарри, щелкая тапками, бежал к холодильнику. Яростно открывал жестянку:

— В Останкино тянут лямку продавшиеся скоты. Изощренные манипуляторы сознанием. Погонщики бараньего стада. Я ничего не хочу иметь с ними общего.

— Врешь! Тебя, как последнего мудака, за профнепригодность под зад коленом.

— Пусть даже так. Какая разница?! Главное, я остался кристально чист. Солженицын правильно писал, надо жить не по лжи. Не валяться жирной свиньей в навозе.

Алла отправилась в ванную комнату. Зорко глянула в зеркало. Неужели она и впрямь дурно выглядит?

Да, видок еще тот!

Лиловые круги под глазами. Не левой щеке появилось пигментное пятнышко. А ведь самое трудное еще впереди. Опыта издания романов решительно нет. Придется бегать по прокуренным редакциям. Унижаться. Валяться в ногах у литературных чиновников. Клянчить.

Алла в «Википедии» нашла адреса дюжины российских издательств, веером разослала им аннотации.

Почувствовала облегчение, будто сбросила с плеч свинцовую плиту.

Потом прожгло от макушки до пяток. Так ли хорош ее опус? Творила-то его в каком-то параноидальном бреду.

Ровно через две недели ей позвонили из книжного холдинга «Красный витязь». Писклявый такой мужской голосок:

— Алла Хогарт? Очень приятно… Роман мы ваш напечатаем. Хотя женские романы категорически не публикуем.

— Почему же тогда?

— Есть в нем какая-то тайная свобода. Открытое дыхание. Вы меня понимаете?

3.

«Венок из одуванчиков» вышел и в обществе произвел фурор. Может, тут сказалась усталость от политики и кренделей, кои выписывал президент РФ, выхвативший флаг борьбы с коррупцией из рук козырного оппозиционера. Или еще что-то еще… Фортуна — баба истеричная, своенравно поворачивается, то медовым передом, то гнусным и смрадным задом.

Пробный тираж в 1000 экземпляров разошелся в день. А ведь кто до этого слышал об Аллочке Хогарт, о скромной домохозяйке с Котельнической набережной? Никто!

Следующие пять тысяч разлетелись в неделю.

Вышла сдержанно похвальная рецензия «Под пятой секса» Георгия Мармеладова в «Независимой газете». Захар Прилепа обругал ее «сексуально озабоченной бабой» в газете «Завтра». Журнал «Огонек» опубликовал две затравочные главы.

И тут… будто прорвало! О свежеиспеченном романе заговорили все. Посыл же таков: «В наше паскудно безнадежное время именно такие книги дарят эмоциональную разрядку. Пусть она не Вова Набоков, не Ваня Бунин, даже не Дашка Донцова. Она эксклюзив! Соло! И роман ее — глоток горного воздуха в наше паскудное время».

К Алле домой приехал сам гендир «Красного витязя», Филипп Филиппович Янтарский, в круглых очках с чудовищными диоптриями.

— Поклон гению всех времен и народов… — склонил в венчике серебряных волос плешивую башку.

— Ну, ё-моё! — щелкнул резинкой линялых спортивных штанов Гарри Пелипенко. — Какие гости и без охраны. Я ваш фейс по телику видел.

Янтарский с немотным изумлением скосился на Гарри.

— Это мой непутевый супруг, — смутилась стремительно восходящая звезда беллетристики. — Отставной осветитель Останкино. Имеет, кажется, второй юношеский разряд по пляжному бадминтону.

— Это всё объясняет, — Янтарский сел в покойное кресло. Щелкнул замками дипломата. — Я к вам с живой наличностью. И привез договор длительного сотрудничества. Могу я с вами иметь конфиденциальный разговор?

— Пока соло голландского пивка долбану! — осклабился Гарри.

Пелипенко, виляя женственными ягодицами, удалился.

— Буду предельно откровенен, — глуховатым баском заговорил Филиппович. — Природу успеха вашего романа не догоняю. Сие для меня тайна. Проза исключительно дурна. Отстой и дешевая шняга.

— Известные критики говорили о моей тайной свободе? — обморочно помертвела Алла.

— Не люблю метафизику. Это из жаргона духовных аферистов. Пытаются непонятное объяснить еще более непонятным.

— Ну, почему же? Мы много чего не разумеем. Черные дыры, белые карлики, закон всемирного тяготения, вертикаль нашей гангстерской власти.

— Ага. Яблоки Ньютона… Яблоки на снегу… Яблоки не люблю. Они кислые. Бандитов тоже. Но вернемся к нашим баранам. В этом договоре заявлен полумиллионный тираж. Перевод на все языки. Включая, албанский и хинди. И билет в кругосветный рекламный круиз на лайнере «Victory». Каюта, между прочим, хай-класса. Плиз, распишитесь.

4.

Наконец-таки Алла Хогарт оказалась в медитативном одиночестве. На теплоходе «Victory» были сплошь иностранцы, какие-то шведы из Стокгольма, бразильцы из Рио-де-Жанейро. И т.д. Теперь у нее свои личные корабельные хоромы. Просторный зал, спальная с манящим шелковым альковом, кабинет хай-тек с огромным письменным столом из маренного дуба, ванна с навороченным душем Шарко. Из широких иллюминаторов вид на безбрежное и такое непостижимое в своей сущности море.

Как же она устала от папарацци! От клацанья ослепляющих блицев. От своих спичей на каналах TV. Какая лавина писем хлынула к ней со всех медвежьих уголков нашей безоглядной и, что греха таить, в основном нищей родины. Сколько признаний в высокой и нежной любви. Несколько мужиков прислали свои фотки с воспрявшими мускулистыми фаллосами. Один чудак свой мужской отросток даже отксерил. Сильнее же всего уязвило, просто кольнуло в самое сердце послание матушки Матроны из Архангельского скита. Игуменья грозилась приехать в Златоглавую и лично выколоть Алле ее голубые глазоньки. Именно ее, Аллу Хогарт, она обвинила в том половодье разврата, кое разлилось на оголодавшей по хорошей жизни Руси. Гомосексуальные лихие свадьбы, помпезные съезды продвинутых педофилов, бурная смена пола в элитных рядах политиков и бизнесменов, многотомные иллюстрированные энциклопедии садомазо.

И с чего, спрашивается, Матрона взяла, что у нее голубые глаза? Они у нее карие. Даже ближе к черным.

Крезанутое и злое послание Алла оставила без ответа. Вряд ли стоит ей вступать в переписку с гадюкой. Даже не уведомила о ядовитой цидулке полицию. Пронюхают журналюги, не избежать жуткой бузы. А эти ребятки безжалостные, бьют, гаденыши, всегда ниже пояса.

Каждый божий день Алла читала по 200-300 страниц настоящего текста. Бродский и Евтушенко, Достоевский и маркиз де Сад, Пифагор и Мопассан, Фрейд и Акунин…

Критик Георгий Мармеладов как-то обмолвился, что бэкграунд г-жи Хогарт оставляет желать много лучшего. Нет, пишет она забавно, вполне даже ничего. Однако бэкграунд ужасающ, как у пропитой пэтэушницы. Знает ли она ведущих философов современности и психоаналитики? Агнию Барто и Веллера, наверное, и тех не читала.

Так! Следующий роман написать на интеллектуальном уровне.

К тому же, она не знает ни одного забугорного языка. Не ведает, что творится в астрофизике и кибернетике. Что греха таить, она почти Маугли! Успех же ее романа — язвительная и, быть может, коварная усмешка Бога.

Но с умными книгами решила пока не спешить. Как-то не тянет сейчас на бесконечные мудрствования. Недаром царь Соломон говорил, что к то умножает знания, тот умножает скорбь.

Кроме книг Алла взяла на белоснежный лайнер DVD-проигрыватель. Стыдно сказать, она даже не видела саги об Эммануэль, о французской жене дипломата, курочкой сигающей из постели в постель. Вообще фильмы непристойного содержания для нее терра инкогнита.

Алла, с подрагивающими руками, вышла на палубу.

Никого… Лишь сечет мелкий дождь. Вдалеке, в сиреневом мареве, тает чумовой Амстердам. Город высоких технологий и мерзкого наркотического транса.

5.

Никогда еще пассажиры океанского лайнера не видели такую унылую всемирную знаменитость. Аллочка почти не выходила из каюты, на палубе появлялась, как мышь, исключительно ночью. Хотя, если честно, никакой мировой звездой г-жа Хогарт еще не была, роман в переводах пока не вышел.

Посмотрел «Эммануэль». Глупая киношка. И почему от этого бреда сходили с ума? Тупого траха полно и в курятнике-индюшатнике. Чем, блин, любоваться?

Второй роман никак не писался. Неужели она бабочка-однодневка? Всплеснула радужными крылышками и… адью, ку-ку. Душа выскоблена, будто чайной ложечкой яйцо «в мешочке».

Зачем она согласилась на этот круиз? От качки тошнотно мутило. Картавые крики портовых чаек вызывали злую мигрень.

Еще бесило огромное зеркало в ванной. Господи! Как же она стареет. В каштановых волосах сверкает подлая проседь. По ночам мучило сердцебиение. Появилась отдышка. У глаз предательская сеточка морщин, даже самым дорогим кремом не скроешь.

Лишь когда судно пришло в Бангкок, столицу Таиланда, она будто проснулась. С горькой усмешкой вспомнила о приключениях похотливой курицы Эммануэль в этой злачной геолокации.

Натянула коротенькие зеленые шортики, маечку с надписью «Love, love, love», красные, лихо щелкающие, босоножки. Отправилась на выгул по вонючим (амбре из кофешопов) улочкам.

В одном тупичке обнаружила лавку с плакатом «Таблетки щастья».

Что за напасть?

Крохотное помещение тускло освещено 30-ти ваттной лампочкой. За прилавком чернявый узкоглазый пацан.

— Здравствуйте, пожалуйста! — приветствовал ее на русском продавец.

— На плакате ошибка… Не счастье, а щастье, — усмехнулась Алла.

— Так прикольней. А таблетки — супер! Мне вот 71 год. Я уже четырежды дед. Как вам, ась?

— Что вы говорите?! Максимум пятнадцать лет. Пацаненок, шалопай, молокосос. Извините, увлеклась простонародной лексикой.

— Бог простит. Или Будда с Кришной.

Заплатив нехилые бабки, Алла взяла золотистый пакетик. Принимать утром натощак, по одной штучке в сутки.

Конечно, это лабуда и развод. Ну а вдруг?!

6.

Пересекая Бермудский треугольник, г-жа Хогарт поняла, что беременна. От кого? Загадка! Ведь она переспала чуть не со всем мужским московским стриптизом «Алые паруса», что подсел в Сан-Франциско.

Отличные ребята. Кровь с молоком! Или даже молоко с кровью. Многие с русскими корнями. Эмигранты из Москвы, Одессы, глубинной Жиздры.

Именно в Сан-Франциско тайские таблетки стали работать. Исчезла седина, подтянулись мешки под глазами, на щеке пропало пигментное пятно, на ляжках напрочь исчез целлюлит. В паху же загорелся негасимый огонь. Вторая, как ни крути, накатила молодость.

От кого же она понесла плод? Григорий, Арнольд, Всеволод, Жорж? В «Алых парусах» полста парней. Всех не упомнишь. Они Аллу передавали из рук в руки, как негасимый олимпийский факел.

Появились наметки следующего романа. Так его и назовет — «Алые паруса». Привет Александру Грину, с его капитаном Греем и анемичной Ассолью!

В Гаване мужской коллектив сошел на брег, ангажированный на юбилей острова Свободы.

Ну, и отлично! Нужно малехо передохнуть от большого секса. Не все же вертеться обезьянкой на вертеле секса. Надо подумать о маленьком бэби. Какие памперсы лучше покупать, какие присыпки от аллергии. И на какой, елы-палы, день зарубцуется пуповина?

Судно покидало Кубу. За бортом райские пальмовые острова, розовые фламинго выпархивают с изумрудного болотца. Ожившая реклама шоколадного батончика «Баунти».

Тут Алла почувствовала, как холодный твердый предмет ткнулся ей чуть выше копчика.

Оглянулась.

В черной сутане, с черными же очами, стояла матушка Матрона (фотку ее она посмотрела в интернете), в маленькой руке держит вороной пистолет.

— Вы, собственно, бабушка, по какому вопросу? — прошептала Алла.

— По самому насущному. Хвала Вседержителю, я нагнала тебя.

— Вы кто?

— Конь в пальто. Точнее, Матрона. Из Архангельска. Игуменья.

— Спрячьте пистолет. Я беременна.

— От кого? — мстительница оторопела, пистолет в руке задрожал.

— Откуда мне знать. Может, от Святого Духа.

— Не богохульствуй, дщерь! Будешь, конечно, делать аборт?

— Только рожать! Стану второй наседкой, типа толстовской Наташи Ростовой. Думать буду исключительно о памперсах и присыпках. Кстати, на какой день рубцуется пупок?

— Надо посмотреть в Википедии… А твои книги? Твои сатанинские похотливые опусы?!

— Вышла только одна. Вы правы, разврата там много. Теперь буду писать целомудренно. Нежно и чисто! Ни слова о сексе. Только любовь. А всю себя отдам материнству. Россия же вымирает. Вы, чай, в курсе?

— Как ты помолодела… — игуменья опустила грозное оружие, изумленно сглотнула. — С чего вдруг? Я давно уж за тобой слежу по телевизору.

— Потом объясню. А пока… — полезла в карман куртки. — Я, так и быть, отсыплю вам чуток таблеток «щастья».

— Какое там щастье? Ты с мужем своим разберись. Как ты ему объяснишь появление корабельного бэбика?

— Гарри, будьте спокойны, всё по барабану. Было бы баварское пиво и свиные сосиски. А таблетки «щастья» все-таки возьмите. Даже если вы монашка, стоит ли отказываться от второй молодости? Видите же какая я опять конфетка.

— Рожать мне уже поздновато… — задумалась Матрона. — Ну, дай на пробу одну. Чем чёрт не шутит!

Глава 32. ГОРЕЦ

1.

На всех великосветских раутах, конкурсах красоты, презентациях автомобилей хай-класса, юбилеях славного нефтегазового сектора, невыразимо ярко блистал г-н Г.А. Максимкин. Подле него всегда увивалась стайка самых обворожительных женщин столицы, откровенно причмокивали элитные педики. Сам президент РФ сердечно здоровался с ним за руку.

— Как это вам удается, Григорий Алексеевич?! — не выдержал я, кинулся к нему со всех ног.

Великосветский шкода подпер руки фертом:

— Визуальный контакт! Я зорко гляжу в очи потенциальной жертве. Глаза, надеюсь, вы заметили, у меня — голубой лёд.

Да, Григорий Алексеевич крайне напоминал голубоглазую креветку. Изогнут, мускулист и почти прозрачен. В православный великий пост он изводил себя до состояния лагерного мальчика из Бухенвальда. Зато, когда выходил из поста, не было в разгуле и обжорстве ему равных. Он первым доставал петуха с ледяного шеста, неистово плясал краковяк, пел матерные частушки, сам единолично уписывал поросенка под соусом «Чили», басил в церкви «Аллилуйя» до того густопсово, что дьякон с паникадилом повергался в обморок.

— Почему вокруг вас вьются педики? — поправляя молнию ширинки, к нам подошел потомственный князь, скульптор-монументалист, Гога Ркацетелли.

— По природе своей я бисексуал… — подкручивал гипотетические усы Григорий Алексеевич.

— Ах, это так модно! — кутаясь в темно-вишневую шаль, к нам приближалась номинант всевозможных литературных и окололитературных премий, Анна Кареткина. — Хотя лично я — девственница.

— Причем тут мода? — потешался Максимкин. — Вы, Анна Львовна, не можете меня понять, исходя из своей латентной фригидности.

— Негодяй! — Анна шутливо ударяла Григория Алексеевича веером из перьев павлина. — Впрочем, фригидностью своей я горжусь. Она апофеоз мудрости.

— Забудем о сексе, — щелкая золотыми зубами, к нам подоспел знаковый олигарх Матвей Рыло. — Меня интересует другое.

— Спрашивайте! — блеснул ледяным взором Максимкин.

— Через меня, вопреки мафусаиловским годам, проходит конвейер неоперившихся женщин. Больше всего я люблю спариваться на Волоколамском шоссе, когда мой «Майбах» несется км под 200 .

— Где же вопрос? — взорвалась Анна Кареткина.

— Григорий Алексеевич, почему на вас столько покушений? В вас и стреляли в березовом весеннем лесу. Вас душили мохеровым шарфом в лифте. Ваши ноги какой-то негодяй хотел подкосить газонокосилкой.

— Зависть и ревность… — горестно усмехнулся Максимкин. — Однако, друзья мои, я неуничтожим как Горец. Хотите, я расскажу вам свою историю?

— Еще бы… — облизнулась Анна Львовна. — Быть может, именно она станет сюжетом моей очередной нетленки.

2.

— В то лето я ударился, как во все тяжкие, в православие, — начал свой медитативный рассказ г-н Максимкин. — Знаете, под особое настроение весь этот церковный антураж завораживает. Смолистый запах ладана. Намоленные лики икон. Ангельское пение монашек за кулисами алтаря.

— Грузины тоже православной веры! — приосанился князь Гога Ркацетелли.

— Не перебивайте! — с горловым придыханием выкрикнула Анна Кареткина.

— Так вот… Молился я, припоминая все свои жуткие, но уголовно ненаказуемые, грехи у иконы Ангела-Хранителя. Рядом со мной просила небо молоденькая девочка, лет 20-ти. В беленьком плате. Лицо по-хохлацки скуластое. Черные огненные очи. Пухлые чувственные губы.

— Эк куда вас, плейбой, занесло! — истерично захохотала Кареткина.

Плешивый олигарх Матвей Рыло отчетливо щелкнул золотыми зубами:

— И вы сошлись с этим цыпленком на короткой ноге?

— До короткой ноги еще было далеко, — сощурился Максимкин. — Сначала мы разговорились о нуждах Марфо-Мариинской обители, молились мы именно там. Я на глазах Дарьи Ситниковой кинул в металлический ящик пожертвований солидную сумму. Поведал барышне, что себя считаю вольным художником, консультирую средний бизнес по ключевым вопросам. Дарья рассказала, что возглавляет фирму, поставляющую церквям и храмам алтарные двери.

— Дверь на небо! — возвела очи горе поэтесса Кареткина.

— Именно так называлась Дашина фирма, — Григорий пронзительно скосился на служительницу Мельпомены. — Я предложил г-же Ситниковой грамотный консалтинг. Мы заключили долговременное партнерское соглашение.

— Одно не пойму, — плотоядно облизнулся князь Гога Ркацетелли. — Когда же дело дойдет до отвязного секса?!

— Здесь речь идет о любви! — зло прошептала Кареткина.

— Именно так! — возликовал Максимкин. — И тут парадокс, который, как известно, друг гениев. Я ни на гран не верил ни в Бога, ни в чёрта. Хотя с блеском мог доказать любую теологическую парадигму. Вербальная память у меня поразительная. В мозги вбита до последней буковки вся энциклопедия Брокгауза и Эфрона.

— Григорий Алексеевич, — скрестил руки молотобойца олигарх Рыло, — и вы смеете утверждать, что эта невинная девчушка, этот русский лотос, неоднократно покушалась на вашу драгоценную жизнь?

— То-то и оно… — с хрустом потер щеку г-н Максимкин. — Не было у меня врага расчетливей и лютее. Сначала же все шло тип-топ. Затем она сама, заметьте, сама скинула с себя одежды невинности.

— Физиологические подробности вынесем за скобки! — взвизгнула поэтесса Анна Кареткина. — Не забывайте, я девственница. Пусть и латентная.

— И Даша была ею… — Григорий опустил голову. Молчал минут пять.

3.

— Вы заснули, что ли! — взбесился олигарх Рыло.

— Он сейчас в других, трансцендентных сферах, — объяснила Кареткина.

— К сексу нас подвел концерт группы «Машина времени», — продолжил Максимкин. — В «Крокус Сити Холле».

— Замшелая музыка… — снобистски причмокнул князь Ркацетелли.

— Не скажите, — помрачнел Максимкин. — «Костер», «Пока горит свеча», «Марионетки», особенно «Поворот» сделаны на века.

— Зал был, конечно, полупустым? — оскалился Рыло.

— Увы…

— Вы перекусили перед шоу? — бурно сглотнула Кареткина.

— Ели с Дашей бутерброды с черной икрой. Запивали ароматным поразительно крепким кофе.

Олигарх Рыло достал трубку из эбонита, набил ее элитным грузинским табачком:

— Когда же будет магистральный узел истории?

— Эта история не в сюжете. В подробностях!

— Согласна… — кивнула поэтесса Кареткина. — У меня о доминанте деталей написана целая поэма, в подражанье древним грекам. Хотите, прочту фрагмент?

— Потом… Песни Макара брали за душу. Сердце щемило. Когда же дошло до «Поворота», Дарья крепко взяла меня за руку. Она решилась!

— Как я ее понимаю… — томно обмахнулась кружевным платочком Кареткина. — Вся жизнь уходит на бесплодные ожидания прынца.

— Я вас сейчас изнасилую! — пробормотал князь Ркацетелли, отмахивая клубы табачного дыма.

— Ой, скорей бы! — игриво взвизгнула поэтесса, явно опровергая свою латентность.

— Что там дальше? После «Поворота»? — Рыло потер волосатые руки.

4.

— Дарья восприняла все всерьез. Я же продолжал жить прежней жизнью. Сексапильные барышни, очаровательные интеллектуальные педики.

— Она в вас стреляла из двух пистолетов? — подмигнула Кареткина.

— Ни боже мой! Мы совместно молились с ней во всех храмах столицы за мою погибшую душу. Дарья даже записала меня на прием к епископу Оренбуржья, Пантелеймону, он был проездом в столице. Тот мне посоветовал драить полы в монастырях и омывать ноги малолетних преступников шампунем «Радуга».

— Неужели это делали? — эдаким джигитом цокнул языком князь Ркацетелли.

— Да…

— Из чего вас высечь? Из мрамора или гранита? Я же скульптор-монументалист, все-таки.

— Я бы этого охламона высек розгами, — в сторону пробормотал Матвей Рыло.

— Ой, я себя высек сам, — кусал губы Максимкин. — Носил ржавые вериги, колючую власяницу. Стоял коленями на йодированной соли. Все напрасно! Если уж в подкорку внедрилась бацилла блядства, ее не изгонишь.

— И тут грянули выстрелы?! — г-жа Кареткина с пушечной мощью высморкнулась в брюссельский ажурный платок.

— Для затравки она наняла частного сыщика, эдакого Шерлока Холмса. Он от меня не отходил ни на шаг. Мы с ним сблизились.

— Стал вашим возлюбленным?! — хлопнул в ладоши Ркацетелли.

— Сошлись в ментальной плоскости. Я ему подыскал двух феерических краль из Большого театра. Там тогда гремело дело о серной кислоте. Сыскарь кстати его и распутывал.

— Потом оказалось, что это вовсе не кислота, а стопроцентный яблочный уксус, — поправила лиловую бретельку лифа г-жа Кареткина. — С физиономии потерпевшего сошли даже прыщи.

— Так вот… — подхватил свой рассказ г-н Максимкин. — Отчаявшись в доморощенном Шерлоке Холмсе, Дарья подкинула мне в постель пеструю ленту.

— Змею! — помертвела Кареткина.

5.

— Ага… Кобру. Или гюрзу. Я не силен в фауне-флоре. Потом был человек-паук. Даже собака Баскервиллей. Именно тогда осознал — я Горец. Мне даны сотни жизней.

— Буйная Дарья в остроге? — пыхнул табачком олигарх Рыло.

— Ни-ни. Мы с ней заключил пакт о ненападении. В дальнейшем не исключена наша свадьба. И, само собой, счастливая жизнь до гробовой доски.

— Святые угодники! Какова мотивация? — всплеснула тонкими руками Кареткина.

— Все эти передряги опять швырнули меня к православию, — потер лоб Максимкин. — К тому же, у меня открылся дар творить чудеса.

— Похоже, вы бредите, — дернул плечом князь Ркацетелли.

— Не верите… — Григорий Алексеевич закрыл очи. Внезапно разверз их.

Вместо лампочек накаливания в зале засияли сотни свечей в бронзовых венецианских канделябрах.

— Именно этого я и хотела, — изумленно замигала Кареткина. — Свечи — это так эротично.

— Можете поправить мою потенцию? — напрягся Рыло.

Гриша закрыл вежды. Открыл.

Фаллос князя Ркацетелли стал с треском разрывать чесучовую ткань брюк.

— Не забывайте, я девственница! — томно застонала Кареткина.

— Я не просил! — вскричал князь. — У меня с либидо все в порядке.

— Сейчас поправлю, — помрачнел Григорий.

— Впрочем, сойдет и так, — туже подтянул бегунок молнии князь.

— Обо мне не забудьте! — щелкнул золотыми зубами Рыло.

— А вот и Даша! — облизнул губы Максимкин.

6.

В залу, закутанная с макушки до пят в черное рубище монашки, вошла Дарья Ситникова. Скуластенькое хохлацкое лицо. Карие скорбные глаза. На носике конопушки. Опять же пухлые губы.

— Милая, что за прикид?! — обалдел Максимкин.

— Ухожу в молчальницы. Соло! Вырою сама себе скит. Буду питаться ужами да мелкими ёжиками.

— Не забудьте о моей потенции, — вельможно осклабился Рыло.

— Ах, отстаньте вы со своей фаллической дрянью! — взвизгнула поэтесса Кареткина. — На наших глазах решается судьба человека.

Гриша достал из кармана бархатную коробочку с обручальным кольцом:

— Дарья Филипповна, будь же моей женой.

— Я готов стать спонсором вашей фирмы «Дверь на небо», — мажорно косился на свой фаллос Гога Ркацетелли.

— И всюду он первым суется, — зло пробормотал Рыло. — Потенцию мою, подлец, отхряпал задарма.

— Что тут у вас происходит? — опешила Дарья.

— Бери, чадо, колечко, — прошептала Кареткина. — Не упускай свое счастье.

Даша взяла. Примерила на безымянный палец. Кольцо не надевалось. Мало.

— Неужели ты не знаешь мой размер?! — сверкнули глаза недавнего ниндзя, заточенного исключительно на ретро-убийство.

— Айн момент! — Гриша закрыл очи. Разверз.

Кольцо налезло.

— Не забудьте обо мне! — простреленным навылет ястребом вскричал Рыло.

Максимкин моргнул.

Ширинка г-на Рыло по-весеннему затрещала.

— Какой ты ангажировал загс? — Даша с голубиной нежностью взяла Гришу под руку.

— Краснопресненский.

— Только любовь! — блаженно пропела Кареткина.

Глава 33. ВАМПИРЫ

1.

Ведь было же, было! Еще недавно власть обожала своих писателей. Щедро одаривала квартирами, автомобилями и турвояжами. А сейчас? Где все это? Нигил! Полный разрыв цепочки: «Панегирик беллетриста — власть — блага жизни — вновь панегирик».

И как прикажите жить в это блевотное время? Какие-то козлы подсуетились, рассекают теперь на яхтах с вагинально изощренными топ-моделями, жрут из золотого корыта. А ты что? Аутсайдер? Лузер? Маргинал с китайской авторучкой?

Последняя книга Сержа Кряквина вышла аж 10 лет назад. Теперь же издатели шарахаются от него как от прокаженного. Мол, он противник вертикали, подрыватель основ. Брехня! Он слуга царю, отец солдатам. Если под солдатами понимать весь русский люд.

Серега мрачно напивался в подвальном ресторанчике ЦДЛ. Напротив него сидела поэтесса Алевтина Чучкова, пила из высокого бокала крымский портвейн «Массандра».

— Понимаешь, Аля, — Серж гладил конопатую руку поэтессы, — жизнь уходит в песок. Пустыня! А ведь мне полтинник… Где забота Кремля? Союз писателей и тот сгнил под корень.

— Взял бы ты меня, беллетрист, замуж.

— С этим, лапа, подождет. Я тебе толкую о метафизике.

— Мне тридцать три года.

— Возраст Христа. У тебя, Алька, еще все впереди. Так вот… Неужели в Кремле не понимают, что прозаики — это опора власти? Становой хребет? Кто прославлял Сталина? Фадеев, Катаев, Кочетов, Павленко… Писателей мы этих забыли, а вот лучезарный образ отца народа живет в наших сердцах.

— Серега, а на что ты живешь? — Алевтина откусывала бутерброд с вареной колбасой.

— Езжу на Беговую. Ставлю на ипподромных лошадок. Мне пока везет.

Аля запрыгнула Сергею на колени, обняла его, зашептала в ухо:

— Дорогуля, а ты напиши письмо президенту РФ. Все растолкуй. Ведь он же чел адекватный. Вдруг откликнется.

2.

В этот раз на ипподроме ничего не обломилось. Его лошадка с погонялом Кучерявка (за фактурный хвост) пришла предпоследней. Просадил все бабки. С горя зашел в ломбард, заложил позолоченные часы «Слава», презентованные ему главредом газеты «Завтра» в чумовые 90-е годы. Купил пару пузырей водки, живых раков. Напьется в гордом одиночестве, без всяких сочувственных вскриков и взвизгов.

Пришел домой, в однокомнатную хрущовку на Полежаевской, ан пить расхотелось. И так уже замучили желудочные рези и бессонница. Сел писать письмо президенту.

Сочинял с яростной страстностью А.С. Пушкина. Гора черновиков, мелко исписанных, крест-накрест перечеркнутых, летела в корзину. В итоге текст получился всего на полстраницы. Зато какой текст! Какой месседж! Каждая строка гудела вечевым колоколом.

Ахнул стакан водки «Молодецкая», зажевал отчаянно рдяным раком. Вышел на балкон, закурил ностальгическую «Яву». Тихонько запел свое любимое, из Макаревича: «Вот новый поворот! И мотор ревет. Что он нам несет? Пропасть или взлет?»

Ровно через неделю получил ответ из администрации.

Роскошная веленевая бумага, лазерная распечатка. А суть такова. Хотите прославлять, так прославляйте. Никто вам палки в колеса совать не будет. Но и на народные бонусные денежки рот не разевайте.

Серега схватил себя за виски: «Это писец!»

Потом приметил внизу страницы приписку грифельным карандашом, школярским почерком: «Президенту вообще-то понравилось ваше письмо. Позвоните».

Неужели будет личная встреча?! Такого не мог представить и в алкоголическом сне.

Набрал поэтессу:

— Алька, козочка моя, меня инкогнито ангажируют в сам Кремль.

— Возьми меня в жены, будешь всегда на коне.

— Да погоди ты со своим конем. За наводку мерси!

— Я поэму сочинила. Хочешь, прочту.

— Потом! Сейчас буду собирать гардероб. Не двинешь же к кремлевским звездам в чмошном прикиде?!

3.

В этот же день (дорога ложка к обеду!) позвонил в администрацию. Ему назначили четверг, ровно в полдень.

Шел на подгибающихся коленках. Вот-вот мечта станет явью. Прикоснется к тайне, к сокровенному ядру государственности.

Двухметровый охранник долго вел его по витой лестнице куда-то вниз и вниз. Будто чистилище. К чёрту на рога.

— В секретное бомбоубежище? — скосился на детину беллетрист Кряквин.

— Типа того… Только, чувак, здесь вопросы не задают. Лучше помалкивай.

— Могила!

Никогда б не подумал, что Юрий Абрамкин такой субтильный. Метр с кепкой. Смахивает на препода физры начальных классов. В черном трико. А вокруг же реальный антураж спортзала. Шведская стенка. В туманную даль потолка уходящий канат. Турник. Брусья. Стопка из кожзама матов.

— Ах, вот вы какой Серж Кряквин! — кинулся к нему президент. — Кряжистый богатырь! Разве сочинители такие бывают?

— Отец мой подковы гнул. С Урала я, — покраснел Серега.

— Плоть от плоти электората. Без подделки. Ты свободен, Иван, — повернулся Абрамкин к секьюрити.

Ваня козырнул, деликатно стараясь не громыхать тяжелыми башмаками наемного убийцы, удалился.

— Хороший парняга, только кровь горчит, — проводил его взглядом Абрамкин.

— Не понял?

— Не гони лошадей. Не все сразу.

Президент подскочил к турнику и принялся вертеть «солнце». Тело его, смачно разрезая воздух, свистело пропеллером

«Мал, да удал!» — подумал Серега. И еще подумал: «Мал золотник, да дорог!»

Абрамкин спрыгнул, потер ладони, подмигнул подначивающе:

— Могешь так?

— Вряд ли…

Президент вплотную подошел к инженеру человеческих душ, голубые глаза льдисто вспыхнули:

— А нам все по плечу. Спроси — кому. Я тебе отвечу — вампирам.

Кряквин отшатнулся.

— Не боись! Кусать не буду. Сыт по горло. Так вот… Читал я твое письмо. Правильно мыслишь. Хочешь прославлять меня — прославляй. Только не выставляй идиотом. Не окажи медвежью услугу. Не прощу. Я человек добрый, но мстительный.

— Ага… Хотел бы уточнение о вампирах… — Серега, покачнувшись, сел на маты.

— Сейчас уточню.

4.

Абрамкин шагнул к Сержу, склонился к его уху, будто для доверительного слова. А сам укусил. Слегка так. По касательной.

Серж в смертельной жути сел на пол:

— Блин, что такое?

— Это посвящение. Теперь ты наш. В Ордене упырей! Заклей… — Абрамкин протянул пластырь.

Под бактерицидной нашлепкой укус напоминал себя лишь легким жжением. Сознание г-на Кряквина вдруг расширилось и просветлело. Руки-ноги налились неслыханной силой. Какой-то мажор пёр изнутри, не сдержать.

Серега подпрыгнул, цепко схватился за перекладину турника, с удалым свистом стал вертеть «солнце».

— Наш! — засмеялся Абрамкин. — Взвейтесь соколы орлами!

Серега спрыгнул, потер ладони, ласково улыбнулся:

— Пусть я теперь вампир. Допустим… Только сосать кровь из своего ближнего — это, согласитесь, моветон, то есть дурной тон, пошло.

— А никто и не требует сосать. Погужуй на воле. Пиши про меня душевные и честные книги. Теперь за твое творчество я спокоен. Черкни на всякий случай мою мобилу.

— Это высокая честь для меня.

— Без расшаркиваний! Итак… Девять семерок.

—- Записал. Ага…

— У поэтессы Алевтины Чучковой, слыхал, трое детей от разных браков.

— Вы в курсе?

— Президент я или не президент? Резюме! Чад ее ангажируем в школу кремлевских пажей. А ты, не валяй дурака, бери ее в жены, да и привлекай к святому делу патриотического сочинителя.

— Только она ведь строчит про сферы, так сказать, инфернальные. Ушиблена метафизикой.

— Ты ее, голубушку, прикуси за ухо. Слегка. Опусти на грешную Землю.

5.

События развивались по крутой спирали. Серега слегка укусил Алевтину. Она стала одной из них. Прямиком в Орден. Забыла про сиреневую вуаль на кладбище надежды, жаждала прямого и энергичного действия.

Детей Чучковой без промедления забрали в школу Кремлевских пажей.

Через пару месяцев роман «Между молотом и наковальней» Серегой был написан. С вкраплениями поэтических опусов г-жи Чучковой.

— Прочитал я книжку. Ничего. Но на троечку… — позвонил Абрамкин. — Хвали меня как-нибудь хитрее, по ленте Мебиуса. В лоб не надо. И не употребляй слова — упырь, вампир, кровососы… Народ же не в курсе. Только догадывается.

— Вас понял! Мы с Алей хотим официально зарегистрировать свои отношения. Свадьба в следующую субботу.

— Загляни в Кремль. Здесь тебя ждут ключи от новой квартиры. Ничего хатенка. На свадьбу приду. Или пришлю кого. Пресс-секретаря, например. Не всё же ему на яхтах олигархов кататься.

Новоселье справили в Доме на Набережной. В том самом, в коем гнездились сталинские соколы. Маршалы авиации, либреттисты больших и малых театров, беллетристы-стахановцы… Их, правда, всех потом передушили, сгноили в Гулаге. Да ведь когда это было! Да и было ли?

В одной из комнат Сережа и Аля устроили спортзал. Турник, брусья, шведская стенка, «козел», канат. В полнолуние, используя спецкрепления, они с супругой прицеплялись к турнику вниз головой. Типа летучих мышей. Такое блаженство!

— А тебе черное трико очень к лицу, — косился на Алю беллетрист Кряквин.

— Милый, как же клево быть упырем.

Серж подмигнул:

— Скоро должен состояться обряд инициации.

— Это не больно?

— Президент заверил меня, что не больнее, чем потеря девичьей невинности.

— Тогда ничего… С целомудрием своим я рассталась…

— Ой, не надо об этом. Я же ревную тебя к твоим бывшим.

Президент не звонил. Серега сам набрал девять семерок.

— Обряд инициации? — переспросил Абрамкин. — Раньше батьки в пекло? Думаешь, в сане полновесного вампира тебя ждут исключительно медовые пряники?

— Я готов ждать всю жизнь.

— Правильный ответ!.. Ты, брат, извини, что не присутствовал на твоей свадьбе. И никого не прислал. Активизировался, зараза, мой старый ревматизм. Скрутило поясницу. А у пресс-секретаря ожил геморрой. Ты будешь смеяться, но и упыри болеют.

6.

Обряд инициации был назначен в московском зоопарке, у метро «Баррикадная». Если точнее — возле клетки с летучими мышами.

Президент явился с двухметровым секьюрити Ваней. Загримированы оба под дворников-таджиков. Легкая щетина, восточная загадочная смуглость, морковного цвета безрукавки с бликующими сигнальными полосами.

Раннее апрельское утро. Подмораживало. Посетителей нет. Лишь какой-то забулдыга выуживает из урны жестяные банки. Потом яростно топчет их.

Серж с Алей нервно поеживались.

— Иван, выдай новичкам на-гора! — приказал Абрамкин.

Секьюрити протянул широкую ладонь с парой кровяных крупинок.

— Глотайте одновременно! — подмигнул президент.

— Почему у вольера с пернатыми мышами? — облизнулась Аля.

— Не догадываетесь? — усмехнулся Ваня. — Интеллигенты вы или же хрен собачий?!

— Иван, не груби, — нахмурился Абрамкин. — Глотайте.

Они проглотили.

Одежда на супружеской чете разошлась по шву. Ноги-руки обернулись когтистыми лапами. Тела обросли коричневатой шерстью. Ба! Руки-то стали еще и крыльями!

Серж с Алей взмыли в промытое дождем весеннее небушко.

Бомж с полосатой сумкой, набитой пивными жестянками, рухнул на пятую точку. Таких огромных и красивых летучих мышей он еще не видел.

А они, эти голубки, в образе летучих мышей, нарезали круги все выше и выше. Осталась далеко позади готическая сталинская высотка, мелькнула Поварская, Большая Никитская, ласково засияли красные стены Кремля.

— Ви-ви! — завизжал Серж, ему хотелось сказать Але, как он счастлив.

— Ви-ви! — с не меньшим информационным посылом пискнула Аля.

«Дорогая моя столица! Золотая моя Москва!» — внутренне запел Серж.

— Дорогая моя столица! Золотая моя Москва! — запела вдруг Аля в голос.

Глава 34. ОБРАТНАЯ СТОРОНА ЛУНЫ

1.

Вызвала своего обожаемого сценариста, Артемия Лебядкина. Предложила чай-кофе, тот отказался. Г-жа Рублева постучала алым наманикюренным пальчиком по полировке стола:

— Значит так, Артемий! Меня осенила идея. Скетч-шоу «Обратная сторона Луны».

— Юлия Борисовна, — вяло отреагировал Лебядкин, — да этих скетч-шоу на ТВ, что у собаки блох. Армада юмористов-сатириков пасется на поляне. Целевая аудитория затрахана до блевоты.

— Дослушай! — Юлия поправила завиток у виска. — Все эти хохмачи показывают лишь лицевую сторону жизни. Я же предлагаю визуализировать сразу две стороны. Муж, например, говорит супруге: «Ты моя крошка», а сам думает: «Разожралась корова!» Сечешь?

Артемий сощурился:

— Ага! В антитезе? Эти два слоя? Меж ними проскакивает искра?

— Умница! Иди, набросай синопсис. Сценическая площадка любая. Кафе-ресторан, вокзал-больница, заправка-кладбище.

— Уж пальцы чешутся, так хочется писать, — вильнув узким задом в топовых джинсах, Артемий исчез в проеме двери.

«Какой-то он подозрительно преданный, — поправила зазывную грудь Юлия Борисовна. — У него, кажется, трое детей мал-мала. Дурища-жена камнем висит на шее. Кредит за квартиру в Бирюлево. Как же это противно и гнусно».

Юлия Рублева служила креативным продюсером Первого канала Останкино. На заглавной странице Facebook она выложила свой бейджик. Кто-то из недругов вякнул, мол, бейджик смахивает на лакейский жетон. Чушь! Это принадлежность к клану, некому масонскому Ордену. И не могла же она в этом святом Ордене носить позорную фамилию Побирухина. Именно такой (почти кличкой!) наградили ее родители. Сначала она хотела переименоваться в Юлию Бакс, на американский манер. Потом в Юлию Еврикову, ан евро качается. Остановилась на Рублевой, хотя гнездовье олигархов, Рублевка, всячески осмеяна штатными смехачами, а с припадочным рублем еще не понятно, что будет. Однако был иконописец Рублев, значит, фамилия свята.

Юлия открыла дверку бара. Налила 20 грамм армянского коньяка. Глянула в окно на улицу Королева. Серо, грязно, даже не верится, что апрель, деревья сиротливо стоят еще голые.

Сколько же она работает в этом здании? Ой, лучше не вспоминать! В августе ей стукнет 39! Замаячат подлые 40. А ведь мужика нет. Есть лишь для забав, одноразовые. Внутренне же она так молода и дьявольски соблазнительна. Чертовски хороша.

Юлия Борисовна выкладывала в паутине фотки, в черном парижском халатике и черных же чулках она возлежит на огромной тахте (сексодроме).. Зарегистрировалась под вымышленным именем, иначе проблем на работе не оберешься. В сети она называлась «Бразильской Розой». Ей писали. Сотни, истекающих похотью, кобелей. Увы, настоящего стержня, того, с кем пойдешь в разведку пока не отыскалось.

2.

До этого проклятого шоу Юленька была чиста, почти свята. С какой трогательной нежностью верила в любовь. Эти зазеркальные скетчи превратили ее в циника, пропитанного ядом сколопендры.

— Отменное скетч-шоу мы замутили! — потирал ладони гендир Первого канала Константин Хэрст. — Рейтинг выше крыши. И как только эта идея пришла в вашу небольшую, на первый взгляд, голову?

Раньше она бы обрадовалась этим словам. Однако «Обратная сторона Луны» наградила ее даром читать исподние мысли.

«А она очень даже ничего, — невольно сканировала подсознанку Кости. — Конечно, стара. Но какие пухлые губы! Как у рыбы-губана. Для одноразового секса вполне годится».

Юлия еле удержалась. Так хотелось ей залепить Хэрсту пощечину, чтобы он, гаденыш, рухнул на пол.

— Моя идея, разработка же Артемия Лебядкина… — тихо произнесла Рублева.

— Юлия Борисовна, — г-н Хэрст поднялся из-за стола, эдаким Наполеоном скрестил руки. — Досье ваше известно. Вам 39. Возраст критический. Вы только не обижайтесь… Я сам не мальчик. Так вот. Хочу узнать, как вы так сохранились? Ваш фейс будто с обложки гламура. Особенно губы.

— Всё просто. Делаю кефирные маски, тайские массажи, — опустила глаза Юлия, с ужасом продолжая сканировать серое вещество босса. «Прикидывается всегда бедной овечкой. На какие кульбиты она способна под покровом ночи. Нужна ли она мне? Как-то в курилке, мне донесли, что меня она обозвала педиком, окруженным гаремом тинэйджеров. Дура! Я бисексуал. В европейском мейнстриме».

— Больше вас не задерживаю, — свел брови Хэрст. — Зарплата вам и Лебядкину поднимается синхронно рейтингу.

Опасаясь считывать мысли шефа, Юленька выскочила. Сканировка возможно лишь с 2-3 метров, стены и двери лишали дара.

Забежала в дамскую комнату. Судорожно, до рези в легких затягиваясь, выкурила сигаретку. Глянула в окно на серую Останкинскую башню. Святые угодники, она, Юлия Рублева, стала такой же антенной!

Несмотря на успех, скетч-шоу надо апгрейдить. Добавить маргинальных персонажей. Расширить целевую аудиторию. Водопроводчиков Перово, торгашей урюком с Преображенского рынка, лифтеров Бирюлево. Всякой твари по паре! Олигархи с политиками уж давно высмеяны. Материал отстойный и шлаковый.

Смыв унитаз, гордой походкой покинула ватерклозет.

3.

Вызвала Артемия. Явился худющий и гнутый, что твоя борзая. На лбу почему-то лиловый чирей. Сбит гормональный фон? И это при трех-то отпрысках? Не о том она думает…

— Как тебе наше детище, коллега? — иезуитски сощурилась.

— Всё тип-топ. Мне бы чаек зеленый. Подправить гормональный фон.

Юлия нагнулась к коммутатору:

— Варя, будь добра, два зеленых чая.

— Значит, все тип-топ? — Юлия не могла оторвать глаз от лилового чирья.

— Что-то смущает?

— Понимаешь, милок, в конце прошлого века на Руси произошел тектонический сдвиг. Люди были готовы четыре часа отстоять в очереди в первый «Макдональдс». Помнишь, на Пушкинской площади? Гамбургер с холестерином стал иероглифом другой, райской жизни.

— К чему клоните?

Вошла Варя Пичугина, недавняя школьница, высокие каблучки озорно отщелкивали по паркету. Кремовая юбка чуть не до треска обтягивала бедра.

Артемий облизнулся.

— У тебя, Тёма, сколько чад? — нахмурилась Рублева.

— Трое. Жена скоро родит двойню.

— Какой плодовитый. Что кролик Роджер. Братец-кролик… Но вернемся к нашим баранам. Слишком уж интеллигентны твои сценарии. А Россия переполнена отстойным жлобьем. Миллионы и миллионы даунов. Догоняешь? Надо нагнуться, прикоснуться воспаленной губой к чернозему.

— Скорее к суглинку… — губы Артемия предвкушающе задрожали.

— Или к суглинку. Какая разница?! Введи в сценарии всякую шантрапу. Водил такси, базарных воров, отставных потомственных киллеров. Не церемонься! Чем глубже копнешь, тем лучше.

— Неужели таково ЦУ самого Хэрста? — до дна, с отчетливым свистом, выдул зеленый чай Лебядкин.

— Ага. Кстати, зарплата наша возросла синхронно с рейтингом.

— Мама дорогая…

4.

Г-жа Рублева оставила навороченную «Мазду» на улице Королева. Решила прогуляться до ВДНХ, прикоснуться к народному слою, ноздрями втянуть в себя глубинный мейнстрим, чтобы потом, в случае чего, подсказать Артемию.

Цокала каблучками, наслаждаясь погодой. Почки на деревьях надулись, вот-вот лопнут. Как там, у Достоевского о липких листочках? Кустарник на газоне пустил нежно салатовые стрелки. Мимо пронеслась шальная бабочка-капустница. Рановато летаешь, глупышка. Замерзнешь до смерти.

Вспомнила (почти дословно!) грандиозный пассаж из «Братьев Карамазовых». Мол, и мира этого подлого не принимаю, и путаника Бога, но за эти липкие листочки всё готов принять и простить.

Но это в прошлом. А сейчас?

Страна с нефтяной трубой превратилась в бескрайнее гнилое болото. Оппозиционеры что-то балаболят жирными губами. Импотенты! А надо ведь покрепче присосаться к трубе. Вся демократия, как не крути, держится на хищениях в особо крупном размере.

Дошла до памятника космонавтам. Включила свой дар сканировки низовых мыслей пипл.

— Юлия Борисовна, решили прогуляться? — кто-то ее тронул за локоть.

Секретарша Варя. Скуластенькая. С детскими конопушками на утином носике. Хотя талия безупречна. Не зря Лебядкин, сексуальный маньяк, облизывался.

— Не все же сидеть в этой стеклянной коробке. А ты здесь чего?

— На распродажу. Хочу прикупить летнюю юбку. Клетчатую. Сейчас это в тренде.

Юлия потерла висок. Сокровенные мысли Варюши стали для нее вдруг открытой книгой.

«Зачем я ее окликнула? Она же мне опостылела еще в Останкино. Старпёрка! Почти у гробовой черты. А туда же, мажется, с маникюром… Видала я ее в «Одноклассниках» под именем Бразильской Розы. Любопытно, трахается она с бисексуалом Хэрстом? Или тот не допускает ее до своего элитного тела».

Юлия Борисовна размахнулась, со всей дури влепила Варе пощечину.

— За что? — отшатнулась Пичугина.

Рублева испуганно замигала:

— Извини, родная. У меня, видно, ранний климакс. Точнее… Давай, где-нибудь на скамеечку сядем. Я тебе все расскажу.

5.

Сели у кафешки «Три поросенка», рядом с недавно демонтированным колесом обозрения.

— Значит, для вас моя душа — открытая книга? — Варя впивалась зубками в истекающий мясным соком чебурек.

— Любая душа… — Рублева припивала из пластикового стакашка коньяк «Арарат».

— Извините, что я о вас такое посмела думать. По глупости. Не со зла. Мне всё начальство не любо. Девический максимализм, наверно.

Юлия Борисовна глядела на эту младую деву. А ведь она годилась ей в дочки.

«Хоть пожру хорошенько за ее счет, — читала она Варины мысли. — А сила у нее — о-го-го! Так звезданула. А сэкономленные денежки отложим на поступление в МГУ».

— Какой факультет? — спросила Юля.

— Вы о чем?

— На какой факультет МГУ решила поступать?

— Так это правда? Мама дорогая! — подавилась чебуреком Варя. — Философский… В перспективе хочу защитить докторскую диссертацию «Метафизика русского хаоса. Лев Шестов и Виктор Ерофеев».

— Зря ты меня считаешь старухой. На пляжах Майями на меня оглядывались. И с Хэрстом я не блядую. Не в моем вкусе. Все бисексуалы мимо проходят моей кассы.

— Простите! — Варя схватила Юлину руку, стала покрывать ее поцелуями. — Вы, верно, меня уволите? За чебуреки я сама заплачу!

— Дура! — Рублева отдернула руку. — А как же твой метафизический хаос?

— Так вы меня не уволите? Как я вам благодарна!

— Значит так, красотка! Напиши на мое имя служебную записку, сколько тебе нужно на обучение. Положу на стол Хэрста. Пусть у этого хряка хоть на один золотой унитаз будет меньше. Хотя все обучение в МГУ стоит явно дешевле. Как, кстати, тебе наше шоу?

— Честно? М-м-м.. Вызывает цинизм и апатию. Сердце жаждет любви. А ведь все это срывание покровов лишь умножает русский хаос.

Юлия допила коньяк:

— Так! С завтрашнего дня ты мой заместитель.

6.

В понедельник Останкино потрясло феерическое событие. Написав прощальную записку, Константин Хэрст отбыл на жаркие пляжи Майями со своим любовником Артемием Лебядкиным.

— Святые угодники, вот он хаос! — заламывала белые рученьки г-жа Рублева.

— Не берите в голову! — щелкала молодыми зубами орехи фундук Варвара Пичугина. — Хэрст наверняка возьмет все отставное семейство Лебядкина на свое иждивение.

— Так ведь имидж первой кнопки подорван.

— Любая новость в топике информпространства держится не больше трех дней.

— После виража Хэрста я потеряла дар сканировки.

— Плевать! Мы же хотели апгрейдить шоу в мейнстриме любви.

— Ну да…

Варя запила орехи клубничным кефиром. Подошла к окну с видом на Останкинскую башню, икры ее юных ног напряглись. Бесстыдное майское солнце насквозь пронзило клетчатую юбчонку.

— И назовем шоу так, — продолжала Варя, — «Лицевая сторона Луны». Слоган: «Только добро!»

Произнеся этот спич, Варенька оцепенела. В ее сером мозговом веществе отчетливо прозвучали мысли Рублевой: «Как же она хороша! Даже скуластое лицо с конопушками ее не портит. Неужели на старости лет я становлюсь лесбиянкой? Тьфу-тьфу-тьфу!»

Варины глаза вспыхнули кошачьими изумрудами. Она подошла к боссу, провела ладонью по ее уже начинающим седеть волосам.

— Что ты себе позволяешь? — отшатнулась Рублева.

— Вы мне как мать! Я так благодарна. Можно я вас поцелую. Как дочка.

— Только в щечку.

— Да-да... А вы еще так хороши. Настоящая Бразильская Роза!

Рублева всхлипнула, жарко поцеловала Варьку:

— Ты же не врешь, родная?!

Глава 35. ГИПНОТИЗЕР

1.

К каким только ухищрениям не прибегал, ворочаясь в кремлевской постели. Вел подсчет тонкорунных баранов, сигающих друг через дружку. Представлял себя на песчаном пляже Сочи, любующимся нежными задами половозрелых дев. Даже подсчитывал звезды на небе, прямо над куполом храма Васьки Блаженного. Все мимо!

Изодрав несколько льняных простыней, искусав до дыр три подушки, набитые лебяжьим пухом, глянул на себя в зеркало и ахнул. Ну и морда! Лиловые круги под глазами. Вежды блуждают. Левая бровь поседела. Хотя правая еще держится молодцом. Нет-нет, и правую ударило в какую-то подлую рыжину.

— Кормилец, совсем себя не жалеешь! — всплеснула руками супруга президента РФ, Алина Борисовна. — И так твоя властная вертикаль, что Пизанская башня болтается, Крым не поможет, а ты тут сам, будто с бомжовского приюта «Русская скрепа».

— Пизанская башня отнюдь не болтается. Она лишь накренилась. Крым, старушка, поможет.

— Слушай, сладкий старичок, тут у нас рядком, в Кремлевском концерном холле, дает сеанс одновременного гипноза чилиец Хулио Родригес. Чего угодно врачует. Недержание, аллергию, параноидальные завихрения, бессонницу…

— Что же, мать, я в этот холл пойду как простолюдин какой-нибудь? Я же элита элит, сливки сливок.

— Пригласи его сюда. Орденком его блескучим для затравки награди. Дружбы Народов, что ли? Бабло подкинь. Открой свои банковские ангары.

— Попробовать можно. Я ведь кроме сна и либидо утратил. Совсем перестал грезить о быстроногих мулатках. Знаешь, о таких… с шоколадными жопками.

Алина Борисовна пощелкала пальцами пред лицом суженого.

— Приходим в себя, дорогой! Какие речи несешь? Кто перед тобой? Ась?

— Мать, извиняй, увлекся.

Президент нажал кнопку селектора.

— Кузьмич, салют! Это президент. Здрасти! Что ты мне можешь сказать о таком персонаже, чилийце Хулио Родригесе?

— Ха! Да никакой он не чилиец, не Хулио и, тем более, не Родригес. Это наш вологодский мужик, Митрофан Жлобов. Вот уж пятилетку косит под чилийца.

— Жулик?

— Гипнотизер экстра-класса. Бессонницу и недержание на раз исцеляет.

2.

Хулио Родригес оказался низкорослым мужичком с круглыми глазами. Одет с иголочки, хотя и с оттенком провинциального жлобства. Серый костюм с искрой фабрики «Большевичка», из кармана пиджака торчит ушко брюссельского кружевного платка.

— Как величать-то тебя, братец? — подмигнул Абрамкин. — Хулио или Митрофан?

— ФСБ настучало? — гипнотизер достал нагрудный платок, трубно высморкался, этим же платком старательно протер лицо.

— Мы все знаем… — поморщился Абрамкин. — Все тайны вселенной пред нами, что на ладони.

— Что нужно?

— С бессонницей справиться не по силам.

— Я сяду? — не дожидаясь согласия, Хулио сел на красный бархатный стул, с резным двуглавым орлом на дубовой спинке. — Зовите меня Хулио. Митрофан Жлобов остался в прошлой жизни. Ментально умер.

— Заметано. Пособишь?

— В вашем случае не все так просто. Читал я статистику. Власть держится на апатии и цинизме. Ядовитые семена бунта зреют внутри общества. Крым не поможет.

—Знаю! Это банальность. Не трави душу.

— Излечить вашу власть, а вам вернуть сладкий сон, смогут только массовые, то есть гуртовые, галлюцинации.

— Какие такие галлюцинации?! — Абрамкин вскочил, заметался по залу, прищелкивая каблуками по мозаичному полу, а на оном всё герои Отечества на белых конях, Александр Невский, Суворов, одноглазый и жирный Кутузов.

— Вы гляньте на пол. На мозаику, — оскалился Хулио.

— Чего там?

— Герои на белых конях. Для чего? Для того чтобы у вас вызвать иллюзию, точнее, параноидальный глюк, что и вы участвуете в этом доблестном действе.

— Не догоняю… — Абрамкин потер глаза, впервые за долгое время ему захотелось спать.

— Тотальная галлюцинация! — Хулио поднял перст к потолку, где мозаикой были выложены те же самые герои, только не на белых конях, а на черных как смоль.

— Что же делать? — Абрамкин держал закрывающиеся веки пальцами.

— Вы должны подать себя в новом имидже. Шоковая терапия! Россияне от вашего имиджа должны впасть в ступор, потом войти в штопор, спикировав в спасительное лоно галлюцинации. Пизанская власть ваша станет стоячком, что у молодого двадцатилетнего горца.

— Ты чего несешь? Какой такой стоячок?

— Не цепляйтесь к слову. Найдите свой образ. И часок поспите. Я, так и быть, подожду.

3.

После краткого и исцеляющего сна мозги Абрамкина заработали с ураганной силой. Поделился мыслями с Родригесом:

— Какие только образы я не перепробовал?! Летал с журавлями, боролся с тиграми, поднимал брюлики для старушки с «Титаника»… Всё только дезориентирует массы.

— Подробности?

— Тысячи сограждан вдребезги разбились с журавлиными крыльями. Тысячи утопли в Московском море, ныряя за древнегреческими амфорами. Несколько десятков дураков плывет на дырявых надувных матрасах к «Титанику». Всего не перечислишь.

— Просек! Ваш имидж работает с обратной силой. В антитезе.

— Согласен. Вся сила уходит на свисток. Как в игрушечном паровозе.

Хулио Родригес достал из внутреннего кармана пиджака серебряную луковицу часов, помотал ими перед лицом президента.

Абрамкин тотчас полетел в коловорот сна.

— Чего вы хотите более всего? — издалека до него донесся голос Хулио.

— Пусть меня все безоглядно любят. Как любила матушка в детстве.

— На что вы способны для своих русаков, чтобы завоевать любовь?

— На все что угодно.

— Устами младенца глаголет истина, — Родригес кинул луковицу часов в карман. Щелкнул пальцами. — Посыпайтесь!

— Я что-то говорил? — Абрамкин вертел головой.

Хулио встал, скрестил руки:

— Россию спасет только религиозное буйство.

— Рейтинг православия, увы, ниже плинтуса.

— Именно так! Русак пьет горькую и дубасит жену только из-за религиозной невовлеченности.

— Моя роль?

— Объявите себя новым Иисусом Христом. Так сказать, Христос-апгрейд.

— А тот как же?

— Тот был лишь предтечей, вашим знамением.

— На скользкую дорожку толкаешь меня.

— Вы только попробуйте.

4.

Телепризыв Абрамкина к безоглядной вере русаки оставили без внимания. Когда же он заявил, ничтоже сумняся, что он и есть истинный Иисус, стали вертеть у виска пальцем.

— Парадигма не работает! — хватался за сердце Абрамкин.

— Спокуха, босс! — иезуитски косился на вертикаль Хулио. — Вы и представить себе не можете, какую роль в обществе играет гипноз и самовнушение. Семя брошено! Надо чуток подождать. А свои опрометчивые слова подкрепить практикой.

— Какой еще практикой?

— Что у вас имеется из движимого и недвижимого имущества?

— Квартира в Петербурге, квартира в Москве. Ржавый прицеп «Волги», образца 1978 года.

— Не густо…

— Сам же говорил, мол, самогипноз — ломовая лошадь истории.

— Вынесем за скобки пиаровский бред. Отдайте свое реальное, а не мнимое, имущество россиянам. И произнесите ударную речь о проклятии общества потребления, кое раковой опухолью выедает святую сермяжную душу.

— Что же, я останусь гол как сокол?

— На вашем-то доходном месте?

— Ты прав…

— Забронируйте себе комнатушку в Кремле поскромнее. Типа, как у товарища Сталина. Панцирная кровать, ржавый ночной горшок, ножной облупленный рукомойник.

— А поверят? — как рысь перед прыжком, напрягся Абрамкин.

— Многие назовут вас долбанутым. Это ничего… Кто-то обвинит в лицемерии. Не стоит обращать внимание. Собака лает, караван идет.

Абрамкин подошел к витражному окну с видом на Красную площадь, не сдержавшись, харкнул:

— Я так волнуюсь. Трясутся колени.

— Доверьтесь мне. Шагните к людям.

— Эх, двум смертям не бывать! — Абрамкин с треском разорвал на груди рубашку, перламутровые пуговицы брызнули во все стороны.

— Только вы из себя Высоцкого не стройте! Поскромнее, нежнее, потише. Без кликушеских вывихов.

5.

Раздача Абрамкиным своего имущества потрясла блогосферу. Денежные переводы простых русаков градом полетели в дома стариков и младенцев, хосписы и лечебницы для алкашей. Горячее всех отозвалась панк-группа «Пенис Абрамкина», сочинившая хит. Если не заморачиваться на рифму, его можно растолковать так: «В гробу окошек нет. Это не беличье дупло. Вместо личной наживы, помогайте убогим и сирым. Иначе сами окажитесь в хосписе или дурке».

Избавившись от наличности, русаки принялись вышвыривать имущество из окон. По улицам теперь отваживались ходить лишь отчаянные головы. На макушку может спикировать холодильник «Бирюса» или навороченный телевизор «Витязь».

Средоточием, пуповиной антиимущественного движения стала оглашенная Лиза, недавняя выпускница университета футурологии им. Надежды Крупской. Худенькая девчушка, лет 25-ти. С распущенными русыми волосами. Она прославилась тем, что ходила босая, крича: «Абрамкин — Иисус! Покайтесь блудодеи пред Страшным Судом!» Если прохожие не воспринимали ее всерьез, Елизавета до крови кусала свои тонкие руки.

Лизой Босоножкой окрестили ее в народе. Конечно, после гуртового признания начались чудеса. Елизавета тотально излечивала саркому и эпилепсию наложением рук. Дамы, никак не могущие затяжелеть, после двух-трех слов Босоножки зачинали двойню и тройню, правда, неизвестно от кого.

— Ты контролируешь ситуацию? — таращился на Хулио Абрамкин.

— Если горе с верой скажешь: «С глаз долой!», она ретируется.

— И вот еще… Патриарх Филарет обижается, сразу по двум позициям.

— Озвучьте.

— Во-первых, церковь не ангажировала меня на вакантное место Христа. Во-вторых, их смущает бесноватая Босоножка.

— С Христом понятно? А Лиза?

— По данным разведки РПЦ, совсем недавно Елизавета Мотовилова возглавляла секту сатанистов в Ховрино, устраивала оголтелые секс-оргии на святых могилах.

— Экая гадость!

6.

Не только разведка и контрразведка РПЦ высказывали гневное недоумение. Смущаться стали и простые сограждане. Всему виной половодье истерии. Падали и катались по земле преимущественно молодые девчушки, как потом выяснилось, девственницы. Тело их изгибалось дугой, с опорой только на пальцы ног и макушку. Глаза глядели в обратную сторону. Уста же шептали: «Обожаю Абрамкина!»

— Стоп машина! — ударил кулаком по дубовой столешнице Хулио Родригес. — Срочно вызывайте в Кремль Босоножку.

— Каков месседж? — выкатил пророческие бараньи глаза Абрамкин.

— Заверьте ее, что ход с Иисусом Христом всего лишь пиар-акция.

— Откажется ли она от почетного статуса мученицы?

— Припугните сливом в РПЦ о ее танцах на могилах.

— Логично…

— Пусть Лиза заткнется. Рейтинг ваш сразу вниз не спикирует. Штука инерционная… Спите-то как?

— Как младенец. Пуская слюну.

— Молодцом. Так держать.

Когда Елизавету Ефимовну президент с фотофактами на руках прижал в угол, она разрыдалась. По милому личику ее прошла череда ужимок. Прошептала:

— Я исправлюсь.

— И выйди замуж! — заиграл желваками Абрамкин.

— Замётано.

Вакханалия женской истерии почти сразу сошла на нет. Юрий Абрамкин, засучив рукава, занялся экономикой. После восьмичасового сна мозг работал с ошеломительной скоростью. Лиза Босоножка (Мотовилова) вышла замуж на игумена Серафима. Хулио Родригес, он же — Митрофан Жлобов, улетел в Лимасол, позагорать на пляже, восстановить дырявую энергетику.

Россияне пооглядывались, повздыхали о выброшенном имуществе, и тоже, по примеру Абрамкина, закатав рукава, с невиданным энтузиазмом взялись за дело, грезя о родных пляжах Крыма.

Глава 36. КОЗЛИНАЯ ПЕСНЬ

1.

На презентации романа «Заплинтусный Бэби» в «Библио-Глобусе» к нему решительно подошла худенькая кареглазая девчушка.

— Вы — литературный критик? — поморщился Петухов.

Девица нахмурилась:

— Вы только не обижайтесь… В ваших книгах — жидкая сперма.

— Какая еще сперма?! Кто вы такая? Сексолог? Сумасшедшая?

— Давайте прогуляемся по весенней Москве. Ведь так хорошо! Помните у Фета: «Веет май-чаровник!»

Петухов почесал затылок: «Охотница за чужим тугим кошельком? Не похоже…»

— Ангелиной меня зовут… — барышня пошла к выходу.

Как же она худа! Просто из концлагеря. А глаза-то, глаза… Будто горящие угли!

— Значит, мои тексты — жидкая сперма? — Петухов с подчеркнутой корректностью вел Ангелину под ручку по апрельскому Тверскому бульвару.

— Вы сами похожи на героя из «Бэби». Зажатый, пугливый, будто из застенков гестапо.

— Время, заметьте, тревожное. Крым колобродит. Пятая колонна. Шпионы всех мастей. Причем, на самом верху. И все такое…

— Время всегда одно и то же.

— Может, откроете великую тайну? Кто вы такая?

— Твой бес-хранитель.

— Глупая шутка.

— Сермяжная, Тёма, правда.

— Мы уже на ты?

— Так проще, дорогой.

2.

Подле памятника Есенину, с горделиво вспученным гульфиком, сели на лавочку. Над ними нависли кипенно-лиловые грозди сирени. А запах-то, запах! В нем обещание неземной любви, может быть, и самого бессмертия.

Артем выбил из пачки «Camel» сигарету, с наслаждением затянулся. Пустил аккуратное колечко дыма. Усмехнулся:

— Следующий роман напишу о крезанутой худышке, считающей себя бесом.

Агатовые глаза Ангелины сузились:

— Значит, не веришь?!..

Хлопнула в ладоши. И певец крестьянской Руси вдруг обратился в каменного А.В. Петухова. Чесучовые брюки, пиджачок. Греческие мокасины. Испугано-напряженное выражение лица. А из нагрудного кармана пиджака торчит мятый «Camel».

По спине классика скользнула хладная капля пота.

— Это как же?! — задушено прошептал он.

Ангелина еще раз хлопнула. Есенин вернул статус-кво. По-апрельски вспученный гульфик. Поэтические кудри. Взгляд устремленный в неразгаданную распрекрасную даль.

Дрожащими пальцами Петухов прикурил сигарету от сигареты.

— Что-то мне скверно… Сердце! Может, тромб оторвался.

— Сделаю я из тебя нового Гоголя. Не волнуйся.

— Николая Васильевича?

— Его! И бессмертную душу твою не потребую. Мой тебе бонус.

— Что должен делать?

— Переспать с женщиной по-настоящему.

— Спал тысячу раз.

— Спал как кролик. Это не любовь, а плебейская спарка. На смех кура. Не обижайся.

3.

Пришли в апартаменты Петухова на Авиамоторной. Хорошая такая хатенка в надежном сталинском доме. Консьерж, бесшумный лифт, приличная кубатура, высокоскоростной интернет.

Приникли к монитору, подыскивая на сайте знакомств походящую кандидатуру для амура.

Артему все дамы были не по вкусу.

— Что нос-то воротишь? — оскалилась Ангелина.

— С червоточиной они! Допустим, в физическом плане сольюсь, а в ментальном? Ась?

Бесовка облизнула полный губы, диковинные на этом худющем лице.

— Духовность у тебя самого с червоточинкой.

Пастухов опустил голову.

— Жарковато что-то становится… — Ангелина сняла через голову черное платье.

Смуглая фигурка нимфетки с маленькой грудью, кофейными сосками. Бедра женственны в белых трусиках-стрингах. Трогательно нежный бугорок Венеры.

— Ты чего творишь? Я же мужик, все-таки? — прошептал Тёма.

Ангелина повернулась к нему спиной. На копчике беллетрист увидел алый кружок, эдак с рубль.

— След от хвоста, — разъяснила бесовка. — К лучшему пластическому хирургу Москвы пришлось обращаться. Так что, как на женщину, будь добр, на меня не реагируй.

Артем метнулся к шкафу, протянул гостье футболку с логотипом своего последнего хита «Заплинтусный Бэби»:

—Накинь, пожалуйста.

— Обожаю х/б! Надо поменять свое платье. Дрянная синтетика!

— Ты ходишь по бутикам?

— Неважно… Может, девочку тебе подыскать на сайте топовых путанок? Там иногда попадаются клёвые цыпки!

4.

— Попробуем эту рыженькую? — Ангелина ткнула пальчиком в монитор. — Если не врет, закончила МГИМО. Элитные эскорт-услуги рассматривает как релакс перед дипломатической работой в шаманах Зимбабве.

— А сколько берет?! Годовая зарплата таджика!

— Не жмоться! Девушка обожает Ван Гога, Солженицына и Пастернака. Игра, поверь мне, стоит свеч.

— Дай рассмотреть… Лизой зовут. Субтильная. Вроде тебя. Чуток крупнее.

— Звони! Операцию назовем «Козлиная песнь».

— Что за дичь?

— Козлиная песнь — в переводе с греческого языка — трагедия. Только через трагедию можно обрести свежую ментальность. Ты же беллетрист, а такой чепухи не знаешь.

— Почему именно козел, а не баран, не, скажем, индюк?

— Греки козла считали жертвенным животным. Под его мясо читались высокие слова о смерти и любви.

— Ага… — пальцы Артема Владимировича забегали по клавишам телефона. — Алло! Это Лиза. Оформите заказ.

Из трубки с хрипотцой, медовый голос:

— Диктуй, ковбой, адрес. У тебя не хрущевка?

— Пятикомнатные апартаменты. Три лоджии. Стеклопакеты. Дубовый паркет. Японский вентилятор «Sony».

— Адрес?

— Авиамоторная.

— Ах, как скучно! Приезжай-ка ты лучше ко мне, в «Москва-Сити». Там. где небоскребы. Пиши.

Петухов с ураганной скоростью застрочил в блокноте.

— Жду тебя ровно через час. Чмоки-чмоки.

Трубка дала гудки отбоя.

— Все-таки я волнуюсь… — зарделся Петухов.

Бесовка игриво толкнула его в бок:

— Будь спок. Я буду рядом!

5.

И закрутился у Артема Петухова с Елизаветой Петровной роман. Не роман, цунами!

Премьерная любовная схватка состоялась в скоростном лифте высотки.

Потом они заключали телесный союз в речном трамвайчике, на воздушном шаре, в полночь, под бой Кремлевских курантов, на знаковом для русаков Лобном месте.

Артем сбросил с плеч лет эдак десять. Расправил богатырские плечи. Втянул живот. Походка стала почему-то кавалеристской.

— Да кто ты такая, чёрт подери?! — Артемка вглядывался в зеленые глаза сексуально остервенелой Лизы.

— Всё в резюме… А ты — ничего. Орёл! Дай почитать свое.

— Проза моя, увы, дохловата. Жидкое семя.

— Самоуничижение паче гордости.

— Понимаешь, именно через тебя я хочу стать Гоголем. Так сказать, Николай Василича клоном.

— Гоголь был импотент.

— Бред!

— Нет, это правда. Я с ним встречалась.

6.

— Как тебе Лиза? — щурилась дома чертовка.

— Не мой персонаж. То есть мой, только очень безбашенный. Утверждает, например, что корефанилась с Гоголем.

— Все может быть… Как твоя рука?

— В смысле?

— Тянется рука к перу? Перо к бумаге?

— Увы…

7.

Лиза его ждала у отцветающей сирени у входа в парк Кусково.

— Извини, чуток опоздал! — Петухов облизнул губы.

— Да и я только пришла, — печально усмехнулась барышня.

— Какая-то ты сегодня не такая… В черном платье. Будто с похорон.

— Варлама Шаламова читала на ночь. «Колымские рассказы».

— А моего «Бэби» осилила?

— На седьмой странице.

— И чего?

— Ты был прав. Жидкая сперма…

Подошли к пруду. Елизавета достала из сумочки ситную булку, принялась кидать белым лебедям. Те, похрюкивая, остервенело принялись харчеваться.

— Будет сегодня у нас с тобой секс? — нахмурился Петухов. — Или как? Походим порожняком?

— Погоди…

Елизавета щелкнула пальцами и превратилась в белого лебедя. Кинулась в воду, доедать свою булку.

— Что, блин, такое? — обалдел Петухов.

— Это твой ангел-хранитель? — вышла из-за раскидистого дуба бесовка Ангелина. — И как я ее сразу не вычислила?!

— Я спал с ангелом?

— Она тебя зачем-то испытывала.

— Погоди! Так стану я Гоголем?

Лиза стала на крыло, скользнула в бездонное небо.

Ангелина ударилась оземь, обернулась черным лебедем, унеслась вслед за Лизой.

Петухов глубоко вздохнул, плюнул и пошел домой, писать свою гениальную прозу.

А Гоголем он все-таки станет.

Вряд ли классик был импотентом.

Глава 37. ИКОРНЫЙ КОРОЛЬ

1.

В минуты досуга Аркадий Шик валялся в гамаке, потягивая гавану и рассуждая о вечном.

Вот он добился всего, как царь Соломон. Некоронованный икорный король Московии. Однако разве это взыскует его нежное сердце?

Медитативно скосился на сноху, Светлячка, то бишь, Свету, вплетающую алую ленту в гриву домашней пони Глафиры.

— Светик, неужели ты со своей сеструхой от одних предков?

— Что смущает?

— Ты — вылитая топ-моделька, она же, моя супружница, Надя, просто поросенок в юбке.

— Выбрали ее, а не меня.

— Не у тебя же CCN брало интервью на Красной площади.

— Мы от разных отцов. Мамашка у нас была шалавой первостатейной. С пяти годков я у Надюши в няньках. Стирала пеленки, кормила из соски, меняла подгузники.

— Типа матушки Терезы? Завидую! У меня какая тусклая жизнь? Вагон икры направо, вагон налево…

Аркадий спрыгивал с гамака, сбивая с кустов смородины жемчужную росу, мотался по тропинке сада. Вскрикивал с каким-то горловым взрыдом:

— Мое детство прошло в Люберцах. В чмошной коммуналке. Я же из люберов. Качал железо в туберкулезных подвалах. Тюремная жизнь. Почти.

— Мочили людей?

— Ты чего?! Я ж не Бэтмен?!

Аркаша воротился в гамак, нахмурив сократовский лоб, вспомнил об интервью с его будущей супругой. Америкосы тормознули Надюшу у Лобного места. Мол, за кого бы вы сейчас голосовали на выборах президента РФ. Девушка вдруг в камеру ручьисто расплакалась, сбивчиво поведала о сучьей жизни, сказала, что хоть сейчас в петлю. Какие там выборы?

— Почему? — взревели папарацци.

— Работаю на разливе русского кваса за копейки. Мужа нет. Впереди жуткая старость. Чулкова моя фамилия. Надя.

Этот блок новостей поразил Аркадия Шика. Он отыскал Надюшу. Предложил ей руку и сердце. Девушка согласилась. Только попросила взять и Светлячка, с сестрой она не расстается со дня рождения.

2.

Странно, обретаясь в скудости, Светик была довольна судьбой. Теперь же, катаясь сыром в масле, от злобы задыхалась. Исповедовалась в этом зазорном чувстве перед пони Глафирой. Не перед поварами же, охранниками и садовниками раскрывать девичью душу?

Светик чмокала Глашу в чистый и открытый лоб с белой звездочкой.

— Ей, значит, всё, а мне ошметки? Она с графьями и маркизами в Париже тусит, а я загораю в бомжеватой Анталии? Где, блин, справедливость?

Лошадка трясла жесткой чёлкой.

Из дома, почесывая брюхо, выворачивал Аркадий Владимирович.

— Светик, я лично не согласен с А.С. Пушкиным. Слыхала его фразу: «Нет правды на земле, но нет ее и выше»? На земле, может, и нет. А на небе в наличии. Иначе как бы я стал икорным королем?

— Отстаньте…

— Меланхолия? Сплин? Лети на Гоа.

— Сами летите.

— Не могу! Грядут выборы мэра Москвы. И я хочу участвовать в них своим черным, а, может, и белым пиаром и налом.

Позевывая, выходила из апартаментов Надя. Засаленный желтый халат, расчавканные красные тапки.

— Живот у меня что-то бурчит, — мигала бесцветными ресницами. — И зачем я скушала целый торт «Прага»?

— Умеренность, девочка моя! — усмехнулся Аркаша. — Именно умеренность должна стать твоим магистральным вектором. Камертоном!

— Мэра от какой партии будете ангажировать? — щурилась Света.

— От коммунистов.

— Шутите?

— Знаешь, какая моя любимая книжка?

— Вы разве читаете?

— Еще как… «Незнайка в Солнечном городе»! Это же островок коммунизма. Не на ту дорожку мы свернули в проклятые девяностые. Идеалы потеряны. Духовность растоптана. Ходим по шею в каком-то ядовитом липком гноище.

Надя со стоном зевнула и быстро перекрестила рот:

— Что-то в сон потянуло.

— Вечером к нам подойдет мой кандидат в мэры, — подмигнул Аркадий. — Будьте с ним, девочки, плиз, полюбезней.

3.

Кандидат Митя Охапкин оказался в резкой антитезе с Аркадием. Г-н А.В. Шик обладает сократовским черепом и с кряжистым телом борца сумо. Охапкин же маленький и верткий, что цирковой шимпанзе, порывистый, с немотивированным беганием черных шустрых глазок.

Лакомились душистой земляникой со сливками.

Охапкин кричал:

— Чем мы раньше гордились? Космосом, хоккеистами, перекрытием Енисея. Теперь этого нет! Только жратва и секс по зомбоящику.

— Енисей-то остался? — усмехнулась Светик.

— Согласен. Но все остальное — пуффф! — будто в воронку унитаза.

Надя громко икнула:

— Ой, извиняйте. Сливки ужасно холодные. У меня от стыни завсегда икота. Когда работала на квасе — то же самое.

— Икай на здоровье! — подмигнул г-н Шик.

Надя зажала ноздри пальцами, выпучила глаза, икоты, как ни бывало. Счастливо вздохнула:

— Фу, отпустило…

Охапкин доел последнюю ягодку, обширно осклабился:

— Блаженные времена коммунизма еще вернутся.

— Последнюю рубаху отдам! — почесал пузо Аркаша.

— Рубашку сами носите, — испугался Митя. — А вот нал и безнал — до зарезу! Кстати, о нашей рекламной компании. Если не ошибаюсь, Надя и Света из гегемонов?

— Мамашка наша была вокзальной шлюхой, — изящным движением поправила грудь Светик. — Папашку не знаем. Терра инкогнито. Алкаш, кажется.

— Вот! Это козырь! Вы, Аркадий Владимирович, бандит с раскаленным утюгом из 90-х, раскаялись и провели сразу две пролетарских единицы из грязи в князи.

— Какой же я бандит? Так… Иногда… Утюг не всегда и включался. Китаезы в девяностых нам гнали брак.

— Я — княжна? — громко захохотала Надюша.

Охапкин выгнул бровь:

— Ладно. Это можно смягчить. Пусть вы не бандит. Однако в те годы весь бизнес был с криминальным душком. С раскаленным утюгом и браунингом наотлете.

— Не возражаю.

— Вы же очистились?

— В церковь почти не хожу.

— Это не важно! Церковь у нас в сердце, а не в храмах, сооруженных на бандитские бабки.

4.

Несколько дней подряд Аркадий Владимирович читал, лежа в гамаке, «Незнайку в Солнечном городе», медитативно шевелил пальцами ног, чесал затылок. Потом взялся за «Незнайку на Луне», по-осеннему помрачнел, напрочь отказался от икры, лишь пил грузинский «Боржоми».

— Аркаша, вы загрустили? — удивилась Светик.

— Давно я хотел спросить, откуда у тебя такое прозвище — Светлячок?

— Прозвала ребятня. Еще в малолетстве. От меня будто исходит солнечный свет.

— Это так… Почему грущу? Хотели мы возвести Солнечный город, а построили лунный содом.

Мучительно потирая живот, во двор вышла Надя.

— У меня от этой икры диарея!

— Пей «Боржоми», — мрачно улыбнулся г-н Шик.

Надя, как снайпер, сощурилась:

— Пока сидела в клозете, придумала идею ролика для коммунистов.

— Головушка у тебя светлая, — кусала губы Светик.

— Значит, так! Девушка с обнаженной грудью на баррикаде. В руках алый стяг.

— Неплохо… — поморщился Аркадий Владимирович.

— Словом, сквозь пороховой дым барышня говорит: «Господа, давайте жить добром в Солнечном городе!»

— И какую же актрису взять на эту роль, — радостно напрягся Аркадий.

Надя поправила челку:

— Светланку! У нее изумительной лепки грудь, а в глазах — страдание.

— В десятку! — хлопнул в ладоши бизнесмен.

— Ой! Срочно в уборную… Опять накатило, — Надюша, топоча расчавканными тапками, убежала.

— Что скажешь, Светлячок?

— Идейка ничего…

— Гонорар тебе отвалю, как Роберту де Ниро и Мадонне в одном флаконе.

5.

В воскресенье рядом с зоопарком построили баррикаду из стертых до дыр шин, ржавых бочек, прогнивших рекламных щитов. Подогнали массовку.

Митя Охапкин по-обезьяньи почесывался:

— Пора, матушка! Текст не забыли?

— А кто режиссер? — свела соболиные брови Света.

— Так я же! Закончил институт Культуры имени Нади Крупской с красным дипломом. В просторечье — кулёк. Спец по организации массовых действий.

— Какая-то массовка дохловатая, — трещала кукурузными чипсами Надя. — Где энергия бунта? Хаос только тогда хорош, когда он логически структурирован.

— Какие, мать, ты знаешь слова, — побледнел Аркадий Владимирович.

— Мой любимый режиссер Феллини. А его фишка — энергичный, хорошо организованный, хаос.

— Надо бы мне подтянуть свой бэкграунд. Митька, чего не начинаем?

— Господа, приготовились! — заорал в мегафон Охапкин. — Съемка по сфере. Сразу пятью камерами. Гаврилыч, не спи! Тимофей Попцов, что, мать твою, со звуком?

Вокруг шептался народ:

— Это, верно, рекламный ролик против коррупции.

— Или реклама женских прокладок.

— Ты чего? Прокладки на баррикадах?

— Мотор! — срывая связки, гаркнул Охапкин.

Светик рванула у горла белую блузу. Божественно красивые груди оказались на воле. Публика и статисты так и ахнули. Это же просто картина из Лувра. Богиня! Точнее, божественно обворожительный демон революции.

Баррикада ощетинилась оружьем массовки. Бердыши, калаши, берданки, ржавые вилы.

— Братья и сестры! — четко произнесла Светик. — Доколе мы будем терпеть сволочей, жрущих икру за наш счет? Мы, значит, живем в затхлом углу с тараканами, а они рассекают на яхтах с дорогими блядями?!

— Что она говорит? — вытаращился Охапкин.

— Видимо, импровизация, — посуровел Аркадий Владимирович. — Джаз… Хотя намек понял. Нехороший намек-то.

— Доколе?! — вдруг вскрикнул баба в оренбургском платке, с ржавыми вилами наизготовку ринулась к Кремлю.

Светлячок со своей нагой грудью и алым стягом, послужила мощнейшим катализатором.

Шалый народ, а потом и массовка, революционным, все сметающим потоком, метнулись за шалой бабой.

6.

Через пару дней свергнутого президента РФ возили по улицам Москвы в золотой клетке.

Митя Охапкин тронулся рассудком, с сумой за плечами двинул по Ленинскому проспекту к Оптиной пустыни.

Светлячок стала главой кабинета министров свежеиспеченного правительства.

Аркадий Владимирович получил портфель генерального казначея.

Надя заняла пост министра Культуры.

— Надо Москву теперь переименовать в Солнечный город, — лежал в кремлевском пружинном гамаке г-н Шик.

— С этим подождем… На носу всенародные выборы президента, — Светлана красила ногти.

— А чего его выбирать? Ты, сестренка, и будешь, — гулко зевала Надя.

Света вздрогнула, кроваво-красный лак лег на ноготь мизинца вопиюще криво. Произнесла сурово:

— Времена Гулага прошли. Читай Солженицына. Во всем теперь у нас должно быть торжество демократии.

— Да-да… — листал толстую книгу г-н Шик. — Я тут с карандашом в руках еще раз перечитал «Незнайку на Луне». Прямо о нас книга. Все ради бабок. Никакой свободы.

— Ты это к чему? — Надя скосилась на мужа.

— Как к чему? К тому! Даешь демократию!..

Глава 38. ДОЛЬЧЕ ВИТА

1.

Острее всего бард Вася Шкаликов жаждал славы.

Ах, мечты-мечты! О, ваша сладость!

Чтобы от одного его вида барышень сотрясал оргазм. Василий же выступал в каких-то чмошных клубах, летом в осиновом лесу у реки Переплюйки.

— Раскрутка тебе нужна! — кусала его за левый сосок пассияЛюся. — В тебя какой-то богатый мудак должен влить лом бабок.

— А как же Высоцкий? Кто в него вкладывал?

— Дважды, дорогой, не войдешь в одну реку…

Вечером Вася пел в клубе при фабрике презервативов. Клуб почему-то носил название «Золотой ключик». Швейцар на входе одет в бомжеватый костюм Буратино, из кармана тужурки торчит взлохмаченная «Азбука». Бармен — жирный и бородатый Карабас Барабас. Официантка — Мальвина, с голубыми волосами и ногами от изящных ушей.

— Брат, я хочу прийти к тебе на выручку, — наливал водку в бокал Симон Суков, бывший однокашник, ныне паривший где-то в заоблачных сферах Газпрома.

— Ангажемент бы не помешал… — сурово хмурился Вася.

— Т-с-с-с! Только между нами. Газпром тайно создает Армию Спасения. Я в этой армии получаю диктаторский статус.

— Зачем же это надо делать в секрете?

— Большие деньги требуют гробовой тишины.

— Подкинешь бабла?

— Проведу в дамки! Причем, с хирургической точностью.

Вася закурил, пустил кольцо дыма к шелковому гобелену, изображавшему ловца пиявок Дуремара.

— Разве я против?

— Только не расслабляйся. Не будь Буратиной с деревянным мозгом. Бери пример с бизнесмена Дуремара.

2.

Симон снял под Васю огромный киноконцертный зал «Слава» на шоссе Энтузиастов. Реклама о сольном выступлении Шкаликова была на каждом углу. Метро сплошь в радужных стикерах. Месседж таков, Василий Шкаликов — реинкарнация бунтарского духа В.С. Высоцкого.

Хотя билеты продавались по ценам демпинговым, зал оказался полупустым. Когда же Вася стал петь песни о гибельной тоске, об иллюзорности любви, о подлой властной вертикали — из зала начался великий исход. Дезертиры топали прямо по ногам, через плечо гневно отплевываясь.

Финальную песню «Погост судьбы» Вася пропел для Симона Сукова, Люси и замшелой старушки с трясущейся в Паркинсоне головой.

В гримм-уборной Вася сорвался. Накатил стакан водяры. Заплакал навзрыд:

— Никому я на хрен не нужен!

Симон молчал, сложив по-наполеоновски на груди руки. Перекатывал на лице стальные желваки.

— Я знаю, в чем твоя промашка, — сострадательно улыбнулась Люси. — Ты не соответствуешь мейнстриму. Народец сейчас отпился и отъелся. Какое им дело до твоих заповедных проблем?

— Что нужно? — как гончая перед прыжком, напрягся Симон.

— Петь о сладости жизни.

— Это ж попса? — смутился Шкаликов. — Потакание низменным, самым бодяжным вкусам?

— Ты детские вопросы перенеси во второй слой. Зачем афишировать свои терзания?

3.

И Вася написал знаковую песню. Назвал ее бесхитростно — «Дольче вита». То бишь, «Сладкая жизнь». Посыл же такой, мол, пусть время уходит, как песок сквозь пальцы. Впереди где-то маячит старость и смерть. Но есть улыбка жены, озорной смех ребенка, покупка авто среднего класса, поездка на пляж Турции или даже Египта. Значит, все о’кей. Все хо-ро-шо.

— Пропой еще раз, — почесал затылок Симон. — И малехо убавь брутальность. Добавь нежность.

— Не слишком ли тривиально? — перебрал серебряные струны Шкаликов.

— Потом, милок, замахнешься и на Шекспира! — подмигнула Люси.

Вася еще раз пропел.

— Совсем другое дело! — хлопнул в ладоши Симон. — Песню разместим на сайте Газпрома. Попрошу ее распиарить везде, вплоть до нашего флагмана, гондурасского филиала.

— Я вот чего опасаюсь… — закурила гаванскую сигару Люси. — Выдержит ли темечко Васи цунами славы?

— Мать, ты дай ему до триумфа дожить! — филином ухал Симон. — Хотя правая ладонь у меня чешется. Слава будет. Попадет в самый нерв. Всё, ребятки, я пошел. Будут нужны деньги — звоните.

Однокашник отчалил.

Люся игриво расстегнула верхнюю пуговку рубашки на волосатой груди грядущего гения.

— Милый, а не устроить ли нам Дольче Вита?

— Не вопрос! Вы меня так обнадежили.

4.

Слава наклюнулась в самом внезапном месте. А именно — в Гондурасе. Песенка «Дольче вита» победила во всех мыслимых и немыслимых местных хит-парадах. Ее нон-стоп крутили на радио FM латинского региона.

Дальше — больше. Огонь восхищения перекинулся в Перу, Уругвай, Чили и Парагвай.

Вася судорожно кусал губы:

— Не догоняю! Почему я стал знаменит там, где ни разу не был? Разве мне знаком менталитет латинос?

Симон Суков с хрустальным бокалом игристого шампанского стоял у окна.

— Главное, лёд тронулся!

Люся внесла в зал на подносе с игривыми палехскими узорами благоуханный арабский кофе.

— Надо теперь двинуть в Африку, на арабский восток.

— Совсем сбрендила?! — белугой взвыл Василий. — Я хочу славы здесь. На земле, где похоронены любимые предки. Зачем мне саксаулы и пальмы?

— Милый! — чмокнула барда в щеку Люси. — Пойми, наконец. Своим текстом ты затмил Высоцкого и Окуджаву. Первый всё стонал о Большом Каретном. Второй скулил об Арбате.

— Хочешь местной славы, переходи на русскую тематику! — единым махом, будто водку, выпил шампанское Суков.

— И перейду… А эта гондурасские лавры, что морковка привязанная перед мордой лошади. Хочешь хватить зубами, так нет, фигушки.

— Попей, братан, валерьянки с пустырником, — посоветовал Симон. — И держи себя в ежовых рукавицах.

— Ребеночка нам надо родить… — мечтательно оскалилась Люси, провожая г-на Сукова до дверей.

— Соберешься родить, — подмигнул Симон, — обращайся ко мне. Я ведь по первому образованию — акушер. Да и вообще, хоть куда мужик. Ты мне верь!

5.

Вася сочинил дюжину песен с отечественным колоритом. В верхнем слое ликование жизни, во втором — духовное томление, русская тоска, взвой от покинутости Создателем.

Теперь к его потенциальным хитам латинос не проявили ровно никакого внимания. Зато российская блогосфера нешуточно заволновалась. Все стали делиться ссылками, благо песенки были выложены на халяву.

Комменты оказались от самых восторженных до самых язвительных. Например, юзер Tifffuck упрекал его в ангажированности фирмами. Мол, к чему бы ему так воспевать покупку подержанного «Лексуса» и секонд-хенд дачи на Рублевке?

Зато безоговорочно мажорно Васин цикл приняла женская целевая аудитория.

«Наконец-таки мы дождались своего исконного! — печатала в «Огоньке» свой отзыв критикесса Алла Боггарт. — Достала мужская жажда обладания самкой. Любая женщина мечтает вырастить своего кукушонка. Поэтому шлягеры Шкаликова точно в масть. Туз в туз. Виват, Василий!»

— Ты хоть понимаешь, что произошло?! — метался в студии Шкаликова с бокалом виски Симон Суков. — Сама Алла Боггарт тебя приметила. Это как Державин приметил кучерявого негритенка. Я о Пушкине. Считай, Господь-бог поцеловал тебя в лоб.

— Чего кипятишься?

— Вербальность Аллы Боггарт определяет мейнстрим нашего чумового времени. Поверь мне, оглушительная популярность не за горами. Я тебе вместо этой карликовой студии отгрохаю музыкальный дворец.

— Газпром раскошелится?

— Газовики не потянут. Рубль падает… Я покажу реестр фирм, кои надо окучить. «Филипс», «Зингер», ну и так далее.

— Хочешь из меня сделать шлюху западных производителей?

— Что за сленг? Вспомни о своей интеллигентности.

6.

Шкаликов стал теневым рекламным агентом отечественных и западных производителей. Деньги, понятно, потекли рекой. Бабок реально, как целебной грязи.

— Вася, в загс бы нам нужно… — хмурилась Люси.

— Это зачем?

— Вдруг ты попадешь под грузовик? Или тебя взорвет арабский террорист-смертник? Кому по завещанию отойдет твое нехилое имущество? Это мне Симон посоветовал.

Бард энергично щипал серебряную струну, сочиняя композицию, заточенную под холодильник «Филипс» тамбовской сборки.

— Завещание напишу. Будь, котик, спок.

Шелковый халатик с изображением огнедышащего дракона летел на пол.

— Иди же ко мне, чадушко!

Люся стояла голенькая, в лиловых пупырышках от холода, будто Ева еще до изгнания из рая.

Вася поморщился:

— Отстань, нет настроения.

— Тогда я схожу в гости к Симону. Он звал меня на огонек.

— Привет ему передай. Он отличный парень. Хит, скажи ему, будет скоро готов.

— Ага. Чмоки-чмоки. Я побежала.

Глава 39. МАРШ-БРОСОК В ОПТИНУ ПУСТЫНЬ

1.

Сейчас принято бранить нашего президента РФ, Юрия Абрамкина. А ведь никто, совершенно никто, не задумывается о причинах его порой диковинных и даже вопиющих поступков.

— Почему люди так жестокосердны! — восклицает Абрамкин после чашечки арабского кофе.

— А ты, милок, приглядись к своему народу, — откликается его жена, Алина Борисовна.

— Народу труженику и победителю?

— Во-во! Менталитет напрочь сбит. Антиселекцию произвел товарищ Сталин. Остались сплошь проходимцы, деляги, подлецы, стукачи, латентные педики.

— Передергиваешь, — хмурился Абрамкин. Оглядывал супругу с макушки до пят.— Эко тебя, матушка, разнесло на кремлевских харчах! Поперек себя шире… Твоими грудями можно выкормить не только ребенка хомо сапиенс, а, как минимум, гориллы.

Супруга залепила вертикали звонкую пощечину.

— На себя погляди! Мне хоть не нужно на старости лет прикидываться киборгом и терминатором в одном флаконе.

Президент потер щеку:

— Возражение принято… Как последний мудак прыгаю в жерло вулкана, погружаюсь в батискафе к «Титанику», рву пасть акулам-людоедам. А что делать? Ведь свергнут!

— Менталитет народу рихтуй.

— Как?!

— Сымай портки, альфа-самец.

— Ты чего?

— На заду у тебя чирей с голову колибри. Забыл? Смажу зеленкой.

Рука супруги была нежна и точна. С зеленкой она обращалась будто циркач шапито. Маэстро!

Смазала, поцеловала благоверного в лысеющий затылок:

— Поехал бы к моему дяде, в Оптину пустынь.

— К Тимофею Храпкину?

— К нему. Совет испросишь у старца. Как спасти Русь без череды твоих чудовищных подвигов.

— А где эта Оптина пустынь?

— Где-то по Калужскому шоссе. У реки Жиздра. Надевай портки, мой герой.

2.

Абрамкин навел справки. Тимофей Иванович Храпкин, 75 лет, оказался личностью незаурядной. Закончил пищевой техникум им. Серго Оржоникидзе с красным дипломом, спец по копченым и сырокопченым колбасам. Работал технологом на фабрике им. Анастаса Микояна. После развода, в 37 лет, резко меняет судьбу. Разрывает все столичные связи, вербуется вохровцем в колымский лагерь строгого режима. Руководством характеризуется с самой положительной стороны. Правда, одного отставного олигарха, Митю Оськина, чуть не забил до смерти, причем ногами. Хотя Оськин был еще тот сукин сын, его посадили именно за отвязное душегубство.

— Сколько твой дядя уже в Оптиной пустыни? — через бесчисленную анфиладу кремлевских покоев кричал Абрамкин.

— Годков десять… — откликалась Алина Борисовна.

— Из Колымы сразу в Оптину?

— У него и спросишь.

Президент РФ чесал затылок. Институт старцев, тем более, из бывших садистов-охранников, он не приветствовал. А ехать надо. Россия в огне. Ну, не в огне, ан такое ощущение — будет. Тянет гарью.

Выехал под покровом ночи, инкогнито. Кардинальные изменения его имиджа должны произойти тайно. Короче! Он выехал в Оптину пустынь на велосипеде шанхайской сборки «Юность дракона».

Узкое и жесткое седло нещадно терзало задницу. А там еще, собака, фурункул… В ротовую пазуху набивались комары и прочая насекомая сволочь. Икры, пусть и натренированные велотренажером «Буран», мерзко покалывало.

— И угораздило же меня, с моим умом и талантом, стать президентом! — пробормотал Абрамкин.

Далее его мысли шли лишь в черепной коробке:

«Сидел бы на теплой печи, читал бы псалтырь с байками Акунина. Зимой бы добывал барсуков. С них целебный жир. Летом собирал бы рыжики-опята. Жизнь, бляха-муха, проходит, как косой дождь, мимо».

Ход мыслей смутил президента. Видимо, Оптина пустынь обладает эдакой духовной радиацией. Меняет структуру человека дистанционно.

Абрамкин прошептал:

— Вот будет хохма, если возьму, да и ангажируюсь в старцы.

Дорогу ему перебежал толстый заяц-русак. Знак недобрый. Президент через левое плечо трижды сплюнул. Смачно.

3.

Храпкин оказался маленьким и крепким мужичком со щербатым лицом, с гусарскими усами и плетью свисающей правой рукой.

«Кого-то он мне напоминает? — охолонуло Абрамкина. — Батюшки-светы, Иосифа Сталина!»

— Одна конечность у меня не рабочая, — глуховатым баском пояснил увечье просветленный Тима. — Покалечил о мордуленцию упыря-олигарха. Мама дорогая! Я же вас знаю! Вы — президент РФ. Муж моей Алинки, племянницы. Та еще засранка.

— О засранке вы точно… А меня как не знать! Мое изображение размножено как узор на обоях. Я гарцую на коне. Возглавляю стаю соколов и ворон. С кислородным баллоном за спиной на дне Байкала… Только на банкнотах меня нет. Да это дело, надеюсь, скорого времени.

Тимофей расправил седые усы:

— Ящик не гляжу. Газет не читаю. В интернете не шарю, за отсутствием оного. А в Оптиной оказался раньше вашего восшествия на русский престол. Единственно Алинушка прислала мне свадебные фотки. Извините, у меня час трапезы.

Храпкин достал консервную банку, полную кузнечиков.

— На рыбалку собрались? — подмигнул Абрамкин.

— Акриды. Моя основная пища.

Старец кинул в рот одного кузнечика, с хрустом тщательно разжевал, проглотил.

Абрамкин чудом удержал блевотный позыв. Судорожно сглотнул:

— Вам хорошо, на акридах-то… Смиряете дух и плоть. А мне каково? В шестьдесят лет превратился в какого-то Петрушку. В топовый инфоповод для папарацци.

— Твой выбор, сын мой.

— Нет! Я бы с превеликим наслаждением, подобно вам, сидел в келье. Грыз бы кузнечиков, глотал даже земляных червяков. От меня же электорат требует каждодневных подвигов.

— Гулаг не завел? — подмигнул Храпкин.

— Не проканает. Гласность с долбаным интернетом! Оппозиция, сука, публично дышит в затылок.

Тимофей Иванович достал из внутреннего кармана рясы пластиковую бутылочку с наклейкой «Святой источник». Глотнул. Задумался.

— Есть у меня один медок. Заговоренный.

4.

Вышли из кельи. В полную грудь вздохнули родниковой чистоты воздухом.

Старец лягнул лежащий велосипед по сидению:

— Хорошая машина?

— Так себе… Китаезы балуются. Собирают в лагерях строгого режима.

Старец опять сунул руку под рясу. Достал лист ватмана, скрученный в трубку. Развернул. Абрамкин увидел карту мира. От Урала во все стороны расходились стрелки.

— Видишь, Урал изображен в виде сердца? Именно отсюда пошла жизнь на планете Земля.

— Разве не из знойной Африки?

— Фигушки! Дарвин набрехал. Мюнхгаузен! Теорию развития видов из обезьяны ему наплели, видимо, бесы. На Урале Господь создал Адама и Еву. Они стопроцентные русаки. До последней молекулы. От них же методом не пресловутой эволюции, а инволюции, то есть в обратную сторону, возникли все остатние люди, от оных же вся скотина, птицы и рыбы.

— А насекомые?

— Тоже!

— Как же это возможно? — вскричал президент. — Неужели из англичан получаются, скажем, олени, а из французов барсуки?

— Ручаться не могу. Что-то вроде.

— А микробы? Бактерии?

— Это детали. Вернемся к нашим баранам. Я мёд тебе дам. Ты его съешь. И, как глава вертикали, остановишь инволюционный процесс. Иначе по Руси будут ходить лишь одни мутанты. А ты над ними будешь парить с вороньем. Или с кем ты там паришь?

— С соколами и орлами.

5.

Мед оказался в банке из-под томатной пасты «Дядя Ваня». Президент понюхал его. На вид простой такой медок, засахаренный, скорее всего, палёный.

— Возвращайся, дорогой мой человек, в Златоглавую! — на прощание покрутил седые усы дедушка. — Верни Руси заповедованный пращурами статус-кво.

Президент РФ бешено крутил педали.

Заповедный мед у него лежал за пазухой китайской куртки «Adidas».

— Как смотался? — Алина Борисовна поливала кактус в кремлевской горнице.

— Все тип-топ.

— А дядя как?

— Огурчиком. Дал мне медок.

— И только?

— Если дядя не врет, мёд заговоренный. Кто-нибудь звонил?

— Начальник пиар-департамента, Ярослав Смертушкин.

— Чего хотел?

— Предлагает тебе с парой подопытных шимпанзе лететь на Марс. Рейтинг, мол, твой надо отодрать от мерзкого плинтуса.

— Мудаки! И за что им только деньги плачу? Пиявки! Ладно… Лягу спать. Утро вечера мудреней. Презент, дед говорил, надо есть натощак, утром.

Мед оказался точно паленым. На зубах хрустел сахар. В горле саднило.

Президент нажал красную кнопку селектора:

— Ярослава ко мне.

В горницу вошел человек-ящур. На брылах раздувались жаберные щели. Пальцы рук напоминали лапы варана.

Абрамкин в ужасе протер глаза.

Виденье сгинуло. Ярослав Павлович вернул себе прежний имидж. Отечный от почечной болезни пятидесятилетний дядька. Симпатичный. Внушающий своей истрепанностью глубокое уважение.

— На Марс меня зашвырнешь? — нервно зевнул Абрамкин.

— Другого выхода нет. Иначе вертикали каюк. Не побоюсь этого слова, амба!

— Дилемма — альфа-самец я или хрен собачий?

— Именно.

Абрамкин настороженно двинул к зеркалу, огромному, в рост жирафа. Над зеркалом — икона с Георгием Победоносцем, поражающим копьем зеленую гадину.

Душу терзал вопрос: «А как я сам после меда выгляжу?»

Не сразу поднял глаза на себя, боялся увидеть какую-нибудь пупырчатую жабу или, не дай бог, косоглазого енота.

А увидал себя похорошевшего и помолодевшего. Кровь с молоком! Седины убавилось. Желваки мускулисто играют. Взгляд почти ястребиный.

Ярослав переминался с ноги на ногу:

— Так что же с Марсом? Звездолет готовить?

— Погоди чуток. Дай духом собраться.

6.

Переодевшись в бомжеватую старушку с авоськой, Абрамкин решил прошвырнуться по улицам Москвы, поглядеть на народ, послушать сплетни.

Ой-ой-ой!

Налицо инволюционный процесс! Вместо сограждан какой-то мобильный филиал зоопарка на Баррикадной. После меда-то! Сплошь медведи, англичане, муравьеды, барсуки, канадцы, лисы… У некоторых субъектов на лице недвусмысленно топорщились тараканьи усики.

Ворвался в Кремлевские покои в прикиде старушки, схватил Смертушкина за грудки:

— Бей в колокола, кровопийца!

— Бабушка, как вы сюда проникли?

— Да я — это я. Твой родной президент. Только в прикиде бомжихи.

— Сейчас в колокола ударю. Неужели бунт?

— Хуже! Организуй мне, бездельник, прямую линию. Хочу пообщаться тет-а-тет с русаками.

Смертушкин обиженно трепыхнул своими жаберными щелями:

— Сначала на Марс, потом уж прямая линия.

— Выпру, сукин сын, без золотого парашюта… — зло прошептал Абрамкин.

7.

— Братья и сестры! — Абрамкин сокровенно обратился в телекамеру. — Я недавно тут совершил паломнический марш-бросок в Оптину пустынь. Приобрел эзотерический опыт. И взываю вам вопиющим гласом в пустыни! Вырубите, к чертям собачьим, зомбоящик. Отключите интернет. Не покупайте газеты. Растопчите FM-радио своими могучими ногами. Иначе вы все превратитесь в нутрий или удодов. Оставайтесь людьми. И никаких подвигов! Ведь каждый подвиг — это чье-то преступление.

— Что он несет? — кусал губы Ярослав Павлович.

— Я закрываю политическое шапито! — смахнул пот Абрамкин.

И что вы думаете?

Россияне все скопом потянулись к Достоевскому и Донцовой. Слушали Шнитке и Илью Резника. Вглядывались в нетленные полотна Ван Гога и Глазунова.

Россия встала с колен!

Заколосились нивы, богатырски затрубили заводы и фабрики.

Русь отвергала путь инволюции, твердо встав на рельсы эволюции.

А вы говорите, чудес не бывает. Да сплошь и рядом.

Глава 40. АЛЁНКА

1.

Как-то завернул на Большую Бронную, увидел свору бродячих артистов в жанре брейк-данс. Что только они не отжигали! Сальто-мортале, верчение волчком на голове, конвульсивно дергались. Разве это не символ нашей сегодняшней жизни? С ее монструозными кульбитами?

Павел Ионыч Жеребцов скривился.

Подошел к позеленевшему памятнику. Исподлобья зыркнул на прославленного истукана. Доколе терпеть это олигаршье и бандитское кубло? Этого альфа-самца, злобного хорька? Этот тотальный закат культуры? Засилье эстрадных розовых лесбиянок и голубых геев?

А.С. Пушкин, понятно, немотствовал. Ионыч вспомнил чьи-то слова: «Великий был человек, а пропал, как заяц».

«Вот и мы пропадем так», — сплюнул и поплелся домой.

Вечером к нему в гости пожаловал Никифор Кузьмич Лапушкин, костюмер «Мосфильма». Отчаянный усач, интеллигент в хрен знает каком поколении.

— Кузьмич! — в сердцах вскричал Павел Ионыч. — Долго ли нам еще жить среди оголтелого сброда?

— Мне уже шестьдесят. Значит, недолго. У-ха-ха!

У Кузьмича противная черта, он внезапно взахлеб хохотал. Почти по любому поводу. Хотя человек тонкий, мудрейший аки змей.

Павел Ионыч схватился за виски:

— Я только полтинник перевалил. А уже наказан.

— Преувеличиваешь, друг. Кто, как не ты, коллекционер советских фантиков, признан всем миром? Кому тетушка Нелли из Бразилии презентовала два лимона полновесных баксов?

— Что наличность, Кузьмич? Духовность в плевках валяется под ногами. Она, бляха-муха, сатанински опущена.

Жеребцов разволновался, лоб вспотел, появилась отдышка с сипом. Он мускулисто мотался по залу, расталкивая дешевую хай-тек мебель из Стокгольма.

— Сядь… Не гоношись, — лицо Кузьмича стало серьезным. — Я же к тебе с гостинцем. Твой наказ выполнил.

— Где?

— Здесь… — Кузьмич подтолкнул к хозяину клетчатую сумку.

— Что там?

— Открой. Не укусит.

Взвизгнула молния.

Ионыч достал шахтерский прикид, каску с фонариком. Костюм был в угольной пыли.

Кузьмич расправил усы:

— Одежда Стаханова. В ней снимался актер сериала «У нас была великая эпоха». По Эдуарду Лимонову.

Ионыч надел каску, надавил кнопку, фонарик зажегся.

— Нет, это не то. Я ведь просил френч самого Иосифа Сталина. На худой конец, Ворошилова или Буденного. Даже Гагарина! Дзержинского не надо. Тот еще упырь.

— А как же Сталин? Ангел?

— Тот был в не в курсах. Его Берия с Ежовым водили за грузинский нос.

— Ты почитай «Колымские рассказы» Шаламова. Вся советская власть зиждилась на садизме.

— Шаламов — психопат. Закончил свои дни, младенцы знают, в дурке.

— Оставим это. Я тебе принес пробный печатный вариант обертки шоколада «Алёнка». Бонус к шахтерскому прикиду.

— Святые угодники! Где добыл-то?

— Разбирал чердак тещиной дачи в Томилино.

Кузьмич вновь раскатисто расхохотался, будто заухал полночный филин.

2.

Ионыч съедал за день дюжину шоколадок «Алёнка».

Как же он обожает изображение губастой девочки в безыскусном платочке!

Говорят, у нее есть прототип. Наверное, уже померла или глухая старушка с деменцией.

Ах, какой бы она для него была идеальной женой! Половинкой…

Алёнушка!

Френч Сталина Кузьмич не добыл, зато через неделю притаранил скафандр Юры Гагарина.

Целый день Ионыч ходил в нем. Взопрел, что амбарная мышь. А ночью вскочил, захотел опять повертеться в звездном прикиде пред зерцалом.

Глянул в серебристую амальгаму.

Это еще что за чудище с руками молотобойца и вздутым животом, обросшим рыжим ворсом? Какие-то дикие семейные трусы в красных сердечках.

Неужели это он? Недавно еще быстроногий и кудрявый Паша?

Как же небеса глумятся над нами…

В скафандр облачаться не стал. Пустое! Его поезд ушел. Ту-ту!

Остались лишь любезные душе фантики. Осталась Алёнушка.

Достал эксклюзивную обертку, принесенную Кузьмичом. Поцеловал девочку в губы. Ну, разве можно ее не любить? Ведь какая была хрустальная ясность в советские годы. Один альфа-самец, босс-генсек. Одно устремление на добро. Гармония! Триумф здравого смысла.

А теперь?

Женщины гулко пусты. Мужчины с примесью идиота Шарикова. Хоть их, подлецов, кастрируй!

Товарищ Сталин живо бы вернул статус-кво.

На нары их! Или махать в тайге тяжелым кайлом.

Врет Шаламов, брешет, как сивый мерин, при советском строе все было разумно. Жестоко? Да! Однако целесообразно.

— Алёнушка, где ты? — раненным навылет зверем взвыл Ионыч.

— Здесь… — услышал цоканье каблучков в соседней комнате.

Волосы встали дыбом. Ну вот, и его пробил шизгарес. Приехали…

В горницу вошла прекрасная восемнадцатилетняя барышня в ситцевом платье. Простеньком таком, в голубой горошек. Глаза тоже голубые. Губы — пунцовый коралл. На лице играет девичья улыбка.

— Как вы проникли в помещение?! — прохрипел Ионыч.

Гостья села на стул, игриво закинула ножку на ножку. Одернула на коленях платье.

— Пашенька, ты чего? Сам меня звал, я и явилась.

— Встать! — эдаким вохровцем заорал Ионыч. — Сейчас же звоню в полицию.

Красава отвела золотистый локон за ушко:

— Странные вы мужики… Алчите любви. Единственной. А когда она явится, сразу же апеллируете к карательным органам.

Ионыч смешался:

— Я же, дочка, материалист… Материя, к бабке не ходи, не может возникать ниоткуда.

— Заблуждение! — хмыкнула Алёнушка. — Вековечный вопрос, мол, что прежде — яйцо или курица? Что-то всегда возникает из ничего. Таков закон природы.

— Допустим… Постой! Я не сбрендил?

— Пока нет. Угости гостью клюквенным морсом. Или сухим вином. После материализации томит сухость во рту и ломит кости. А трусы у тебя клевые. Хоть на цирковую арену. Фигляром. Сорвал бы чудовищный аплодисмент.

Паша во все глаза вгляделся в ночное видение.

Точно Алёнушка!

Та же невинность, ангельская чистота лица.

— Мигом! — Паша сайгаком заскакал к холодильнику «Бирюса-Апгрейд».

3.

Ох, какая же у них завертелась любовь! Паше-то, Ионычу, терять особо нечего, возраст предстарческий, почти гробовой. Когда еще в амурное ристалище кинешься?! А девка — инфернальная, потусторонняя, то есть, ей плевать на Пашин физический облик, на вспученный живот, покрытый рыжим войлочным ворсом, на лиловые мешки под глазами. Тем более, трусы он сменил на элегантные черные, как июльская ночь, стринги.

Приходил Кузьмич, таращил на девицу глаза:

— Отколе?!

— Оттоле.

Костюмер крутил гвардейские усы:

— Я тебе френч Сталина притащил. И трубочку, набитую «Герцеговиной флор».

— Не актуально.

— Понимаю… — завистливо вздохнул Кузьмич.

А погодка-то стояла — будь здоров. Бабье лето! По воздуху, сплетаясь, парили радужные паутинки. В огненных липах Пушкинского бульвара орали птицы, готовясь к отлету. Во всем разлита какая-то томная, хмельная благость.

— Ну, ты и мачо! — удивлялась Алёнушка, с мажорной игривостью щелкая каблуками.

— В смысле?

— Мне больно ходить. Откуда в тебе столько пыла? Таран и Тарзан!

— Да-да… Ляля, у тебя когда-нибудь была мечта? Так, чтоб ей до шизы бредить?

— Ты же знаешь, я из Зазеркалья. Там нет мечт.

— По-русски ты еще говоришь не того… Криво.

— Зато я знаю абсолютно все языки. Включая, собачий и птичий.

— Клёво. Так вот… Именно ты была моей сокровенной мечтой. Как рухнул СССР, так появилась греза. Алёнушка! О такой толстогубой и толстощекой девчурке с шоколадки. С феминами у меня не срослось. Был кой-какой опыт, тошно вспоминать. Без любви акт соития мерзок. Нет сладости забвения. Нет томной неги.

— А со мной?

— Ты мое чудо! — Жеребцов поцеловал чудо в висок. — Куда тебя повести? В «Пекин»? Или в Сокольники?

— Мне больше бы всего хотелось увидеть бродячих танцоров брейк-данс.

Паша смутился:

— Видел я тут одних. На Большой Бронной. Зрелище, я скажу тебе, поросячье.

— Пойми, брейк-данс — это иероглиф всего мира.

— Не догоняю…

— Каждый танцует соло. Никаких партнеров. Оттанцевал — получай мзду.

— Человеческий танец заканчивается скромным бугорком могилы.

Алёнушка обвила Пашу крепко, как лиана, руками. Еще крепче поцеловала в губы.

— Дурачок! Что ты знаешь о переходе в другой мир. Смерти нет! Есть лишь череда превращений. Метаморфозы нон-стоп.

— В индийские реинкарнации я не особо.

— В меня-то веришь?

— В тебя — да! Тебя можно ущипнуть. И не только.

— Ты говоришь, на Большой Бронной? В котором часу?

4.

После просмотра брейк-данс Алёнушка призадумалась. Кусала нижнюю губку. В чудных глазах ее замерцала легкая отчужденность.

— Что с тобой? — Паша взял подругу под локоть.

— Не так ты живешь! Не так… Будто герой чеховского рассказа «Ионыч». Только бабки, бабки. Фантики, фантики.

— Чего говоришь?! Нет зацикленности! В сбербанке всего два лимона. Презент тетки. Капают проценты. К тому же, я в тебя влюбился. А коллекционировать советские фантики — страсть простительная.

— Я тебе составлю программу-минимум.

— Почему не максимум?

— Молчи! Превращу тебя в настоящего человека. Брюхо подтянешь. Засядешь за Мандельштама с Бродским. Прочтешь, наконец-таки, Варлама Шаламова. Перестанешь бредить кровавым упырем Сталиным.

— Отца народов не замай. Святое.

— Значит, так! Пока программу не отработаешь, секса не будет.

— Это шантаж?

— Сугубо воспитательная мера.

— Такие строптивые барышни живут в Зазеркалье?

— Именно.

Щеки Алёнушки запунцовели. Очи метали инфернальные молнии. Изо рта вырывалось порывистое дыхание.

Как же она хороша! Вылитая Алёнушка с фантика.

Паша сграбастал девушку, как таежный медведь, жадно впился в нее губами. И это на оживленной улице столицы. Прямо напротив памятника горлану В.В. Маяковскому.

Красавушка поначалу сопротивлялась. А потом сама охватила Пашу, поощрительно погладила его, увы, подгулявшие от жирка ягодицы.

Чуть оттолкнулась, скосилась:

— Согласен на исправительные меры?

— Без интима с тобой, подружка, мне кранты, вилы.

— Что за зековский сленг?

— Сама же призываешь штудировать Шаламова.

— Мой хомячок! Живо домой. Угощу тебя перед постом стахановским сексом.

— Надеть прикид Алексея Стаханова?

— Никаких карнавальных костюмов. Исключительно ню!

5.

Павел изменился в корне. С утра до вечера крутил педали велотренажера «Московская радуга». В перерывах, скромно перекусив, читал Шаламова и Мандельштама. Сталина возненавидел люто. Особенно его поразило из «Колымских рассказов», как гной хлюпал в резиновых галошах зеков, с тупой обреченностью бредущих на лесоповал. Суки! Уничтожили генофонд нации… Нет красным комиссарам в пыльных шлемах прощенья. Зря о них пел свои сентиментальные песенки Окуджава.

В фейсбуке зафрендился с Алексеем Подвальным. Ходил на Болотную, истово митинговал с оппозиционерами. Махал флагом РФ.

Это что! Как он стал выглядеть?! Кровь с молоком. Или даже молоко с кровью. Брюхо втянулось. Рельефно проступили бицепсы с трицепсами. В походке появилась джигитская молодцеватость, даже, ей-ей, гусарское ухарство. Хрустальные глаза обжигали собеседников нешуточной духовной энергией.

— Другое дело, — сиамской кошечкой ластилась к нему Алёна.

— Не сжечь ли мне мою коллекцию фантиков? — насупился Павел.

— Дело всей жизни?

— Вранье это всё. Только сейчас допер, СССР держался исключительно насилием. Блядская идеология коллективизма. Нет, шалишь, человек неизменен. В каждом сидит махровый эгоист и собственник.

— Не перегибаешь?

— Нет, ты подумай. Полста лет я жил с повязкой на глазах. Как зашоренный конь водокачки. Довольно! Я узнал нелестное о хомо сапиенсах. Но это правда!

Поигрывая мускулистыми ягодицами, Ионыч оседлал велотренажер.

Алёна прошептала:

— Ты бы чуток полежал. Почитал Чехова.

— Читал уже! — через плечо отозвался Жеребцов. — Особенно потряс рассказ «Ионыч». Это верняк про меня. Разжирел, обрюзг, в подкорке мерцают цветные дензнаки. С прошлым я разрываю бесповоротно. Чехов, зуб даю, безжалостный гений!

Алёнке стало грустно. Каждый день наблюдать только спину любимого, рьяно вертящего педали. Тут взвоешь волком.

В гости с бутылкой «Молодецкой» рыжеусый Кузьмич. С порога захохотал:

— Алёнушка, уж и не знаю как вас по батюшке…

— Ивановна я.

— Да я попросту… Лена! Что же вы сделали с этим распадающимся индивидом? Ведь заживо себя хоронил. Как Тутанхамон. А теперь только глянь на него. Молодой огурчик. В жестких пупырышках!

Паша протягивал приятелю крепкую лопатку ладони:

— Кузьмичу, салют! Зачем водку притаранил? Знаешь же, я завязал.

— Сам накачу.

— Лады. Отчитываюсь! Полностью прочитал, с карандашом в руке, Варлама Шаламова.

— Молодца!

— Молодцы в конюшнях стоят. А я — совестливый гражданин РФ.

— Паша, сбавь пафос.

— Идем на кухню. Алёнушка потушила омаров в сметане.

— И поджарила целую сковороду костромских рыжиков! — подхватила Лена.

— Знаете, братцы кролики, чем меня взять. Мои любимые яства. Ну а вы, Елена Ивановна, выпьете.

— Охотно.

— Я тяпну томатного сока, — Паша подтянул спортивные штаны со штрипками. Надо ушивать резинку, спадали, зараза, после исчезновения брюха.

— Есть у меня к вам одно дельце… — сокровенно улыбнулся Кузьмич. — Об этом после третьей рюмки.

6.

Никифор Кузьмич попросил у Ионыча в долг миллион баксов. На «Мосфильме» костюмер хотел войти в долю съемок антисталинского сериала «Забавы кровавой гэбни».

— Я подумаю… — чесал затылок г-н Жеребцов.

— Дай ему бабки, — советовала Алёнушка. — Тебе же и одного лимона достаточно. Тем более, своими фантиками ты кое-что зарабатываешь на аукционах.

— Сериал окупится? — щурился Паша.

Кузьмич препротивно захохотал:

— Скупердяйство после «Колымских рассказов»?

— Давай сделаем в этом разговоре паузу. Большие вопросы не решаются с кондачка. Хотя такой сериал я горячо приветствую.

На следующее утро, будто снег на голову, свалилась тетя Нелли из Бразилии. Приехала налегке. С черным кейсом. В огромных очках. С мелко дрожащей собачонкой, одаренной Всевышним ножками-прутиками и зачаточным хвостиком.

— Не рад? — зыркнула на племянника.

— Что вы? Безумно!

— Не ври… Опостылела мне эта Бразилия с ее обезьянами. Сплошь гамадрилы! Думаю, ты меня приютишь на старости лет. Да ведь и два зеленых лимона пора отработать.

— Один миллион я хочу дать корешу в долг.

— Это еще кому?

Собачка Долли противно, с истеричным визгом, загавкала.

— На один сериал «Мосфильма».

— Деньги вернутся?

— Как сказать…

— Если тема хорошая, я не против. Почему бы в сериале не восславить Иосифа Сталина? Отца пионеров, друга физкультурников и дирижаблестроителей?

— Нелли Марксовна, вы чего? Почитайте «Колымские рассказы» Шаламова.

Тетка поправила на остром носу тяжелые очки в простой стальной оправе.

— Читала. Не врет. Только я, в отличие от тебя, племянничек, пару лет на Колыме оттрубила. За колючкой строем ходила. Месяц провела в ледяном карцере. Сама виновата. Язык надо меньше распускать.

— И любите Сталина?! — ахнул Ионыч.

— Как его не любить? Русский человек понимает исключительно палку.

В залу в шелковом японском халате с драконами вошла Лена. В руках ее поднос с бразильским кофе и бутербродами с черной икрой.

— Господа, подкрепитесь.

Собачка Долли выскочила из старухиных рук, принялась вертеться у лодыжек Ивановны.

— Как же вы Долли понравились! — оскалилась бабушка. — Да и как вы можете не нравиться? Вылитая Алёнка с шоколадки. Хорошую, Паша, ты добыл дивчину. Деточки-то есть?

— Пока только в планах, — сглотнул Жеребцов.

— Родите, подкину еще лимончик. На моем счету в Рио-де-Жанейро накопились проценты. Чего жалеть-то?

— Какие наши годы! — с мажорным хрустом позвонков распрямился Ионыч.

— И мне подыщите кавалера, — сощурилась тетка. — Я еще молодая.

— Сколько вам лет? — гортанно вскрикнула Алёнка.

Карга помрачнела:

— Голуба, суди человека не по паспортным данным, а по состоянию его ментального духа.

— Золотые слова! — до ушей оскалился Жеребцов. — Хороший вы человек, тетя!

Глава 41. ФОМА ФОМИЧ

1.

Когда стукнуло 55, взыграло ретивое. Доколе! Всю жизнь строчил дамские романы под псевдонимом Марина Чайка. А он, как-никак, Фома Фомич Нарышкин, дворянского рода.

Решено!

Вместо женских сладостных вздохов и охов, грез о белокурой бестии на белоснежном «Лексусе», он напишет правду о коррупции, засилье чучмеков, о грабительской вертикали, о незащищенности русаков перед теми мерзавцами, кои прорвались к нефтяному корыту.

Книгу «Как нам осчастливить Россию» он сочинял по ночам, ошарашивая сердце и мозг дьявольскими дозами черного кофе.

Разоблачительный труд он издаст за свои деньги. А там — хоть в петлю.

Сочинил за месяц. Подташнивало, дьявольски дрожали руки. Теперь еще ждать пока книга выйдет? Нет сил! Вышел на сайт писем президенту РФ. Прикрепил файл. Кликнул мышкой.

Получай, родной, хук под дых.

2.

Дела президента РФ, Юры Абрамкина, шли неважно. Сучья оппозиция, проплаченная из-за бугра, пятая колонна, мать ее ети, требовала отставки. По улицам городов-миллионников мотались бесноватые феминистки с голой грудью. Требовали толерантности бесноватые педики и лесбиянки. Из-за угла робко потявкивали и религиозные трансвеститы.

И ведь чего этим псам нужно?! Никогда в России еще не жили так хорошо, как при нем, при Юре Абрамкине. Или мечтаете о дыбе Ивана Грозного, об утонченных пытках Лаврентия Берии?

Вызвал на ковер главного пиарщика, Парамона Зубова. Прошептал интимно:

— Придумай что-нибудь! Загни, браток, поганку.

Зубов, маленький и жилистый, с выпученными по-рачьи голубыми глазами, дернул кадыком.

— Есть у меня на примете одна фигура. Бомба!

— Кто?

— Марина Чайка. Он же — Фома Фомич Нарышкин.

— Мужик или баба?

— Мужик! Но всю жизнь рядился в пестрое платье дамской беллетристки.

— И что же этот… Нарышкин?

— Написал злопыхательский опус. Микс махровых банальностей с отчаянным хамством. Стиль раздерганный, нервный.

— И на хрен он нужен?

— Давайте, этому дураку подарим 15 минут славы. Пусть оппозиция подхватит его бред, тем самым себя компрометируя.

— Месяца на два обо мне забудут?

— А то! Поедите к себе на Бочаров Ручей удить форель.

— Как бы оппозиция в этот пресловутый ручей аллигатора-людоеда не запустила.

3.

В дверь Фомы Фомича раздался звонок. На пороге, будто два толстых гаера, мужик и баба. Одеты прилично. Даже с каким-то европейским лоском. Велюровые костюмы. Кроссовки со стразами. Смутил только в бабьих зубах «Беломор». Кто сейчас этот зековский табак курит?

— Глафира Булкина! — барышня протянула крепкую мужскую ладонь.

— Гарри Вахрушкин! — надул щеки жиртрест.

— Да кто вы такие? — обиделся писатель. — Что-нибудь впариваете? Служба «Доверия»?

— К «Доверию» ближе! — басом захохотала Булкина.

— Мы из кремлевской администрации, — подмигнул Гарри.

— Удостоверения?

— Пожальте! — Гуля (так она попросила себя называть) развернула краснокожую книжицу.

На кухне в стиле хай-тек пили цейлонский чай с валдайскими баранками-сушками. Нарышкин ждал что угодно. Даже ареста. Хотя, если верить фильмам, арестовывать должна не «двойка», а «тройка».

— Книгу вашу прочитали на самом верху, — сладко усмехнулся Гарри Вахрушкин.

— И она произвела, так сказать… — чиркнула балабановской спичкой Гуля.

— Быть того не может! — Фома Фомич хрустко раздавил в кулаке сушку, будто раздался револьверный выстрел.

— Почему не может? — почесал в паху Гарри. — Умные люди в России наперечет. Каждый осознанный вскрик учитывается.

Гуля пыхнула цигаркой:

— У президента РФ лично к вам, Фома Фомич, деловое предложение. Сколково наконец-таки разродилось русским планшетом. Рекламный тур свежеиспеченного товара мы пристегнем к выходу вашей искрометной книги.

Фомич обмяк:

— Неужели Юрий Абрамкин не просек, что мой труд — это тротиловая шашка под его троном.

Гуля поплевала на пальцы, затушила беломорину:

— Итак, к делу. Книгу издадим четверть миллионным тиражом. 60 процентов роялти ваши.

— На «Лексусах» будете рассекать, — ковырнул в ухе Гарри. — Топ-моделек за сочную попу щупать.

— «Лексус» у меня уже есть. Правда, старенький. Бампер помят. Топ-моделек мне и даром не надо. Остыл я как-то к феминам.

— Купите себе тогда личный вертолет. С таким-то роялти! — выпятила грудь Гуля.

Гарри щелкнул застежками папки:

— Вот договор. С нашей стороны он уже подписан.

4.

Тур прошел «на ура». Побывали в Иркутске, Хабаровске, Новосибирске, Самаре, Вологде, в каком-то Урюпинске. Фому Фомича народ слушал с жадностью лютой. Лица изголодавшиеся по истине. Глаза по-волчьи сверкают. Пальцы судорожно сжимаются в багровые кулаки.

Нарышкин ощущал себя почти русским мессией.

Несколько смутили его вопросы о писательском прошлом.

Поделился тревогой с Гулей.

— Щас подумаю… — та озадачилась. — Вот чего… О дамских своих треш-романах, плиз, не упоминайте. Скажите, мол, по заданию ГРУ работали в Зимбабве. Типа «крота».

— Кого?

— Глубоко законспирированного агента.

— Ага… Допустим. А скажите, почему на встречу со мной приходят высшие чины местной администрации? Книга моя явно анархистской направленности.

Гуля выпустил в лицо Нарышкина столб смрадного дыма:

— Им дана инструкция сверху.

— С Лубянки?

— Господи, какой вы еще ребенок! Ну, конечно.

Разговор проходил в ночном клубе Норильска «Норд-ост». По лысине Нарышкина прыгали световые блики от зеркального шара.

— Мне бы чего-нибудь выпить? — сглотнул Фомич.

— Бармен! Сок манго с виски! — басом рявкнула Гуля. — Две порции.

Бармен метнулся мелким бесом. Коктейль доставил.

Выпили. Мудро помолчали.

— Буду с вами предельно откровенна, — хмурилась Гуля. — Я уже пару месяцев без мужика. Вся истомилась.

— Сошлись бы с Гарри.

— Увы. Он педик.

— Отважный боец Кремля?

— Такое сплошь и рядом.

— Так что же вы хотите от меня?

— Фома Фомич, вы дурачок или только прикидываетесь? Мужчина или же облако в штанах?

5.

Абрамкин вызвал на аутодафе своего главного пиарщика, Парамона Зубова. Встреча состоялась при восковых свечах в золотых канделябрах.

— Что с операцией? — президент мял в левой руке резиновое пупырчатое кольцо, кистевой эспандер.

Парамон подмигнул:

— Все тип-топ, господин президент. СМИ повелись. Взвыли иерихонской трубой. Им бы только поточить лясы.

— Банальность фолианта Фомы Фомича не смущает?

— Нет! Кого смущать-то? Одноклеточные! Уровень клипового мышления. Внимания хватает только на одну хлесткую фразу. Топ-хлоп. Не боле.

Абрамкин перебросил резинку в правую руку:

— Динамическая тенденция моего рейтинга?

— Дайте срок!

— Сколько?

— Мы начинаем операцию «Хорек затаился в дупле».

— Детали? — президент стал жать кольцо двумя руками. На седых его висках бриллиантами вспыхивал пота.

— Переходим к этапу совращения. В ход я пустил своих лучших агентов.

— Приманка хороша?

— Вы бы только увидели Гулю Булкину! Бой-баба. Эдакая кариатида. Дискоболка! А в постели…

— Без сальных подробностей!

— Гуля операцию начнет, подхватит же ее Гарри Вахрушкин.

— Кто таков Гарри?

— Потомственный и легендарный гей. МГУ с красным дипломом.

6.

Из клуба «Норд-ост» Гуля, будто бульдога на поводке, потянула Фому Фомича в отель «Хилтон». Номер был забронирован еще из Москвы. Хороший такой номерок, сплошь в толстых персидских коврах, с мебелью ручной сборки из Сирии.

Нарышкин хлопал глазами. Ни о каком сексе он не помышлял. Казалось, забавы Эрота остались в туманной юности. Не до похотливых ристалищ. Вагинал-орал он не приветствовал.

Тут грянула музыка. Гуля ногой включила японскую стереоустановку «Sony». Раздалось аргентинское танго. Булкина, дразня покачиванием бедер, стала раздеваться.

— Глафира Борисовна, уже поздно. Пора бай-бай, — опустил смущенные очи Нарышкин.

Пиарщица осталась в одних стрингах. На такой-то попе! Приподнимала и поглаживала свои огромные груди. Ноги изумительно выбриты. Не ножки, а песня. Хотя и вопиюще крупноваты.

— Не заводит? — посуровела Гуля.

— Погодите… Я ведь задумал сиквел своего хита. Название — «Как нам осчастливить Америку».

Булкина перещелкнула «Соньку» на второй трек. Раздался «Танец с саблями», незабвенного Арама Хачатуряна.

В комнату с шашкой наголо ворвался голый же Гарри Вахрушкин. Ноги его обросли африканской шерстью. Взгляд по-африкански блуждал.

— Асса! — вскричал Гарри.

Голых мужиков Фома не любил. Принципиально. Он их без затей ненавидел.

Сдерживая блевотный позыв, беллетрист ринулся в ванную.

7.

Книга Фомы Фомича «Как нам осчастливить Америку», как Тузик грелку, порвала публику. И помирила народ с властью Абрамкина. Если всё так мерзостно в США, то кого ж рожна нам-то?

Глафира Булкина и Гарри Вахрушкин были награждены орденами «Заслуги пред Отечеством» какой-то нехилой степени. Гарри, кажется, поменял свой пол. Хотя это еще не факт, только слухи.

А что же Нарышкин?

С ним все тип-топ. Он стал правой рукой пиарщика Парамона Зубова. Прикупил себе яхту под алыми парусами, дачку под Валдаем с золотом унитазом.

Встретился с президентом РФ в кремлевской тренажерке.

— Как же ты всю жизнь строчил дамские романы? — с бешеной скоростью вертит педали велотренажера Юрий Абрамкин.

— Глуп был. И слеп, что токующий тетерев.

— Ты мне скажи, чего хочешь. Я, как старик Хоттабыч, исполню желание.

— Жениться хочу.

— На ком? На Гуле Булкиной?

— Нет. Что-нибудь посвежее, и на ваш выбор.

— Ага. У нас тут в Кремле будут проходить соревнования по акробатике, клуба «Трудовые резервы». Пригляжу тебе девку. А ты, брат, пиши и пиши. Народу позарез надобно твое энергичное и честное творчество.

Глава 42. АЛМАЗНЫЙ ВЕНЕЦ

1.

Муж Таты Баранниковой — бизнесмен и охотник на лося. У трофея Алексей отрезал только губы. Тушить их надобно в вологодской сметане. Самого же сохатого отдавал леснику с предписанием отослать детишкам в сиротский приют. Хороши из рогатого красавца котлеты, особенно, если добавить чесночок с луком! Пусть малыши кушают.

Тата наводила на лицо боевой раскрас, украдкой поглядывала на суженого, возившегося с патронами.

— Лешик, куда двинешь? Опять по Калужскому?

— Даже не знаю… Лесник там Егорыч совсем скурвился. Пьет горькую нон-стоп. В последний приезд изъял из моего портмоне 300 баксов.

— Отдал?

— Куда б он делся? Говорил, что хотел сделать презент внучкам к Новому году.

Тата нанесла тушью последний штрих. Теперь она готова к выходу в город. Увы, в свои сороковник раскабанела, на ляжках целлюлит.

— Я, Лех, прошвырнусь по бутикам. На Тверской-Ямской приглядела алмазное колье. Не колье — венец! Не хмурься, совсем недорого.

Алексей, вздохнув, складывал патроны в ящик стола.

— Татка, притормози с тратами. О нас судачат.

— Собака лает, караван идет. Мы не богаче других.

— Ошибаешься. Богаче! О последнем твоем юбилее звонила вся желтая пресса. Зачем ты выписала из-за океана Мадонну? Обошлась бы дешевым Киркоровым.

Тата ударила кулачком по столу:

— Милый, неужели ты не замечаешь, как я страдаю?

— Вся в соболиных шубах, в брюликах?

— Не все измеряется деньгами. Я старею…

Леша потянулся. Совершил пару мускулистых шагов. По молодости он был в гребной сборной России. Стать осталась. Не ноги, а могучие, неутомимые пружины. Плечи — косая сажень.

Усмехнулся:

— Мотнись в Голливуд. Сделай пару подтяжек. Я знаю адресок гуру пластики.

— Не хочу. Уезжай, дорогой, на свое ристалище. Не пуха тебе, ни пера. Чао-какао!

2.

Безоглядная трата наличности действовала на Нату как укол героина. Душевная боль отступала. Груди приподнимались. Целлюлит почти исчезал. Опять молодуха. На выданье.

Ах, как же хорошо у них с Лехой начиналось 20 лет тому назад в Гурзуфе!

Она — филолог, аспират МГУ. Он пишет кандидатскую диссертацию в институте Нефти и Газа. Познакомились за пляжной игрой в покер. Сразили тогда наповал его длинные, с лепной мускулатурой, ноги. Зеленые глаза парня глядели с мефистофельской мощью.

Боже мой, какой у них случился секс в дощатой времянке бабушки Агафьи. Когда выходили во двор, к их стопам падал медовый инжир, лопался на бетонном настиле. А за сеточной оградой истерично кудахтали куры, петух с радугой хвоста косился на свой нехилый гарем.

Тогда она и схватила Баранникова за локоть, с покорностью глянула снизу вверх:

— Баранников, хочу быть твоей курочкой.

— Будешь! — Леша поднял фигу, обдул ее, жадно впился в сочащуюся мякоть зубами.

Итак, прошло 20 лет. Что мы имеем? Кандидатскую Алексей так и не защитил. Тата напрочь забыла мудреность филологии и в письмах к маме делает ошибки.Г-н Баранников сказочно богат. Конкуренты обрызгивали занавеси в его офисе ядом, ничего, откачали. Дважды пытались прострочить калашом, спас бронированный джип.

Все в прошлом…

Лешик ходит с таблетками нитроглицерина в нагрудном кармане. Она глотает таблетки от климакса. Чёртовы зарницы старости!

Даже алмазный венец ее перестал радовать. Срочно прикупить манто из голубого соболя! Где-то у нее валялась фирменная карточка скидок.

Ага, вот она где.

Или Лешик прав? Шопингом одним не отделаешься? Надо взять себя в ежовые рукавицы. Ей только 40, а не 80!

3.

Не удержалась, показала мужу покупки. Шубы Леши не заинтересовали. Алмазный венец зорко осмотрел, пощелкал по бриллиантам ногтем. И стал, будто умываясь, тереть щеки ладонями. Такая у него в последние годы привычка.

— Значит, так, зая! Алмазный венец — последняя капля. Стоп машина!

— Ты о чем?

—Предлагаю стать коллекционером ассигнаций, дензнаков.

— Старинных?

— Самых, что ни на есть, современных. Еврики, баксы, фунты.

— Зачем? — левый глаз Таты предательски дергался.

— Поверь мне, травленому волку, это тебя преобразит. Откроет новые горизонты… На меня, цыпка моя, опять наезд. Подросла юная бизнес-сволочь, алчет горячей крови. Нарвешься ты со своими покупками. Папарацци спят и видят, как меня смешать с навозом.

— Я, Лёх, в курсе.

— Не хочешь же видеть фотки с алмазным венцом в желтой прессе?

— Не хочу.

— Вот и угомонись. Разберусь с конкурентами, полетим на Гаити. Я там прикупил небольшой остров.

— Секс-каникулы?

— Типа того. Попробуем реанимировать Гурзуфский опыт.

4.

Собирать деньги Тате показалось занятием скучным. Даже постыдным. Чувствуешь себя чеховским Ионычем, разглаживающим перед сном радужные бумажки.

Потом втянулась.

Как пляшет процентная ставка от глобальной политики! Сколько, наконец, разных банков!

Через полгода Тата ощутила бешеную мотивацию. Почти каждый день кидалась из банка в банк, проверяя проценты. Леша пробовал обучить ее этому тонкому искусству в мировой паутине, да она не сдюжила. Точнее — не захотела. Ей остро необходимо было живое перемещение в пространстве, живые лица финансовых служащих.

Она остыла к одежде, туфлям, брюликам и прочей дорогой дряни. Кинулась в экономию. В шубе из голубого соболя, на Лексусе, она ездила затовариваться в «Пятерочку», покупала товары по «Красной цене», совсем за копейки.

— Гляди не пережми… — хмурился супруг. — Твоя игра в нищенку повод для папарацци порезвиться.

Тата юлой вертелась перед Лешей.

— А как я выгляжу?! Сбросила 12 кг. Сыпь на левой щеке разом прошла. Груди, как у молодухи, ты только глянь, вздернуты.

Баранников сухими ладонями умывал лицо:

— Скоро полетим на Гаити. На остров любви. По случаю прикупил личный самолет.

—Зачем? Можно было бы положить денежки под лихие проценты.

Леша обнимал Тату, по-отцовски целовал в лоб:

— Детка, не надо ханжить. Ты ведь даже представить не можешь размеры моего капитала. Сейчас личный лайнер есть у каждого джентльмена.

Тата искренне целовала его.

Баранников помрачнел:

— Вот только вот с потенцией у меня не того. Дел столько, не до потенции.

5.

В Кунцево Алешу переехал КрАЗ. Баранников решил тряхнуть стариной, по липовым аллеям покататься на велике.

Тата стояла у полированного гроба из черного дерева. Всматривалась в лицо родного. Никогда уж ему не умыться сухими ладонями.

— Кто это сделал? Кто?! — взяла ее под локоток афро-русская девушка в черном платье от Диора, в туфлях на шпильках.

— Откуда я знаю! — прошептала Тата.

— Извините, не представилась. Пресс-секретарь вашего покойного мужа, Анжелика Шварценеггер.

— Родственница мегазвезды?

— Однофамилец. Родом из Эфиопии. Закончила Кембридж.

— Логичней этот вопрос переадресовать именно вам.Так кто это сделал?

Анжелика округлила миндальные глаза.

— Я уже приступила к расследованию. Подключила, кроме нашей службы безопасности, Лубянку с Петровкой. Давайте, вспомним детали…

У Таты задергалось левое веко:

— Извините, не могу думать об этом. Депресняк жуткий.

— У меня тоже. Вы и представить себе не можете, Наталья Ивановна, как мы с вашим мужем были близки.

— В каком плане?

— В ментальном. В Алексее Борисовиче я видела своего покойного папу. Он был царедворцем Эфиопского короля. Его революционеры пустили в расход. Хорошо еще не съели, по доброй местной традиции.

— Я пойду…

— Вот моя визитка. Буду информировать о ходе дела. Если будут вопросы, звоните.

После Ваганьковского решила прошвырнуться по банкам.

Выходя из одного, самого перспективного, ударилась лбом о толстую стеклянную дверь. Она должна была открыться автоматически, не открылась. На улице глянула в зеркало. Челка сбилась. На лбу синяк. В глазах ужас кролика перед удавом.

С банками она завязывает.

6.

Как-то набрала Анжелику.

— Как расследование?

— Это приватный разговор.

— Так приезжайте. Адрес знаете?

Вошла в дверь, вся пропахшая свежим морозцем. Стояла холодная осень.

— Ну? — вся подалась к г-же Шварценеггер Тата и вдруг, будто переняв привычку мужа, стала умываться сухими ладонями.

Гостья скинула горностаевый полушубок, молодая и красивая, как африканская пантера, проследовала в зал.

— Похоже, что смерть — простая случайность. Водила КрАЗа был, как стеклышко, трезв.В связях с конкурентами вашего мужа не замечен.

— Так в чем же приватность беседы?

— На кладбище я вам солгала. У меня был интим.

— Какая гадость! Зачем вы об этом?

—На него все наседали. Налоговики, бандюги, подельники. Кстати, ваш алмазный венец он считал знаком сугубо недобрым Алексей хотел покончить с собой. Я отдалась ему и вытащила его из петли.

Анжелика села на пуфик, поправила джинсы. Черная майка красиво очерчивала ее вздернутую юную грудь.

— Может, вы уж пойдете? — нахмурилась Тата.

— Наталья Ивановна, не гоните. У нас же с вами был один мужчина. Мы почти родня. Покажите мне тот самый венец.

— Зачем вам?

— Ну, я же женщина. Мне так любопытно!

7.

По воскресеньям Тата с Анжеликой ездят на Ваганьковское, зажигают в мраморной усыпальнице витые восковые свечи.

Алмазный венец Тата хотела повесить в склепе, да г-жа Шварценеггер отговорила.Мол, тогда не избежать осквернения.

Прав русский народ: «Не было бы счастья, да несчастья помогло». Дружа с Анжеликой, Тата так сказочно похорошела, что мужики на улице до хруста выворачивали свои шеи.

Они реагировали на коэффициент ее жизненности, так сказать, живучести.

Как-то по весне, случился у них с Анжеликой упоительный секс. Тата и не догадывалась, что по природе своей бисексуальна. В мире столько загадок… Снежный человек, лохнесское чудовище, аннексия Крыма.

В конечном счете, побеждает любовь.

Only Love!

Вот Натали и воскресла.

Алмазный свой венец она презентовала дьявольски аппетитной африканке.

Бриллианты так здорово играют на фоне черной, что ночь, кожи.

Не налюбуешься!

Ой, теперь они точно родственники.

Глава 43. РОЗОЧКА

1.

Обратилась к московской знаменитости, парапсихологу Сергею Лазуткину. Сам он себя просил называть Сержем. Иностранный привкус сигнализировал о глобальности знания.

— Что же вас, матушка, привело ко мне? — прислонясь к дверному косяку, г-н Лазуткин скрестил на груди руки молотобойца.

— Я не матушка, а Розалия Моисеевна. Можно просто, Роза.

— Итак?

— Они все умирают.

— Человек, увы, смертен.

— Я говорю о своих возлюбленных.

— Сколько летальных исходов? Уточните, плиз.

— Семь. Не считая бабушек и дедушек, дядек и тетей.

— Последний случай?

— Тибетский монах Рама.

— Ого! У вас сексуальные связи с монахами?

— До посвящения в сан гуру он был Васей Зозулиным. Промышлял подержанными авто в Балашихе. К нему обратилась, как к вам. Припала, так сказать, к стопам. Он меня обрадовал сообщением, что смерти нет. Есть лишь череда перевоплощений. А сам исчез.

— Стара песенка…

Серж достал из стола пузырь виски «Белая лошадь». Хлебнул из горла.

— Сергей Игнатьевич, вы — алконавт? — вскрикнула Роза.

— Был. Иногда возникает душевный зажим, его нужно снять… Так от чего же умер этот, как его, Рама Зозулин?

— На баобабовой опушке его задушил молодой шимпанзе.

— Странная смерть.

— Ошибаетесь. В Тибете это сплошь и рядом. Во время весеннего ристалища шимпанзе принял Васю за самку. Тот, понятно, не дался.

Серж опять глотнул, с мучительной задумчивостью потер кадыкастое горло.

2.

Розочка лукавила. Полюбить себя, по совету гуру, как бога, ей удалось. Кушала только в элитных ресторанах. Покупала одежду и обувь в бутиках хай-класса. Денег на себя уходило много. Очень. Благо родственники и любимые все помирали и помирали, оставляя ей по завещанию имущество, движимое и недвижимое.

Нервы, правда, шалили. Роза истерически много ела. Предпочитала перепелов и куропаток. Обожала мучное. И не поправлялась ни на грамм. Хорошей же конституцией ее наградили покойные родители. Осиная талия, тяжелые груди, молодое лицо. Хотя ей под 40!

Вот, хохмы ради, влюбиться бы ей в Сержа. Занятно, какой он смертью помрет? Шагнет из окна своего офиса в Москва-Сити? Сунет голову в духовку газовой печи? Или же утонет в серной ванне Селезневских бань?

Пусть пока живет!

Роза пришла к Лазуткину в юбочке-мини, с серебристой молнией сзади. Пара ее длинных безупречных ног обтянута золотистыми чулками. Серж смущенно отводил глаза.

Ох, и от одноразового мужичка она бы не отказалась. В паху после отменной ресторанной еды разгорался Грааль. Но не похоть. Любовь! Пусть и одноразовая. Солнечный удар, да и только. Привет Ивану Бунину с его эротическими грезами..

— Значит, возлюбить себя, как бога, так и не удалось? — Лазуткин кинул в рот какую-то таблетку.

— Частично. Однако они продолжают умирать.

По щеке Лазуткина змеилась алмазная капелька пота:

— Отходят в другой мир после соития?

— Когда как.

3.

Лазуткин повертел над Розочкой зеркальный шар. Сканировал ее кармический столб. Сказал обидное:

— Плохи ваши дела, Розалия Моисеевна.

— Что так? Говорите всё как есть. Не стесняйтесь.

— Вы переступили черту. По моим прикидкам, вы являетесь черным всадником Апокалипсиса. Порядковый номер ваш — 666.

— Чушь! И коня-то нет. Лишь «Мазда». Да и та без всяких наворотов.

— Молчите! У меня есть нечто, блокирующее лучи эгоцентризма. Эксклюзивный костюмчик.

— Что вы говорите?!

Лазуткин нырнул под стол, достал картонную коробку, а в ней костюм из колючей дерюги.

Брюки он поставил на пол. Они стояли! Экая плотная ткань.

— И как я это буду носить? — Роза изумленно икнула.

— Ходить, что говорить, трудновато. А вот лежать — самое то. Можете спать. Наберитесь мужества, ткань немного покалывает.

— Результат терзаний?

— Найдете своего единственного.

— И он не того? Не отправится к праотцам?

— Гарантирую. Хотите виски? Ну тогда я сам сорок грамм.

4.

Дома натянула дерюгу. Будто стекловолокно. Глянула в зеркало. Ба! Вылитое огородное пугало.

Легла на тахту. Стала вспоминать возлюбленных. Любопытно, что ни одного из них она в гробу не видала. Все они как-то умудрялись отходить вдали от нее.

Сколько же еще лежать в этом колючем скафандре?

Отмучалась часа два.

В дверь позвонили.

Приникла к глазку.

На пороге, переминаясь с ноги на ногу, стояла ее первая юношеская любовь, Олег Парамонович Байбаков. Мастер спорта по прыжкам с парашютом. Вот парашют-то его и не раскрылся где-то на полигоне под Воронежем. Было это тому лет двадцать назад.

— Кто? — прошептала Роза.

— Конь в пальто, — хмуро пошутил Байбаков.

— Ты же того?

— Живее всех живых. Отпирай, Розка!

Прикиду Розалии Олег не удивился. Только сыронизировал:

— Поступаешь в отряд космонавтов?

— Типа того…

— Ясно! А ведь парашют мой тогда раскрылся. Просто я хотел от тебя дистанцироваться.

— Повтори.

— Напрягаешь ты меня, детка. Энергетический вампир ты. Вот!

— Зачем явился?

— Расставить все точки над «ё». Как знать, может зря я тогда тебя бросил.

— Погоди. Я переоденусь?

Роза вернулась в черных брюках и черной же водолазке.

— Прикид вампира! — усмехнулся Олег.

— Ах, так?! Траха не будет.

— Сам не хочу.

5.

И что вы думаете, к Розе вернулась вся гирлянда ее кавалеров. Они чуть расталкивали друг друга локтями.

Олег, Василий, Глеб, Георгий, Митяй, Егор… Всех и не перечислишь. Даже удавленный злой макакой, и тот оказался живой…

Конечно, Роза могла бы и не надевать этот дерюжный костюм, прервать череду возвращений гипотетических жмуриков, ан женское любопытство удерживало от опускания театрального занавеса.

А дальше стали воскресать из мертвецов ее родственники. Оказывается, они тоже сымитировали свою кончину, отписав Розе все движимое и недвижимое имущество.

— Баста! — удовлетворив дамскую пытливость, Роза ринулась к Сержу Лазуткину.

Тот в своих апартаментах ходил в черном трико с золотыми лампасами, посасывал чубук вишневой трубки.

— Иногда они возвращаются, — усмехнулся горько.

— Не хочу! К чёрту!

— Верните костюм.

— Вдруг они опять начнут умирать.

— Тогда оставьте. Придется только немного доплатить за аренду. Потяните?

Роза задумалась:

— Денег — как грязи… Есть тут один… Олег Байбаков. Мне он до сих пор люб.

— Вот и сойдитесь. Виски? Коньяк?

— Лечитесь от алкоголизма!

6.

Минул год с лишним.

Розочка выскочила за Олега замуж. Понесла плод. В крестные отцы решили позвать Сержа Лазуткина.

Как все срослось?

Очень просто.

Олег Байбаков попросил примерить чудо-костюм. Примерил. И тут с ним случилась метаморфоза. Он запил. Причем, по-черному. Выйдя из запоя, стал писать фантастические романы. Деньги обрушились, будто стихия Ниагарского водопада. Сам Голливуд, в лице Стивена Спилберга, проявляет интерес, предлагает переехать Лос-Анджелес на ПМЖ, пока, правда, только по зеленой карте.

Да! Чуть не забыл.

Роза отписала обратно всем воскресшим родственникам их жилплощадь. Зачем ей? Живая наличность и так капает. Гонорары мужа, скажем прямо, нешуточные.

Серж же Лазуткин со спиртосодержащими продуктами решительно завязал, перешел на кефир и квас. Порозовел, помолодел, что сказочный поросенок.

Глава 44. НОСТАЛЬГИЯ

1.

До сердечной тоски полюбил амстердамский район с экзотическим названием «Гусиные лапки». Всё тут напоминало Россию. Чахлые березки-осинки. Пруд с гусями-утями. Мрачноватые, из ржавого кирпича, двухэтажные дома для афропереселенцев, кажется, из Марокко.

Ностальгия… Почти по Тарковскому.

Антон доставал из авоськи две бутылки «Агдама», прикупленного здесь же, в городе на дамбах, в русском магазинчике «Нечаянная радость», расположенном рядком с православной церквушкой святителя Николая.

Как же он, горемыка, оказался на чужой земле, без права возвращения на отчизну?

Карьера Антона Борзова поначалу новогодней шутихой взмыла под облака. Подумать только, в мальчишеские 30 лет голландский дипломат. Он, он! Недавно еще гонявший голубей на Чистых Прудах.

В 35-ть его звезда, ослепительно вспыхнув, закатилась.

Антоша наливал до края стакана терпкий портвейн. Рывком выпивал. Первая рюмашка летит, как водится, соколом.

Рай прокатывался от желудка к мозгу.

Итак, из блистательного чиновника он превратился в заурядного алкаша, метущего метлой посольский дворик.

А вся байда началась с барышни Таты Шнырь, десантировавшейся из Винницы покорять квартал «Красных фонарей».

В одном из хрустальных окон этого содома и гоморры Антон увидел хохлушку с божественной грудью.Антоша был воспитан на высокой русской литературе, сразу же вспомнил нравоучительный роман «Воскресенье» Толстого.

«Девушку надо спасать!» — охолонуло.

Через месяц Борзов и Шнырь обвенчались в церкви святителя Николая.

Тата решила взять двойную фамилию — Шнырь-Борзова.

— Детка, это глупо! — темнел Антон. — Будто водевильная актриса.

— Но-но! Я дворянских кровей. А вот зачем ты мне подарил швейную машинку «Зингер», даже не знаю.

— Вспомни роман «Что делать», Николая Чернышевского. Блудливая девушка там стала строчить кружева.

— Фи! Я, прежде всего, женщина, а не швея-мотористка.

— Да ведь ты стояла нераскаянной Магдалиной у борделя.

— Ну и что?!

2.

Сидя в своем заветном закутке у камышей с «Агдамом», Антон увидел диковинное. По берегу пруда шел лысый босой гражданин с толстой витой свечкой. Одет с предельным минимализмом, хлопчатобумажные портки, роговые очки, босой. Торс голый.

— Господи, помилуй! — тихонько подвывал незнакомец.

Заслышав родную речь, Антоша вскочил с мшистого камня.

— Брат мой! Русак?

Очи свеченосца сверкнули:

— Некуда мне деться от хомо сапиенсов. Особливо русских.

— Ша! Видимо, с тобой такая же беда, что со мной.

Пришелец протянул стальную ладонь:

— Отставной кремлевский политтехнолог, Игнатий Кутузкин.

— Каким макаром в городе на дамбах? Отпуск?

— В изгнании.

— Врешь!..

Игнатий оказался креативным создателем устройства «Антикоррупционный писк». Созданным по аналогии с «Антикрысиным писком». Действие конструкции превзошло все ожидания.

— Уши мздоимцев какие-то другие? — конструктивно сплюнул Антон.

— Барабанные перепонки настроены на особую волну. Как радиостанции FM диапазона. Так вот, побежали орды. Опустел Кремль. Впереди всех летел кувырком сам президент РФ. Меня и поперли.

— Хорошо не законопатили в Матросскую Тишину.

— Предложили на выбор, либо солнечная Монголия, либо развратные Нидерланды. Надо было, конечно, мотнуть в Монголию. Все ближе к России. В Амстердаме небо не то. Чужое небо. Ну, а теперь ты, не тая ничего, расскажи как оказался в этом проклятом Богом месте.

3.

Босой россиянин участливо внимал. Потер острый кадык.

— О ностальгии просек. Сам такой же. Тату любишь?

— Избил всего раз.

— Причина?

— Швейную машинку «Зингер» снесла на помойку. А сама пошла в квартал «Красных фонарей». Хочет, мол, дарить людям чистую радость.

— Шалава! Скрутили тебя за семейный дебош?

— У них это живо. Оказался в голландском обезьяннике. С педиками и героиновыми торчками.

— Реакция президента РФ?

— Поперли меня из дипломатов в чмошные дворники. Почти таджики. Хотя я русак по крови. Борзов — фамилия.

— Грустная история… — Игнатий пошевелил посиневшими от холода пальцами ног.

— А то…

— Давай, знаешь, вместе вокруг пруда ходить. Со свечой?

— Зачем?

— В ожидании божественного преображения.

— Попробовать можно. Хотя босым ходить не хочу. Боюсь насморка, гриппа. Буду в китайских кроссовках.

— Лады. Свечек у меня прикуплен целый корабельный ящик. И все сплошь витые.

Посмотрели на черную утку, что была на траверзе с ними. Птица чего-то ждала. Наверное, дармового хлеба.

Антон сунул руку в походный рюкзачок, достал русскую ситную краюху, отломил, бросил.

Утка все сожрала, защелкала крыльями, а потом и говорит на русском:

— Харэ, ребятки, бузить! Хотите избавиться от ностальгии? Поменьше водки жрите.

— Вот оно! — побледнел Игнатий. — Тайный знак…

— Кря-кря! Пишите президенту РФ слезное письмо. Киньтесь в царские ножки.

— Пошлет нас на три буквы, — бурно сглотнул Борзов.

— Пишите!

Утка побежала по воде, взрывая лапками гладь, встала на крыло, сгинула за горизонтом.

4.

Отставной кремлевский нанотехнолог по первому образованию оказался зоологом. Подсказал идею. Письмо написал бок о бок, сидя на панцирной кровати в дворницкой сторожке. Антон медитативно играл на балалайке, он закончил два класса музыкальной школы им. Рахманинова, подавал надежды, да как-то все сошло на нет.

Поставили точку. Игнатий смахнул со лба бриллиантовый пот.

— Антоша, я что-то не вижу твою супругу. Тату.

— Умотала. Я крепко ее побил. Так сказать, зализывать раны. К маме Феклев Воронеж. Яблоки там у них уродились. В речке раки с мой локоть.

— Не трави душу. Люблю Россию. Давай еще раз перечтем.

Концепция послания отталкивалась от лабораторного опыта.

В вольер с пятью обезьянами помещали шест со связкой сочных бананов. Как только макаки пытались схватить лакомство, их окатывали из пожарного шланга ледяной водой. Операции повторяли трижды. Вскоре сидельцы утрачивали всякий интерес к аппетитной связке.

Затем одну макаку изымали, подсаживали свежую. Та сразу устремлялась к бананам. Сокамерники кидались ее кусать и бить. Обезьяна, понятно, тут же утрачивала интерес к яству.

Так из вольера изымали всех обезьян, обданных ледяной водой. Подсаживали свежих. Фрукты больше никого не интересовали.

— Просек?! — подмигнул Игнатий.

Антоша дернул балалаечную струну:

— Не особо…

— Чего понимать? Надо окатить русаков ледяной водой. В фигуральном плане, ментальном. Тогда они перестанут буянить, с требованием вкусной свободы.

— Гулаг? Расстрелы? Пытки?

— Типа того…

Борзов в сердцах оборвал струну:

— Тогда к черту твою байку с бананами!

— Заткнись и слушай. Ледяная струя должна быть нанотехнологична. Все должно носить гуманный оттенок.

— Не догоняю.

— Спецы с Лубянки докрутят.

Письмо ушло.

Вечером Игнатий протянул Антону новенькую домру.

— Играй на ней. Все-таки четыре струны — не три. Звук сочней, ярче.

5.

Президент Юрий Абрамкин позвонил сам. Лично!

— Вы что там, в Амстердаме, перепились? Пол сменили? — с левитановской отчетливостью произнес он.

— Ни боже мой! — в трениках с золотыми лампасами в струнку застыл Борзов. — Нам посоветовала прудовая утка.

— Перенюхали кокса?

— Черная утка! — выхватил трубку Игнатий Кутузкин. — В районе Гусиных Лапок. Там березки-осинки. Как в Новых Черемушках. Пили российский «Агдам».

— Гм. Утка говорила по-голландски?

— На чистейшем русском. С новгородским акцентом.

— Сидите на месте. Буду.

Юрий Абрамкин прилетел инкогнито.

Характерная деталь — в посольскую сторожку вошел в маске Буратино, из нагрудного кармана бумазейной курточки торчал золотой ключик.

Антон от испуга схватил домру, сыграл пару аккордов похоронного марша Шопена.

— Стоп машина… — прошептал президент, сорвал с себя носатую маску. — Ага! На алконавтов вы не похожи.

Вынул из кармана золотой ключик. Щелкнул. Появился огонь. Закурил сигарету «Друг».

— Мы такие… — приосанился Игнатий Кутузкин. — В адеквате.

Антон преданно перекатил желваки.

— Жену зачембил? — президент скосился голубым глазом на Борзова.

— Шарахнулась стерва в безоглядное блядство.

— Бывает… Приходила ко мне. Кинулась в ноги. Требует для тебя высшей меры. Мол, посадите его публично на Красной площади на кол. Или живьем в крутой кипяток.

— Не наши методы, — побелел Антоша.

— И я ей о том, — президент взял домру, погладил деку. — Домру люблю. Сам когда-то учился, да все позабыл. Кроме «Собачьего вальса» ни шиша не помню.

— Я научу, — потупился Антон.

— Не время! Ведите на свой пруд. Показывайте, мать ее так, заповедную утку.

6.

Президент РФ в районе Гусиные лапки очутился в маске Буратино. Антон и Игнатий в чем мать родила, точнее в русских тельняшках и китайских пуховиках. Антоша прихватил, понятно, домру.

Сели рядком, что молочные братья. Откупорили портвешок «Агдам». Юрий Абрамкин закурил сигареты «Друг». Борзов с Кутузкиным до рези в легких затянулись «Примой».

— Значит, почитаешь русаков за макак? — скосился на отставного политтехнолога Абрамкин.

— Это факт! Научный. Я об обезьяньем опыте.

Антон заиграл на домре «Катюшу». Душевно запел:

— Выходила на берег Катюша. На высокий берег, на крутой…

И утка появилась. Точнее, не утка. Два черных лебедя. Ой, много лебедей.

Они взмахнули крыльями и вышли на берег. Ударились оземь и превратились в известных фигурантов Болотного дела, зверски замученных кровавой гэбней.

Юрий Абрамкин нервически поправил нос Буратино:

— Где черная утка?

— Вели слово молвить! — заголосили новообращенные лебеди.

— И чего?

— Пусти нас на родимую землю. Бузить не будем.

— Иногда они возвращаются… — сплюнул Антон.

— Прости их, отец, — попросил Игнатий.

— Отец? — изумился президент.

— Вы же отец всех русаков. Попросту — папа.

— Прощаю, — взволнованно прохрипел президент. — Только не бузите боле.

— Не вопрос.

— Выходила на берег Катюша! — с вызовом запел Антон.

Лебеди-люди радостно подхватили:

— На высокий берег, на крутой…

Встали на крыло. Нет! Крыльев у них уже не было. Просто пошли по направлению к кремлевским звездам.

Глава 45. КОРОЛЬ ИНКОГНИТО

1.

Практику частного сыщика я забросил. Однако дело Мити Балыкина, давнего моего приятеля, заставило закусить уздцы.

Зачем его убили? И почему закатили такие дивные похороны?

Итак, все по порядку.

Дмитрий окончил высшее мореходное училище. Ходил по морям-океанам начальником радиорубки. Морзянка перестала быть актуальной. Балыкин спустился на землю. Устроился в московское речное пароходство ремонтником навигационных приборов.

Накатила помойная перестройка. Митя развелся с женой Людмилой, благородно оставил ей двухкомнатную квартиру у Речного вокзала, сам же перебрался в крохотную комнатушку на Баррикадной. По утрам слушал, как трубят половозрелые слоны и цокают полосатые зебры в соседнем зоопарке.

Думал — товарищ сопьется. Не тут-то было! Митька обложился книгами по эзотерическому знанию, зачем-то стал зубрить португальский и монгольский языки.

Когда я приходил к нему с батоном «Докторской колбасы» и шестью пузырями «Жигулевского», он встречал меня с королевским величием, не хватало только горностаевой мантии и скипетра. А ведь спал на панцирной кровати. Стены его конурки оклеены линялой газетой «Завтра».

— Ты знаешь, Арчи, — огорошивал с порога, — на меня вышел сам султан Брунея.

— Вот как?!

— На коленях молит расширить Панамский канал.

— Зачем?

— Узок для судоходства.

— Берешься?

— Погоди… Султан готов сбросить на мой счет два миллиарда зелени.

— Так берешься или нет? — мрачнел я.

— Хватит ли этой суммы? Надобна калькуляция.

2.

После расширения Панамского канала Мите поступили заказы не менее глобальные. Гастроли Большого театра на Огненную Землю. Депортация Бразильских коррупционеров на Марс. Срочная смена пола президента Бельгии.

— На моем счету уже триллион долларей! — щурился Балыкин.

Я всплеснул руками:

— Зачем же тогда обитаешь в коморке?

Митя склонял седеющую голову:

— Я король инкогнито.

— Чего король-то?

— Мира!

Сладостен же, верно, венец величия. Представлять себя почти Богом. Сказка!

И вот моего дружка замочили…

Буквально за месяц перед гибелью он перебрался в роскошный арбатский особняк. Откуда у него нашлись такие деньги? Сомнения мои, повторюсь, подхлестнули сами похороны. По всему периметру Кунцевского кладбища стояли секьюрити с рациями в ухе. Когда я, пользуясь поддельным удостоверением сотрудника администрации президента РФ,пробрался к усопшему, то увидал все сливки земного шарика. Короля Бразилии и президента ЮАР, Арнольда Шварценеггера и Брэда Питта, патриарха Всея Руси Никодима и Филиппа Киркорова. С переливчатой истерикой в горле рыдала Мадонна. Глава Пентагона Джон Смит бился лбом о замшелый дуб.

— Ага! — внутренне возопил я. — Нет дыма без огня. Он и впрямь был инкогнито.

Небольшая ремарка.

Некоторые сыскари предпочитают собак, я же выбираю кошек. Точнее, котов. Кота Муската. Он таец. С черной мордочкой и хвостом.

Я выпустил котяру из сетчатой сумки.

Напутствовал его: «Иди, брат! Все разнюхай…»

Кот брызнул в кусты.

3.

До вечера Мускат так и не объявился.

Сгинул!

Я же, как только солнце померкло, приступил к раскопке могилы.

Саперной лопаткой работал с яростью лютой. Скоро достиг крышки мореного дуба.

Распахнул.

Митя лежал как живой.

На щеках его матово серебрилась щетина.

— Кто же тебя ухайдокал?! — вскричал я.

Дима поднялся. Стряхнул с пиджака комья земли:

— Никто! По методу йогов я могу останавливать сердце.

Помолчали.

— Вот оно что… Зачем же тогда весь маскарад? Главы правительств? Элитные педики? Не хватало еще трансвеститов.

Балыкин достал из-за пазухи кота Муската:

— Забирай. Он сейчас, правда, находится в состоянии каталепсии. Ничего, оклемается.

— Как он-то попал в могилу? В гроб?

— Разве ты не знаешь, что тайские коты находятся в прямом родстве с кротами?

— Мяу! — заорал мой кот, пуча голубые глаза.

— Ты, Митя, к шаману не ходи, должен обстоятельно объясниться.

— Арчи, веришь хоть теперь, что я — король мира?

— Все может быть.

— Нет, это точно! Погоди… Тут рядом с погостом есть кабак «Ночная сова». Пойдем туда, я тебе расскажу все в деталях.

4.

«Ночная сова» будто ждала нас для конфиденциального разговора. Пусто! Посетителей отпугивало соседство погоста. В окне все кресты да кресты. Не до пьяных взвизгов и разудалого блядства.

Мы сели в уголке, под пыльную пальму, хотя кроме усатого официанта и метрдотеля с сивыми бакенбардами, да скромного румынского оркестра никого не было.

Метр тотчас идентифицировал статус Балыкина, шмыгнул к нам со склоненной головой.

— Что господам угодно?

Митя предвкушающе потер ладони:

— Что-нибудь погорячее. Я будто, фигурально выражаясь, из могилы. Борщ какой-нибудь с бараньими ребрышками. Шашлык с томатами. Огненный пунш, например.

— Коту?

Я погладил Муската по кофейному загривку:

— Настрогайте ему свежего мяса. Можно куриное.

— Вас понял! — метрдотель достал из нагрудного кармана изумительной белизны платок, обмахнул плечо Балыкина. — На вас, извиняюсь, чернозем или суглинок.

— Московский суглинок.

Когда вельможная спина метра мелькнула в проеме кухни, я схватил друга за руку.

— Говори!

— Давай дождемся еды. Кстати, я забыл заказать водку.

Дмитрий щелкнул пальцами официанту:

— Нам еще водки.

— Включая кота?

— Он трезвенник.

— Мяу! — заорал аскетичный Мускат.

Когда на столе появились яства, Балыкин заговорил.

— Этот похоронный карнавал понадобился для подтверждения моего международного статуса. Раз в год, по негласному Уставу, так делать положено.

— Само собой… — впился я зубами в сочное баранье ребро.

Мускат с чавканьем жрал строганину.

Рывком выпили. Закусили.

Огнедышащий борщ из кубанского барана был отменно хорош. Знатен оказался и шашлык по-чеченски, с истекающим соком томата. А чистая, как слеза, беленькая?

5.

Тут в зал, под румынский оркестр, в бушлате и кирзе гробовщика, облепленный весь желтой глиной, вошел патриарх Всея Руси, Никодим. В пружинной раскоряке отправился прямиком к нам, оскалил зубы:

— Я так и решил, Дмитрий Алексеевич, что вы именно здесь.

— У меня, извините, приватный разговор, — насупился Митя.

— Так и я с личным.

Никодим повернулся к барной стойке, щелкнул пальцами:

— Гарсон, мне графинчик виски и рагу из козла.

— Какого козла? — подскочил холуй, с крахмальным полотенцем, переброшенным через локоть.

— Магаданского тащи. Или какой там?

— Мигом-с!

Я сидел ни жив ни мертв. Не каждый день видишь рядом с собой звезд православного небосклона.

Мускат, аккуратно откушав и вылизав тарелку, свернулся клубком, смежил очи.

Я нервно зевнул.

— Так что там у вас? — Балыкин огорченно махнул рюмку водки.

Подоспел гарсон с радужным хрусталем бокалов, с ароматным козлом.

Никодим незамедлительно выпил. Скинул на пол бушлат. Под ним оказалась белая рубашка, прошитая у воротника замысловатой крестецкой строчкой.

— Господин Балыкин, откажитесь на фиг от своего трона. Зачем он вам? Ась?

Митя, будто глотнув скипидар, поморщился:

— Вы предвосхищаете мои чаяния. Именно об этом я и хотел говорить со своим приятелем. Кстати, знакомьтесь. Частный детектив Арчи Крюгер.

— Это псевдоним… — я насторожился.

— Вернемся к нашим баранам! — Никодим нанизал на серебряную вилку изрядный кус магаданского козла.

Митя протер салфеткой губы большого и властного рта:

— Устал я, дорогой патриарх Всея Руси, от своего вип-статуса. Сами знаете, когда сидишь наверху — вокруг мертвяк, солончаки, пустыня.

— Понимаю. Не люди, одни челобитчики! — дернул кадыком Никодим.

— Зачем меня заставили переехать в этот дорогущий особняк на Арбате? Обойдусь я без джакузи и писсуара с музыкальной подсветкой! Верните мне мою ободранную комнатушку на Баррикадной.

— Не вопрос! — подмигнул Никодим. — Вы в мою пользу откажитесь.

Тут в зал пестрой гирляндой завалила вся хай-тусовка.

Кто именно?

Мата Хари… Нет, ее решительно не было. Я увлекся.

Президент РФ, Мадонна, Бред Питт, глава Пентагона Джон Смит, Арнольд Шварценеггер… Потом какие-то японцы, индусы, зулусы и даже, кажется, китайцы.

Митя стремительно выпил.

— Ребятушки! Козлятушки! — провозгласил он. — Как вы кстати… Подскажите, в чью пользу мне отказаться от статуса короля инкогнито.

— В мою пользу… — нахмурился Никодим.

— Это как сказать… — повел литыми плечами Шварценеггер.

— Лично я верю в каббалу! — эротично пискнула Мадонна.

6.

Что говорить… Митя покинул свои чудные чертоги на Старом Арбате. Вновь стал обитать в чмошной комнатушке на Баррикадной.

— А помнишь, я был королем мира? — Балыкин разливает по граненым стаканам «Агдам», принесенный мной в драной советской авоське.

— Такое не забудешь…

Балыкин по-лисьи щурился:

— Арчи, хочешь я похлопочу? И корона опустится именно на твою голову.

— Зачем мне?

— В этом статусе есть несомненные плюсы.

— Ты ж отказался…

— Однако я не отрекся от банковских вкладов в сотне банков. Я богат, что Брунейский султан.

— И живешь здесь?

— Это, Арчи, мой стиль жизни. Мой, если хочешь, конёк.

— Допустим… А кто сейчас король инкогнито?

— Поговаривают, корона перешла к псу президента РФ, болонке Долли.

— Мяу! — заорал кот Мускат.

— Простой болонке?! — озадачился я. — Такая корона больше подошла бы к лицу, прости, к морде Муската.

— Кто спорит, чувачок. Могу похлопотать.

Глава 46. ЗВЕЗДА СОЦСЕТЕЙ

1.

На главной странице ФБ Люся Мажор лежала полуобнаженная среди морских звезд.

Странная фотка!

Если не сказать больше…

Звезда — пентаграмма, знак Сатаны, Люся же была египтологом, изучала гробницы.

Надо бы Федору держаться от Люси подальше, а он в соцсетях обменялся с ней номерами мобилы.

Мажор позвонила первой.

— Чего такой робкий? Всё молчишь. Ботаник?

— Немного.

— Я к тебе с деловым предложением. Мы на ты? Да?

— Работа у меня есть. Сисадминам платят. Пока.

— Дослушай! Это парни с самого верха. Видимо, им понравилось мое погоняло — Мажор. Вот они и предложили мне нарыть контент для сайта «Радость моя».

— Целевая аудитория?

— Тинэйджеры. Молокососы. А то ведь на улицу выйти жутко. Сплошь негатив. Торчки. Поножовщина. Гопота. Пивные упыри. Да что говорить, легендарное блядство.

— Идея, думаю, здравая.

— Короче! На меня вышел Самуил Жабий, психоневропатолог Кремля. Именно он будет куратором проекта. Предлагает встретиться в ближайшее воскресенье, в полдень.

— Где?

— Кафе «Плакучая ива», на Чистых Прудах.

—Ок. Знаю.

Люся положила трубку.

У Федора Шерстюка гулко заколотилось сердце. Предчувствовался свежий поворот сюжета. Все дни он проводит за компом. Остро не любит людей. А вдруг, блин, через этот сайт полюбит? Тем самым опровергнет фразу Камю: «Ад — это другие».

2.

Федя ехал в метро, корчась от боли. Какие кругом лица… Злобные хари! Как же их легко любить в 2D, на плазменной панели монитора. А здесь они в 3D, со всеми телесными изъянами и с чумовым амбре.

Людмила Ивановна оказалась сорокалетней женщиной с худым бледным лицом. О былом телесном великолепии сигнализировали лишь длинные ноги в черных колготках.

О, как же врет Facebook!

— Вот он какой, Федор Шерстюк! — Люся вскочила из-за стола. — Совсем молоденький.

— Уж извиняйте…

Г-жа Мажор пила ярко желтый апельсиновый сок, курила тонкую пахитоску.

Федя сел на дюралюминиевый стул, потер глаза.

— Я бы кофе выпил. Надо взбодриться.

— Гарсон! — крикнула Люся. Тронула Федю за локоть: — Что такой смурной? Не выспался?

— Мне с живыми людьми как-то неловко.

— Бывает… Где же Жабий? Попал в пробку? Ты где учился?

— В МГУ. Астрофизик. Закончил с красным дипломом.

— Умница. А мне уже 42. В мамочки тебе гожусь.

— Ну, и скажешь. Ты весьма сексапильна.

— Правда? — Людмила отмахнула с глаз огненно-красную челку. — Ты, верно, девственник?

— В точку.

— Легко поправить. Ага… Вот и Жабий!

По проходу уткой переваливался человек кг под 140. Клетчатым платком вытирал мясистое лицо.

3.

Голубые глаза кремлёвского пузыря глядели елейно.

— Завидую вам черной завистью. Молодые, красивые… А я уже одной ногой в сырой могиле. Ждет меня там гробовой червь. В наличии диабет, грудная жаба, прости господи, тремор.

— Вы еще ничего, — щурилась Люся. — Огурцом!

— Куда там! Иногда приступы кровохаркания. Туберкулез, наверно.

— Плохи ваши дела… — пробормотал Федя.

Очи Жабия согнали медовую поволоку:

— На жалость не давлю. Мне всего 52. Жить да жить. Нарожать, бляха-муха, детишек. Однако прочь досужие бла-бла. Поговорим о деле.

Самуил выудил портмоне крокодиловой кожи. Пощелкал по нему широким ногтем.

— Сам аллигатора завалил в долине Нила. М-да… Гонорар вам решили положить царский. Дело-то доброе, сайт «Радость моя». Гарсон! Свежеотжатый ананасовый сок. И поживей, голуба.

— Я уже читаю труды Оптинских старцев, — помадой марки «Красный русский» Люся поправила губы.

— Направление верное, — насупился Жабий. — Где же сок?! Гарсон!

Сок явился.

— Каков задаток? — Людмила швырнула тюбик помады в сумку.

Жабий одну хрустящую пачку пятитысячных протянул Люсе, другую Феде.

— Это только начало. Надо вдохнуть в россиян добро. Ведь кругом морды с полотен Босха и Брейгеля. Жутко выйти из дома. Сожрет, не чихнув, московское шакальё, с потрохами.

4.

«Секс — это что-то божественное!» — думал Федор Шерстюк, лежа в кровати г-жи Мажор, разглядывая на лепном потолке крылатых попастых ангелов.

Люся вернулась из ватерклозета. В сумерках лунной ночи возраст ее не заметен. Силуэт будто с холста Рубенса. Особенно грудь. Упругая, нежная, с торчащими вверх сосками.

Богиня села на край тахты. Выбила из пачки «Мальборо» сигарету. Призрачный дымок потянулся в форточку.

— Ну, как я, цыпа, тебе?

— Готов еще раз.

— Придержи коней. Нарезвимся. Скажу откровенно, мне этот сайт нафиг не нужен. Просто я запала на тебя в паутине. С такой милой мордашкой, худыми плечами… А тут подвернулся этот кремлевский жиртрест.

Федор сокровенно погладил Люсину грудь. Бархат? Атлас? Шелк?

— Ты рожала?

— Именно ты мне подаришь маленького.

— Знаешь, а меня затея с сайтом греет. Через него сам излечусь от злой мизантропии.

— Мяу, — заскочил на кровать черный толстый котяра.

Люся пощекотала кота за ушком:

— Знакомься, мой кот Бегемот. Обожаю Булгакова.

— Не читал.

— Такой темный?! Ложись ко мне под бочок. Расскажи о себе.

— У меня эрекция.

— Ой, как некстати. Хотя… Ты мое солнце!

5.

Утром, в потоках безудержного солнечного света, Федя подивился квартире. Точнее, её начинке. В центре зала возвышалась в рост человека стеклянная пирамида с ширмой у входа. На выпуклых обоях причудливый подводный мир, морские звезды, мурены, зубастая акула с косыми от ярости буркалами. Абажуры ламп в виде толстенных рыб с вытаращенными очами.

— Какая, Люся, у тебя фантазия! — Федор поежился, кивнул на лампу. — Не страшновато?

— Привыкла… Наследство бабки Маруси. Она была главным энергетиком «Южморгеологии».

— Пирамида ее?

— Моя… — Людмила отбросила ширму, вошла в домик матового стекла, подвернув под себя ноги, села в позе лотоса на узорчатую подушечку. Сложила на груди ладонь к ладони. — Здесь медитирую.

— То-то на FB ты лежишь средь морских звезд.

— Ага.

— А ты в курсе, что звезда, пентаграмма — знак Сатаны? Изобретение древних египтян, творцов пирамид.

— В сатанистки меня не ряди. Я близка православию. Точнее, мультиконфессионна. С симпатией отношусь к любой вере.

— Ты же египтолог.

— Православный египтолог. Ха-ха. Почти.

В пирамиду величаво вошел перс Бегемот, прижался к хозяйке, застыл в молитвенной позе.

Не нравился Феде этот кот. Ой, не нравился! Как пить дать, выходец из иных сфер. Инфернальных.

— С симпатией относишься и к вере сатанистов? — спросил горлово Шерстюк.

— Уверена, и у них есть рациональное зерно.

Грянул телефонный звонок. Люся включила мобилу на громкую связь. Из трубки раздался задыхающийся от жира голос Самуила Жабия.

— Приступили к работе? Или конь не валялся?

— Зачем спозаранок звоните?

— Я над сайтом мозговал целую ночь. Могу подсказать идеи.

— Пожалуйста.

— На меня вышел сам президент. Просит активизировать процесс. Так что, шутки в сторону. И никакого секса с программистом.

— Не ваша забота. Говорите идеи.

— При личной встрече. Жду вас сегодня в новом кафе «Подвалы Лубянки». Чао. Пока! Или как там теперь говорят? Чмоки-чмоки.

Жабий нажал кнопку отбоя.

Люся отбросила мобилу:

— Мерзкая личность! Соответствует своей фамилии. Жаба! Может, вернуть аванс? Ну, его нафиг?! Свою «Радость мою» мы уже получили.

— Лапушка, у меня снова эрекция…

— Ты мой кролик.

6.

Прошло три года.

Грянула украинская революция.

Самуил Жабий каким-то боком оказался одним из ее негласных лидеров. После ареста в Москве всплыли его коррупционные делишки. Поехал по этапу г-н Жабий проветриться в Магадан на пяток лет. Быть может, при суровом климате и экономном питании он избавится от тирании диабета и злосчастного тремора.

А что же Люся и Федя? Что кот Бегемот? Что, наконец, с мажорным сайтом «Радость моя»?

Финансирование после ареста Жабия, понятно, прекратили. Все данные стерли. Спецы с Лубянки заподозрили, мол, интернет-ресурс создан лишь для разжигания революционных бредней и ядовитых террористических поползновений.

Однако друзья на этом сайте изрядно подзаработали.

Хотя какие друзья? Любовники! Федя даже предлагал Люсе выйти за него замуж, да та отказалась. Сослалась на возраст. Уже старенькая.

— Да не нужна мне молокососка! — молитвенно складывал на груди руки Шерстюк. — Ты дашь любой барышне фору.

Людмила, закинув очаровательные ножки в черных лосинах на спинку дивана, курила тонкую египетскую пахитоску. Кот Бегемот лежал у нее на животе, кривил толстую морду от дыма.

— Милый мой зайчик, неужели не врешь?

— Ты перевернула мою жизнь. Теперь я не боюсь людей. Монитор ненавижу! В настоящий момент не подпишусь под фразой дурака Камю: «Ад — это другие». Дурак этот Камю, дурак и фразер.

— Человек — венец творенья? — Люся пустила к абажуру-рыбе колечко ментолового дыма.

— Мне теперь всех жалко. Причем жалко реальных хомо сапиенсов, из плоти и крови. А не эти чмошные цифровые тени на плазменных экранах.

— А я больше звездой соцсетей быть не хочу… — Люся помассировала свою левую грудь. — Климакс у меня, что ли?

— Рыбка моя! — кинулся к ней Федор. — Какой там климакс? У тебя ментальность семнадцатилетней.

— Милый… Поцелуй меня. Здесь.

— Сейчас! Я так полюбил реальную жизнь! С ее картинками, звуками, даже запахами.

— Поцелуй же.

Федор нагнулся.

Кот Бегемот спрыгнул с живота хозяйки, обиженно зацокал коготками на кухню, затрещал рыбными кубиками из тихоокеанской форели. Ревновал хозяйку.

После мажорного лобзания в голове все смешалось.

— Чувствую себя блудливой Клеопатрой! — Люся поправила свой огненно-рыжий чуб.

— Давай, только уберем эту идиотскую пирамиду, переменим обои, абажур… И я тебе обещаю грандиозные секс-каникулы. Кота Бегемота бы еще кому сбагрить.

— Кота не тронь!

— Или его кастрируем.

— Отзынь, а?! Кот — святое.

— Наверное, ты права. Кстати, я стал читать Булгакова.

— Ну и?

— Понятно откуда у тебя любовь к кошкам.

— Мой ты котяра! Ладно, так и быть, уговорил. Бери меня в жены.

— Радость моя! Навеки!

— Будь, лапа, поосторожней с такими фразами.

— Что же, мне врать?

— Молчи…

Глава 47. ЖДУ ВАС В «ОБЛОМОВЕ»

1.

Предложила встретиться в ресторане «Обломов», что на улице 1905 года.

— Я не Ротшильд… — уныло пробормотал Кузькин.

— Зато я при деньгах. Устроим желудочную фиесту. Как же я обожаю ваш текст!

Телефон певуче дал сигналы отбоя.

Антоша почесал плешь, покрывавшую, будто кардинальская тиара, его еще отнюдь не старую голову. 44 года. Поздненько он решил переломить свою судьбу. Хотя и Стендаль начинал в сороковник.

Прославленный глянцем ресторан «Обломов» поразил нищетой. Щелястый, дурно крашеный, пол. Гардеробщик с сизой мордой алкаша. Метрдотель того хуже, с физиономией серийного убийцы, откинувшегося со строгача. По стенам какие-то мутно-коричневые полотна в расфокусе, чахлые кораблики плывут по грязно-бордовой воде.

Павлины Ивановны не было. Антон добрался раньше условленного. Ничего! Пока оглядимся. И что, спрашивается, этой литагентше от него нужно? Конечно, это развод на бабки. Так ведь он не богат. Кое-что, конечно, скопил, верстая для богатеньких буратин журнал «Яхты&Виллы».

Неужели Павлину смог зацепить его романа «Метафизика любви», размещенный на сайте kuzkin.ru? Заходов на этот текст раз-два и обчелся. Коменты один другого глупее. Что делать? Приходится жить в эпоху торжества одноклеточных. Им не до тончайших нюансов и глубинных подтекстов.

— А вот и я! — за стол, громыхнув стулом, села субтильная черненькая женщина. Дернула энергично плечом: — Точность — вежливость королей. Не так ли?

Антон скосился на фальшивый «Ролекс». Минута в минуту!

Павлина застучала по дубовой столешнице алыми коготками:

— Мы с вами, Антоша, горы свернем. Станете у меня вторым Стивеном Кингом. Куда там глупышке Донцовой!

Полистала тяжелое меню, обтянутое в свиную кожу.

— Вы уже выбрали блюда? Тогда доверьтесь мне. В этих кулинарных пенатах баснословно дорога даже картошка в мундире.

Антон облизнулся.

— Гарсон! — Павлина щелкнула пальцами.

Кто она по национальности? Цыганка? Еврейка? Ассирийка? Скорее, марокканских кровей. В упрямых и изящных скулах есть что-то арабское, кочевое.

Подскочил метр в жемчужной бабочке, с мордуленцией серийного убийцы.

Затараторил:

— Сегодня в наличии уточка по-амстердамски. Вологодский хряк в мадридском остром майонезе.

— Тащите всего по чуть-чуть, — Павлина сверкнула черными, что маслины, глазами.

— Оплату принимаем только живой наличностью, — испугался холуй. — После крушения банков. Войдите в наше положение…

— Брысь! Денег как грязи!

2.

Павлина нарезала аккуратными ломтиками окровавленный бифштекс:

— Природа литературного успеха, да и любой удачи, согласитесь, от чёрта.

— Вот как? — алчно впился в баранью лопатку беллетрист.

— Мы живем в обществе лысых обезьян с мобилами, ноутбуками, ну и так далее.

— У вас сатирический взгляд на вещи.

— Зато честный! Успех — это массовый психоз. Поверьте мне, тертому калачу, чужое творчество никому не нужно. А надобно только одно, усиление любви к себе единственному.

Антон с блаженством глотнул клюквенный морс:

— Смешно говорите…

— Вот договор. Будьте добры, поставьте здесь закорючки.

— Сколько хотите себе? — сощурился Антон.

— Фифти-фифти.

— Обычно агенты, насколько я знаю, ограничиваются десятью процентами.

— Не будьте скаредой, — Павлина выловила из дамской сумочки портсигар с перламутровым павлиньим глазом. Достала изящными пальчиками тонкую папироску. — Буду откровенна, ваш роман «Метафизика любви» требует кардинальной правки.

— Кардинальной?

— Правку я сделаю.

— Нет уж, позвольте! — вскочил Антон.

— Сядьте! Повторяю, любой успех от беса, — Павлина звучно щелкнула пальцами и превратилась в грудастую блондинку с ожерельем из брюликов.

Антон Павлович сел.

— Зачем я-то понадобился? — пробормотал сочинитель.

— Вы чисты, что эмбрион. Почти не родились.

— Опять оскорбляете?

— Ни-ни. Вы кусок чистой глины. Вылеплю из вас что хочу. Литературного Аполлона, Зевса.

3.

Чудное преображение маленькой брюнетки в крупную блондинку было зорко подмечено персоналом «Обломова». Слухи о всесильной литагентше давно курсировали по Москве. Дело в том, что весь персонал ресторана грезил о писательской славе.

Например, метрдотель Иван Кряквин, вопреки облику серийного убийцы, отличался тонкой и возвышенной душой, хотел стать маринистом и писать в стиле Александра Грина.

Гардеробщик Эммануил Бломшиц, наперекор внешности угрюмого алконавта, не брал в рот спиртного. По ночам он писал атеистические романы в духе вольнодумца Вольтера.

Рыжая официанта Надежда Бабочкина строчила повести из жизни енотов и бобров, предавалась сладчайшим мечтам повторить судьбу Михаила Пришвина.

Раздатчик пищи Федор Михайлович Каторжанкин создавал вербальные полотна в жанре Альфреда Хичкока.

И т.д. и т.п.

Так вот… Дискуссия привлекла всеобщее внимание.

— Беседа ваша нас крайне заинтересовала, — склонил набриолиненную голову метрдотель.

— Каждое лыко в строку! — с легкой истеричностью захохотала Бабочкина.

— Хотелось бы тормознуть на деталях… — взволнованно икнул гардеробщик.

— Жутких деталях, — угрюмо пробасил Катаржанкин.

— Всякой твари по паре, — усмехнулась Павлина. — Такое сотрудничество, признаюсь, не входило в мои планы.

— Жажду написать роман о белорусских зубрах! — пискнула Бабочкина.

— Тогда, конечно… — Павлина вновь щелкнула пальцами, вернув себе облик брюнетки.

Раздатчик пищи Федор Михайлович троекратно перекрестился.

— Извольте, без крестных знамений, — поморщилась агентша.

— Я в Бога не верю, — сплюнул под ноги гардеробщик Эммануил Бломшиц. — Опиум он. Даже гашиш. Типа русской сивухи.

4.

Павлина провела эдакий мастер-класс. Рассказала о причудах стиля, богатстве и скудости языка, о десяти сквозных мировых сюжетах, о чувстве воздуха в диалогах. Потом из сумочки достала договоры, ФИО клиентов туда уже были вписаны.

— Так и в Бога поверишь… — поморщился Бломшиц.

— Дурак… — поправила зазывные груди Бабочкина.

— Закажем теперь обед «знатён»! — подмигнул метрдотель Кряквин.

— Сыта по горло! — резко встала Павлина. — Друзья мои, по приходу домой сразу садитесь за стол и марайте романы. Успех, уверяю вас, придет оглушительный. После, конечно, моей сокрушительной правки.

Антон Кузькин протер глаза:

— Мне кажется, я сплю.

— Все полученные гонорары я отдам на улучшение содержания зеков, — дернул кадыком Каторжанин.

Литагентша положила ладошку на плечо Кузькина:

— Проводите меня? Погодя мерзкая, скользко. Боюсь упасть.

— Не вопрос.

Сердечно попрощавшись, парочка удалилась.

— Вообще-то меня Катей зовут, — на улице 1905 года сказала, видимо, дьяволица. — Можно попросту, Кэт. Когда же московские власти перестанут посыпать лед зернистой солью? Какие расходы на туфли!

— Такси! — крикнул Антон.

Притормозил желтый «Форд».

В салоне тепло. Играл медитативный латиноамериканский джаз.

Кэт обняла Антона:

— Хочу согреться. Вся дрожу. Потрогайте сердце.

Кузькин резко отодвинулся:

— Почему не по сезону одеты?

— Переходи на ты.

Таксист, седой дядька в пушкинских бакенбардах, повернулся:

— В багажнике у меня есть овчинный тулуп.

— Не надо, милейший! — Павлина безоглядно поцеловала Антошу в губы.

5.

Квартира на Чистых Прудах поразила минимализмом. Будто здесь обитала не молодая чертовка, а затхлая бабушка, переводчица, скажем, с сербского на албанский.

Антоша вертел головой. Никакой бесовской символики. Ни зловещих пентаграмм, ни аэродинамических метел.

— Всё это временно, — Кэт поправила чуб. — Что-то зябко! Хлопнем коньячка?

— Я спец по водке.

— Нет, только коньяк. Такой ты не пил.

Кэт свернула в боковую дверь, вернулась в голубом пеньюаре с летящими на груди белоснежными аистами. В руках хрустальный графин с темно-янтарным напитком.

— Армянский? — усмехнулся Антон.

— Из Марокко. Поехали?

— Вздрогнем!

Да, такого напитка Антоша Кузькин еще не пивал. Вулканическая волна прокатилась по жилам. Кэт ему показалась даже славной. Хотя в глубине души он предпочитал не черномазеньких пигалиц, а крупных домовитых блондинок.

И секс случился высочайшего градуса. Не секс, тайфун!

Кэт пустила к ветхому и низкому потолку струйку слоистого дыма:

— Старый роман брось в камин.

— У меня нет камина. И ты же хвалила.

— Не важно. Говно романчик.

— Зачем так?

— Напиши-ка книгу в жанре Агаты Кристи. Таинственные убийства в яхт-клубе олигархов.

6.

И такой роман Антон написал. Название — «Конец под алыми парусами». Насытил прозу тонким эротизмом и жестким саспенсом.

Компактные томики в алой обложке со свистом разлетались в «Библио-Глобусе». Пресс-конференции, автограф-сессии, бесчисленные допечатки.

Кузькин расцеловал Кэт в обе щеки:

— Ты, мать, просто кудесница!

— Виновник торжества именно ты. Одним выстрелом уложил сразу двух зайцев.

— Почему двух?

— Всякий русак мечтает быть олигархом. Это раз. А два — каждый русак грезит о зверском уничтожении олигархии.

— М-да… Получилось спонтанно.

— Садись за новый роман. Назови его, скажем так, «Последний барьер». Суть в скаковых под кайфом конях. Наркотик в крови обнаружить не удается. Сыщик, вроде Шерлока Холмса, переодевшись в жокея, начинает расследование.

— Иди, сладкая цыпка, ко мне…

Пока же наши голубки занимаются любовью, самое время спросить: «А что же остальные незадачливые беллетристы из ресторана «Обломов»?»

С ними, будьте спокойны, все в порядке.

Итак!

Метрдотель Иван Кряквин написал лихую повестушку «Гибель в Бискайском заливе». Речь опять же шла об элитном яхт-клубе. Тут он, конечно, кое-что передрал из романа Кузькина. Плагиат снизил продажи, зато появился благожелательный отзыв в «Книжном обозрении» известнейшего критика Фомы Фомича Махнорылова.

Гардеробщик Эммануил Бломшиц сочинил философский трактат «Живым из жизни не уйти». Сочинен он был вязким и мутным языком и, конечно, не разгадан русской целевой аудиторией, зато охотно переведен на китайский и хинди.

Рыжая официанта Надежда Бабочкина накатала забойную книгу «Секс норильских енотов и барсуков». Книгу министерства образования РФ предложило для внеклассного чтения. Издана она трехмиллионным тиражом.

Раздатчик пищи Федор Михайлович Каторжанин переключился с зековской темы на детские стишата. Сочиняет не хуже Корнея Чуковского. Одну его песенку по вечерам, перед сном малышей, можно услышать по Первому каналу ТВ. Причем в исполнении самого Константина Эрнста.

Глава 48. ФРЕСКА

1.

Не был здесь 30 лет.

Как все изменилось и… будто застыло, эдакой мухой в янтаре.

Бывшая пожарная каланча превращена в храм. На дощатом домишке кичливая надпись — «Цифроград». Жалкие халупки и тут же замок из полированного кирпича местного нувориша.

Иван Пастухов спустился к озеру. Приставив козырьком ладонь, глянул на дальний Иверский монастырь. Купола пламенели золотом. Воздух напоен предвестием весны. Какой странный декабрь! Через пару дней Новый год, а снега нет, все стаяло, ласково тянет озерный ветер.

Пастухов приехал оформить в кадастровой палате документы наследства. Старинный дом бабушки Пелагии теперь его. И зачем он ему? 1902 года постройки, серый, обветшалый, со сгнившими окнами и полупровалившейся крышей. Однако бабушка завещала в дар и надо уважать волю покойной. Тем более, она была милейшей души человеком.

По улице Февральской, где расположен домина, Иван поднялся на Образцову горку. Во время стародавних зимних школьных каникул он здесь катался на финских санках с двумя краснощекими девицами… Их приводила ему бабушка Пелагея, мол, тебе 15 годков, довольно жить бирюком, крути, паренек, романы.

Покурил на верхушке горы, окинул взглядом Робинзона окрестность. Как же все хорошо! Пусть обветшалость. Пусть!

Спустился, зашел в родной сад. Кусты смородины и крыжовника вымерли. Вокруг кривых яблонь рассыпаны прелые плоды, изрядно поклеванные воронами. Лишь дуб, красавец дуб, в углу сада, у самого забора, кажется, совсем не изменился. Чуток подрос, заматерел, и только. Время для него, похоже, остановилось.

Иван Иваныч подошел к могучему дереву, обнял его, крепко поцеловал шершавый ствол, глянул на муравьиные шоссе, чуть не заплакал от радости встречи. Поднял с земли пару, заплесневелых желудей, сунул в глубокий карман дубленки. На память.

Номер «люкс» в гостинице «Валдай» он, конечно, заказал. Да уж больно хотелось переночевать в этой домине, напоминающей Ноев ковчег.

Дрова в сараюшке чудом сохранились. Растопит печурку. Махнет из фляжки чарочку конька. Укроется какой-нибудь медвежьей шкурой на древней кровати.

В комнате на втором этаже нашел примус. С керосином! Зажег его. Узорчатые тени заметались по потолку, оклеенному рыжей бумагой.

Ба… Что такое?

Как же он забыл эту фреску дальтоника дяди Вали?

Пастухов подошел к стене.

Что тут изображено?

Дом с черепичной крышей на берегу моря. Кусты авокадо и каких-то агав. Что-то буйно тропическое. В лазури же моря разрезает пенную волну белоснежный парусник.

Какая вулканическая энергия и азарт… Пусть все цвета и к чёрту спутаны.

2.

Иван поднес примус…

Кое-где фреска заплесневела. Ковырнул ногтем. Пенициллин? Вряд ли…

Экая, однако, фантазия!

Как хорош парусник. А это неистовство тропической растительности. И во всей фреске нежность, доверие к этому чумовому миру.

Надо на мобилу сфоткать. Показать сослуживцам. Пастухов служил в московском журнальчике «Пожарное дело». Фреска им должна приглянуться.

Иван шагнул к печке, подкинуть дровишек, повернулся к фреске спиной.

И тут что-то жесткое обхватило его за лодыжку, хрястнуло о стену и он очутился на снежной Образцовой горке. На финских санках везет розовощекую девчушку.

Какое-то странное ощущение…

Ваня стащил с левой руки меховую варежку. Глянул на ладонь. Ни одной морщинки! Святые угодники! Он ребенок.

Молодой снежок гладил лицо. Остановились у бабушкиного дома. Пелагея (тезка старушки) резвой козой соскочила с санок, обняла Ваню, чмокнула в губы. Шепнула:

— Мне кажется, лет через тридцать всё повторится.

— Что повторится?

— Всё!— поправила каштановый чуб. — Только вместо дощатой развалюхи я буду жить в замке.

— Ты, лапа, бредишь…

Нашел себя Пастухов лежащим на полу, под фреской. Висок саднило. Пощупал. На пальцах кровь. Налетел на стенной гвоздь наверно.

Срочно перебираться в отель! В этой халабуде жутко.

Утром же пошел по взгорку от озера, по ул. Гагарина, к ресторану «Дар Валдая».

Громадный, из желтого кирпича, возвышался замок. С колоннами и портиками. В попсовом псевдогреческом стиле. Чугунный узорный забор не мешал любоваться.

Во дворе кокетливо высилась красавица-ель, вся в серпантине, в дорогущих игрушках. Под елью, в размере 1:2, деревянная лошадь.

Ваня вспомнил, что грядет год именно лошади. Если не врут китайцы.

Вот будет хохма, если из этой домины выйдет 15-летняя Пелагея. Из его глюка под фреской.

И она вышла…

3.

— Пелагея! — ахнул Пастухов.

Девочка из-под насупленных бровей глянула на незнакомца. Поправила варежкой каштановый чуб:

— У мамы сейчас тайский массаж. Позвать?

— Пелагея?

— Чего Пелагея?

— Зовут тебя Пелагея?

— Матрена. В честь московской святой.

— Зови мать.

— А вы кто?

— Одноклассник.

Через пять минут на пороге выросла приземистая, с борцовским разворотом плеч, женщина. Лицо царственно властное. Маленькие деспотические руки.

Сощурила глаз:

— Вася Полетаев?

— Иван Пастухов.

— Не помню такого.

— Я не одноклассник. Мы с вами 30 лет назад катались с Образцовой горки.

— Так-так… Внук бабушки… Пелагеи?

— Ага.

— Попробую вам поверить. Проходите. Себя ведите корректно. Свистну в ультразвуковой свисток, примчатся бультерьеры-убийцы.

Вошли. Иван вертел головой. Искал неслыханное богатство. Нет его! Ни бронзовых павлинов-курительниц, ни персидских, ручной работы, ковров, ни золотых каких-нибудь канделябров. Вопиющая скромность… На полу домотканые половички. Совдеповская косая мебель. Засиженная мухами пластмассовая люстра.

Пили грузинский чаек с валдайскими сушками.

— Живу скромно, — Пелагея дула на блюдечко. — Зачем дразнить бедняков? Пустят еще петуха. Или взорвут.

— Однако внешний вид замка сигнализирует с точностью до наоборот. Это я о скромности.

— К нему привыкли. Так что вас ко мне привело?

— Фреска.

— Не догоняю!

— Фреска моей бабки Пелагии. Я под ней споткнулся, случились у меня глюки. И в них я был вместе с вами. На 30 лет моложе.

Пелагея подошла к хельге, со скрипом выдвинула ящик. Достала бархатный, посеревший от времени, альбом. Подсела к Ване.

— Может, здесь есть совместная фотка?

4.

Через четверть часа Пелагея все вспомнила.

— Ну, конечно! У Иверского монастыря мы миловались с тобой в сеновале.

— Да-да… Было. Ты, вижу, сейчас на коне? Судя по недвижимости?

— Какой там конь?!

Итак, пунктирно…

Пелагея по-молодости вышла замуж за полковника КГБ. В период гибели империи он заслужил погоны генерала ФСБ. Помог жене основать торговую фирму «Полушка». Потом Григорий Алексеевич налетел на чеченский нож. Конкуренты…

— У тебя есть что-нибудь выпить? — Иван потер кадык.

Пелагея, покачивая могучими чреслами, открыла бар, достала бутылку виски «Белая лошадь», сифон с минеральной водой. Плеснула в хрустальный бокал, пшикнула из сифона, протянула гостю.

— Какой ты нервный!

— Нервы ни к черту…

— Потом я родила дочку Матрену. Да ты ее видел.

— От генерала?

— Нет. Был тут заезжий гусар из столичной инспекции.

— Вот оно что… Ты гулящая, что ли?

— В рамках допустимых законом.

— Тогда ничего.

— Думаешь, фреска обладает магическим свойством?

— Пойдем, увидишь.

— Только отправимся в костюмах Снегурочки и Деда Мороза.

— Это зачем?

— В Валдае меня многие недолюбливают. Зависть! А сейчас по улицам шляется столько маргиналов под градусом.

Спускались по ул. Гагарина под ручку. Ни одного чела! Внизу вовсю распахнуто серое озеро, скованное ледком метра у самого берега. Вдалеке бодряще отсвечивают маковки Иверского монастыря.

5.

— Нагни голову. Здесь косяк.

— Какой жуткий дом!

— Кому бы продать?

— Ищи дурака…

Поднимались по лестнице на второй этаж, натыкались на какие-то гремучие ведра и разящие грабли.

— Сейчас зажгу свет.

Будто лампа Алладина воспылал примус. По сумрачным стенам шарахнулись тени.

Пелагея сорвала с себя белобрысый парик Снегурки:

— Где же фреска?

— Иди сюда. Вот!

— Ни хрена не вижу. Ближе свет! Ну и чего в ней удивительного?

— Заметь, дядя Валентин был стопроцентным дальтоником. А какое, ты приглядись, буйство красок!

— Что-то есть. Как закончил дядя?

— Его упекли в дурку.

— И на какой гвоздь ты наткнулся?

— На этот.

— На нем, верно, сушили лук.

— Или рябину.

— Подари ты эту халабуду муниципалитету.

Пелагея шагнула к выходу, споткнулась о половик, рухнула прямо затылком на Пастухова.

…Лежали они на духовитом сеновале под Иверским монастырем. Малиновым звоном заходился колокол.

— Господи, Боже мой! — Пелагея откинулась на ласковое сено. — Мне кажется, Ваня, мы с тобой не умрем. Будем всегда. И всегда юными.

— Это так. Знаешь, я опять тебя хочу.

— Неугомонный!

6.

Наряды Снегурочки и Деда Мороза оставили в доме.

После видения как-то уж всё было по барабану. Двум смертям не бывать.

На улице валил густой снег, упруго скрипел под ногами, не на шутку закрутила вьюга.

— Ты что-нибудь видел? — скосилась Пелагея.

— Нет, это еще не конец! — заиграл Иван желваками.

— Хотелось бы начать жизнь с чистого листа.

Раздольно ударил колокол храма.

Пелагея взяла Ваню под локоть.

— Мы с тобой пережили какую-то чертовщину. Заглянем-ка в церковь. Поставим Богородице свечку.

На башне храма отбили куранты огромные часы, прямо как из фильма «Назад в будущее».

Пелагея хмыкнула:

— Помнишь, в этом здании был районный Дворец Культуры? Над входом висел плакат с мажорным рабочим и дородной крестьянкой, да чмошным интеллигентом в очках.

— Как такое забыть! Я еще ходил на выступление Валерия Леонтьева. Он тогда потряс валдайских дам гульфиком расшитым жемчугами.

— А вечером, после танцев, в зале из угла в угол шныряли крысы! Перекрести лоб. Входим.

В храме до гулкости пусто. Трещали свечи. Монашеского вида девчушка торговала библейской литературой.

— Ой, что это такое? — Пелагея слева от алтаря увидела, будто источающую свет, икону.

Приблизились.

Иван прочитал старославянскую вязь:

— Богородица. Подательница ума.

— Хочу такую!

Вернулись к лавке.

— Подательницу ума? — насторожилась девушка. — Зачем вам?

— Говорите цену! — посуровел Пастухов.

— У этой иконы нельзя ничего просить кроме нежности.

— Я так и знала! — обморочно побледнела Пелагея. — Живу не так! Эти собаки-убийцы. Зациклена на бабле. Счета в дюжине банков. Сама же зачем-то кошу под голодранку. С дочкой почти не разговариваю.

— Берем!

Воцерквленная барышня нахмурилась:

— Денег я с вас не возьму. Пусть будет икона от меня, на память.

Шли по площади Свободы. Снегопад прекратился. Из-за облаков высунулось тусклое солнце. Спустились к озеру.

Пелагея дернула Пастухова за полу дубленки:

— А давай, Ванек, купим ситного хлеба, покормим у пристани уток. Их там развелось пропасть!

— Отличная мысль!

— А дом этот с фреской продай мне.

— Зачем тебе?

— Организую в нем сиротский приют. Денег у меня много.

— Пелагея, родная душа, икона работает!

— То ли еще, Ванек, будет.

Глава 49. ЦЕЛЕБНЫЕ ГРЯЗИ

1.

Сашенька отвечала за выдачу целебной грязи монастыря св. Феклы, расположенного в горах Кипра. Не сразу она здесь оказалась. Ой, не сразу! До этого у нее было шесть мужей, всё творческих профессий, мнящие себя, понятно, гениями. Все это в прошлом.

Грязь набиралась из-под гранитного пола храма стальной лопаткой. Раскладывалась в майонезные банки. Работа не трудная, почти медитативная, почетная.

— Вы мне, Александра Самуиловна, напоминаете паучиху, — говорил отец Иоанн, зорко наблюдая за ее манипуляциями. — Точнее, самку Богомола. Та, после любовного танца, напрочь отгрызает самцу башку.

— Клевета! — грязь была липкой, лилового цвета, никак не хотела отслаиваться в склянку. — Все мои супруги померли сами по себе. Руки не прикладывала.

— Прикладывали, прикладывали! Вы их губили… ментально.

— Тьфу, какие слова. Вы только гляньте в мой фотоальбом. Каждый мой супруг был абсолютно счастлив.

— Дождь будет… — батюшка глянул на небо в окошко. Маленький, с растрепанной рыжей бородой, он напоминал гнома из диснеевской сказки. — Гордыня в вас сидит. Чую нутром. А это, родная сестра моя во Христе, грех тяжкий.

— А сами-то! Вот что вы делали до пришествия в монастырь? Ага! Молчите?

— Почему же? Разрабатывал оружие массового поражения. Я же закончил МИФИ с красным дипломом. Фотка моя висела на Доске Почета.

— Мастырили ракеты с ядерной начинкой! — коршуном взвивалась Сашенька.

— Это так… Для субмарин. В этом, соглашусь, греха много.

Саша раскладывала баночки с грязью на кипарисовой лавке. Водой из чугунного рукомойника тщательно мыла ладони.

— Вы меня в богомолихи не рядите. Сами-то хороши.

— Так кто же вы?! — сверкнул Иоанн черными, что оливки «негро», глазами.

— Я? Пожалуй, чистильщик.

— Из американского блокбастера? Не понимаю вас… — Иоанн смущенно чесал рыжую бороду. — Знаете что… Пойдемте ко мне в келью. Угощу вас земляничным чаем из Пафоса, с гранатовым вареньем. Сам на досуге варил.

Саша насупилась:

— Негоже монашкам ходить по чужим мужским кельям.

— Забыли, что именно я должен наставить вас на путь истинный?

— Гранатовое варенье еще ни разу не пробовала.

— И альбом захватите. Расскажите подробно о мужьях. Возможно, на вас нет греха.

2.

Пили чай, трещали ванильными сушками, листали альбом.

— Даже не знаю, как и рассказать, — смеялась Сашенька. — Шесть супругов слились в один образ. Боюсь, всех имен не припомню.

— Начните с первого.

— Это проще. Первым был живописец Илья Ильич. Карьера его стартовала с подражания «Черному квадрату» Малевича. Потом пошло имитирование «Купания красного коня». Закончил же откровенной попсовой шнягой. «Розовыми котами», «Синими козлами» и т.д. Говорить тошно.

— Напрягитесь.

— Так-так… Изображал черных и белых лебедей на Чистых Прудах. А рядом отдыхающие плывут в серых плоскодонках.

— Мазня нашла спрос?

— Еще какой! Парочка картин висит в коридорах Президентской администрации. Кое-что прикупила пресловутая Третьяковка.

— Так что же приключилось с Ильичом?

— В один чудный июльский день он утопился в Чистых Прудах.

— Мама дорогая! Каковы мотивы?

— Батюшка Иоанн, какова доля вашего понимания всего сущего?

Священнослужитель дрожащей рукой отставил чашку:

— Один процент. Божья воля за портьерой тайны.

— Вот-вот. Утопить себя, как тургеневскую Му-Му, согласитесь, глупо и пошло.

— Чувствовал ли Ильич вашу заботу?

— Еще какую! Варила ему борщи со свежей бараниной. Стирала портки. Штопала носки. Даже пришивала, я не шучу, пуговицы.

— Вы бедно жили? Я о штопке носков.

— В такой примитивной работе я искренне находила женскую негу. Нечто в духе романов раннего Диккенса.

— Долго были вдовой?

— Пару месяцев. Утешил меня певец Антон Ангелович.

— Тот? Знаменитый?

— Ага.

— Как завершилась блистательная карьера Ангеловича я в курсе. Замерз на вершине Эвереста. Покорил и замерз. Как собака.

— Именно так. Духовно же он совершенно деструктировался. Начинал с резко сатирических песен, завершил слащавой лабудой, в стиле Трофима. Эдакий мачо с цыганской гитарой.

— С семиструнной гитарой?

— Иногда играл на шестиструнной. Под настроение. Согласитесь, выжрать на вершине Эвереста литр медицинского спирта и замерзнуть — архиглупо.

— О мертвых либо хорошо, либо ничего. Как вы познакомились с третьим мужем?

— Он высек из мрамора обелиск почившему. Скульптор-монументалист Игнатий Кобылкин.

3.

Отец Иоанн скосился на Сашеньку. У нее было лицо доброго пупса. С годами она разошлась в боках, особенно в заду и грудях, стала чем-то походить на свинку в юбке. Но сам-то он тоже далеко не Шварценеггер! Высох, полысел, ноги тощие и кривоватые, изрядно волосатые, глядеть тошно. А в Саше полыхает нутряной огонь. Ментальный Везувий!

Сашеньке Иоанн чуток нравился. Хотя обликом своим явно не горный орел, скорее стервятник. Да и с кем здесь тогда можно разговаривать? Две дюжины молчальников из Нового Афона сидят в своих кельях, что живые манекены, денно и нощно славят Всевышнего.

— Так что же с Кобылкиным? — галантно налил чай в чашку Александре о. Иоанн. — По прежнему алгоритму? Начал гладью, кончил гадью?

— Его погубили павлины. Белые.

— Не понял? — Иоанн поперхнулся сушкой.

— Была у нас дача, в Томилино. Так он там завел шесть белых птиц. Имена дал им человечьи. Зоя, Констанция, Зульфия, Магда, Анфиса и… Иоанна. Уж простите, батюшка, невольную перекличку с вашим именем.

— Это переживу. Его что, заклевали пернатые?

— Погодите. Белый цвет означает чистоту, целомудрие. Игнатий Кобылкин ими вдохновлялся. Любовался ими, как Григорий Распутин своими наложницами.

— Неужели вы его, как женщина, не удовлетворяли? — помертвел Иоанн.

Сашенька поправила черный, что смоль, чуб:

— Я еще могу нравиться?

— Еще как! — смущенно глянул на свои пыльные ботинки отец Иоанн.

— С павлинов-то и началось у Игнатия гнусное блядство, — запунцовела Саша.

— Матушка, не забывайтесь, в каких чертогах находитесь. Никогда здесь не прибегайте к ненормативной лексике.

— Сама бы выдернула свой поганый язык, — Саша закрыла рот ладошкой. — Обижена я на Игнатия Кобылкина. Ой, обижена.

— Застали прелюбодея на лоне любви? И укокошили?

Саша, опрокинув стул, вскочила:

— Зачем вы меня рядите в одежды душегуба?!

— Почему тогда вы оказались именно здесь? — чесал сквозящую бороду отец Иоанн.

4.

Саша села. Одернула юбку.

— Он умер во время сексуального ристалища. Где-то на стороне. Не в брачной кровати. Перепил, бедолага, «Виагру». Я ему заказала памятник из белого мрамора. Фигура павлина с распущенным хвостом. Мир его праху. Я о муже.

— Да-да… Муж четвертый?

— Им оказался известный блогер Митя Бычков.

— Легенда оппозиции?

— Он! Востер был его язычок. Вербально язвителен. Да и в постели неплох.

— Помнится, помер от обжорства.

— Взорвался от обильного ужина в ресторане «Обломов». Стены и потолок потом отмывали два месяца.

— Жуткая смерть. В чем-то знаковая.

— Безусловно. А в курсе, почему он так много ел?

— Диабет?

— Он мне завидовал. Моему таланту. Все блоги за него писала именно я.

— Вот так сюрприз… — батюшка ковырял в зубах зубочисткой из кипрского кедра. — А ведь в его блогах я всегда чувствовал женскую руку. Женский какой-то подспудный яд, бабья издевка.

— Вы просто провидец. Если не врете.

— Конечно, не вру. Именно эти блоги заставили меня бросить военно-промышленный сектор, и податься сюда, в святую Феклу. А ведь грезил с младых ногтей о генеральской пенсии. О даче под Сочи. Где-нибудь в Красной Поляне. Ваши ядовитые блоги в корне изменили мою траекторию.

— А подробней?

— Разве в торпедной конторе задумывался я о бесконечности времени и пространства? Да ни на грош! А ведь с бесконечностью примиряет только Господь. Иначе полоумие, дурка в Кащенко.

— Неужели вы все это вычитали из моих блогов? — игриво поправляла огромные груди Александра.

— Отчасти.

— Что же еще?

— Общая неудовлетворенность жизнью. Захотелось, во что бы то ни стало, достичь своего блаженного острова.

— Достигли?

— Кажется, да. Вернемся к нашим баранам. Ваши последние два?

5.

— Пятым был цирковой акробат, Аркадий Солямский. Он на другой день после свадьбы упал из-под купола шапито. Вдребезги пополам. О нем и рассказывать нечего. Шестым оказался тезка усопшего, Аркадий Солярис. Финансист и филателист в одном флаконе.

— Чудная фамилия.

— Кажется, из прибалтов. Поначалу все было тип-топ. Собирал свои марки. С зубцами и без зубцов. Со штемпелями и без. Прикупил герцогский замок в Брюсселе. Знаете, из-за портьеры звуки мандолины и средневековой лютни. Казалось бы, все хорошо.

— Давайте сразу брать быка за рога! Что стряслось? — Иоанн стукнул сухоньким кулачком по столу.

— Солярис исчез.

— Направление?

— Загадка!

— Значит, теоретически он может войти в эту дверь?

— Это вряд ли… Передвигался исключительно в моторизированной коляске. Своими ногами он ходить не мог. Что-то случилось с сосудами.

— Господи, спаси и сохрани! — широким крестным знамением осенил себя батюшка.

— Ах, какие он в мою честь устраивал фейерверки в Брюсселе! Однажды на шутихи и лазерное шоу потратил миллион евро. Бельгийская авиакомпания подала на него в суд. Самолет из Гонконга сбился с курса. Чуть не спикировал на ратушную площадь.

Иоанн судорожно почесал руку:

— Ничего не понимаю. Каждый январь у меня начинают чесаться руки. Витаминов не хватает? Да? Так ведь ем много зелени, фруктов. Наверное, псориаз. Не дай бог, проказа.

Сашенька деликатно отодвинулась от о. Иоанна.

Батюшка нахмурился:

— Надо мне намазаться чудодейственной грязью.

— Опротивел мой рассказ?

— Я весь внимание.

Сашенька покраснела, что мак:

— Аркаша свихнулся на марках серии «Гитлер». Начал зубрить «Майн кампф». Увлеченно читать обширную мемуаристику о фюрере. Острее всего его поразила фраза фюрера: «Народ, как и женщина, обожает кнут». Это его так шарахнуло, что он восстал с инвалидной коляски и стал бегать по утрам в парке трусцой.

— И, верно, подался в садомазо?

— В точку! Как-то он пришел на наше ложе любви в черных кожаных шортах и с плеткой семихвосткой.

— И?! — склонился вперед своей цыплячьей грудкой о. Иоанн. — Ваша реакция?

— Я стала смеяться. Нашелся мне еще один Карабас Барабас! Он надулся и сгинул.

6.

— Скорбна наша сирая судьба, — вздохнул Иоанн. — Пойдем-ка, матушка, щедро обмажемся грязью.

Спустились в подвал, насквозь пропахший запахом грязи с бодрящей кислинкой. Набрали амфору лиловой жижи. Завернули в комнату с мраморным полом, обитую вагонкой из горного кипариса.

— Мне не с руки пред вами разоблачаться, — хмурилась Саша.

— Отнеситесь ко мне, скажем, как к гинекологу.

— Слухи пойдут…

— Среди молчальников? Пономарь Игнатий придет сюда только к вечерней службе.

— Призываете к свальному греху? — Саша медленно сняла рубаху.

— После вашего рассказа побаиваюсь. Откусите мне черепушку, что богомолиха, и не мигнете.

— Богатое у вас воображение, — Сашенька в одних трусах и лифчике стала обмазывать себя грязью, решительно теперь походила на пузатого мопса.

Иоанн, в элегантных плавках с лейбаком «Captain», смахивал на лилового чёрта.

— Воображение у меня действительно щедрое, — усмехнулся о. Иоанн. — Иначе как бы я мог разрабатывать оружие массового поражения? Воображение Эйнштейну потребно так же, как, скажем, Моцарту.

Саша, понурясь, села в уголке на низкую лавку:

— Ничего-то мы в нашей жизни не понимаем. Ничегошеньки.

— А как же ваша вера?

— Ах, какая вера! Даст Господь щелчок в нос — верю. А не даст, думаю только о своем, сугубо бабьем.

Высокая, в диковинных узорах, дверь истово скрипнула.

В проеме появился ветхий гражданин с фашистским шмайссером в руках.

— Здравствуй, Аркадий Солярис! — вскрикнула шепотом Саша.

— Пришел тебя укокошить, — мрачно произнес визитер.

— За что, блудодей? — пропищал отец Иоанн.

— Вся жизнь из-за нее под откос.

— Так ведь ты на ногах! Орел! Могу тебя пристроить в святой Фекле, — осторожно улыбнулась Саша. — И собирай потихонечку свои гашеные марки. Подсчитывай лихие банковские проценты.

Вооруженный старец задумался:

— Меня-то возьмут?

— Лично буду вас ангажировать! — Иоанн вздернул рыжеватую бородку.

Аркадий Солярис шваркнул шмайсер на мрамор пола и стал стремительно разоблачаться.

Сашенька подальше оттолкнула ногой мерзкое оружие. Скосилась на шестого (пока еще живого!) мужа:

— Аркаша, ты меня любишь?

— К бабке не ходи! — Солярис густо намазывал свое воскресшее тело лиловой грязью. — Только скажи мне, почему эта грязь имеет такой нелепый оттенок?

— Открой Википедию.

— Сашка, я рад тебя видеть.

— Господи, спаси и сохрани… — на своих кривоватых ногах отец Иоанн, переступив пакостный шмайсер, отправился в душевую.

Глава 50. ЗВЕРОТЕРАПИЯ

1.

А началось всё со средневековой книги Роберта Бертона «Анатомия меланхолии». Оказывается, сей недуг уж давно терзает человечество. Отставной учитель литературы, Анатолий Шнырь ошибочно полагал, что напасть грянула в проклятые девяностые. Особенно вопиющи тогда стали в метро женщины бальзаковского возраста. В руках держат глянцевые журналы с топ-модельками на лакированных яхтах. В очах дам ужас неприкаянности. Квартира требует евроремонта. Муж замены. Бампер подержанной бэхи вопиюще заржавел. Зубы срочно пломбировать и отбеливать, а это дорого. При выходе из вагона осатанелые фемины били Анатолий Ивановича локтями в живот, шипели по-гусиному.

Святые угодники… Старцы заступники… Спаси и сохрани!

Дома, в подмосковном Томилино, Толя лихорадочно листал Фрейда и Юнга. Где, блин, объяснение сей вакханалии?

Нет толкований…

Накатила депрессия. Все-таки 60 лет. Одиночество. Деревянный домик под красноватыми корабельными соснами. Зомбоящик с юродивыми викторинами. Лишь одно живое существо, сиамский котяра Муся. Да и тот, увы, тоже старик, 22 года. С остро сквозящей сединой на загривке. С таким же, как у хозяина, суицидально-депрессивным взглядом.

Впрочем, не переносит ли он свои чувства на кота? Усач заморит червячка кубиками из тунца, хлебнет водицы с хлоркой и мурчит на всю горницу. Скорее, он стихийный оптимист. Мажор в квадрате. Русский буддист.

Анатолий решил не выходить из дома, пока не обретет разгадку пессимизма. Кинулся к классике, к Салтыкову-Щедрину и Чехову, к Толстому и Достоевским. Кормился перловкой и гречкой. Сочувственно наблюдал за отощавшим Мусей.

Через месяц хлопнул себя по лысеющему лбу.

Эврика!

Венец творения вовсе не хомо сапиенс, а звери, вроде Муси, стихийные оптимисты.

Анатолий Шнырь отодвинул русскую классику, достал школьную тетрадку в клетку, шариковую ручку, крупным почерком вывел на обложке «Зверотерапия».

2.

Анатолия навестила его старая школьная любовь, Дуля Оськина. Не видел ее лет десять. Во что же ее превратило жестокосердное время! Эдакое распухшее не пойми что в лисьей шубе и беличьей шапке. Глаза выпучены. Базедова болезнь? Это вряд ли… Хотя кто его знает.

— Помнишь, как мы бога гневили на сеновале? — подмигнула игриво.

— На каком еще сеновале?

Дуля крепко схватила его за руку:

— Старое вино от возраста становится только вкуснее.

— Снимай шубу. Взопреешь. Ты где была-то все эти годы?

— Долго рассказывать.

— А я тут кое-что накропал на старости лет.

— Поэзия? Эссе? Донос?

— Есть чай с крендельками.

— Так что наваял-то?

— Апгрейд средневекового опуса Роберта Бертона «Анатомия меланхолии».

— С какого еще бодуна? Ты пьющий?

— Ты только послушай!

Сели за круглый стол. Пили чай, ели крендельки с изюмом. Мерно тикали ходики «Восход». Под ними гирлянда шишек с дворовых сосен.

Дуля зевнула:

— Слог хорош. Только не догоняю, я и свою базедову болезнь могу излечить кошкой?

— Ага! Все физические болезни начинаются с нашей психики. Излечишь душу, тело, как пить дать, воспрянет. Однако свое спасительное животное «я» ты должна найти сама, так сказать, ощупью, впотьмах, интуитивно. Может, тебе нужен не кот, а ветвисторогий козел. Или, скажем, скунс, пусть тот и жутко вонючий.

Дуля, громыхнув стулом, вскочила:

—Ты меня обнадежил. Зажег рубиновый маячок. Маяк надежды. Пока. Буду звонить. Чао-какао.

Ретировалась.

Анатолий подсел к компу. Прочитал инструкцию для чайников: «Создание своего блога». Название уже есть, «Зверотерапия». И слоган в наличии: «Победи недуг с помощью братьев меньших».

Разместил в блоге не весь опус, а только магистральные тезисы. Привел несколько ярких цитат из Роберта Бертона. Предложил россиянам начинать исцеление через котов, собак, скунсов, даже жирафов и хомячков. Ну и т.д.

Стал ждать реакции блогосферы.

Ни клика! Всё мимо кассы…

Через месяц позвонила Оськина Дулька. Голос напоен нушуточным восторгом.

— Толян, золотой мой человек! Ведь ты меня спас… Я серьезно! Глаза вернулись в орбиты. Сбросила кг надцать жира. С шуб перешла на элегантные синтетические куртки.

— Завела кота?

— Бери больше! Пингвина. Окрестила Вовой.

— Мама дорогая… Где добыла-то зверя?

— Это не зверь, а птица. Добыла в зоопарке. Я ведь директор пиар-агентства «Русский пингвин». Так что, в синхроне с названием. Хочу о твоем ноу-хау раструбить на весь свет. Станешь, ей же ей, народным героем. Так сказать, витязем в тигровой шкуре.

3.

Как же Толик мало знал о своей бывшей подруге. Почему, затаив дыханье, он не следил за зигзагами ее вихревой судьбы?

Дуля Матвеевна с красным дипломом закончила Плехановку. В разгар перестройки создала риэлтерскую фирму «Квартирный вопрос». Понятно, проворовалась. Дулю упаковали на 3 года в Воркуту. Любой человек сломался бы, да только не Оськина. После отсидки организовала пиар-агентство «Русский пингвин». Вошла в контакт с «Единой Россией». Выправила им покачнувшийся (происки «Пятой колонны» и жидомасонов) бренд.

Г-жа Оськина сказочно разбогатела. Завела любовника-мулата, Джо Ирбита, танцующего в шоу-кабаре «Цыганский каприз». Прикупила две хатенки на Кутузовском проспекте. Присматривалась к роскошной студии в Сан-Франциско, на берегу ласкающего взгляд океана.

Все недурно, да только базедова болезнь, как чечен с кинжалом, подкралась из-за угла. Хороша же директорша с вылезшими очами! И тут подоспел опус однокашника.

Приемного пингвина окрестила Владимиром. Миниатюрный такой пингвиненок, с белым брюшком. Именно этот коротыш вернул ей статус-кво. Зеницы втянулись. Дуля опубликовала свои фотки на Фейсбуке, до и после болезни. Без лисьей шубы и беличьей шапки, в пекинской синтетической курточке с надписью «Раша».

Сам президент РФ, Юрий Абрамкин, позвонил ей.

— Дуля Матвеевна, дорогой мой человек, родина остро нуждается в ваших услугах.

— Детали?

— Лечите народ! Особенно кремлевскую головку. А то ведь в ожидании кризиса лезут в петлю, вышагивают, сукины дети, из окон «Москва-Сити». Кто-то же тривиально вешается. Согласитесь, это весьма неэстетично.

Позвонила однокашнику.

Толик встретился с Дулей в ресторане «Обломов». Ели гороховый огненный суп, запивали густым клюквенным морсом.

Дуля узорчатым платком вытерла губы:

— Готовлю, Толян, проект твой раскрутки. Зверотерапия надобна не только коррупционерам, но и простым русакам.

— Точно! У меня, например, после наблюдения за сиамцем, стали резаться молочные зубы.

— Раскрутим твою методу на бабки «Газпрома». Кое-что из своего легендарного финансового дупла подкинет и сам президент.

— А что именно мне делать? — радостно насторожился Шнырь.

Дуля погладила его руку.

— Милый, приведи-ка себя в порядок. Молочные зубы режутся, это клёво, конечно. Но чаще купайся. От тебя тянет, прости, сивым козлом… Начинай бегать трусцой. Избавишься от сутулости, в глазах засверкает гусарская лихость. Встряхнись, наконец. Возьми себя в руки.

4.

Деньги на раскрутку швырнули с лихвой.

Все потихоньку налаживалось.

Больше всего Анатолию, конечно, пришлось повозиться с самим президентом РФ.

— Надо под вас животинку пошукать среди африканского зверья, — играл Шнырь желваками.

— Что же мне, подружиться с нильским саблезубым крокодилом? — чернел Абрамкин.

— Как знать… Скажите откровенно, какая экстравагантная скотинка у вас вызывает симпатию?

— Павлины, например. А что?! Птица хорошая. Добрая. Кричит, правда, мерзко. Да это ничего. Зато алмазный хвост?! Чудо-птица… Сказка!

Павлин Абрамкину и вправду пособил. Рейтинг его взлетел под облака, хотя после захвата Крыма и так был заоблачным.

На авторские отчисления Анатолий Иванович организовал в Томилино звероферму.

— Глазам не верю! — ходила мимо бесчисленных вольеров и клеток Дуля Оськина. — Сколько зверья! Ты можешь соперничать с Лондонским зоопарком.

Шнырь, помолодевший и постройневший, отмытый ядреным шампунем «Красный русский», отремонтировавший в элитной клинике передние зубы, нарастивший на плешь густые поэтические кудри, блаженно потирал мускулистые ладони.

— Дуля, ты и представить не можешь, каких клиентов я вытащил с того света.

— Постой! Экий же ты стал джигит! Впору влюбиться.

— С потенцией пока нелады. Буксует, сучка, потенция. Будто монах-анахорет. Биологический отброс общества.

— Ха! Поправить легко. Так вот… Расскажи-ка мне о своей клиентуре.

Стояли рядом с клеткой белых павлинов. Один здоровенный самец и три самки поменьше.

Толян подбоченился:

— Взять хотя бы Надежду Будько, владелицу страховой фирмы «Облака надежды». Она судорожно покупала себе шубы из уссурийских тигров. Скопила целую коллекцию. Целых 44 штуки.

— 44? — щурилась Дуля.

— Дослушай! Однажды она поехала в Уссурийск, по турпутевке. Гуляла по тайге. Охотник-браконьер принял ее за тигра-шатуна. Чуть не пристрелил. Надя так трухнула, что заперлась в гостиничном номере, отказываясь выходить. И тут на выручку приспела зверотерапия.

— Завела себе тигра?

— Тигренка! Окрестила Вовой. Или Тимуром? Не важно!

5.

— Что на тебя нашло? — барином развалившись в шезлонге, Толик тянул гавану. — Ты же подняла меня к сексуальным высотам прямо из гроба.

После бурного секса Дуля подкрашивала губы:

— Может, создадим семью? Сольем, так сказать, бизнес?

— Не вопрос, — Толик пустил ароматную струю дыма. — Я себя теперь чувствую князем мира.

— Слушай, князь, а можно, с помощью зверья, повернуть колесо жизни? Что-то не по вкусу мне мой возраст поганый.

— Как знать… Только котом да пингвином здесь не обойдешься.

Дуля поцеловала Толяна взасос:

— Ты, лапа, думай! Время не ждет. Не почивай, братишка, на лаврах.

Глава 51. НАФ-НАФ

1.

Босс вызвал к себе в дубовый кабинет, глянул внимательно и строго.

— Елена Васильевна, вы хоть понимаете, какой сейчас исторический момент?

У Лены Зверковой задрожали коленки, и перехватило дыхание:

— Что-то не так?

Лазарь Борисович громыхнул по столу кулаком:

— В настоящее время российское свиноводство переживает архисложный период. А вы фамилию президента нашего животноводческого союза пропустили с маленькой буквы. И это дипломированный корректор!

— Мама дорогая! Наверное, я сошла с круга.

— Так вернетесь, умоляю вас, вернитесь на круг!

— Мне нужен отпуск. Нелады у меня в семье. Конфликт с мужем.

— Морально-этический?

— Все гораздо серьезней. Вчера, например, супруг огрел меня по голове кастрюлей. Заметьте, пятилитровой! Из нержавейки.

— Таки пятилитровой? М-да… Ну что мне с вами делать?

Главред взял фирменную бумагу журнала «Свиноводство», стремительно застрочил бисерным почерком. Пояснил:

— Пишу Ерофеевне, в бухгалтерию. Гуляйте десять дней.

— Как я вам благодарна!

— Куда мотнете?

— В Амстердам. Город на дамбах.

— Вот как! В цитадель порока?

— Как сказать…

— А квартал «Красных фонарей»?

— Уступка европейской толерантности.

— Поезжайте. И помиритесь, мой вам настоятельный совет, с благоверным. Психопат-корректор нам без надобности. Вы не психопат? Так станете им, если каждый божий день вас будут бить кастрюлей по голове.

Домой Леночка летела на крыльях. Неужели сокровенная мечта осуществится? Не помешал бы только благоверный, Владислав Мутный. Странная фамилия? Это псевдоним. В 90-е годы Стасик гремел на всю Русь, повсюду был ангажированным юмористом. Теперь же сидит тупо дома, строчит роман, в стиле М.А. Булгакова. Куда ему до классика? Ничтожество! Жупел!

Дверь открыл муж:

— Как, птичка, твоя голова?

— Отзынь!

— А я такие страницы написал, ты прямо вздрогнешь. Не хуже Афанасича. А, может, как пить дать, и много лучше.

— Не стыдно сидеть у меня на шее? Устроился бы на службу.

— Какая там шея?! Тебя увековечат в анналах истории, как спонсора безусловного гения.

Брезгливо дернув плечом, Леночка удалилась в свою комнату.

— Дать почитать или нет? — крикнул ей вслед супруг.

— Потом… Я улетаю в Голландию. Кстати, могу привезти тебе резиновую бабу.

— Ха! Смешно… Хочешь обидеть? Не получится. Даже, если получится, всё в кассу. Писатель должен страдать. Достоевский об этом много писал. А он был далеко не дурак. Как некоторые.

— Ну-ну!

2.

Лена слегка перегнула. На шее ее Владик не сидел. Ежемесячно ему приходили денежные переводы из Мичигана, от родного брата, Гарри Бутылко, преуспевающего дельца, торгующего женскими нижним бельем, под брендом «Дольче Вита».

Переводы были, увы, скромны, не развернешься. В мечтах же, конечно, хотелось сделать прорыв, в корне изменить жизнь. Не будет же она до гробовой доски рассматривать в журнале мордуленции хряков и свиноматок? Ей грезилась тонкая, закатная любовь. В стиле Ивана Бунина, в рассказе «Солнечный удар». Что-то вроде. А может и лучше, еще насыщенней, пронзительней и сексуальней.

Лена нащелкала на мобиле свою однокашницу, Светочку Жмых, перебивающейся корректурой в издании «Олени и лоси».

— Светулька, поздравь меня, лечу в Амстердам. Босс, русская душа, выписал удвоенные отпускные.

— Возьми, лапка, с собой!

— Денежки-то есть?

— Нам выдали стопроцентную премию ко Дню российского охотника.

Подругу Лена обожала. Хотя более контрастной пары и не представить. Зверкова — могучая мэм, кг под 120. Света же напоминала карманного мопса, тоща, остроноса, с крошечными ступнями и ладошками. Елена импульсивна и властна. Светуля дьявольски осторожна, в разговоре смахивает на виртуозного адвоката. Хотя эта расчетливость не уберегла ее от пяти-шести браков. Один из мужей в нее даже стрелял из охотничьей двустволки. Ангел-хранитель, молодец, не дремал, муженек промахнулся.

Собрались в темпе престо. Благо, все ходы-выходы оформления документов мадам Зверкова знала назубок. Осталось только под Амстердам одеться. На улице стоит марток, без двух порток нос не кажешь.

В «Шоколаднице» на Петровке пили арабский кофе.

— Надену-ка я лисью шубу, она почти новая, и беличью шапку, — щурилась Лена.

— Шуба за бугром не канает, — выкатывала голубые глазки Света. — Моветон! А ля рюс… Не в тренде-бренде.

— Помолчи, а? — Елена взяла хрустальную вазу с мимозой. Представила, как крушит эту вазу о голову подруги. Нет, таким горным хрусталем можно и убить. И лишится попутчицы. Тьфу-тьфу. — У меня, Светик, мечта, грёза. Чтобы меня сексуально взял молодой подпоручик, вроде, как из «Солнечного удара» Бунина. Сорвал с остервенением с меня лисью шубу и грубо на амстердамском парапете. Ну, ты понимаешь…

— Грубо?

— Да! Или на каком-нибудь теплоходе, на яхте под алыми, или какими иными, парусами.

— О таком экстриме я и не мечтаю. Мне бы попроще. Натопленная деревенская изба. Пахнет овсом и квасом, наверное, жмыхом. На стенах рыжие вязанки лука.

— Так езжай под Рязань. К поселянам и поселянкам. К сеновалам.

— Ага! За седьмым мужем? Шалишь… Мне нужен голландец какой-нибудь, чел побогаче. Стабильность — вот ключевое слово.

3.

И угораздило же родиться с моим умом и талантом в России! И какой дикий я себе взял псевдоним — Мутный. Чем не угодила моя хохлацкая фамилия Бутылко? Надо себя окончательно вывести из состояния мути. Написать метафизический роман о разложившейся властной вертикали, взять коррупционеров за гнилые жабры.

И пусть меня потом распнут как Христа. Пусть! Именно в этом состоит моя земная миссия.

О, как же я ненавижу тушу своей жены, Лены Зверковой… Как она в масть пришлась в своем «Свиноводстве». Точно в лузу! К своим соплеменникам по лестнице Дарвина.

И всё шастает по заграницам. И как она там общается, не зная языков? С помощью мотания рук и горлового мычания? Идиотка!

В 45-ть баба ягодка опять? Ложь! Хороша же ягодка с двухпудовыми грудями. Ее можно демонстрировать в кунсткамере, вроде бородатой женщины.

Ну да ладно…

Быстрей бы она умотала в свой Амстердам.

Странно, в синхроне судьбы, Гарри кличет меня именно в Амстердам. Так сказать, оттянуться.

Братец меня почитает за лузера. Сочинять же эпохальный опус горазд покруче, чем промышлять кружевными труселями. Еще увидим, кто схватит жар-птицу за радужный хвост.

Но и супруга будет там…

Как бы там не столкнуться.

А любопытно, впрочем, было бы ее увидать в паре с тощей Светланкой. Те еще Гога и Магога. Сладкая парочка.

Трезвонит телефон. Это, скорее всего, мой мичиганский брателло, Гарри.

— Привет, Игорек! Билеты куплю. Сводишь меня в кофешоп? Конопляные глюки подарят мне свежую идею. Для чего? Для моего романа! Да ты просто за скобками русского контекста. Моя звезда вот-вот взойдет. Зуб даю! Даже всю челюсть!

4.

Прилетели в Амстердам в состоянии взведенного курка. Лена вертела головой. Нигде атлетически сложенного поручика не видно. Лишь сытые и самодовольные физии бюргеров, чем-то напоминающие козырных и сквозных героев журнала «Свиноводство».

Из аэропорта мчались на такси. Серые бетонные высотки. Небоскреб офиса «Филипс» в такой же невзрачной, приглушенной гамме. Будто всё присыпано пеплом.

— Как тебе? — косилась Лена на Свету. Самой ей под лисьей шубой и беличьей шапкой с бубоном было отчаянно жарко. Пот стайками бежал по хребту. Светке, заразе, в болоньевой куртке, наверняка, уютно.

— Пока не въеду. А где канал с мачистыми гондольерами? Они с гульфиками?

— Гондольеры в Венеции. Не путай!

— Где тогда пресловутые «Красные фонари»?

— Не гони лошадей, а!

— Поехали бы лучше в Валдай. Или в Гусь-Хрустальный, — носик Светы заострился и слегка посинел.

— Родины своей еще всласть нахлебаешься, — огрызнулась Лена.

Отель «Радуга на дамбах» располагался рядом с блудливым кварталом. Номер оказался вполне ничего. Скромненько, но со вкусом. Махровые белоснежные полотенца. Плоский телевизор местной сборки. Икебана из засохших чайных роз. Круглый балкончик, нависший над пованивающим каналом.

После душа с оливковым шампунем Света натянула черные, вызывающе эротичные, лосины. Энергично перед зеркалом отклячила тощую попку. Ничего, сгодится.

Лена мучительно перегнувшись, тяжело дыша, постригала ножные ногти:

— Неужели не подвернется поручик? Я ведь ничего не таю. Жажду залихватского секса!

— И что ты в этом сексе находишь? Совокупляются ведь и воробьи, и, прости господи, навозные мухи.

— Тьфу, на тебя. Какое грязное сравнение?! Вожделею высокой романтики.

— Не понимаю.

— Подруга! Лет 20 назад я сошлась в Каире с одним египтологом. Как же мы терзали друг друга возле саркофага Тутанхамона. Это же был не секс, а песня о Нибелунгах.

— Ага. Поняла. Наноси боевой раскрас. Идем!

Шагали вдоль канала, держась под ручку. Хоть бы их не приняли за лесбиянок. Хотя кого этим здесь удивишь? Точнее, наоборот. Они в мейнстриме.

Посидели в баре «Бухой бобер». Выпили по рюмке виски с содовой. Настроение, если честно, было на троечку, даже с минусом.

Лена вертела в руках рекламную открытку. На ней изображена сисястая блондинка в маске хавроньи.

— Глянь, Светулька, карнавал какой. Никуда мне от своего «Свиноводства» не деться. Эротическое шоу «Наф-Наф». В одноименном баре.

— А что? Пойдем! Ведь прикольно.

5.

Странная же идея пришла в китайские головы! Организовать спонсорскую встречу в амстердамском баре «Наф-Наф». И вот мне, Лазарю Борисовичу, главреду «Свиноводства», пришлось срочно лететь в город на дамбах.

Почему китайцы? Так правительство РФ субсидировать нас отказалось. Какой-то шутник из обложки нашего журнала сотворил в сетях фотожабу. Наслоил физиономию президента РФ на мордочку медалиста хряка. Свиночел долго гулял по просторам инета. Вертикаль, понятно, ушла в глухие обидки.

Тут подсуетились китайцы, Ван Хо и Ху Ван. Члены Политбюро КПК и, само собой, миллиардеры, правда, только в юанях. Обещали поднять тираж «Свиноводства» до миллиона. И нахрена им? Вот с этим-то я и должен разобраться.

Где-то здесь тусит моя корректорша, отоваренная кастрюлей по башке. Не столкнуться бы… Начнутся вопросы.

Официант с пятачком на носу и хвостиком сзади разносит маски хрюшек из упругого латекса. Вот и надену. Не страшна Зверкова. Только как меня опознают Ван Хо и Ху Ван? Проблемка…

Батюшки светы! А как здесь оказался Владислав Мутный, муж Зверковой? Сидит в углу с каким-то плотным и лысым господином. Владик постарел. Сучьи годы берут за глотку. В девяностые он был знаменитость, орёл. Сейчас ни то, ни сё. Типа, мавзолейного тухлого дедушки.

А вот и мои китаезы. На один миг снимаю маску.

— Здравствуйте, господин Ван Хо. Добрый вечер, товарищ Ху Ван.

О чем говорили дальше, под масками чушек, позвольте от вас утаить.

Тут в зал вошла Лена Зверкова с какой-то тощей девицей. Хорошо я уже снова в маске!

— Лазарь Борисович, мы договорились? — щурится Ван Хо.

— Надо подумать.

— Думай скорее! — Ху Ван ткнул меня под столом стальным дулом пистолета.

И тут я сорвал мерзкую личину. Если уж погибать, то со своим лицом, а не в свиномаске.

— Здравствуйте, Лазарь Борисович! — через зал ко мне рванула Лена Зверкова.

— Лена, привет! Я здесь! — издалека крикнул Владислав Мутный.

Лысый сосед его оскалился:

— Есть предложение — объединить столики.

— До скорой встречи! — китайскими болванчиками поклонились Ван Хо и Ху Ван, стремительно удалились.

6.

Я — Гарри Бутылко, человек с тройным гражданством, понятно, агент ЦРУ. Обстоятельства заставили меня прилететь в Амстердам. Журнал «Свиноводство» использовался нами для передачи конфиденциальных данных о передвижениях российских войск. Лена Зверкова вставляла ошибки-шифровки. Иногда текст выправлял сам Лазарь Борисович. Выход его на связь с китайскими разведчиками Ван Хо и Ху Ван многое объясняет.

— Привет, Лазарь Борисович! — ударил я главреда по плечу.

— Так вы знакомы? — воскликнул мой братец, Владислав Мутный.

— Никуда от русских не деться! — простонала Светуля.

— Вы меня застрелите? — опустил голову Лазарь Борисович.

— Не сейчас! — щелкнул я языком, хотя всадить пулю в этого продажного кабана мне бы хотелось.

— Мы прокололись? — будто весенняя роза вспыхнула Леночка.

Я достал толстенную гавану:

— Есть подозрения.

— Господа, о чем вы лепечите? — простонала Светка. — Мы приехали сюда искать мачистого поручика из «Солнечного удара».

— Что сказали китайцы? — схватил я Лазаря за глотку.

— Выразили недовольство операцией на Украине. Особенно их смущает Крым, — прохрипел главред.

За столом воцарилось гробовое молчание.

— Чего они хотели? — зло прошептал я.

— Попросили перенаправлять шифрограммы в Шанхай.

— Дал, сука, согласие?

— Взял тайм-аут.

Глаза Лазаря закатывались. Щеки посерели. На шее вздулись, что жгуты, лиловые вены.

И тут поднялся мой ненаглядный братец, отставной юморист, Владислав Мутный. Поднялся и приставил к моему виску дуло обреза «АКМ-47».

— Не обижайся, брателло. Лубянка давно взяла тебя на прицел.

— Муж, что за дела? — вскрикнула Лена Зверкова.

Владик оскалился:

— С тобой, сладкая половинка, мы поговорим в другом месте.

— Что значит другом? Опять будешь бить стальной пятилитровой кастрюлей?

— Полковники ГРУ не дерутся кастрюлями.

— Ты же юморист? — я, Гарри, сглотнул.

— Господа! — выскочил на сцену конферансье с жемчужной бабочкой. — Озорные куплеты. Из, только не смейтесь, Шанхая.

На подиум поднялись… Ван Ху и Ху Ван. Почему-то с русской гармошкой. Широко разевая рты, запели:

С добрым утром, тетя Хая!

Вам посылка из Шанхая.

А в посылке три китайца.

Три китайца красят яйца.

Я увернулся из-под дула полковника ГРУ, моего ловко законспирированного братца. Несколько раз выстрелил из беретты по китайцам и, разбив кулаком витражное окно, прямиком в мутный канал.

Что ж… С прикрытием журнала «Свиноводство», похоже, песенка спета.

Надо поискать какой-то другой.

Скажем, «Олени и лоси».

Глава 52. НАСТЯ ИВАНЬКО И ПОЛУОСТРОВ КРЫМ

1.

Когда Крым радостно лег под Россию, Настя Иванько, 30 лет, сказочно преобразилась. В походке появилась эдакая летучесть. Черные глаза сверкали бенгальским огнем. Дешевенькое ситцевое платье сидело как на королеве.

Какой же президент молоток! Настя мажорно зарыдала, слушая его речь. Каких фитилей наставил поганым пиндосам. Хваленый Евросоюз застыл в столбняке, будто обкаканный.

И ведь присоединение приключилось без единого выстрела.

Все мировое сообщество только выпучило глаза, таращится вслед державной русской тройки.

Ан не догонишь!

Накось выкуси…

Да-да, надо встряхнуться! А то она раскисла в дизайнерском бюро «Русские фантики». Все рисует картинки для конфетных бумажек. Квелая перепевка передвижников: «Три богатыря», «Три медведя», «Три красавицы»…

Ради этого ли она с красным дипломом закончила Строгановку? Все её изделия летят в мусорное ведро, тонут в Лете. В лучшем случае, становятся книжной закладкой. Да ведь книги теперь почти никто не читает. Ушла эпоха… Лишь безудержное потребление… И это правильно.

Затрезвонил мобила. На линии босс, Сергей Голышкин, главный художник их дизайнерского бюро.

— Анастасия, загляните ко мне. Есть разговор.

Настя одернула короткую клетчатую юбку. Бегло оглянула маникюр. Красивые пальчики. Детка, вперед!

Когда-то она Сержа Голышкина рассматривала в качестве жениха. Пару раз даже переспала с ним. Не срослось. Не та ментальность. Да и не те обстоятельства.

У Сергея, как выяснилось, четверо детей на Мальте, сорокалетняя толстуха-жена. И как он это утаивал? Впрочем, он ей никогда и не нравился. Физиономия, будто рубленая топором. Среднего роста, кряжистый, с наивно-наглым лицом. Напоминает бравого солдата Швейка с иллюстраций Йозефа Лады. Конечно, Серега не без достоинств. Призер чемпионата России по Супербайку. Мастер спорта по парашютным прыжкам. Если не врет, у него черный пояс каратиста. Он покорял Эверест, нырял на дно Байкала. И это в заурядном облике увальня Швейка! Агент 007 отдыхает!

— Чай, кофе? — оскалился Голышкин. После обнаруженных детей отношения их стали натянутыми.

— Сергей Иванович, сразу бы быка за рога.

— Вот и отлично! Нам поступил заказ на конфетные фантики «Триумф вертикали» от самого президента РФ. Присоединение Крыма как-то надо отметить? Верно я говорю?

— Поручите мне?

— Ну, а кому же еще? У меня с вами установились короткие доверительные отношения.

— Сережа, не надо!

— Ты бы знала, как я о тебе думаю. Ночей не сплю. Кусаю подушку. По спальне летают перья.

— Ой-ой! Проехали…

2.

После службы вернулась домой, на Шереметьевскую. Из окон, как на ладони, новострой «Райкин-Плаза». К Останкино и от Останкино с ревом несется поток роскошных авто. Надо бы сменить район на штилевой. Какой-нибудь пруд, крякающие утки-лебеди, там, может, и суженый-ряженый подвернется.

Неужели ей тридцать!

Святые угодники… Как летит жизнь.

Настя скосилась на зеркало. Нет, еще сканает за двадцатилетнюю. Хотя запал не тот. Гормон, подлец, не играет.

И что ей делать с заказом фантика? Какие идеи? Подошла к огромной карте мира. Вот он Крым. Малюсенький. Зато со знаковыми городами. Севастополь, Феодосия, Ялта. Куда Юрий Абрамкин, наш обожаемый президент, двинет далее? Будущее, как всегда, в тумане. Не продерешься.

Может, какие вещи наведут на креатив? Бросила взгляд на ряд сапог и туфелек. И зачем она накупила столько обуви? Будто сороконожка какая.

Ба! А это что на оленьих рогах? Как она только забыла о презенте Голышкина? Рыжая лисья шапка. А поверху реальная морда плутовки. Настя этой морды испугалась до смерти. Пуговичные карие глаза как живые. Сережа подарил ей на 29 лет. Идиотский подарок от многодетного клоуна!

Встала на цыпочки, достала шапку. Понюхала. Разит волей, тайгой, беспределомзвериным.

Ступила к напольному зеркалу. Зажгла дополнительный свет. Она сейчас, как в сказке, наденет шапку и ее посетит дивная мысль.

Натянула по самые уши.

Зыркнула в зеркало.

Свет, увы, не померк. Ослепительная молния не разодрала небо. Только карнавальная морда сверкает кофейными мигалками.

Так-так… Только без негатива. Как там у Вениамина Каверина? Бороться, искать, найти и не сдаваться!

Баскетбольным броском вернула шапку на место. И вдруг ощутила, что мучительно хочет спать. А время-то детское, 21.00.

Ладно. Чуток покемарит, не раздеваясь, укрывшись шотландским клетчатым пледом. Бра можно не выключать. Забудется дремой на 20 минут. Потом выпьет арабский кофе и будет чаять о фантике.

Легла. Свернулась калачиком.

3.

Проснулась в полдевятого утра. Вот это номер! Всю ночь, будто бомж, провести в одежде. Видела ли она вещие сны? Нет. По крайней мере, их не помнит. Судорожно стала собираться в офис. Так. Быстренько погладить белую блузку. Не сжечь! Накрасим глазки. На ноготки лак. Сколько еще до критических дней? Еще есть время.

Уходя, глянула на лисью морду. Вернется со службы, выкинет в мусоропровод. Нечего своими пуговичными глазами пугать народ.

Лиса же вдруг чихнула и говорит человечьим голосом, слегка надтреснутым:

— Россию, Анастасия, ждут потрясения.

Настя так и села на паркет.

Что за морок?

Сомнабулически добралась до службы.

Постучала в кабинет Голышкина.

— Сергей Иванович, хочу уточнить, где ты добыл тот подарок? Лисью морду?

— Пустое… Мне опять звонили из администрации. С фантиком как?

— Ответь, будь добр, на мой вопрос.

— Подобрал возле мусорных баков.

— У мусорных баков? Какой ты щедрый.

— В твоем же дворе. Таджик какой-то при мне выкидывал.

— Таджик?

— В тюбетейке. В галошах. Я думал тебя рассмешить. Забыла наш треп? Так что с дизайном?

— Дай подумаю… Может, наше всё изобразить летящим с журавлями? К груди же он прижимает греческую амфору?

— Издеваешься?.. Ты думаешь, я люблю жену? Но как развестись? По судам затаскает.

— Пойду думать над фантиком.

— С дюжину набросай идей. Не злись на меня. Жизнь она такая, вроде зебры. Белая полоса, а потом…

— Жопа!

4.

Вернулась домой. Сняла с оленьих рогов лисью шапку. Ковырнула ноготком пуговку глаза. Дунула в мохнатое ухо. Ей просто померещилось. Кризис среднего возраста. И как это мертвая голова может говорить? Бред какой-то!

— Лис, что мне делать с фантиком? — в шутку спросила сладеньким голосом.

Морда молчала. Оно и понятно. У Насти нервный срыв. На ночь заварить чаек с пустырником и валерьянкой. Лечь в кроватку не позже одиннадцати. И… завести себе, наконец, мужика. Секс поднимает иммунитет, продлевает жизнь, укрепляет память. Да и зрение, если америкосы не врут, делается горазд острее. Ей только тридцатник, а хоть переходи на очки. Мелкий текст в журнале «Космополитен» уже не видит. Точнее, видит, но приходится щуриться. А это старит, морщины.

Набрала полную ванну с лавандовым шампунем. Хорошенько искупнется и баинькать.

В прихожей опять зачем-то сняла лисью морду, погладила ее за ухом, чмокнула в лоб. Усмехнулась:

— Джигита вот себе заведу. Поправлю нервишки. Правда?

Сбросила опостылевшую за день одежу, блаженно погрузилась в благоуханную воду.

Подняла голую ножку. Ай, хороша! Только шевельнуть пальчиком, набегут кавалеры. Один краше другого. Она ведь сейчас в самом соку, в зените.

Ушла с головой в воду. Вынырнула. Тыльной стороной ладони поправила чубчик. Закрыла глаза. Только б не заснуть здесь. Не затопить соседей.

В ванную постучали.

— Кто там? — на автомате спросила.

Дверь приоткрылась. В нее просунулась рыжая мужская голова, с торчащими усами, с красноватыми глазами. Нет, если описывать, то портрет выходит противным. А так — ничего себе голова. Бывают хуже. А вот лучше вряд ли.

— Добрый вечер! — несколько дребезжащим голосом произнес визитер.

Настя по подбородок погрузилась в воду. Инстинктивным движением ладошкой прикрыла лоно. Хотя через пену ни черта не видно.

— Вы, собственно, кто?

— Лисья морда. Лис.

— Как вы проникли?

Лис шагнул, сел на край ванной.

— Своим поцелуем ты мне подарила второе рождение. Если быть точным, реинкарнацию.

— Боже, сохрани остатки моего скудного разума… — Настя с макушкой ушла в лавандовую пену.

Когда же вынырнула, Лис не исчез. Все также сидел на краю, лицо стало только серьезней.

— Очень попросил бы в меня поверить. Глупый таджик в галошах и тюбетейке меня выкинул, а я ведь могу многое.

— Что, например? — простонала Настюха.

— С фантиком пособлю? Ну и что другое.

5.

Лис оказался парнем, что надо!

Нежный, горячий, предупредительный, угадывал любое желание.

И секс-партнер отменный. 1001 позу Камасутры знал назубок.

К тому же, подсказал сюжеты эскизов. Настя их не замедлила представить Сержу.

Тот почесал затылок:

— Президент танцующий в украинской рубахе гопак? В широких шароварах? Поправьте меня, драгоценная, это шутка?

— Почему сразу шутка?

Сергей Иванович взял Настю за плечо.

— На следующей неделе лечу в Бомбей, на азиатские соревнования по Супербайку. Айда со мной? Вспомним былое!

— Вы это к чему?

— Тебе надо расслабиться. Вздохнуть другим воздухом.

— Там жуткая антисанитария. Ганг превратился в сточную канаву. Слоны все в экземе. Бабуины с перхотью.

— Зато буренки ходят в венках из лотосов. Правил автомобильного движения никто не соблюдает. Свобода!

— Ну да… А помнишь лисью шапку?

— Допустим.

— Мужик у меня завелся. Со стальными яйцами. Он из шапки.

— Вот оно что… — Сергей покопался в ящике стола, протянул визитку с золотыми вензелями: «Психотерапевт Теодор Доскин». — Дорогая, срочно обратись к нему.

6.

К психотерапевту решила сходить. Как-то, согласитесь, глуповато даме бальзаковских лет жить со своею шапкой.

Ничего себе особнячок на Чистых Прудах! С мраморными колоннами. Живая изгородь из колючего плюща. И автоматчик на входе. Калаш последней модели, с лазерным прицелом, титановым штыком.

Охранник хмуро проверил документы, кивнул.

Странная контора. Очень странная.

На выходе из лифта опять автоматчик.

Это что Пентагон? ГРУ? ЦРУ?

Настя постучала в высокую дверь с медной табличкой «Теодор Доскин».

— Войдите!

За дубовым столом сидел человек напоминающий Сержа Голышкина. Только в белом халате и белой высокой шапочке. На груди болтается серебряная луковичка часов, видимо, для сеансов гипноза.

— Теодор Валентинович, я Анастасия Иванько. От Голышкина. Боже, как вы на него похожи!

— Так я он и есть! — психотерапевт вышел из-за стола, сорвал белую шапочку, зачем-то потоптал ее ногами. Скинул халат.

И кого Настя увидела?

Увидела генерала ФСБ, на боку сияет золотая шашка.

— Сережа? Как же так? — Настя качнулась.

Голышкин подтолкнул к ней стул, налил шипучей воды из сифона.

— Позволь, Анастасия, тебе представить одного товарища. Впрочем, вы знакомы.

Боковая дверь бесшумно открылась. Из нее вышел Лис. Из шапки! Только теперь в форме майора ФСБ. На груди золотом ярилась «Звезда Героя».

Госпожа Иванько боком упала на пол.

Очнулась на психотерапевтической кушетке. Серж держал у ее носа склянку с аммиаком.

— Карнавал закончился! — подмигнул Лис. — Ты прошла проверку.

— Да-да! Никаких карнавалов! — гулко захохотал Голышкин. — На следующей неделе вылетаешь с Лисом в Монголию. Спецзадание!

— Куда?

— Монголия станет очередной русской землей, — Лис поправил на могучей груди «Звезду Героя». — Надо же им, подлецам, отомстить за нашествие? За мерзкое иго?

— А как же Супербайк? Бомбей?

— Проехали с байком, — посуровел Сергей. И тут же хохотнул: — Как же ты повелась на «Русские фантики»! На заказ самого президента! А ведь это прикрытие. Не можем же мы действовать в лоб, напрямую.

— Лис, ты из шапки?! — Настя схватила рыжего ухажера за запястье.

Лис усмехнулся:

— Об этом нано-фокусе я расскажу тебе в Улан-Баторе. Как только ступим на русскую землю аэропорта имени Чингисхана.

Глава 53. ЛЮБИМЫЕ ХУНВЕЙБИНКИ

1.

Все беды на Руси от интеллигенции. От их шизоидной привычки думать, до язв кровавых чесать проблемы. Экий гнилой элемент! Вроде метастаз раковой опухоли.

Так думал Аркадий Собачкин, коллекционер китайских марок времен культурной революции, солидный и законопослушный гражданин РФ, ему вот-вот должно было стукнуть 60. Возраст нешуточный, располагающий к подведению итогов.

Серебряным пинцетом Аркадий перебирал зубчатые и беззубчатые знаки почтовой оплаты. Отец Собачкина, всю жизнь отдавший торговому представительству СССР в Пекине, дрожащими губами на смертном одре умолял коллекцию беречь и множить.

— Запомни, сынок, — говорил он, ускользая в инфернальные сферы, — эти бумажки бесценны.

Папа оказался пророком. За жалкие прямоугольники и квадраты, с зубчиками и без оных, на мировых аукционах отваливали десятки тысяч евро. И спрос только рос! В период культурной революции почта Китая была почти уничтожена, соответственно оставшихся марок мизер.

— Аркаша! — обнимала его нежными руками Марина. — Чем интересны эти жалкие клочки?!

— Глупенькая! Через полста лет они будут стоить как картины Ван Гога.

— Ой, у Мао Цзэдуна бородавка на подбородке. Я и не знала.

— Ты еще маленькая…

— Под какую музыку сегодня оголиться?

— М-м-м… Давай «Smokie». Нет, погоди, лучше АВВА.

— Обожаю шведов… Стартую?

Раз в неделю Маринка Кукушкина приходила к Аркадию танцевать стриптиз. Никакого интима! Училась куколка на втором курсе факультета философии МГУ им. М.В. Ломоносова. Ее объяву Аркадий случайно запеленговал в газете «Студенческий вестник».

Собачкин раскрывал альбом на самых заповедных, самых любимых марках, а именно —товарищ Мао с ликующей молодежью.

— Погоди с обнаженкой! Глянь-ка… Экие одухотворенные лица рядом с отцом народов.

— Так это же пиар? Развод? Нейропрограммирование? Ты чего?

— Будешь дерзить, вернемся на вы! Нашла себе кореша… Мне 60, а тебе еще нет 19-ти.

— Баста! Врубаю музыку.

Ножкой в красной туфле-лодочке Марина включала стереоустановку «Sharp». Стокгольмский квартет забирал с первых звуков. Можно даже сказать, брал за глотку. В ментальном, конечно, а не в буквальном смысле.

Аркадий Аркадиевич, отложив кляссеры в сторону, вольготно откидывался в глубоком кожаном кресле.

Первым делом Маришка скинула туфельки. На ней сейчас черный берет, красная жакетка, белоснежная блузка и тугая рдяная юбка, обтягивающая нимфеточно узкие бедра. Ну и, понятно, золотые чулочки.

2.

Сеанса стриптиза А.А. Собачкину хватало на неделю. Он здоровел, молодел, румянец разливался во всю щеку. Какие там 60?! Тридцать пять, не больше!

— Дядя Аркаша, — одевалась после очередного шоу Маришка, — а давай все сделаем по-настоящему, но за тройную цену?

— Ты о сексе?

— Ага.

— Исключено. Любуясь тобой, я взмываю в духовные сферы. Трах вгонит нас в зловонную яму похоти.

— Гомик, что ли?

— Ни-ни… Вспомни о моем возрасте. Он предполагает тревогу раздумий. Финальная черта уже, сучка, рядом.

— Фи! До гробовой доски мне еще далеко. А первый секс у меня был в тринадцать. На сеновале. Исколола, блин, всю жопу.

— Избавь меня от скабрезных подробностей. Выискалась мне еще Лолита. Я не Гумберт Гумберт!

Аркаша грузно вставал, громко отдуваясь, подходит к бару, наливал бокал вискаря. Сказал не без грусти:

— Мне, Марина, видимо, придется отказаться от твоих услуг.

— Жаба душит? Давай снижу расценки?

— Дело не в деньгах. Денег как грязи. Если бы только танцевала, а ты распускаешь язык. От глупых слов разыгрывается стенокардия.

— Буду нема, что рыба.

— Приходи ко мне последний раз на юбилей. И завяжем.

— Как скажешь. Я девушка щедрая. Торт тебе притащу, утыканный свечами.

— Какой торт?

— «Прага».

— Это можно. И приведи с собой какую-нибудь подружку. Втроем веселее.

— Соседка моя по общаге — башкирка Алсу.

— Ангажируй башкирку.

3.

Грянул тот день. 60 лет! В 7.40 утра его родила матушка Анфиса Васильевна в Электростали.

Накатила тоска. Не помогло даже рассматривание марок с товарищем Мао в окружении ликующих хунвейбинов.

Ах, когда-то Аркадий был так молод. Имел семь раз за ночь молодую африканку Элизабет из университета Патриса Лумумбы. Где оно всё? Унеслось, развеялось в дым…

Теперь нет желаний.

А какие болезни! Диабет заставлял просыпаться ни свет, ни заря. Чесать до крови икры ног. Икры он поливает перекисью водорода. Пытается заснуть. Иногда удается.

Студентки пришли ближе к вечеру.

— Happy Birthday to you! — запели с порога.

— А я из ресторана «Арагви» заказал чудный ужин, — вяло улыбнулся Аркадий.

— Молоток! — чмокнула его в щеку Маришка.

Сели в зале. Потолки под пять метров, с лепниной, какие-то толстопопые ангелы с горними трубами. Настоящая немецкая мебель, вывезенная папой в 45-м из Берлина. На столе «Хванчкара», боржоми, зелень, помидоры-огурцы, хинкали, хачапури, огнедышащий шашлык из тбилисской баранины. В центре же девушки водрузили огромный торт, утыканный свечками.

— А почему, дядя Аркадий, — спросила черноглазая Алсу, — юбилей у вас с грузинским акцентом?

— Сейчас объясню. Китаец Мао — это некая трансформация нашего грузина Сталина. Китайскую еду я не люблю. А вот грузинскую очень.

— Коротко и ясно… — Марина вонзила вилку в хинкали.

— Не так это едят! Не так! — по-тигриному рыкнул Аркадий.

— А как? — испугалась Алсу.

— Хинкали осторожно берут салфеткой за макушку. Высасывают жидкость. Потом уже бережно съедают мясо.

— Так я уделаюсь! — засмеялась Маришка.

— А ты постарайся.

— Дай-ка попробую… — Алсу салфеткой взяла за ушко огромный пельмень. — Прикольно!

Не нравилась ему эта Алсу. Худая и жилистая что насекомое. Совершенно безгрудая. С черными и мрачными глазами. Нехорошие глазоньки.

— Ты, Алсу, тоже философ? — спросил Собачкин.

— Типа того. Филолог. Маришка говорила вам, что я башкирка?

— Во как!

— Происхожу из потомственной семьи шаманов. Сама немного, что таить, ведьма. Вы сейчас задуете 60 свечей, и ваше самое сокровенное желание обязательно сбудется.

Аркадий иронически скривился:

— В волховство не верю.

— Зажигалка в наличии? — подмигнула Алсу.

— Папа привез из Германии. Хотя сам не курю, — Собачкин выудил из кармана серебряную штуковину с косо и энергично размещенной свастикой. — Такие зажигалки фюрер лично дарил свой охране из войск СС.

— Сгодится! — Марина взяла зажигалку, чиркнула, поднесла трепетный лиловый огонек к свечкам, те застыли солдатиками. 60 ровно штук.

Полыхнуло так, что на потолке побежала узорчатая тень, потянуло почему-то корицей и… болотной гнилью.

— Желание, надеюсь, загадали? Задувайте! — приказала Алсу.

Желание?

Нужна, ой, как потребна России культурная революция. Стальным скребком следует соскрести плесень интеллигенции. Вечных смутьянов. Гнилушек. И то им не этак, и это не так. Клеймо иноагентов — это, конечно, правильно. Но маловато. Откуда такая робость? Смелей надо, жестче.

Ну, да ладно. Другие желания… Есть ли еще сокровенней? Любви! Он хочет любви! До самозабвения. До судорог. И лучше пусть любят его. Любить самому довольно накладно.

Аркадий, откинув назад плечи, задул.

4.

Будто кто шарахнул по лбу. Пол стал потолком, потолок, как ни крути, полом.

Обрел себя в огромном помещении. Сидел на троне. Вокруг него с восторженными лицами стояли юные девушки в полувоенных френчах. И как их много!

Где он? Что, блин, такое?

К нему подступила пухленькая барышня, чем-то напоминающая Маришку Кукушкину, только узкоглазенькая.

Поклонилась:

— Красное Солнышко, шанхайская делегация хунвейбинок просит твоих магистральных указаний.

Пробежался по карманам. Выудил московское зеркальце. Глянул.

Точно!

Он — Мао! В зеленом френче, с бородавкой на подбородке.

— Маришка, я Мао Цзэдуна? — пролепетал Собачкин.

— Меня зовут Микидо, товарищ Мао!

— Святые угодники! — Аркадий потер виски. И что ему теперь делать? Эта шаманка Алсу чего намутила! Выдрать ей тонкие ноги… Бесово семя.

К нему на цыпочках подошла другая хунвейбинка, подозрительно напоминающая Алсу. Поклонилась в пояс:

— Учитель, кажется, ты не здоров. Твои указания мы можем получить и позже.

— Мне бы взбодриться… Танец какой…

— Хочешь, — нахмурилась Микадо, — мы спляшем «Ликование сбора осеннего урожая»?

— Сколько вас здесь?

— Ровно 60, — оскалилась Алсу, или как ее там?

— Тогда пляшите.

Будто из-под земли явились какие-то китайские лютни и цимбалы. Сладкозвучно загудела струна. Бабахнул барабан. И все в таком тонусе, в небывалом мажоре.

Танцевали с блеском. Чуток только раздражала их кургузая форма защитного цвета.

— Стоп-стоп-стоп! — Аркадий Аркадиевич хлопнул в ладоши. — А нельзя ли то же самое, только медленно разоблачаясь?

— Растленные буржуазные танцы? — изумленно скосилась Микадо.

— Мы же свои? Все боевые товарищи!

— Как вы мудры! — горлово вскричала Алсу.

Ударили домры и лютни.

Через 10 минут все барышни оказались голы. Так сказать, в своем естественном виде, данном им матерями.

60 женских тел! Аркадий будто попал в бабий предбанник. Кажется, даже засквозило дубовыми вениками.

— Минутку! — Собачкин хлопнул в ладоши. — А почему именно вы в делегации, а не другие?

— Каждая из нас, — свела брови Микадо, — своими лично руками задушила трех профессоров философии.

— Зачем? — окоченел Аркаша.

— Они оказались пособниками мирового капитала, — пояснила Алсу. — Пятой колонной. Интеллигентской плесенью. Иноагентами. Что греха таить, буржуазными гнидами.

— Понятно… Где у вас тут клозет? Что-то с желудком.

— Слева за шелковой ширмой, — интимно подмигнула Алсу.

— Пока без меня отдохните.

— Нет, мы будем танцевать, — улыбнулась Кукушкина. — Вошли во вкус.

— Ну, как хотите.

Экий же его пробрал понос! Хорошо позорные звуки заглушала китайская музыка с налетом цыганщины.

Унитаз, бляха-муха, в виде росистого лотоса. Придумают же китаёзы!

За унитазом какой-то полог. Распахнул и ахнул. Открытое звездное небо! Причем звезды расположены кругами или треугольниками штемпелей гашения почтовых отправлений. Они будто зависли в космосе. В иллюминаторе же, огромном как дверь, нет стекла.

Алсу откинула шелковый полог.

— Учитель, мы тебя ждем! — вскричала Алсу и ласково толкнула его.

И он низвергся, ввинтился в ледяную алмазную бездну.

5.

— Крепче вяжи кабана! — услышал он голос Маришки. — Коллекция с хунвейбинами у него в стальном сейфе. Надо отодвинуть сервант. Я код подглядела.

— А хорошей я пудрой из мухоморов торт присыпала! — хохотнула Алсу. — Пригодился рецепт моей бабки-шаманки.

Аркадий скосился на руки-ноги. Они крепко были перекручены скотчем. А вот рот не заклеен.

— Девочки! Дорогие мои! Хорошие! — пробормотал Собачкин.

— Что будем делать? — Маришка уперла руки в бока.

— Никакого насилия! — посуровела Алсу. — Сейчас я ему сделаю инъекцию из грибной плесени. Забудет и нас и свою коллекцию.

— Какая ты умница! Надо будет свой адресок вычеркнуть из его записной книжки. И удалить свой телефон из мобилы Собачкина. А сервант-то, дьявол, тяжелый! Помоги, а?

— Родненькие! Зачем вы так? — чуть не рыдал юбиляр.

— Happy Birthday to you! — запела Алсу, тонкими и мускулистыми пальцами доставая ампулу. — Сейчас, Маринка, помогу, только этого чувачка успокою.

Глава 54. АСЯ И ЕЁ ЭНЕРГИЧНЫЕ РОДСТВЕННИКИ

1.

Познакомился с ней в букинистическом магазине «Буревестник». Барышня юная, года 22, не более, в легонькой курточке из кожзаменителя, в черном, почти монашеском, платье.

И что она здесь шукает? Сидела бы дома. Пила бы чай с маковыми крендельками. На улице свирепствует легендарный новороссийский норд-ост. Море выхлестывает из-за бетонного парапета, вода зелеными сосульками замерзает на чугунных фонарях.

В магазине мы были одни. Невольно любовался ее стройной фигуркой. Невысокого роста. Серые глаза. По-детски припухлые губы. Упрямый разворот скул.

С каким же остервенением роется она в пыльных томиках. Пальцы работают как у пианиста-виртуоза. И все-то ей в руки попадаются хорошие авторы — Чехов, Платонов, даже какой-то Петухов-Задунайский.

Девушка присела пред нижней полкой. Платье ее оказалось с глубоким боковым разрезом. Какое там, блин, монашество! Выказалась поразительной лепки ножка, туго обтянутая серым чулком.

Я гулко сглотнул.

Она оглянулась.

— Ищите что-то особенное? — не смог я сдержаться.

Она резко встала. Широкие брови нахмурились. Глаза сверкнули.

— Вам что за дело?!

Как я ее понимал. К юной и нежной обращается пожилой и грубый. Так сказать, сколок былой эпохи. Какая тут приязнь? Отторжение!

— Мне дела никакого, — пробормотал я. — Просто я кое-что секу в литературе. Вот, кстати, моя визитка.

Протянул карточку с изящной радужной голограммой: «Беллетрист Виталий Соболь».

Барышня закусила губу:

— Такого сочинителя знаю. Писал о море, о пиратах 21-го века. Только, если я не ошибаюсь, он помер. Или куда-то свалил за рубеж. То ли в Израиль, то ли в Арабские Эмираты.

— Никуда не свалил. Я тут, перед вами. Аллилуйя!

Тут же вынул из нагрудного кармана новую книжечку «Море смеялось», на четвертой обложке моя фотка, в ее нынешнем, так сказать, непрезентабельном виде. Сучьи годы, как не крути, берут за глотку.

Глаза барышни потеплели:

— Виталий Богданович! Боже мой! Я ваша горячая поклонница… Точнее, была в пубертатном возрасте. Меня зовут Ася. Немного о себе? Всё поступаю в Строгановку. Пишу полотна. Именно ваши опусы заставили меня влюбиться в Новороссийск. Прикипеть душой к его строгой эстетике цементных заводских труб и тощих мальчишек со спиннингами. Я москвичка. С Арбата. Любите Окуджаву?

Хотя я издал уже с дюжину книг, когда во мне признают беллетриста, впадаю в легкую оторопь. Не водят ли меня за нос?

— Окуджаву? Наверно. Так что же вы ищите? — насторожился.

— Вы не поверите! Именно ваши книги. Хочу настроиться на серию холстов в стиле мажорного маринизма. И наконец-таки попасть в Строгановку. Вот только стихнет норд-ост, выйду на пленэр.

— М-да… Такая лихая погода, а вы в легкой курточке. Какой-то обдергайчик.

— Так я живу в этом доме. Снимаю квартиру. Пятый этаж. Хотите, зайдем ко мне? Подпишите книжку. В магазине ничего вашего нет.

— И как же ее подписать?

— Как?.. Дорогой Асе. Еще какие-нибудь творческие пожелания. Сами придумаете. Всё коротко и ясно.

2.

Признаться, привык я к холостяцкой жизни. О лучшей доле и не мечтал. Морские повествования погружали меня в философскую атмосферу, так сказать, в медитативный транс, в раздумья о причудливости ленты Мебиуса жизни и смерти, парадоксальности случая.

И тут явилась она. Скажите, пожалуйста! Молодая и сильная, сексуальность била бенгальским огнем.

Короче, через две недели мы поженились. Свадьба произошла по-келейному, тет-а-тет. Лишь в загс ангажировали парочку бомжей за посильную мзду (крепленое пиво, «Балтика №9»), в качестве, так сказать, свидетелей-очевидцев.

Надо сказать, квартира мне от покойного отца досталась роскошная. Батя отошел в мир иной в статусе начальника отдела нефтеперевозок Новороссийского пароходства. Пять огромных комнат. Три из них выходят окнами на Цемесскую бухту. То есть, вся пучина на ладони. На море смотрит и лоджия, такая просторная, хоть катайся на роликах. Именно на этой лоджии Ася и принялась живописать свою картину «Норд-ост». Выходило, ну скажем, не очень. Небо лилово-кислотного цвета. Трубы цементных заводов напоминают крематорские. Однако я не торопился с выводами. Девочка моя себя только ищет. Сколько ей лет? Всего ничего. Как знать, может быть какой-нибудь Гоген или Айвазовский из нее и выйдет.

— Виталик, я хочу кое в чем признаться… — Ася вытирала свои длинные пальчики ветошью, смоченной в керосине.

— Весь внимание, — я игольчато-тонкой гелиевой ручкой заносил в ученический блокнот фрагмент будущего романа «Пучина женских страстей».

— На самом деле меня зовут не Ася, а Ядвига.

— Так ты полька?

— Типа того. Ядвига Сергеевна Рыбкина.

— Неужели?

— Понимаешь, папа мой с младых ногтей помешался на ядах. Яды, Ядвига — слышишь созвучие? Мне оно, буду откровенна, не очень по вкусу.

— Батька помешался на ядах? Что ты имеешь в виду? Уточни.

— Ну, знаешь все эти поразительные случаи средневековых отравлений?

— Да-да… Сократ и цикута, Максим Горький и конфеты «Первая пятилетка».

— Я только о Возрождении. Если вчитаться в хроники, то все там заняты исключительно отравлениями. Иногда лишь прибегая к ножу и мушкету.

— Веселая темка…

— Веселая или не веселая, а для моего папки, Сергея Сергеевича, стала смыслом жизни, а потом и профессией.

— И кого же он травит? Крыс? Тараканов? Клопов? Ты никогда не рассказывала мне о ближайших предках.

— Травит смутьянов. Он майор ФСБ. Кстати, твой ровесник. Только ты по гороскопу благодушный Лев, а он ядовитый Скорпион.

Я захлопнул блокнот.

— Цыпка, ты меня шокируешь. Вот почему ты ему не сообщила родителям о нашей свадьбе? В отношениях напряг?

— Давай не будем об этом. Всему свое время.

— Будущее изумление твоих родственников я вполне разделяю. Зачем я тебе? Ты — молодая, красивая, нежная. Нашла бы ровесника.

— О же чем буду говорить с молокососами? О навороченных планшетах последнего поколения? О шведской семье под шведской или какой-то еще стенкой?

Ася (Ядвига) встала на цыпочки, по-кошачьи грациозно потянулась.

О, как же божественно она хороша в ультрамариновых шортиках и золотой кофточке, выпукло обтягивающей ее крепкую, смотрящую чуть враскос, грудь.

— Тогда один вопрос. Скажи, дорогая, я у тебя первый?

— Не обольщайся. Гуляла я как-то с одним московским чувачком. Он был меня на год помоложе. Художник-сюрреалист. Поклонник Дао и дзен. Цветы, танцы-шманцы, страстные поцелуи «с языком», пара абортов.

— Какой ужас! — сжал я виски.

— Ну, не пара, а всего лишь один. Почти безболезненный. С ухажером этим пришлось расстаться. Он, если мне не изменяет память, сразу же помер.

— Причина?

— От раннего инфаркта. Папе моему он сразу не понравился.

— Скажите, пожалуйста! — оледенел я.

— Кстати, папа скоро приедет. Я его вызвала. Готовься ментально. Он чувак не плохой. Только болтает много.

3.

При встрече Сергей Сергеевич до боли сжал мне ладонь, скосил голубые глаза в сторону Аси:

— Дочурка, ты уверена в выборе? Зачем тебе этот трухлявый пенек?

Подбородок Аси упрямо выпятился:

— Папка, вы с ним же ровесники.

— Не думаю…

— Попросил бы… — пробормотал я, тщетно вывинчивая из тисков руку.

— Неужели ровесники? Выглядит как воскресший фараон. Тутанхамон, да и только. Шучу, шучу, — наконец-таки выпустил мою ладонь. — Придется, братан, заняться мне твоим физвоспитанием. Иногда они возвращаются. Не так ли?

Вечером г-н Рыбкин купил в спортивном магазине двухпудовую гирю. На следующее утро высоко подбрасывал ее на лоджии, попутно любуясь изумрудной, в белых барашках волн, бухтой.

— Видок из окна, Виталя, у тебя зачетный. Горы, яхты, трубы заводов. На Лубянке спортзал находится в подвале. Конечно, место святое, намоленное, но не с той, что греха таить, атмосферой.

— В столице полно других залов, — в присутствии папы мне никак не удавалось настроиться на медитацию прозы.

— Залов до чёрта. Не спорю! — Рыбкин подкинул гирю из-за спины, фокусническим движением поймал её. — А моря нет! Ты чего себя так распустил? Брыла, брюхо… Я выгляжу орлом, а ты будто жаба в тюрбане.

— Это шутка?

Сергеич поставил гирю на кафель пола, демонстративно согнул правую руку:

— Потрогай бицепс. Кремень!

— Вы к нам надолго?

— Уже надоел? Не сердись. Понимаешь, жду в Новоросе одного человечка. Взял вот командировку. Одним выстрелом двух зайцев. И вас повидаю, и нужного кадра.

— Вас же вызвала Ася.

— Алло, доходяга! Не тупи! Пойдем-ка на кухню. После зарядки я всегда съедаю три апельсина и яичницу из дюжины яиц. Там и поставим все точки над «ё».

Я поплелся за «батей». В голове моей вместо вдохновенной прозы вертелось — гиря, яды, инфаркты… Он и дзюдоист, и парашютист, и аквалангист, и охотник на львов в африканском сафари. И всегда, гад такой, готов к черному юмору.

Сергеич с обезьяньей ловкостью облущил марокканский апельсин. Разломил пополам. Протянул мне.

— Угощаю! Хотя… апельсины твои. Или Аська купила?

— Вы что-то хотели сказать. Поставить точки над «ё».

— Слушай! Переходи на «ты». Иначе обижусь.

— Хорошо. Попробую… Энергия твоей харизмы, Сергеич, меня вводит в ступор. Ее бы убавить. Чуть-чуть.

— А меня беспокоит анемичность твоих опусов. Я уже кое-что читал. Не такой темный.

— Что читал?

— Названий не помню. Только, рыбка моя, прозе твоей не хватает, так сказать, яда. Именно яда!

— Гм… Цикуты? Синильной кислоты?

— Пойми, щелкопер, страх — фундаментальное чувство. А у тебя какие-то бутафорские пираты. К чему этот приторный, сладенький бред? Ближе к реальности! Знаешь, какие романы я сам мог бы писать?! Была бы охота. И, конечно, время.

На кухню, дыша утренней свежестью, заглянула Ася.

— Мальчики, предлагаю прогуляться к морю.

4.

Фланировали по набережной. Веял май-шаловник. На газонах алым огнем полыхали благоуханные розы. Галечный пляж пуст. Вода в этом году на редкость студеная. Граждане, молодцы, берегут здоровье.

— Завтра сюда приду с мольбертом, — Ася поправила сбитую ветром челку. — Пацаны с бамбуковыми удочками меня заводят.

— Яда в твоих картинах не хватает, яда, — сурово бормотал Рыбкин.

— Папка, достал! — вскрикнула Ася.

— Ребятки! — Сергеич ребром ладони сшиб бутон розы. — Говорю сокровенное. В России только две партии. Одна, как последняя шлюха, жаждет лечь под америкосов. Другая — шагать по своей вековечной дороге к русской мечте.

Я скривился:

— Клоунами от политики, Сергеич, извини, не интересуюсь. Все они временщики. Думают лишь о бабле, о своем, как ни крути, кармане. Нацидея — жупел, параноидальная греза. Искусство же, к шаману не ходи, вечно.

— Хочешь отсидеться в кустах? В райских поэтических кущах? Эдаким сереньким козликом? Бэ да мэ?!

— Глядите, яхта на траверзе! С алыми парусами! — вскрикнула Ася.

Я угрюмо молчал. Что говорить?! Сергеич был явно не моей интеллектуальной складки. Человек иной лексики. Другой слой жизни. Поскребыш.

Рыбкин чмокнул дочурку в щеку, погладил растрепанные йодистым бризом ее рыжие волосы.

— Хочешь, такую яхту куплю. Бабок много. Только не молчи, не жуй сопли.

— Папа! Сергей! — взорвался я. — Зачем ты так рабски подражаешь действующему президенту?

— Разве? Не замечал…

— Точь-в-точь! Просто клон! Симулякр… И тембр, и походка, и алгоритм мысли.

— Кому же мне еще подражать? Не тебе же, убогому бумагомараке?

— Да будьте сами собой! И уберите хамство.

Сергеич схватил меня за грудки, как щитом загородился мной от кого-то.

Мимо нас прошел высокий блондин, выгуливающий карманного мопса. Неужели это сам легендарный Подвальный? Вряд ли.

Когда господин удалился, папа меня отпустил. Резко вздохнул:

— Ни на кого нельзя положиться! Сказали, клиент прибывает завтра, а он прёт прямо сейчас. Всё, детки-конфетки, пока. Труба зовет! Служба…

Рыбкин свернул в аллею карликовых оливковых деревьев.

Мы с Асей проводили его чумным взглядом.

— Обещал яхту и смылся, — ухмыльнулась Аська.

— Я от него, скажу откровенно, дико устал.

— Шебутной чел. В жопе, как у шведского Карлсона, моторчик. Виталик, завтра пойдешь со мной на пленэр? Чувствую вот-вот накатит вдохновение.

5.

Папа исчез, будто корова слизнула. Зато на следующее утро объявилась мама.

Итак, встречайте, Раиса Шалвовна Рыбкина. Приземистая, слегка кривоногая, с выпученными (верно, от духовной взвинченности) голубыми глазами.

Рая смерила меня от макушки до пяток обжигающим взглядом:

— Экого старца, Аська, ты подцепила! Почти покойника.

— Мама, он моложе тебя на целых три года.

— Ты уверена?

— Зачем приехали? — зло смотрю я на тещу.

— Сто грамм, зятек, не найдется? Лучше, конечно, вискарь.

— Это в семь-то утра?

— Ты что, дорогуша, мой пастырь? Приснопамятный Пимен?

— У нас, Виталька, где-то был вискарек, презент твоего бразильского почитателя.

— Я поработать хотел… — сгорбившись, потопал я к бару.

Раиса захохотала:

— А с тещей выпить? Фронтовые сто грамм.

Сидели на кухне. Ели украинское сало под мичиганский вискарь. (Бразильский, оказывается, уже был Сергеичем выпит.) Тугая бодрящая волна накатила от горла до пищевода.

Ася нарезала пошехонский сыр:

— Мама приехала с инспекцией. Подозревает, что папа ей подло изменяет.

— Он моложе меня, — объясняла Раиса. — Торнадо в штанах. А у меня, елки-моталки, как не крути, бабий климакс.

— Любите его?

— А чего не любить? Много ли в жизни моей осталось радостей? Я уже землю себе под могилку присмотрела. Кладбище, конечно, не центровое, однако сойдет. Осинки там, березки, даже поэтические дубки.

— Мама, не спеши ты себя хоронить! — хмыкнула Ася.

Раиса, с рюмкой в руке, встала:

— Дочка, возвращайся домой. Папа тебя устроит художником-оформителем на Лубянке.

— Какие глупости, — Ася махнула рюмку, занюхала салом.

— Странный у нас разговор… — задумался я. — Будто по Чехову. Разорваны все связи, линки.

— Скорее у Кафки, — Раиса повела выщипанной бровью. — Не знаете, кого мой муженек нынче пасет?

— Подвального, — ответил я. — Лютого врага нашего альфа-самца.

— Высокий такой? С брутальным лицом?

— Ага!

— Вчера он прогуливался с карликовым мопсом, — улыбнулась Ася. — У самого пляжа.

6.

На следующий день все СМИ затрубили о гибели оппозиционера Подвального. Утоп возле мола. Вскрытие показало — обширный инфаркт. Ушел на дно и его карманный мопс, Трезорка. Бросился, верно, за своим хозяином и… буль-буль в гости к Нептуну.

— Батькина работка, — впроброс кинула Ася. — И как только он умудряется так ловко подсыпать яд?

— Значит, мотался по делу, — Раиса с трогательной старательностью перемывала посуду.

— Ты чего не идешь к молу писать полотна? — взглянул я на супругу в коротеньком красном халатике, с молодыми сильными ногами и вольно дышащей грудью.

Ася всплеснула руками:

— Там же на дне лежит Подвальный, со своим мопсом. Не вдохновляет.

— Давно уж их достали.

— А вот и я! — щелкнула дверь.

На пороге вырос Сергей Сергеевич, поразительно стройный, похорошевший. На щеках клубничный румянец.

— Садись, гулёна, к столу, — ласково усмехнулась Раиса Шалвовна. — Есть русский борщ с хохлацкими клецками.

— Да мы с майором Петровым перекусили прямо у мола, в кафешке «Надежда». Кушали жареную камбалу в кляре. Лучше я пойду на лоджию, покидаю чугунную гирьку.

— Зря вы так с Подвальным, — потупился я. — Отличный был мужик. Стильный. Говорил дельные вещи. Я хотя и далек от политики, мне он нравился.

Сергеич скосился на меня:

— Ладно, давайте борщ. С клецками. Или без.

Сел за стол, подбоченился:

— Смерть высокого блондина, сынок, не по моей части.

— Не верю! — вскрикнул я.

— А ты докажи! — Сергеич протер серебряную ложку о штаны. — Приятного всем аппетита!

— Виталик, пойдем-ка погуляем, — взяла меня Ася за локоть.

Мы шли по набережной. Аромат отходящих роз назойливо лез в нос. На траверзе, как всегда, с дюжину яхт. Парочка с гриновскими алыми парусами.

— Я насчет себя не обольщаюсь, — тихо произнесла Ася. — Дар мой средний. Ван Гога не выйдет. Да и уха жалко.

— Не впадай в депресняк. Это грех. А уши отрезать забава не для слабонервных. Счастье, оно всегда именно на протоптанных дорожках.

— Слушай, родной, подружись-ка, ты с моим батькой. Он ведь душевный человек. Слегка крезанут, понятно, на ядах. Это чисто профессиональное. Да и мамка хороша. Доцент, кстати, института тонкой химической технологии. Пишет докторскую, кажется, о противоядиях. Гуманистка до мозга костей. Обожает поэзию. Бродского и Мандельштама. Любит поддать. И умеет меня доставать буквально за три минуты.

Я сорвал отходящую розу. Понюхал. Запах у нее был какой-то тяжкий, чуть ли не ядовитый.

— Подружиться, говоришь…

— С папкой моим ссорится — себе дороже.

— Отравит ядом.

— Ха-ха! Не думай о моем батьке так примитивно… Хотя может и отравить. Это у него чисто профессиональное.

Глава 55. КРАСНЫЙ ШАПКА

1.

— За что тебя прозвали бешеным псом? — с любопытством скосился на Гошу миллиардер Червяков.

— Менталитет русаков меня смущает. Смертно дерусь на улицах и в магазинах. Скажу откровенно, не нравятся мне нынешние хомо сапиенсы. Ой, не нравятся.

— Ты болен?

— Здоров как бык.

— Как бешеный пес? Ха-ха. Шучу. Ну, да ладно… Тебя мне порекомендовал чиновник из министерства Культуры, Глеб Ястребов.

— Алексей Алексеевич, давайте короче. Что должен делать?

— Условимся позже.

Червяков нажал на кнопку звонка.

— Елизавета, проводите господина Ситчикова в его апартаменты.

В комнату впорхнула тоненькая блондинка в лиловом платье.

— Гоша! — кивнул ей Ситчиков.

— Елизавета Ефимовна.

Читатель, наверняка, хочет узнать — кто же такой г-н Ситчиков, Георгий Валентинович? Почему он вызван во дворец шоколадного короля А.А. Червякова?

Итак…

Ситчиков отставной прапорщик Черноморского флота. Служил на торпедоносце «Свирепый», потом на вертолетоносце «Москва». Призванием своим считает составление таблиц, эдаких каталогов советских фильмов. «Афоня», «Бриллиантовая рука», «Летят журавли» и т.д. Азбучная инфа его не интересовала. Интриговал эксклюзив! Поэтому он обращался в провинциальные архивы, списывался с забытыми киноактерами, сидел в захолустных библиотеках.

Находки Гоша безвозмездно выкладывал в Живом Журнале.

Публикации эти заметил Глеб Ястребов. Вызвал в свое ведомство. Подмигнул:

— Зачем же ты, брат, таким материалом разбрасываешься? Я как раз пишу докторскую о добрых фильмах. Беру тебя на зарплату. Ты чем живешь?

— Подножным, так сказать, кормом.

— Глупо! Все свои находки из ЖЖ убери…

…— Вот ваша комната, — Елизавета распахнула дворцовую дверь. — Скромненько, но со вкусом.

Гоша внутренне ахнул.

— У нас на вертолетоносце «Москва» такая каюта была только у кэпа.

— Располагайтесь.

2.

По вечерам Елизавета Якорева подсаживалась к белому роялю, играла классику. Чайковский, Шостакович, Родион Щедрин, Альфред Шнитке.

Гоша, ностальгируя по прошлой жизни, носил тельняшку и грубые матросские штаны, нежную музыку же слушал с замиранием сердца.

Лиза поправила русую челку:

— Я в Гнесинку, видимо, не поступлю. Не хватает таланта.

— Вы чертовски талантливы!

— Да? И в каких же странах вы побывали? Вы моряк?

— Избороздил весь земной шар. Вдоль и поперек. Куба, Алжир, Гондурас. И так далее.

— Вы мне понадобитесь.

— В каком смысле?

— Давайте, перейдем на «ты»? Мы же в одном статусе. На равной ноге. Я — секретарша, вы — зав видеоархивом.

— Конечно! Мы не гранитные памятники.

Раздался мелодичный звонок.

— Сам зовет, — посуровела Лиза. — Тебя.

— Почему не тебя?

— Мне он звонит два раза. Приготовься! По воскресеньям после обеда он любит пофилософствовать на высокие темы. Со мной-то не вышло.

— Уточни?

— Я с Рязани. Мама доярка, папа дояр. С самого низа. Гегемон, блин.

— Мы тоже не из князей.

— Вот он и хочет прощупать. Вдруг ты, как самородок Вася Шукшин, сможешь подняться в заоблачные ментальные сферы.

Алексей Алексеевич мрачно сидел за столом, покрытым зеленым биллиардным сукном. Вертел в руке нож для разрезанья бумаги. Из клюва бронзового павлина струился дымок с благовониями, а, может, как знать, и с гашишем.

— Это мне нужно? — миллиардер испуганно оглянулся.

— Именно что? — Гоша вытянул руки по швам.

— Вольно! Так говорят на боевом корабле?

— Так…

Нувориш вышел из-за циклопического стола, опираясь на трость, перевязанную у набалдашника Георгиевской ленточкой.

— Ты думаешь, это бабло принесло мне счастье? Артрит с геморроем. И больше ничего. Давай поговорим по душам. Воспарим, если повезет, в небо.

3.

С Червяковым сошелся на короткой ноге. Беседы на эзотерические темы мне любы. Алексей Алексеевич оказался демократом и рыночником до мозга костей. Русский народ отнюдь не идеализировал.

— Просекаешь, Гошка, — постукивал он бамбуковой тростью, — русский человек, по природе своей, алкаш, лежебока и демагог.

— Не могу согласиться. А как же Герцен, Гагарин, балерины Большого театра?

— Показуха! Морок! Из советского человека хотели создать шестикрылого Серафима. Блин, не вышло!

Я скрещивал руки на обтянутой тельняшкой груди:

— А сейчас чего? Все клёво?

— Сейчас шняга…

Судачить мы могли по нескольку часов. Победителей и проигравших не было. Босс, умница, не отпускал в мой адрес обидных шпилек. Держался аристократически корректно.

Хотя кое-что в Червякове меня настораживало. Одна самоуничижительная его фамилия чего стоит? Ну да ладно! К тому же, я не замечал, чтобы он занимался бизнесом. А ведь его шоколадная империя раскинулась от Гондураса до Пекина.

В одну из редких отлучек хозяина я проходил мимо его спальни. В щель полузакрытой двери увидел птицей метавшуюся Елизавету Якореву. Она что-то искала. Заглядывала под матрац, перебирала и вытряхивала книги, листала кляссер с визитными карточками.

— Лиза, глазам не верю, что такое?! — не выдержал я, шагнул в спальню.

Барышня свекольно покраснела, схватила меня за руку.

— Гошенька, родной, тебе не кажется, что хозяин нам не доплачивает? Вот я и решила взять себе кое-что в виде бонуса.

— В Саудовской Аравии ворам отрубают руку! — напомнил я.

— Мою прекрасную руку? — в Лизиных васильковых глазах сверкнули слезы.

Она протянула мне к губам свои тонкие пальчики.

Что-то со мной произошло… Не знаю! Мы были же с ней в одном статусе. На одной доске. Лакеи! Я ее не боялся. Короче, я схватил Лизу в охапку и бросил (нежно бросил) на хозяйскую постель.

— Я сразу тебя полюбила, мой матрос, — лепетала Якорева.

— А тырить все равно нехорошо, — скрежетал я зубами.

4.

И все-таки в происшедшем меня что-то смущало.

Денег в апартаментах Червякова куры не клевали. Разбросаны они были повсюду с дивной небрежностью. В книжном шкафу, на мраморных подоконниках, даже на полу. Елизавета у хозяина искала явно не бабки.

Я задал Лизе вопрос прямо в лоб, она лишь с лукавой прищуркой щелкнула меня по носу:

— Зачем тебе знать?

Дилинькнул звонок. Вызывает босс. Сидел, подставив львиную голову под воздушную струю японского вентилятора. Дело происходило в июле. Духота апокалипсическая. Репетиция ада.

— Садись, браток! — Червяков указывал мне на глубокое кресло. — Как там у тебя с оцифровкой VHS? Идут делишки?

— Идут-то идут. Только вы мне, Алексей Алексеевич, приподняли веки, как Вию. Шестикрылого Серафима из советского человека не получилось. Врут фильмы! Деза!

Червяков посасывал вишневую трубку:

— Даже не знаю, радоваться мне этому или же огорчаться. Иллюзии — наше счастье. Гляди, какой у меня мамон. Брюхо! А ведь 20 лет назад, полный добрых иллюзий, я был третьим на чемпионате Евразии среди стронгменов.

— Среди кого?

— По-русски говоря, могучих мужиков. Стронг, переводя с мовы туманного Альбиона, сила! Я лично протащил зубами на 9 метров киевский трамвай.

— Мама дорогая!

— Вот так, бешеный пес. А теперь цинизм, усталость. Кое-кто скажет — зажрался. Есть и такой момент. Но не только.

Алексей Алексеевич встал, приобнял меня за плечи.

— Есть у меня к тебе одно дельце. Не копеечное! Впрочем, об этом позже. Я вижу, с Лизкой Якоревой у тебя шуры-муры?

— Готов, что греха таить, жениться!

— Я не о том… Тебе не кажется ее поведение несколько странным?

— Вы об игре на рояле?

— Иди, дорогой. И мой тебе совет, держись от этой дамы подальше.

5.

Все изменил приход Красной Шапочки. Реальной Красной Шапочки. Либо человека под нее косящего. Батистовое такое платье с рюшками. Деревянные башмачки. Атласная шапочка. В корзине, точно по алгоритму Шарля Перро, выпеченные для бабашки пирожки с ванилью.

Я, конечно, вышел из своей творческой лаборатории поглазеть на пришелицу. Дверь открывала Елизавета Ефимовна, в полупрозрачном ситцевом платье, с сильными молодыми ногами. Неужели у меня был секс с такой выдающейся кралей?

— Алексей Алексеевич дома? — писклявым голоском спросила Шапочка.

— Вы условились?

— Неужели думаете, пришла бы с бухты-барахты?