У реки
Безвозвратный лик
«Странной особенностью государственного образования России было то, что из сознания своих прошлых ошибок, оно не извлекло пользы, не изменялось, а лишь уменьшалось, терялось, гибло безвозвратно»
Плотонид Эрго, ближний исследователь первичных образований Космического Разума
Отправку его рейса отложили еще на час. Вокруг суетились люди: спешили, радовались встречая, огорчались провожая. Он сидел в центре той толчеи, отрешенный и безучастный. Он вспоминал.
Полуденный зной великолепного солнца объял высокое небо, притихшую реку, упругую листву деревьев, теплой желтой тональностью впитались в придорожную пыль песчаные отмели. Трактор-пенсионер, именно в этом пекле проявил свою дьявольскую сущность, впрочем, простительно замешанную на старческой немощи, сломался по середине дороги. Что ж еще кроме поломки было ожидать от изношенного допотопного монстра.
Конечн, тогда он, Виктор Шувалов, молодой тракторист, одновременно прячущий белокурую голову в тень от трактора и выкручивающий ключом какие-то проржавевшие гайки, сокрушался напрасно. В случившемся была изрядная доля и его вины. Непредусмотрительность, точнее его напрочь, отсекающая всякую предосторожность, сиюминутная устремленность к движению, вызванная постоянной жаждой свершившегося действия и поступка, хотя и простительная для семнадцатилетнего возраста, тем не менее также была повинна в этой вынужденной остановке.
Жаркая пыль, прилипшая к лицу, была разбавлена потом и машинным маслом. Горячий песок залезал в широкие штанины брюк, за ворот рубашки. Теплые гаечные ключи скользили во влажных руках. От нагретого трактора беспрестанно шел поток воздуха, насыщенный одурманивающими парами. Но хуже и неудобнее всего было сознание того, что попытка переложить свою вину на этот оранжевый металлолом не удалась. Осознание собственной вины и праведности, наказания за нее, нарождающиеся подспудно с каждой минутой, проявлялись все более отчетливо, неся в себе укорно-занудливую нравоучительность. Однако, чертыханье, досада и ворчание на самого себя вскоре были прерваны совершенно неожиданно.
Совершенно неожиданно, мягко, бесшумно, вминая теплую пыль в одну неглубокую бороздку, подкатили к его торчащим на солнцепеке ногам два сверкающих спицами велосипедных колеса. Рядом с его дырявыми, измазанными мазутом тапочками появились две легких босоножки. Смахивая с ресниц наплывающие капли пота, он различил узкие щиколотки, стройные при переходе от голени к чуть полноватым бедрам, загорелые ноги – женщина. Никогда в жизни подобное появление его не пугало раньше в жизни и не смогло испугать потом как в эти несколько секунд. Холодок под сердцем, спасительное стремление спрятаться в глубь тени. Поздно.
- Привет! – хрустально легкий укол, знакомый голос умертвил робкие сомнения.
Позор, позор. Он был узнан. Надежда, его вновь возгорающая, страстная любовь, приехала в их деревню с благородной целью - погостить у бабушки из захолустного и все-таки городишка В.
Влюбиться не в нее он в то лето никак не мог. Как говорили друзья-эксперты, с его конца деревни – все при ней. И теперь, он был пойман, прижат, сражен, убит этими белыми шортиками, которые выразительно подчеркивали прелести уже полнеющих грудей и блестящие струйки пота в ложбинке между ними. И, наконец-то появились из-за светло-рыжего куста растрепанных волос ее серо-зеленые насмешливые глаза. Что там глаза, смеются ее губы. Становится совершенно ясным, что даже обхватывание самой себя за плечи, от готового вот-вот выплеснуться наружу, не сможет остановить ее от безудержного хохота. Настроение ее, как третий прибой, пронизывающий свежестью, беспрепятственно охватывает ее тело. Смех, слезы, вызванные им, смешались на лице с каплями пота.
Недели две назад, в первый вечер встречи и знакомства он с большим воодушевлением, причем, совершенно доверительно, а главное очень много рассказывал ей о своей хорошести. Он почти доказывал ей, что большей частью своей будущей жизни намного лучше самого себя настоящего. Тогда она с участливой трогательностью слушала его, ибо как всякая талантливо свершившаяся женщина догадывалась – восхваление самого себя идет изначально от той искренней безоглядно высокой оценки, которую он дал ей самой в своем первом впечатлении, и, теперь лишь стремится стать рядом, вровень с ней.
Он даже попытался убедить ее том, что будет вскоре принят какой-то центр молодежной подготовки космонавтов. Он рассказывал ей многое. Но только не о совей разбитой колымаге. Впрочем, легкий треп, хотя и ложный путь, совершенно необходим при первом знакомстве. И какой теперь смысл вспоминать прошлый словесный дождь, когда вместо далекой, высоко недоступной космонавтики, рядом, метрах в двухстах находилась широкая, щедро наполненная прохладой река, а на берегу лодка, старая, сколоченная из добротных досок, каракатица. Смешно, тяжеловесная, медлительная в движении и такая нужная, своевременная посудина, транспорт «Варяг», непотопляемый при любовных невзгодах. Нет, авианосец «Мидуэй», выполняющий сверхсекретную миссию по созданию сверхпрочных уз взаимопонимания, просто любовная утварь.
И был пологий остров из белого песка, а по середине его ровное, плоское блюдце озера с теплой водой. Чем тебе не Золотой берег Варны, бери больше Ниццы, только без суетливой толчеи и бессмысленного гула сотканного из обрывков чужих фраз. Остров подлинной свободы – искристо белое чудо, под голубым лазурным небом, так роскошно готов дать лишь в одно мгновение Одиночество на двоих.
Та легкость, с которой они сговорились переплыть на остров, взбудоражило его. И, хотя во взаимоотношениях с женщинами у него тогда еще не было ничего серьезного, тем не менее, зародившееся вдруг ощущение того, что это произойдет сейчас между ними, пьянило сладостной потаенностью, кружилоголову.
Осторожно переступая босыми ногами через борт, она, качнувшись, коснулась его плеча бедром. Прикосновение это теплой волной отзывалось в его теле. Он робкой рукой прикоснулся к ее ногам и тогда ее горячие руки опустились ему на шею, и она вдруг каким-то немыслимо дружеским поцелуем наградила его лоб. Легонько оттолкнувшись от него прошла к корме, усевшись на заднюю скамейку, улыбнувшись участливо спросила:
- Интересно на что рассчитываешь сердечный? Видя его сметание успокоила:
- Мы, оба с тобой авантюристы, а ты к тому же еще и прогульщик, греби лучше веселее к острову, пока я не передумала.
Преодолевая сильное течение, широкими гребками весел, он почти без устали перегнал лодку через широкое русло реки. Сметание и сомнения остались на том берегу. Да здравствует свобода от него, от бесплодной стерильности ханжеской морали, от модного инстинкта проявления чувств в стаде себе подобных, утлого окружения бытовых вещей – совокупности тех условностей, которые самой природой в подобных случаях не требовались вообще.
Триста метров до озера по песчаной низине бежали на перегоны. Раскаленное солнце, белый остров, небесно-необъятная синь высоты и голубое озеро теплой водой, все принадлежало им. Его первая женщина, восторженная бескрайность, жемчужина северной реки оставила светлую полоску радости на всю бесконечную долгую жизнь. И даже тень господина случая не могла прикрыть ее света.
Поздняя вечерняя прохлада напомнила им о том, что пора собираться домой. Наверное стало еще холоднее, когда обнаружили, что лодки на песчаной отмели нет. Не было и одежды, они раздевались в лодке. То ли в спешке он забыл выбросить якорь, то ли на их несчастье оказался он легким и сволокло его в воду под напором речного течения. Темнел песок, негромко переговариваясь между собой, затаились одинокие волны, было холодно. Ночь они провели на берегу, тесно обнявшись друг с другом. Они были вдвоем. Наказание, странным образом, лишь сблизило их. Обнимая ее он пытался шептать ей на ухо какие-то слова утешения, но она возразила, нам не о чем жалеть, нам же было хорошо. И произнесла странную фразу – нам было позволено.
В первых сумерках промчались мимо их острова две моторные лодки, останавливать их было неловко. Часам к пяти утра, когда полночные сумерки растворились в безмолвном рассвете, выскочила из боковой протоки лодка, прошла минуя их вдоль противоположного берега. По типу и окраске лодки, звук мотора более же всего по знанию ситуации, Виктор определил, что в такую рань в этих местах может мотаться только бригадир. Мужик вездесущий и пронырливый, должность обязывала иметь подобный характер, а главное. разговорчивый и на язык острый. Выбирать было не из чего. Наотмашь, рукой, бригадир подрулил, спросил насмешливо:
- Ты чего тут в таком виде? Из тучи выпал что ли? Дождя-то вроде не было.
Узнав в чем дело, хохотнул коротко внутрь своей широкой груди, мотнул коротко стриженой головой, выдал Виктору одежду с себя:
- Иди, одевай свою лебедь, островитянин.
Видя его смущение приободрил:
- Сильно не переживай, теперь то уж че, песня теперь уж спета.
- Осталось только куплет половчей допеть – пояснил я к тому, чтобы в деревне поменьше заметили.
Разгоняя утреннюю тишину и сонных чаек на песчаных отмелях мчалась мимо кудрявых кустов ивняка бойкая моторная лодка. А в ней компания - бригадир у руля с хмурым лицом в костюме на голое тело, Надежда, клетчата рубашка, натянутая до колен. Остатки тревоги и тень безразличия в усталых глазах, поникший и растерянный Витька, совсем почти отчаявшийся в одних широких семейных трусах. Лодка, резвясь, прыгала по мелким волнам.
Надо отдать должное бригадиру, на эту тему он много не говорил, тем не менее «островитянин» сохранилось за Виктором в деревне надолго. Любовь его, Надежда была спешно выслана обратно в город В. Их следующая встреча произошла лишь через добрых полтора десятка лет. Она была почти случайна. Позади было много разных радостей - армия, спецпроцедура для проветривания мозгов, институт – почти тоже самое, только уже для наполнения мозгов чем-то совершенно излишним и отвлеченным от реальной жизни, работа «в почтовый ящик» и две спецкомандировки в одну восточную страну, были самыми приятными воспоминаниями.
Для полной ориентации во времени, можно заметить, что к тому временив стране дружной чередой прошли митинги, разъединения, очереди. Усталые коты политики, охрипшие от пространных дебатов, принялись усердно пропагандировать в среде себе подобных тезис о лучшем снятии пенок при спокойном народе. А последний, бедолага, легко расставшись с лохмотьями крикливой свободы, впал в дремотную сытость. Первый признак относительной материальной обеспеченности.
В первый год благополучия Виктор случайно узнал из разговора с одним давним знакомым, что Надежда проживает совсем не подалеку в соседнем городе. Давность их встречи не могла защитить от плена теплых чувств и воспоминаний. Он стал искать ее, может быть из-за того, что повседневная жизнь приносила ему слишком мало удовлетворения.
С женой был разведен, работа и служебный рост просматривались на несколько лет вперед. Возраст приближался к той черте, за которой следует вести более добродетельный образ жизни. Скука.
Надежда, источник радости, его маленькая надежда на живительную замену чувств, мыслей и поступков.
Ожидания его были оправданы, внутренне, прежде всего, в отношении к нему, она совсем не изменилась. Удивительная раскованность и отсутствие ханжества по-прежнему были присущи его Надежде.
Изменилась она внешне. Из худощавой девчонки превратилась в Женщину на роскошные линии фигуры которой нельзя было смотреть без тихого трепета. Чуть скуластее стало лицо, в разрезе глаз проявилось едва заметная азиатская раскосость. Общение с ней составляло для него новое осознание радости. Никогда прежде подобное он не испытывал.
В течение двух лет были их встречи, его частые командировки в ее город и один совместно проведенный отпуск на юге в одном небольшом черноморском городке. Там-то и испытал он испуг, от которого начался отсчет их неожиданному отчуждению. Путь от зарождения смутного предчувствия разлуки, до полного осознания того, что это неизбежное было длинным. Собственно само осознание неизбежности расставания пришло только теперь перед посадкой на самолет.
А испуг? Был обычный вечер, парк и фонари, наподобие арбатских. Они шли по аллейке вдвоем, о чем-то разговаривали, шутили, вокруг было безлюдно и пусто, он держал ее за руку тесно, локоть в локоть. Вдруг на подходе к очередному фонарю, в момент выхода из сумеречной тени на рассеянный свет он взглянул ей в лицо и испугался. Она о чем-то оживлено говорила, и, все-таки, почувствовала его беспокойство:
- Ты чего так странно на меня посмотрел? – спросила она его.
- Да, нет, ничего – наверное тебе показалось – ответил он, испытывал тогда какое-то сильное замешательство. В тот момент он действительно ничего не понял. Тогда он просто испытал необычный испуг. Точно также, как человек, попавшийв ситуацию, в которой опасность угрожает жизни. Точнее в этом испуге была не только смертельная угроза, но и внезапное ощущение неизбежности, приближающегося конца его собственной жизни. Более сходное с тем которое испытывает человек уставший бороться с угнетающей его стихией, в бескрайней шири океана, в безбожной пустыне или же в насквозь проморенном пространстве тундры.
Рассеянный свет фонаря внезапно показал ему другую женщину. Совсем не ту, с которой он был знаком прежде. Может это была игра тени и света? Но он, взглянув на ее лицо в тот момент, вдруг явственно видел, что рядом с ним идет не просто красивая, а одна из красивейших женщин. Да, да, он был напуган не столько появлением, сколько чудом созерцания этой красоты. Это было явью, сбывшейся мечтой, живущей в подсознании века.
От кого и когда она могла унаследовать эти черты лица, кто была та женщина-славянка, живущая в бесконечно далеком времени. Да, славянка, потому, что преображенное лицо Надежды было лишено восточного, точнее азиатского налета.
Теперь он понимал причину своего испуга. Он испугался, ибо это было лицо той женщины, которую он не осознано любил и ждал всю жизнь, и в своем ожидании был предан ей безоглядно. С тех пор сомнения и какие-то неведомые ему душевные терзания беспрестанно преследовали его при каждой встрече с Надеждой. Встречи с ней по-прежнему искренние и светлые не могли принести ему нравственной успокоенности. В каждой из них он искал ту женщину, чей прекрасный лик, изначально чистый и светлый, способный в одно мгновение пробудить в нем шторм чувств, был утерян безвозвратно.
Был вечер. Смеркалось. Он оглянулся при входе на трап самолета. В наступающей темноте было еще видно панно на стене аэропорта – фигура женщины с поднятым в руке кубком. Это было ее, той таинственной женщины, приветствие жизни.
Самолет уже разгонялся по взлетной полосе. Под крылом приветливо мелькали синие и красные огоньки. Ему хотелось, чтобы самолет, поднявшись в небо уже не приземлился в никуда. Позади была Она с поднятой в приветствии рукой, с великолепной фигурой и просветленным, почти божественным ликом. Онац3 поднимала последний тост за великую победу без глупых мелодрам и наивного самообмана. Наступил час разлуки.
За стеклом иллюминатора медленно исчезали светящиеся кварталы уютного города. За ними наступала мрачно-космическая темнота зимней ночи. Исступленно выли моторы. Сегодня они везли его в никуда. Хотя он и осознавал, что впереди дорога домой. Обычно радостное чувство возвращения к домашнему очагу, к друзьям, работе, сегодня изменило ему. Без Нее он был пуст. Хотелось смерти.
Возраст осени или парабола жизни
Спал Димка на легкой летней веранде, сколоченной из тонкой доски вагонки. Лежа в мягком пуховике, полузакрыв глаза, или, глядя в белое марлевое полотно балагана, слушал шум улицы. Усталость, накопившаяся за день от летнего зноя, от всегда непредвиденных и, оттого суетливых хлопот, от размеренного гула работающего трактора в вечерней прохладе полегоньку рассеивалась. Изредка случалось так, что деревня за дощатой перегородкой замирала. Тогда чуткий слух улавливал стук работы собственного сердца. Уважительность к трудяге, работающему день и ночь, сменялась успокоительностью и сном. Чаще же всего до поздна слушал звуки извне. Он делил их на ближние и дальние. К ближним, самым ожидаемым и приятным относился торопливо-доверчивый шепот дождя, ласковое журчание ручья после него. К дальним, более сильным и резким – завывание ветра в электропроводах, раскаты грома. Ближние приносили умиротворенную расслабленность, дальние несли с собой тень неизъяснимой тревоги, настораживали. Иногда с улицы доносилось мяуканье полуночной блудницы кошки, мычание растяпы – коровы, проворонившей свое стадо или позднее тарахтение трактора – ночь наиболее удобное время для работы в личном хозяйстве или оказания не безвозмездной помощи соседу. Это привычно – знакомые звуки служили не естественным вечерним продолжением дневных будней, их появление не мог объяснить даже не осмысливая, подсознательно.
Частенько в звуковой калейдоскоп вносил свою лепту соседский пес Мартисон, коротко Март, на четверть лайка, на четверть овчарка, на половину дворняга. Рослый, лобастый, в рыжих подпалинах, громогласный, имеющий за своей собачьей душой две явно выдающиеся способности: уметь выть поздно вечером, усиливая мрачность темной ночи и способность лаять рано утром, бодро разгонять неторопливую хандру серенького рассвета. Разумеется днемМартисон, как полагается одаренным особам после праведных трудов, отсыпался.
И все же самым желанным в глубоком молчании ночи были шум дождя. Его первые капли робко барабанили по шиферной крыше, словно спрашивали – ты спишь или не спишь? Ты ждал нас и мы пришли, начнем – слушай. Сначала одиночные, затем серийные и вновь одиночные, медленно – спокойно и быстрые, торопливые, затем все слышалось одновременно в одном нарастающем гуле и, в то же время, на слух можно было выделить каждую дождинку. Повторение и разнообразие, неповторимость и слитное единство. В музыке дождя, Димкина волна раздумья отыскивала созвучную ей музыку чувств, затем приходило успокоение и после него сон, ровный, светлый.
Утро начиналось с почти традиционной кружки холодного молока. Минуты пробуждения, одевания, умывания и прочего были не в счет, это делалось в полусонном состоянии. Настоящее пробуждение настало с того момента, как молоко струйкой катилась внутрь, наполняя тело прохладой, вытесняя из него остатки сонливой дремоты. Один глаз Димки – карий, смотрел в дно кружки, следя за медленно поднимающимся уровнем молока, второй, голубой и круглый от нетерпеливого ожидания, наблюдал за большой стрелкой настенных часов, неумолимо скрадывающей последние минуты, оставшиеся до восьми.
Выпей еще тепленького – предлагала мать, берясь за ручку молочного бидона, она работала дояркой и успевала к уходу Димки на работу подоить и свою Зорьку.
- Нет, спасибо, ма, хватит – скороговоркой договаривал фразу уже в дверях молодой тракторист, опаздываю.
Деревня привыкла пробуждаться до рассвета. Спозаранку встают пастухи, в три часа они начинают разыскивать плавающих в густом тумане своих подопечных. Доярки встречают их на дойке часов в пять, поеживаясь, от еще не успевшего прогреться прохладного воздуха, подсыпают в кормушки комбикорм, ласково, в полголоса окликают буренок. Делают все не спеша, не громко, словно боятся расплескать утреннюю истому. Возмутителем спокойствия будет кто-нибудь из живых бойких молодок, успевших повстречать с милым утреню зорьку. От избытка хорошего настроения отколет шутку:
- И че-то девки, вроде все коровы пришли, а пастуха все нет. Может он, не видючи, по кустам вместо коров медведицу гоняет – скажет громко, почти крикнет, чтобы все слышали и взбудоражились, чтобы не дали остыть ее радости в одиночестве.
- Пригоню, так ты ей спросонья аппарат не подключи, может и не взлюбить, - раздается голос затесавшегося среди коров пастуха. Он уже спешенный поднимает коров в загоне к дойке. Вот теперь грохнут все дружным хохотом, начнут перекликаться, подбрасывать дровишек в воспламенившийся словесный костер на счет высокой жирности медвежьего молока и какую дает высокую перспективу скрещивание медведя с коровой: летом гибрид будет есть дешевую зеленую траву, зимой лапу сосать, а они, доярки, весь год будут с премиями за экономию. В утренней тишине далеко разносится женский смех. Заслышав его, улыбнется охотник, возвращающийся с зорьки:
- Эх, уж эти бабы, балаболки.
В тот день его к восьми поторапливал Федор Павлович – механик, конечно не самлично, а его шуточки. Федор Павлович яркая натура, намного едче NaOH – щелочи, которую помнил Димка по недавней школьной науке. Короткие реплики и замечания механика – ходовой товар, их пересказывают механизаторы во время перекуров наравне с анекдотами.
Как заметил один психолог от социологии, память человека впитывает все его прошлое. Впитывает по первым впечатлениям, последующие лишь освежают или просто дополняют, расширил колорит ассоциаций и углубляя мысль знания.
Перед сенокосом в работе создавалась передышка: луга находились под водой. Две сотни гектар пашни обрабатывало механизированное звено, работающее на подряде. Остальные механизаторы готовили технику. Копошилась возле нее в основном молодежь: те, кто постарше и предусмотрительнее готовили ее к осени, во время запоздалого наплыва запасных частей. Весной делали работу по мелочам: ставили аккумуляторы, меняли масла, точили косилочные ножи, меняли поломанные зубы граблей.
В свой первый день прихода на работу Димка волновался не напрасно. Народ, то есть мужики, обитающие в гараже, от избытка свободного времени устраивали длительные перекуры во время которых травили анекдоты, рассказывали истории: кто где-то слышал, кто сочинил, кто вычитал Чапыгина или Шишкова. Более всего мужики ценили юмор и умели создавать его сами, разыгрывая мини спектакли в своем обиталище. На этом поприще лидерствовал Хоттабыч – так окрестил его за глаза, своего механика народ. Молодежь, знающая трактор большей частью только теоретически, побаивалась его. Быть героем анекдотов не хотелось никому. Горькая участь не миновала Димку, в первый же день работы механик отправил его к кузнецу, чтобы тот сковал ему клиренс. Хохотал Хоттабыч от души, до всхлипывания и прихрюкивания. Приобретение его трудовой жизни,распирающее клетчатую рубаху - большой круглый живот, напоминал в тот момент непомерно больших размеров арбуз, трясущийся в сетке, глазки маленькие от чрезмерной полноты тугих красных щек, слезились. За шутку, а может, за клетчатый живот и маленькие глазки, Димка механика не взлюбил. Однако шутка Хоттабыча оказалась пустяк по сравнению с чувством растерянности, которое охватило Димку при виде своего боевого коня.
Знакомство с техникой началось с ее ремонта. Старенький, потрепанный Т-16 на тросу проволокли к кузнице – сердцу ремонтной базы. Глядя на беспомощно выглядывающее из-под щитка управления обрывки разноцветных жилок электропроводки, на сиротливо болтающиеся концы гибких топливных шлангов, на свою скособоченную, со спущенным колесом, технику, молодой преемник, достойная смена, лихорадочно соображал, что не к чему присобачить, поскольку присоединять ладом не умел.
Наверное, Димка родился под счастливой звездой, в жизни ему везет во всем, от охоты до рыбалки – попадались и рыжая лиса, и пяти киллограмовая щука, до пустого гадания в «орла» и «решку». Фортуна улыбнулась ему и на этот раз. Спасение пришло ему от того, от кого от меньше всего ожидал получить – от незабвенного обманщика Федора Павловича. Он проявил к Димке почти отеческий интерес.
- Ах, разбойники, куда только их родители смотрят! – сокрушался он, глядя на трактор, - опять все маслопроводы на поджигалки поспиливали, - его молодой коллега в свое время и сам грешил подобными делами, не разделили в душе сетований своего начальника. Рассудив про себя, что за время своей работы механиком Федор Павлович мог бы направить свою энергию в более полезное русло, построить не один сарай, где техника целехенькая хранилась бы до весны.
- Значит так: откручивай эту гайку, достанешь фильтр, менять будем, распорядился механик, потом скрутишь этот срам, указав на толстый, коротким пальцем, на медные огрызки маслопроводов, - а я пойду посмотрю на складе, что у нас для тебя есть, - маленький, бойкий, гремя связкой ключей, сверкая лысиной, упругим мячиком покатился к своей каптерке, не механик – комок оптимизма.
- Для тебя он все из-под земли достанет – засмеялся один из трактористов, собравшихся на очередной перекур возле Димкиного железного доходяги.
- Он на нем еще лет 6 назад работал – кивнул он в сторону трактора, - до этого на гусеничном пахал.
- Чего улыбаешься? – спросил он его, - не веришь? Это сейчас ты можешь улыбаться, тогда если бы попал к нему в напарники, вспомнил бы деда до беда. Спроси вон Николая Ивановича, он с ним вместе работал.
- Эх, нашел о чем вспоминать, - откликнулся обычно немногословный Николай Иванович, - тогда время другое было, норму старались выполнить, деньгу заработать, - что-то задело его за живое, может не нравилась молодежь и он разговорился.
- Федька зимой на развозке силоса работал, по двое саней за свой трактор цеплял. В работе зверь был, брал собой только одного напарника. Мороз сорок градусов, а от людей пар валит. Оказывается Николай Иванович мог говорить довольно горячо. Димке, привыкшему видеть его больше слушающего, чем говорящим, стало неловко. К тому же старик говорил все громче и смотрел только на его. Как будто он был виноват в том, что морозы зимой достигают сорок градусов.
- Яму вдвоем вскроем, пять тонн мерзлого силоса топориком нарубим, сложим и обратно. Да еще на взгорках да сугробах раз шесть сани перецепим, помаемся, глядишь к ночке-то и подспеем. Это теперь нам много не надо – Николай Иванович, как внезапно вспыхнул, так внезапно и успокоился, стал говорить тише, с иронией. Лишь бы щи пожирней, да в субботу банька попарчей. А тогда вот чё-то надо было. Вам, ленгасам, одно приволье, чё уж говорить, грузит погрузчиком, светлом выезжаете, засветло вертаетесь. Не жизнь – малина. Выходные пользуете, да и еще мало, у меня вон, Петро, еще и кровные дни взял, к подруге в райцентр укатил. Петька, сын Николая Ивановича, он тоже работал трактористом, получив донорские, решил пару деньков отдохнуть, благо пока по реке можно было ехать хоть куда – разлив.
После работы все разом расходились по домам, никто не задерживался, пустел гараж, пустела кузница, сиротливо стояли трактора. Минут через сорок река наполнялась ревом подвесных лодочных моторов, шла весенняя рыба. Река вышла из берегов, разлившись на 10-12 километров, рыбаки спешили ставить сети, каждый в свое заповедное место.
Через неделю ремонта «доходягу» было не узнать, Димка с Федором Павловичем превратили его в почти первоклассный трактор. По указанию начальника подчиненный заменил отработанное масло в коробке передач и картере двигателя, сменил топливные фильтры, подсоединил новые масло и топливопроводы. Масляные пятна и пыль, маскировавшие окраску трактора перекочевали на его рубашку и штаны. За время ремонта мать Димки стирала их через день, благодаря и ее стирке трактор вновь засверкал ярко-красной петушиной окраской. Механик - царь и бог местной техники, заменил форсунки и сломанный клапан, отрегулировал рулевое управление, привел в порядок электропроводку. В последний день ремонта общими усилиями заменили порванную камеру, накачав колесо компрессором, эксплуатируемого МТЗ-80.
- Ну все, орел, - бодро заключил Федор Павлович, - техника готова, смотри не подведи, на нем я когда-то по две нормы в смену сдавал.
По первому впечатлению Димки, Хоттабыч принадлежал к числу тех людей старшего поколения, которые подустав от жизни, начинают грешить тем, что любят много высказываться на собраниях, стимулируя бурную деятельность для поддержания хорошей репутации. Им мало делать, оберегая собственное драгоценное спокойствие. С возрастом единственной целью таких людей становится теплое местечко без хлопот и с хорошим заработком. Отнести к разряду таких людей Федора Павловича у Димки были все основания. Механика всегда можно было застать либо занятого приятной беседой, либо созерцающего запчасти в своей конторке.
Продолжительные разговоры и пересказ, занимающие значительную часть рабочего времени Федора Павловича, благотворно питали его чувства, поддерживая неизменное положительно-приподнятое настроение. Для поддержания душевного самочувствия в нужном русле механик руководствовался в житейских ситуациях определенными принципами. Так, он никогда не переносил запчасти сам, оберегая этим не столько собственное здоровье (по внешним данным его было еще предостаточно), сколько достоинство.
- Я не рабочий, - говорил он, заставляя кого-нибудь грузить запчасти. Две буквы фразы – я и ч, особо выделяемые интонацией, подчеркивали законченноесуждение механика по этом вопросу.
Может Хоттабыч и был лениво-благодушным человеком, уже прожившим восходящую часть параболы своей жизни, но за время ремонта мнение Димки о нем изменилось. Шеф продемонстрировал и деловитую сосредоточенность, и умение работать с азартом, получая удовольствие от работы.
Казалось, прошлое, к которому вернулся Федор Павлович на эту неделю, сделало его красивее не только душою, но и телом, он немного осунулся, стал подвижнее.
В день выезда на сенокос, после основного ремонта трактора, Димка собирал косилку, механик подошел к нему с бумажкой, на лице почти официальное выражение, если конечно, можно было назвать это пухлое лицо официально сухим.
- Ремонт закончен, распишитесь в накладной за получение запасных частей, товарищ Теплов, и назидательно заключил, - лучше бы он не говорил этой дурацкой фразы:
- Без бумажки ты букашка – он показал Димке взглядом, что он букашка, а с бумажкой человек. Бумажек у механика была полна папка, сегодня он собирался сдавать отчет. Себя он чувствовал большим человеком. Слова эти были сказаны с таким самодовольны пафосом, что моментально, как по мановению волшебной палочки вернули Димке чувство неприязни к Хоттабычу. Чудесное нежеланное превращение. Две минуты назад к его трактору подошел Федор Павлович – шеф, к которому за неделю ремонта он проникся уважением и симпатией. А отходил от трактора, счастливо помахивая папкой, жалкий и смешной коротышка с чаплинской манерой подергивания штанов за карманы перевалистой походкой, в отличие от знаменитого комика, имеющий такие внушительные габариты, что в них поместились бы четыре Чарли.
- Зачем он сказал эту дурацкую фразу, лучше бы он ее не говорил – огорчился Димка.
Пришел долгожданный день начала самостоятельной работы. Димка был экипирован согласно торжественного момента. Светлая мягко-ласковая льняная рубашка, легкие просторные штаны х/б. На ногах, вечно пользующиеся потребительским спросом на всей территории нашей разно-климатической страны, изобретение предусмотрительных древних греков или римлян – сандалии, сшитые на отечественной фабрике из добротной свиной кожи. На голове белая кепка с изображением, не требующих рекламы, золотых песков солнечной Варны.
В Варне сейчас тепло, и, измученный солнцем и бездельем курортный люд искал спасения в изумрудных волнах моря. Димка, выглянув из кабины, осмотрел на белый лик светила не зажмурившись:
- Порядок, солнце светит, кошенина будет, надо косить.
С великим старанием, проехав километров пять по выбитой дорожной колее, рваными ранами чернеющей на теле земли, остановил трактор на краю загона. С непривычки затекли ноги, решил размяться. Повернул ручку газа вниз до упора, двигатель не заглох. Через две-три секунды по корпусу трактора пробежала дрожь, раздался судорожный выхлоп, затем еще. В непредусмотренном конструкторами, умирающем режиме, трактор проработал чуть более трех минут, пока малоопытный механизатор не догадался, выскочив из трактора, передвинуть рукой рейку топливного насоса до упора. На миг наступила тишина, точнее пауза в его восприятии, после которой он запоздало, раскаянно ощутил всеми органами чувств, что мимо него праздник, праздник, в котором онне участвует. Серые стены гаража, заваленные ржавыми остатками металлолома, машинный двор, измазанный в пятнах отработки песок угнетали, накапливали усталость от невзрачности восприятия. А здесь, в пяти километрах оттуда, был в разгаре праздник. Не свойственное для севера буйство красок заполонило пространство радостно-праздничными были убегающая вдаль зелень трав, остановленная где-то «у черта на куличках» темно-синей черточкой горизонта, озерная гладь, разделявшая зеленое раздолье по направлению к северу ровными голубыми полосами, высокая синева неба с безмятежно-невесомой проседью легких облаков, коричневые кольца ивняка с округлыми светло-зелеными шапками листьев, окаймляющая озера, белые стройные березы и белый цвет черемух.
Северное солнце, прищурившись, щедро прогревало осушенную за долгую зиму почву. Мать богатства, истосковавшаяся по теплу, принимая подарок, сторицей возвращала его, питая растения влагой и гумусом. Луговое разнотравье, не избалованное продолжительностью благодатного периода, торопилось жить. Каждая травинка радовала и радовалось жизни по своему: полыхали красной россыпью головки клевера; синели маленькими частичками огромного неба анютины глазки; выглядывали из зеленого моря белыми створами цветы нежного подмаренника, каплями солнца желтел отторгнутый людьми лютик. Ничто не было статичным, все находилось в движении. Теплый южный ветерок, разогнав комаров и мошкару, играл с разнотравьем, пригибая его к земле, затем убегал дальше и вал трав уносились вслед за ним, и в этих волнах тонули и всплывали желтые, красные, белые, синие цветы, живая красота волновала.
В зеленых травах струились живительные соки, в водах озер плавали серебристые рыбы, в небесной синеве порхали птицы. Красоту созерцали, впитывали и разглашали. Стрекотали кузнечики, верещали жуки, поскрипывали деревья, шелестели листвой тонкие ветки кустарника, птицы, торопясь, наперебой, ошалело, взахлеб кричали, свистели, пели об удивительном чуде лета. Они собирались жить и радоваться прекрасной сказке вечно.
Знали бы они, тенью мелькнуло голове у Димки мысль, что северное лето быстротечно, через дней 30-40 ударят по зелено-цветущему раю первые заморозки. Но сомнения его сегодня были излишни, он отгонял их прочь. Радость желанной горечи. Через пару часов работы ему тоже захотелось так же самозабвенно кричать, петь что-то радостное, веселое, и он, сначала робко, а затем громче и громче заорал на всю мощь своих голосовых связок, заглушая тарахтенье трактора, путал мотив и интонацию: «Из-заострова на стрежень…»
День выезда на сенокос остался для него днем праздника души. Угар радости от него продолжался все лето, почти весь сенокос до поздней осени. И, наверное, так и бы растаял незаметно в потоке времени, как искристые льдинки в весенней воде, если б о нем не наполнил Хоттабыч.
Осень трудное время для работы – дожди, грязь, техника, поизносившаяся за сезон, начинает ломаться. Димка, замученный частыми поломками, вспоминал всеми существующими или несуществующими богами наставника механика, всучившего ему музейный экземпляр. Поздней осенью, когда сенокос уже заканчивался и люди в основном были заняты огораживанием стогов и копен, а Димка подвозил жерди, трактор преподнес очередной сюрприз. Вывернулось на сошке переднее колесо, преградив путь движению. День был субботний, заполучив насморк от осенней сырости, Димка сушил на излечение в жаркую баню, а тут … «эта чертовая колымага, ни дна ей, ни покрышки». Когда нет хорошего домкрата, возникает желание развернуть колесо руками.Конечно, тщетно, силы не равны, трактор весит около двух тонн. Злость, возникшая по случаю бессилия ума и рук перед сломавшейся техники, малопродуктивный помощник, единственное ее применение – это отправление в устной форме на голову бедного механика все тех же богов и чертей.
Димка, занятый сизифовым трудом и отсылкой нелестных комплиментов в адрес Хоттабыча, не заметил, как к нему подъехал трактор. И, о чудо, из него выпрыгнул, нет, нет, почти полувыпрыгнул, полушлепнулся на землю вызванный таким необычным способом механик. День субботний, есть свободные трактора, на вечерку скатался себе за сенчишком.
- Хм. Загораем, - ухмыльнулся он, - вроде бы не сезон.
Все тот же клетчатый живот, маленькие глазки с язвительным прищуром. Димка внутренне желая, чтобы он тут же провалился в тартарары или пропал пропадом, хмуро поздоровался.
Что же ты, орел, невесел, буйну голову повесил, - чуть не пропел Хоттабыч, - думаешь небось, дал старый хрен разбитый тарантас, а теперь еще и издевается? - -, взглянув на Димку, вопросительно сам себе ответил:
- Ты еще добром вспомнишь Федора Павловича, что дал тебе этот трактор. Пока все своими руками не пощупаешь, не пораспробуешь, ничто из тебя не получится. Сделав регонсцировку местности, толстый, короткий, похожий на фельдмаршала Кутузова не только внешне, но больше всего своим спокойствием, сделал вывод:
- Колесо развернулось, домкрата у тебя не водится, у меня тоже нет, значит, будем ремонтировать, - скомандовал – включай дополнительную, выезжай на бугорок.
То, чего безуспешно хотел добиться Димка в течение двух часов, Хоттабыч сделал за 15 минут. Отпустив телегу, поставил свой трактор перпендикулярно Димкиному, включил скорость, разогнался и ударил по колесу телегу. Услышав слова благодарности, махнул рукой: не стоит, свои люди, сочтемся, - хитровато прищурившись, подмигнул.
Фыркнул трактор, Хоттабыч, сделав перегазовку умчался за ближайший поворот. Отцепив жерди, поспешил домой и Димка. Он ехал по разбитой, изъезженной колее, по обочинам которой зима и осень справили совместные поминки по уходящему буйству зелени и ярких красок, пению птиц, обильному сокодвижению. Под вечерними лучами осеннего солнца еще светло-печально желтели листья берез, но уже блестки инея покрыли легким налетом трав посеребрили кончики желтых листьев. Конец сентября, время заморозков, предвестников первого снега, время поздней осени, конца жизни.
А где-то вдалеке, возле самой деревни, тарахтел трактор Хоттабыча. Человека, прожившего восходящую часть параболы жизни.
Здравствуй, БИЧ!
Он был последним из первопроходцев, добравшихся до здешних мест по реке. Во времена давние, берега ее были заполнены лохматыми елками и воинствующими комарами с яростью встречающим пришельцев. Многочисленные ручьи, виски и протоки, трудолюбиво создающие свое единственное чадо, молчаливо уволили людей сторону, еще более враждебную и дикую.
Теперь же по правому берегу голубой прохлады тянулась серой и избитой истиной тракторная колея – покорение состоялось. Сверху, обнадеживающе урчали самолеты. И, все-таки, он выбрал реку, медленно, со вздохами грустных волн, зато бесплатно. Ковчег спасения он обнаружил на белом песку пустынной отмели, убегающей в говорливые струи вод от глухонемой деревни. Была ли лодка брошенной, трудно сказать, удобнее кончено же предположить, что она давно была забыта владельцами. И все-таки, отдавая дань меркантильности, учитывая его изрядную лень, более вероятной следует признать версию похищения, для него все равно, что курить, что одолжить в долг на неизвестный срок. Со временем, каждому придет самое желаемое, то, в чем он более всего нуждается – это его кредо. Перед путешествием пришлось провести мелкий ремонт лодки – поконопатить пазы, подбить кое-где отставшие набои.
Для человека, угнетенного бытовой необустроенностью, потребна романтика. И, вот теперь, он обретал ее крохи. Еще в спину хмуро глядела, готовая вот-вот разродиться грозовая туча, а уже за боротом лодки раболепно впитывая в себя ее иссиня-темный гнев холодная волна, с кряжев правобережья лохматились космами пепельного цвета редкие елки. Впереди в разъеме между берегами высвечивалась с небес на воду золотисто-белая полоса, раздвинувшего тучи солнечного потока, не кроха, а целая краюха романтики, к которой он с медлительностью гурмана, без поспешности стремился.
Опять же ради исторической правды, следует признать, что в той лодке их было двое. Догадливый человек, наверное, и сам уже сообразил, что одному человеку было бы не под силу столкнуть на воду тяжелую лодку. Лодочники на севере отличаются особым уважением к большой прочности. Вторым был напарник, родом то ли с первой, то ли со второй российской столицы – Павел Иванович, человек одаренный глобальным мышлением в прошлом, а в настоящем отягощенный алиментами и от такой разительной перемены пропитой. Расторгуев, как человек, более свыкшийся к странствиям во время, которых было много чего пересказано, больше молчал. Павел Иванович, расположившийся с комфортом в нос лодки видно еще не успел залечить свои болячки, во время своих рассказов все больше жаловался на бывшую неблаговерную.
Монотонное жизнеописание его, как скрип уключин в душе слушателя. Слух царапает, а злости нет. У него уже отболело. Пройдет все и у Павла Ивановича, может уже и проходит, так пересказывает последние разы, почти по привычке, чтоб кто-то посочувствовал. А кому сочувствовать, себе или ему? Много сходного в печальных песнях бывших мужей. Жена, приторговывающая собой, в периоды командировок мужа, пойманная с очередным источников доходов им лично и случайно. Меняются лишь редкие подробности.
«Самолет задержали до вечера, решил на обеде домой съездить, - пересказывал, отыскивал в прошлом остатки горечи, Павел Иванович (ему хотелось занять беседой расплатиться разговором перед Расторгуевым за то, что тот взял его с собой в путешествие) – а там сюрприз».
Павел Иванович интеллектуал, оберегая спокойствие души, сдержал напор оскорбленного чувства. Согласился на алименты, развелись и он уехал. Поначалу было жаль сынишку, потом закрался червь сомнения. «А вдруг он не мой?». Смешной человек. К чему расщеплять сомнения перед почти незнакомым ему человеком. После развода он запил, как о работе по специальности пришлось забыть, и в наступившем безденежье стал он забывать сына и об этом ему регулярно напоминала супруга, разыскивая его с помощью милиции, многое в его повествовании сходно с прошлым самого Расторгуева, но разве он господь бог, чтобы знать от кого зачала она безгреховного ребенка.
Река несла их в одной лодке, но в жизненной дистанции они находились на разных отрезках. У большого телом и слабого душой Павла Ивановича, была осень, а у тщедушно-сморщенного Расторгуева подходила зима, душа его уже давно сбросила лепестки сомнений, пустых переживаний.
Селение тихое и малолюдное непорочной светлостью зданий приветливо встретило их в молчаливой печали утренней зари. Дома, окутанные прозрачностью тишины и солнце, округлым оком рассевающее по окрестности любопытство своей доброжелательности. Казалось здесь жило нечто иное, отличное от того, что везли они в своем утлом ковчеге.
Тишине было привычно молчание домов, оберегающих покой тех, кто их умело сладил с помощью топора. У нее было свое время и оно предназначалось для отдыха. Солнце бесстрастно отчитывающее время, своим беззвучным появлением благодарно продлевало эти минуты спокойствия.
Золотистый занавес лучей гиганта, провожая растворяющуюся тишину, открывал дорогу утру. Тысячекратно обманутое водкой сердце бича, всплеснулось остатком тоскливой радости. Оно видело огромное и всеохватное, разумное мироздание, казалось тайна откровения вдруг приблизила к нему. Впитало его в себя. Она оказалась знакомой и ожидаемой.
Павел Иванович, пожив месяц в деревне, после первого знакомства с участковым отправился кочевать дальше, а Расторгуев остался. Состояние удивления прошло быстро. Высокое мимолетно. На смену ему пришло более земное, и от того более прочное. Бич обнаружил свое родство с деревней.
Человеком могут управлять лишь приобретения в его жизни. С ними жаль расставаться. Если же их нет, то он начинает искать своей истрепанной душою сходное. В процветающих городах и поселках Бич чувствовал себе объедком этого процветания. В чахнувшей деревне, похожей судьбой на него самого, он купился равностью.
Через месяц, другой он сдружился с мужиками, научил их ставить брагу на томат-пасте и по их совету купил по бросовой цене однокомнатную избушку, сложил ней печь и завел собаку. Жизнь для него вновь стала оседлой.
У избушки окна подоконниками касались земли, старая крыша была чуть нахлобучена набекрень. И только печная труба, красной непримиримостью торчала над ветхостью. В теплые дни, ближе к сумеркам, собирались здесь со своими «банками» желающие выпить мужики.
А по утрам выскакивал на одинокую тропинку, бегущую от дома, низкорослый, совсем стоптавшийся человек. Лимонно желтело лицо, разделенное морщинами на доли, как чесночная головка от утраченного сна. Серые глаза были в темно-фиолетовой оправе кругов бессонницы Вслед за ними бежала маленькая, совсем не умеющая приветливо махать хвостом-закорючкой собачонка. Они спешили на работу. Из небольшого перечня работ в деревне на его долю выпали две – сторож и кочегар. Менял он их поочередно - от запоя к запою. Иногда его приглашали в контору и объявляли, что он уволен. А через несколько дней заглядывал в избушку бригадир и с порога предлагал: «Пора бросать прогульный отпуск, Николай, в скотнем сторожа у меня по полгода в отгулах не бывали, надо подмогнуть». Бригадир с ним одногодок. Посидят, вместе потолкуют о тайфунах в Японии, засухе в Африке, - жаль страдают люди – и расходились довольные друг дружкой.
В зимние холодные вечера, когда над сплюснутой крышей избушки игрались сполохи, словно желая подсоединиться к ним, выскакивали из печной трубы пучки искр. От раскаленных печных дверец образовывалась на полу теплое пятно. В центр его садился Расторгуев, мусолил книгу. В морозы редко кто бродит по деревне. Изредка к нему заглядывала одна из немногих женщин охотно утоляющих телесный голод в деревне «женихов». Приходила, незлобиво ворчала на повизгивающую кровать, а по утрам исчезала со свертком рыбы летнего посола.
Меж малым и большим одиночеством листались дни. Два подслеповатых окошка вглядывались в давно знакомую тишину. Спала незлобливая собачонка, которую Расторгуев бросил в один из весенних месяцев на целую неделю. Оказывается его сердце еще могло биться в камере чувств. То наверное, было его последнее и самое ближнее путешествие - до райцентра. Доярки, придя утром на работу, обнаружили за лестнями пьяного человека. Бессвязная речь его была трудно восприимчива. Но они, как люди умудренные опытом общения с пьяными мужиками поняли, что это свой человек. «Свобода в тишине - не мешать» - говорил он.
Не виноватый
От далекого детства в памяти старика сохранились две короткие картины-видения. Одна – маленькая и радостная, быстротечная настолько, что порою казалась сном – залитая солнцем Волга, своей неторопливой ширью, ласкающая празднично-белые пески, игра солнечных бликов на белой же округлости арок торговых рядов, отстроенных когда-то предприимчивыми купцами, на золоченных куполах церквей… и они с отцом, после смерти матери, два единственно родственных друг другу существа, идущие в последний раз вместе по цветущему городу к железнодорожному вокзалу.
Началась война и отца отправляли на фронт. Перед отъездом он устроил сына в ремесленное училище – все же под надзором у взрослых, пока он на фронте будет. Война была нелепостью, отец уезжал ненадолго, вскоре должен был вернуться. Так тогда казалось им… Всего лишь казалось.
Вместе с отцовским эшелоном, сопровождаемым маршем духового оркестра и плачем женщин, умчались беззаботные радостно-солнечные дни детства. С тех пор отца он больше не видел. Город в лучах солнца и вечно молодой отец-видение, приходившее в редкие минуты сердечной оттепели, теперь, когда он стал стариком казалось сказочным сном-навождением из мимолетного детства. Отчетливее и, чаще всего, вспоминалось другое. Зимний вечер, тот же железнодорожный вокзал, и они пятеро «ремесленников-истощенцев», выбивающих чечетку зубами, то ли от холодного ветра, пронизывающего насквозь худущую одежонку на тощих плечах, то ли от страха, подталкиваемые голодом и обманом опытного уголовника, стоящие перед источающим опасность зеленым вагоном с сахарным песком.
- Чего притихли, шантрапа? Шевелись живее! Срывай пломбу и грузи. Долю получите и до свидания, - поучал ворюга с подножки, оттуда-то угнанного грузовичка.
Затем был суд и путешествие на Север в вагоне с решетками. Были серые бараки, утопающие в болотной жиже, тяжелые бревна, перевертываемые с надрывом из-за физической скудности тщедушных тел с помощью основного средства механизации – сырой ваги из прочной лиственницы, снег, дождь и грязь. Грязь, от зари и до долгожданной зореньки. Были сны, а в них ненавистные, мертвенно-бесчувственные, осклизлые бревна, вдавливающие тебя в бурую разжиженную хлябь. Были охранники, гасящие вспышки озлобления лагерного люда с помощью деревянных дубинок.
Сейчас ему шестьдесят, но выглядит на много старше. Глубокие морщины, многочисленные и извилистые как его беды, впалые щеки, сутуло-тощая усохшая фигура–осенний лист перед исчезновением в неизвестное, набухшие вены на руке – старческая немощь.
Там же на лесозаготовках нашел себе жену. Жизнь, она любит подбросить искру юмора в мрачное однообразие. Жена, Агашка Лазарева, прозванный за малый рост Метр с каблуком, была местной. Их тогда, пятнадцати-шетнадцатилетних возили на работу не из барака под конвоем, а из блажащих деревень по разнарядке из колхоза - экономия на питании. На этом все их отличие и заканчивалось. Общим было надсадное перекатывание бревен по пояс в стылой воде, от непротаивающей за лето почвы, тот же злющий заедной гнус, ошалевший сильнее охранников, от прошлого безлюдья, те же лютые морозы зимой, и те же лютые порядки зимой и летом: за опоздание на «работу», провинившийся мог вернуться не к себе домой в колхоз, а на шесть месяцев «принудиловки» в барак, за колючку. Его утешение, малая ростом Агашка, имела жизнерадостный, по-молодому бойкий характер. Никакие напасти не могли удержать ее от отчаянно-озорных шуток, весна молодости играла, бурлила в ней, не желая мириться с тяжкой временной судьбиной. Могла она, вскочив на камень кряжистого бревна, отбарабанить кирзовыми сапогами в два притопа, три прихлопа лихую дробь, исполнив при этом частушку про деревянный бочоночек, который катился по деревне, а на нем была такая подстрекательская для мужиков надпись, что даже замордованный подневольными порядками и тяжелой работой ссыльный люд начинал улыбаться.
За что он полюбил Метр каблуком, старик знал, а вот за что она полюбила его, никак не мог в толк взять. Может пожалела великой бабьей жалостью.
Кончилась война, а вместе с ней и срок заключения. Из барака он переселился в маленький домишко на краю деревни, доставшийся жене по наследству от родителей, скончавшихся полуголодной смертью в войну. Вспоминать об этом они не любили. Деревушка, находящаяся далеко на Севере, оторванная зимой от большого мира снежными заносами и весной, воссоединяемая с ним рекой, перед войной была многолюдной. Точнее, вдоль таежной речки с ласковым названием Юта располагалась несколько деревень. Народ в них жил трудолюбивый. В реке и многочисленных озерах ловили рыбу, в тайге охотились, на расчищенных полях приноровились выращивать зерновые. Разнотравьем с поймы реки кормили скот – коров, овец. Кто умеет трудиться, тот умеет веселиться. Всем миром справляли праздники, играли свадьбы, крестили, ездили другу к другу в гости.
После войны деревушки обезлюдили, захирели, как чахлые деревца без живительных корней. Может они и отдышались бы. Люди в здешних местах уема в работе не знали, не будь в сельском хозяйстве ______ экономики ни считал весь колхоз, а чем больше они производили продукции, тем больше у них было убытку.
Из нескольких деревень осталась всего одна, в ней жил старик. Грамоте так толком и не научился, сначала надо было прокормиться, а без нее не смог получить и специальность. Большую часть жизнь проработал в лесу. Заготавливал дрова для мелких организаций – сельпо, сельсвоет. Им не требовалось много рабочих. С людьми он не мог вместе работать, тяжело было общаться. Ему казалось, что все осуждают его. В совхоз (к тому времени колхоз переименовали в совхоз) вступил перед выходом на пенсию, корысть не велика была – вручную не смог заготавливать корм для своей скотины, силенки стали не те, а в совхозе на это дело бригадир мог и трактор выдать. Старику скотина не нужна, жене нужна, она и заставила. Сколько помнит семейную жизнь – все она заставляла, даже жениться заставила на себе, хоть ты и лагерник, а все же мужик. С женой ему повезло. Ее бойкости на таких как он на троих хватит. Конечно и на старуху бывает проруха. К старости время не пощадило ее. Поубавилось в ней былой бойкости.Изработалась на нелегкой работе, ухаживая за телятами. В низком приземистом телятнике, в котором она работала, сохранившемся еще от раскулаченных, всегда было сыро, капало с потолков грязно-желтыми от мочевых испарений телят каплями. В сырых подтеках были стены, промерзшие зимой насквозь. Воду ведрами, мешки комбикормом – все на себе таскала. Муж, если было время,старался помочь, но и у самого забот хватало. Измотало ее время.
Сейчас для нее наступил период пенсионного безделья, но не привыкшая к нему деятельная старуха находила себе работу. Сама целыми днями шила, кроила, вязала. Уход за скотиной остался для нее любимым занятием, привычка выработалась. Старик работал в совхозе. Летом на сенокосе, во время обеденного перерыва уставшие от жары и работы сенокосчики собирались в круг возле дымокура, шутили, смеялись. Он выбирал место в сторонке, не любил разговоров. Может опасался расспросов, как, да что. К чему лишний раз разжигать что тлеет в душе всю жизнь, не дает успокоиться ни днем, ни ночью. Если было свободное время, брал удочку, шел ловить в одиночестве рыбу.
Была ли у него радость? Наверное была, но и та обернулась обманом. Родились два сына, выросли и разъехались, забыли дорогу к родному дому. Он не обижался на них. Уезжали из деревни не только они, уезжали многие. Манили людей города чистой легкой работой, соразмеренным рабочим днем «от сих до сих», с выходными и отгулами, ни как в совхозе, отпуск получить за три года, надо самому сменщика искать. Не надо после работы ни дров рубить, ни пропитанием себя обеспечивать. Сходил в магазин, открыл кран с горячей водой, вот и все хлопоты – хвастались новоиспеченные горожане, бывшие соседи.
- Ну как вы живете? – сетовали они, - зуб выдернуть, и то негде, случись что – легче от Владивостока до Москвы добраться, чем по вашей дороге до райцентра.
Эти люди приезжали, его же сыновья не приезжали и летом. Наверное, было тягостно общаться с отцом, сторонившихся людей. Он не винил их, у самого было чувство вины перед ними. К праздникам от сыновей приходили открытки, посылки, переводы.
«К чему только хлопочут, - думал старик, - хлопочут зря».
Прошел летний дождичек, подмочил начинающую шуршать кошенину, пришлось заготавливать силос. Свежескошенную траву сгребали в перевалы, из них делали травяные кучи. Вместе с тремя молодыми парнями старик грузил траву из кучек в тракторную тележку. Ребята молодые, сильные, играючи выбрасывали тяжелую массу на двухметровую высоту, смеясь и балуясь друг с другом, уходили по перевалу вперед. Он не успевал за ними, торопливо суетился возле своей кучки травы, протыкал ее вилами, уперев конец обогнутого через колено ратовища в сырую, не просохшую от дождя дернину, всем своим тощим телом тянул тяжесть на себя ставя на вилы вертикальное положение, дрожащими руками подталкивал их вверх. Молодые терпеливо ждали, знали, что помочь ему нельзя, обидится. Наконец дрожащий пласт травы переваливался через борт, тракторист в раздражении нажимал на газ, трактор, пыхнув черным дымом, рывком трогался с места. Лязг серьги прицепа о шкворень вызывал на лице старика испуганное выражение.
К вечеру солнце, спрятавшееся за белесыми облаками, нагревает воздух, земля начинает парить. Работать становится труднее, ему труднее вдвойне. Он не выдерживает, пот крупными горошинами стекает по морщинам щек, саливает сплошным потоком худую шею с напряжением пульсирующей жилкой. От надсаженного сердца выталкиваются, вырываются слова:
- Да за что я тут пропадать должен? – И с еще большим отчаянием – Да я его не ем, ваш силос. Бросил вилы под трактор, ушел в деревню искать утешения. Вечером напившись, сидел в бане (жена пьяного в дом не пускала) и вспоминал свою изломанную жизнь. Черные стены бани, топится по старинке, по-черному, от копоти и сажи, сумрачно в ней, мало проходит света через грязное стекло маленького оконца. Сумрачно на душе: проклятая война, она тут, рядом. Время не может стереть ее в памяти. Он помнит ее всегда по чувству голода, помнит сладковато-горькую крошку хлеба, истоптанную, вывалянную в грязи лестничной площадки, почти счастье, дернулся кадык на худой шее, сглатывая слюну. И люди, люди добрые и злые, честные и подлые. Одних он ненавидел, других боялся. Боялся их осуждения: «Злодей, в войну-то, что натворил, чуть ли не изменщик». Целую жизнь прожил, а кроме страха и ненависти вспомнить нечего, всю жизнь один, никто не понимал, и не мог помочь, даже жена. Самое страшное ругательство для него – фашист. Вспоминал уголовника: «Фашист, фашист подлый, всю жизнь сволочь испоганил».
Нащупал в полутьме ковшик, ведро на лавке, зачерпнул холодной воды, вылил на седую, отяжелевшую от вина и горьких мыслей голову, стало легче. Открыл дверь, сел на порожень. На улице по-летнему светлая ночь, свежий ветерок с речки дует. Белоствольная березка, облюбовавшая себе место на пригорке возле бани, приветливо шелестела упругими зелеными листочками. Отлегло от сердца. «Спасибо березка, спасибо милая. Добрая ты, а вот и перед тобой виноват, сколько вас красавиц извел на дрова – жизнь злодейка заставила». Ветерок с березкой успокоили, легче стало на душе, отошла подступившая к глазам влага. Где-то на другом конце деревни звучала песня. Потянуло туда. К людям. Захотелось объяснить им какой тяжелый груз на душе носит. А может захотелось по привычке посмотреть на людское счастье со стороны.
Не дошел и до середины улицы, навстречу парень, сын соседки, крепкий, выращенный на парном молоке домашней буренки, румянец во всю щеку, кровь с молоком, свежим воздухом дышит, но несчастный по-своему, бедолага. У него свое горе, залил его водкой, иначе остановить нечем. Из армии вернулся, Европу посмотрел, люди живут там кучно, многолюдно, весело. Не то, что здесь в деревне, девки все в город сбежали. Раньше хоть на лето приезжали, а в этом никто не приехал. Работы подходящей нет, трактор на лето заезженного бедолагу дали, после ремонта неделя не прошла, сломался. Целый день загорал, ждал пока механик запасную часть из райцентра привезет. А зимой того хуже, придется на конно-ручных маяться. Куда ни кинь, во истину везде клин. Живет на земле человек молодой, полон сил, подсознательно с материнским молоком впитавший любовь к своему не привлекательному (маленькая речка, озера, болота, километры унылого ивняка) и не прихотливому куску земли, называемом некоторыми романтиками «отчим краем» и несчастлив на нем. «Эх, жизнь, тоска. Живут где-то люди, а тут хоть волком вой. Махнуть бы куда-нибудь, но куда?».
Навстречу какой-то старый хрыч плетется. Подошел, схватил старика левой рукой за ворот старенький, выцветшей на солнце рубашки, присмотрелся: «Вот она тоска, с которой вешаются. Вроде живой человек, а сказать друг другу нечего. Страшно. Несильно размахнувшись, ударил по лицу правой рукой. Не понравилось что-то мелькнувшее во взгляде старика, жаркая кровь метнулась в голову. Злость сменилась на бешенство. Вот он, корень зла. Натянул старику рубашку на голову, оголив худую старческую спину, бросил в дорожную пыль. Стал бить ногами…
Старик очнулся от влаги утреннего тумана. Дорожная пыль, смешанная с кровью на разбитых губах почему-то напоминала горьковато-сладкий вкус истоптанного хлеба на лестничной площадке. Встав на четвереньки, опираясь на руки, глядя ненавидяще в белое молоко тумана, чуть слышно прошептал: «Фашист». И тихо, беззвучно заплакал. Никто не слышал его. Сонно притихли дома, нарядно белея шиферными крышами. В них спали намаявшиеся за жаркий день люди. Улыбались во сне притягательным огнем городов молодые. Беспокойно ворочались во сне пожилые, переживая за своих, неведомо куда улетевших птенцов. Спал на сеновале парень, сын соседки, пьяно бормотал что-то во сне, сжимая в кулаках пучки зеленого, первоукосного дурманящего пьянящим запахом сена, пытался сбросить с себя что-то давящее, мешающее вздыхать аромат луговых трав…
Тоска тишины. Птицы мечтаний упали розовым опереньем в грязь словоблудия. Кто навязал бесправие слушать ложь? К чему безвольно-обнаженные души облитые грязью только за то, что не хотел одевать защитные балахоны. Кругом угрюмо-сосредоточенные лица, примеряющие улыбки-маски на карнавале всеобщего отравления сном.
Поздно. Успокоительный дождь времени за окном. Уже поздно. Твой поезд прополз среди грязной смеси клубов тумана и испарений. И ты не увидел за ними белоствольную щедрость березовой рощи. Неверь, к тебе не пытался пробиться луч золотого светила. Оно спряталось, отдав нас на перевоспитание мраку. И, теперь, оно может быть, только осветит надгробие твоей одинокой могилы. Если конечно ты еще успел обронить сокровенную каплю (взгляд своего деда) в душу идущего за тобой.
Невозможность уничтожения зла
Погоня была скоротечной. Сто пятьдесят лошадиных сил японского мотора с легкостью выталкивали металлопластиковую лодку из воды. Расстояние серо-голубой речной глади до браконьерской «казанки» уменьшалось посекундно. «Вихрь-30» - последнее детище советских конструкторов не мог противостоять зарубежному аналогу.
Выключив мотор, сидевший на корме белобрысый парень лет 20 беспомощно махнул рукой:
- Мужики, только с армии вернулся, первый раз сети поставил – обратился он к догнавшим его рыбинспекторам.
Находившийся вместе с ним в лодке щуплый подросток лет 15 в подтверждение махнул головой.
Тон для заключительного разговора был задан, догнавшие поняли сразу.
- Магомед, - обратился к своему напарнику, коротконогому смуглому кавказцу инспектор Дуркин – возьми у них две бутылочницы, отпусти без оформления.
Магомед, сохраняя молчание поймал рыбу на лету, сунул ее в резервный отсек. В установленные правила он не вмешивался. Как-то еще по приезду на север он пытался конфисковать рыбу у браконьеров, перевозивших ее вертолетами. В результате разборки чуть сам срок не получил. Инспектор - Федор Дуркин старший, он принимает решения. Бывший подполковник милиции на пенсию вышел рано. Работать не умел, а служить привык. Пистолет в портупее и возможность быть правым по праву остались те же. Погоны и темно-синюю форму пришлось сменить на теплый комбинезон и оранжевый жилет. К разъездной жизни привык он и раньше. Улов сегодня перехватили небольшой, но по назначению уйдет легко. Одна рыбина – одна бутылка.
- Курс стабильней рубля и валюты – подумал он.
Бесплатному нет цены. Рыбу таких размеров у фермерши тети Сони, возвращающиеся из Финляндии в Петербург, покупают в несколько раз дороже. Да и вкус у рыбки, выращенной на искусственных кормах, содержит привкус кормовых добавок.
Не жалел о переходе из милиции подполковник по ряду причин. Нет здесь командировок в горячие точки, а главное не останется упрека о том, что убил человека когда-то при задержании, пьяного дебошира, пришлось ему применить оружие.
На реке народ безропотнее. Отдал рыбу, сеть, расписался в протоколе и отплыл к себе в деревню с миром.
Убитый еще в начале служебной карьеры человек, приходил к Федору во сне. Закрывая ладонями фонтанирующую кровь из левой груди, спрашивал:
- За что ты меня убил? Я лишь хотел припугнуть ножом, пристающего к моей девушке парня.
Ощущение жизненного комфорта исчезло еще тогда. Сослуживцы в милиции наблюдали за ним со стороны, он стал для них человеком из другого круга. Жена слишком участливо оберегала от лишних волнений. Водка отвлекала, фирменная, если угощал заезжий отдыхающий – один из тех, кто уехал в город и не вернулся. Под рассказы о том, кто создал свой бизнес, а вот кого взорвали вместе с автомобилем. Пить водки хотелось еще больше. Где-то там вдалеке у людей была интересная жизнь. Пил водку «Юбилейную» с зеленой этикеткой, еще с «андроповских» времен из запасов местных старушек, они меняли ее на свежую рыбу. Пил водку «паленую», ту, что была в большинстве магазинчиков местных коммерсантов.
В конце концов ему понравилось жить по привычке. Уходить утром на работу, ловить местных браконьеров, пить водку, и любить свою семью – детей и жену, которая всегда ждала его домой с горячей вновь приготовленной едой. Ему нравилось быть свободным. Он испытывал скрытое удовлетворение от того, что контролирует кого-то сам, оставаясь почти свободным в принятии решений.
Площадь территории района, контролируемая рыбнадзором, составляла чуть больше пятидесяти тысяч квадратных километров. Территория святых мест, где побывал Иисус, почти таких же размеров. Христос проповедовал добро и его победу над злом. Рыбинспектор Федор Дуркин охранял закон, и верил, что это тоже добро, только в другой форме. На подведемоственной ему территории проживало людей конечно меньше, чем на святой земле, но в любой малой рассеянности есть сходство с большой. Как население Вефлиема отличается от людей, населяющих Иерусалим, так и в его районе, обитатели одной деревни отличаются от другой по привычкам, сходству характеров и даже кличкам. Живущие в деревне Бугаево жителиимеют прозвище «москали», это независимые отшельники, живущие сами по себе в центре района на берегу реки, жители райцентра – усть-цилемы, прозываются «ершеглоты». Отделенные от лугов и пастбищ, рыбных озер рекой, они были рады весной каждому выловленному ершу, в других деревнях которого и за рыбу не считали. Жители деревни Гарево – «полушинцы», народ диковатый, с чудинкой. Зимой дорогу не уступят, надо выезжать из наезженной колеи на снежную бровку, пропуская их. Жители деревни Мыза – «малеи», которых когда и кто так назвал и почему уже неизвестно, но жили там люди по своему особенные, неторопливые, даже разговаривающие медленно, живущие в основном рыбным промыслом – «сидели на реке». Про каждую деревню и ее жителей когда-то составляли забойные частушки. Их тоже стали уже забывать. Но оставалось еще многообразие, и в нем сохранялся и жил столетний крестьянский мир. Костер той давней культуры догорал, но во времени еще жило обаяние его веселого многоликого и жаркого отблеска. В Петров день жители водили песенно-плясочные хороводы, блистая разноцветьем парчовых нарядов, пели песни, полученные от предков, пришедших сюда из Пскова и Новгорода, еще во времена Ивана Грозного. В будни соблюдали каноны строгого православия, принесенные сюда старообрядцами, вместе с Протопопом Аввакумом.
Но незаметно, исподволь, тоска окружила деревню. Все больше заколоченных домов и брошенных погостов. Становилось тоскливо до желания волчьего воя видеть среди множества старых крестов свежую одинокую могилу солдата убитого в Чечне.
Все понимал инспектор Дуркин, и камнем давило на душе осознание безвозвратности лучших времен. Для его части «святых мест» занятия спортом, армия, учеба и карьера в милиции были в прошлом. Созвучие запустения территории с закатом его жизни угнетало и от этого он много пил. В начале чтобы уменьшить тревогу, затем уже по привычке. Один раз жена вытаскивала его из петли, один раз он лечился от дурной болезни, которую поймал где-то на курорте. Здоровью своему Федор внимания уделял немного, но оно его еще не подводило, была старая база, когда-то он был мастер спорта по ориентированию.
Раньше правила рыболовства были строже. За найденный в лодке клеск (чешую) рыбы сажали бедолаг на «химию». Сейчас сажать государству не выгодно. 70 % населения деревни – безработное. Предоставлять им работу за государственный счет, значит для бюджета нести убытки. Государственная мысль в России единообразна. Правила рыбного лова одинаковы по всей стране из местных. В список запрещенных полпали такие мелкие рыбы-хищники – окунь, язь и щука, которые уже извели в пойменных озерах всю молодь боле ценной рыбы – сига и пеляди.
Пустые озера, пустые деревни. Все понимает в свои 45 инспектор Федор Дуркин. Далекая Москва, своим централизующим равнодушием сгубила жизнь за пределами столичных городов, за пределами областных райцентров. Радует и пугает Дуркина река. Холодная красавица царствует в своих владениях, вольно разливается на десятки километров, затопляя пойму, с легкостью меняя русло, смывая одни острова и создавая новые. Не одна душа загублена ее осенними штормами. Осенний ход рыбы совпадет с сезоном северных ветров. Плавают в темноте по реке браконьеры надеясь на бога, может поможет миновать топляк, или подводную корягу. При быстром течении, зацепившаяся сеть тянет лодку под воду. Выход один – быстро отрезаться и возвращаться к берегу. А где браконьеры, там и инспектор. Густы на реке осенние туманы. Заблудиться в них могут не только люди, но и птицы. Запросто может сесть на плечо, потерявшаяся в тумане птичка. Рыбаки же садятся в своих лодках на мель, или могут обнять сеткой баки. Много сюрпризов есть у реки для рыбаков. Так и живут, то радость, то огорчение, одной большой семьей, и река, как член этой семьи.
Стоят по берегам реки старые дома, двухэтажные из темных отборных бревен, с большими пристроенными хлевами, с широким поветями – зима долгая, сено заготавливается впрок, к поветям ведут накатники из бревен – взвозы, по которым лошадь с возом сена может заехать прямо в хлев. Есть такие взвозы в Кижах в музейном варианте, а можно встретить и в Швеции. Есть сходство в архитектуре между ними поморскими поселениями. Основное блюдо для местных жителей – рыба, например, рыба, приготовлена в молоке. Точно такую вы можете попробовать в Осло, в одном из уютных кафе на знаменитой деревянной набережной этого города, особенно в период осеннего хода трески, когда е специально самолетами доставляют из Бергена в Осло.
Вода шла на убыль. Почти месяц затопленный ивняк стоял под водой. Теперь дружно показались из воды его упругие ветки. Местные жители стали ставить сети, в заранее, еще с осени, приготовленные просеки – ворги, и об этом знали инспектор, как раз за ближайшим поворотом должно быть 5-6 таких ворг. В первых трех они сняли сети с небольшим уловом язей и окуней. А в последней попались браконьеры – муж с женой. Она в серой теплой куртке, повязанная белым платком, он в шапке-ушанке и в оранжевом жилете.
- Незаконный лов, рыбинспектор Дуркин – представился Федор. Ваши права на лодку.
- Есть, есть они – немного замешкался мужик, и достал из внутреннего кармана завернутые в целлофан права.
- Теперь улов оформим. Магомет запиши улов. Три окуня и четыре язя. Согласно предписания ваш улов будет сожжен. Федор бросил скудную рыбешку наберег, обил бензином и сжег.
- Лучше бы домой детям отвезли – негромко сказала женщина.
- Закон есть закон – бодро возразил Дуркин – протокол и сеть будет завтра у следователя в прокуратуре.
Век двадцать первый, Россия, север, безработное население деревень пытается взять дань с природы, бодается с властью. Безработных хватает во всех больших и малых городах России. Пытаясь выжить в период создания нового мира, одни разрушают детские сады, школы на кирпичи, вдоль палисадников лежат груды белого и красного кирпича, реклама в местных «Все для Вас» и авоськах полна предложений об бывшем в употреблении кирпиче. Эти жители собирают дань с прошедшей эпохи.
Где-то высоко в небе над Воркутой президент запускает с бомбардировщика ракету в здание дома культуры заброшенного поселка, расстреливает культуру прошедшей эпохи. Услужливые люди в погонах и без них замерили и доложили о прекрасно выполненной задаче. В их представлении Россия – мистическая страна. Однако время мистики в истории ограничено, а значит век людей, создающих образ России, не уничтожающей зло короток.
Остров Варыш
Из темноты полночной реки, сквозь мохнатые верхушки сосен, цепко державшихся корнями за обрыв берега, долетал ослабший порывистый ветер. Последним вздохом он поднимал в верх легкие летние шторы в открытых настежь ярко совещенных окнах просторного двухэтажного особняка, сложенного из красного кирпича. Внутри дома играла музыка, последняя мода – стиль Ритма, раздавались веселые голоса многочисленной компании подзагулявших гостей. Густая темнота поздней осенней ночи и яркий свет, настежь распахнутых окон, вызывали ощущение нереальности происходящего. От ближайшего населенного пункта скопища расхожих мнений, двойственности моральных оценок (большинства и меньшинства), вечных проблем жен и мужей, отцов и детей, государства и личности, и прочей мишуры «истинных» ценностей малопродуктивных идей, мешающих разглядеть человека в человеке, отделяя десятка два километров спящих лесов, наполненных ночной темнотой, блуждающими зверями и воем ветра.
В последние дни августа в доме Федора Сушкова, еще моложавого на вид мужика, лет сорока пяти, по-спринтерски сухощавого и подвижного, собрались гости, точнее их доставил сюда по реке скоростной катер. Поводом для шумного застолья поступили свершение давнишней мечты хозяина дома и его компаньона рыжего, шумного верзилы немца Иоганна Тюнена. После длительных усилий – посещения десятков чиновничьих кабинетов, вручения их обитателям множества подарков и подношений, они наконец-то согласовали с местными властями документы на создание корпорации и строительство рыбозавода на Северной реке. Отныне будущее уникального творения природы – местного лосося, отличавшегося отменными вкусовыми качествами, находилось в их руках. Контракт с фирмой из Финляндии на поставку новейшего оборудования был уже согласован.
Состав гостей был разнообразен, тем не менее, общее внимание привлекали, прежде всего, два высокопоставленных чиновника из местного правительства – маленькие, толстенькие человечки в одночасье способные решить вопрос десятилетия, сегодня были необычайно расслаблены, они много шутили, оживлено жестикулировали, а один из них оказавшийся еще и самобытным поэтом смешил гостей стихами-пародиями на тему нравов местной власти. Для большинства присутствующих смысл его пародий имел характер откровения, не многие могли предположить о степени отличия морали правящего меньшинства в захудалой российской провинции от пропагандируемых воззрений для управляемого большинства.
Среди гостей весьма расковано себя вели и несколько женщин, одна из них подруга новоявленного поэта, рослая крутобедрая брюнетка с лицом Шахерезды, ближе к утру, на спор исполнила на столе темпераментный танец южного островного государства. Слегка утомленная ночной бессонницей, чуть захмелевшая публика отметила ее экстравагантные телодвижения благосклонными аплодисментами. Благодарили за подаренную свежесть восприятия еще одной человеческой слабости, к тому же удачно окаймленной сиреневым первоцветом утренней зари.
Более сдержано вели себя три местных рыбака-браконьера, старые знакомые хозяина дома. Двое из них русские белобрысые, краснощекие и рослые здоровяки лет тридцати пяти подшучивали над третьим – низкорослым, широким в кости узкоглазым ненцем:
– Василий, если мы к тебе в гости приедем, кому ты в первую ночь подаришь свою жену?
Он, пропуская мимо ушей их приколы предлагал им побороться с ним на руках. В конце концов, под ободрительное возгласы присутствующих ему удалось доказать свое сознательное преимущество в этом виде спортивных состязаний. Эта троица, уже под утро забытая всеми, выбралась на крыльцо дома попеть обветренными голосами давние песни прошлых времен и, конечно про «маленький северный город», затерянный на побережье «студеного моря».
С этим городом у виновников торжества было связано множество воспоминаний. Время перемен - обычное для российской действительности: массовый грабеж очередного поколения россиян власть придеражщими, привело к тому, что геолог Сушков всего лишь маленькая жертва очередного большого эксперимента остался без работы. Вопреки воззрениям материалистов его безрадостное бытие не стало определять сознание. Наоборот, в голове обнищавшего геолога зародилась тяга к предпринимательству. Не долго думая он основал туристическую фирму. В начале штат его составляли два человека – бухгалтер, работавший на полставки, и он – Сушков, директор и главный сопровождающий в туристических походах в одном лице. Маршруты он решил проложить по редким, почти экзотическим местам северной природы, в его коллекции были хрустально чистые реки, наполненные рыбой, гремучие водопады, скалистые ущелья, горные вершины необычной формы, в общем все то, чем была наполнена его предшествующая профессиональная жизнь.
В начале он самонадеянно, впрочем как и всякий открывающий свое дело человек, предполагал, что услугами его фирмы воспользуются толпы бедных материально, но богатых духом соотечественников. Но он ошибся, тот кто с детства был приучен к теплым волнам южного моря, горячему песку и солнцу, а это было большинство желающих путешествовать находил деньги на это удовольствие и в дни обвального спада в экономике. А те немногие, кто сохранил рельеф мускулатуры и кусочек живой души для общения с эстетикой естественной природы, те, кто был способен лазить по труднопроходимым зарослям кустарников, совершать многочасовые марш броски по чавкающим болотам и, в награду за это плыть по прозрачным рекам мимо первозданных пейзажей – «День Пармы», «Скалистые недотроги» или «Обиталище древних богов», могли это делать самостоятельно, без занудливого сопровождения экскурсовода.
И неизвестно, чем бы закончилась еще одна попытка, еще одного наивного предпринимателя, если бы не воля случая. Откликнулась вдруг на его очередное объявление в местной прессе одна туристическая фирмы из Москвы, предложила за хорошеевознаграждение сопровождать ее клиента, немца из Гамбурга, вознамерившегося в это лето совершить путешествие по Северной реке.
Итак, семь-восемь лет назад в один обычный по северному нескончаемый летний день по безмятежной северо-западной глади Северной реки плыл старый рыбачий баркас, деревянный, просмоленный и прошпаклеванный метров 6-7 длиной и 3-4 шириной. Этот новый «Ноев ковчег», как они прозвали его между собой, был куплен за полцены у одного местного рыбака, которому он в свое время достался по наследству от деда и, которому в век пластиковых дюралюминиевых прочих лодок заводского изготовления был просто не нужен. Зато путешественникам необычно просторные размеры лодки создавали ощущение особого комфорта и, тем были привлекательны. Немец по образованию был биолог, а путешествие по северным рекам было его хобби, до этого он уже несколько раз отдыхал таким образом в Финляндии, Норвегии, а прошлым летом побывал даже в Карелии, где и более-менее сносно научился говорить по русски. За мотором находился как правило Сушков, а Тюнен лежа в носу лодки с любопытством разглядывал проплывающие мимо берега. Впрочем, идиллия безмятежного созерцания была, пожалуй, исключением, нежели правилом, они делали частые привалы на берегу. Сушкова по-прежнему тянули к себе скалы, крутые склоны осыпавшихся берегов, россыпи камней. Тюнена же травы, насекомые, кустарники, птицы и всякая мелкая живность, то, что можно было собрать он аккуратно пришлепывал в свои многочисленнее альбомы, а то, что летало и бегало старался фотографировать или просто описывал.
Ночевали они обычно в палатке на берегу в прихваченных с собой теплых спальных мешках, а иногда дремали днем в лодке. В один из таких дней полусонного укачивания на волнах, когда они уставшие от предрассветной вылазки на берег отдыхали, греясь под лучами полуденного солнца, зашел разговор о религии. Сама обстановка располагала к обсуждению этой темы. Когда-то давно, несколько веков тому эта же река уносила вниз по течению, к устью Северной реки, на берег холодного океана горячего поборника истиной веры протопопа Аввакума. Тогда он видел эти же белосокоричневые отмели песчаных берегов, вглядываясь вперед радовался легковесности далеких островов в фарватере реки. Переполненный энергией, худой подвижный протопоп, неистовый боголюбец с сотоварищами, чуть ли не ежечасно отбивали с благодарностью поклоны всевышнему на ниспосланную милость – несение тяжкого креста разлуки с домочадцами и единомышленниками, в столь далеком глухом краю, в привычной красоте которого они находили отсветы милости всевышнего творца. Сопровождающие раскольников стрельцы, чувствуя живую боль большого человека обращались к Аввакуму за благословением. И он, о больной корень русской психологии – обязательное присутствие долга (перед богом, всесильным государством, царем, объединяющим началом) и он понимая и одобряя их стремление к неуклонному выполнению царской воли благословлял их от имени праведного бога. Плыли вместе палачи и их жертвы, все вместе неистово молились на золото осенних берез, на пурпур багряных осинников, проплывая мимо которых мысленно прощались с увиденным.
Река-тоска, серо-голубая, единственна дорога к безбрежному море-океану, река-стремление к далекой цели, слева озаренные солнцем пески, справа глухой шум мохнатых елей, чередующийся со светлыми коридорами лиственных лесов, а сверху низкое сине-спокойное небо. Где-то в лесу кричит одинокий зверь, изредка проносится стая быстрых уток или медленно с криком полетит длинная вереница ожиревших на северных ягодах и мелкой рыбешке гусей. Столетия назад река была почти такой же, добавились лишь домики редких деревень на берегах, одиночные катера суетливо снующих вверх-вниз по течению, да компании рыбацких лодок на быстрых тонях, они пройдут в верховья, косяки рыбы и останется холодная красавица опять одна в своем величавом одиночестве. Всяк живет свой век. Рассуждая о расколе веры Сушков и Тюненом нашли много общего в истории прошлого своих соплеменников, многое было оплачено слишком большой ценой – человеческой кровью старообрядцев, протестантов и не столько за свободу грешной души, сколько из-за внутренних распрей власть предержащих.
Забросив длинные ноги, одетые в оранжевые башмаки, украшенные какими-то пряжами, кнопками, шнурками, застежками-липучками, Иоганн смотрел на безлюдные чужие просторы северной земли и думал о источнике силы духа тех людей, которые пришли первыми сюда их осваивать. Неужели лишь притеснения веры заставили уйти их с обжитых территорий в холодную, переполненную опасностью для жизни северную землю. Из рассказов Сушкова он знал, что они умели развить здесь свое земледелие, а до этого почти в полной изоляции от привычного уклада жизни, в течение семи голодных лет колосок к колоску, зернышко к зернышку собирали они по крупицам свою надежду на будущую зажиточную жизнь. И добились таки своего, что стали в черте полярного круга получать сносные урожаи зерновых. И вдруг, глядя на улетающую вдаль стаю гусей, он понял, что чувство, которое заставило этих людей идти в неведомое, родственно с тем, которое он испытывает сам отправляясь в ежегодные походы. Это ощущение иной свободы, ее первичной формы – жизнедеятельного общения с необжитой природой. Глядя на Сушкова, дремлющего под мерное молчание волн, Тюнен подумал, что его предки были более счастливыми людьми, чем их потомок, Федор же интуитивно догадываясь о размышлениях своего компаньона размышлял – мне бы его безпроблемную жизнь, наверное, через пару лет в поиске проблем сбежал бы на необитаемый остров.
Лето в тот год было на редкость сухим. За 20 дней своего путешествия до устья Северной реки, они всего три раза натягивали брезент над своим баркасом, и всего лишь один раз, где-то уже на подходе к океану поплыли под поливной дождь. Пришлось в тот день делать остановку в небольшой деревушке. Сушков довольно быстро договорился с одним местным жителем на счет помывки в бане. В качестве главного аргумента тому было предложение спиртного, которое они везли с собой в качестве неприкосновенного запаса.
Продрогшие до костей от холодного дождя и ветра путешественники парились в благодатном сухом пару хорошо протопленной бани часа три, после чего разомлевшие и истомленные, вопреки негласному правилу турпохода, и в полном соответствии с местной традицией, принялись за выпивку. Поразительная легкость души и тела в одночасье охватила непривычного к подобной профилактике простудных заболеваний Тюнена и он, видимо полагаясь на Сушкова перебрал немного лишнего.
Начало августа, местная молодежь, уставшая от сенокосной круговерти, устраивала по вечерам танцы. Была еще светлая, тихая ночь, по нешироким дощатым мостовым в направлении местного клуба они направились втроем. Шли мимо пустынных дворов, обнесенных изгородью их жердей, мимо выстроившихся в ряд бревенчатых домов-близнецов, схожих своей упрощенной однотипностью. Хозяин, шедший впереди, суматошно размахивая руками, пояснял:
- Тут живет мой кум, а там у него есть Шарик, и Шарик, узнавая знакомый голос сопровождал их ворчливым лаем.
Клубом называлось старое здание с еще новым, но уже покосившимся крыльцом, с выбитыми окнами, доставшееся новой власти еще от кулаков. Здесь в маленькой точке огромной территории странного государства, которое периодически проводило ограбление целых поколений своих поданных, чужое добро не пропало. Их появление на танцах вызвало всеобщий интерес, с ними знакомились, расспрашивали, нашлись даже несколько человек, которые в свое время служили в советской армии на территории бывшей ГДР, и, кончено старались угостить, и не только спиртным. Захмелевший Сушков не заметил, как исчез его напарник. Уже под утро, немного протрезвев, он принялся его искать, тот явился сам в обнимку с какой-то местной парией, забравшись на сцену он рассказал присутствующим длинное стихотворение на немецком языке, а по-русски объявил о своем намерении женится на своей новой знакомой, чем вызвал общий смех и оживление присутствующих, так как оказалось, что девица была из местных и имела в деревне не совеем приличную репутацию. Спасти новоявленного жениха от немедленного бракосочетания удалось с большими уговорами.
На побережье океана они выбрались к концу августа, тундра уже стала готовится к длиной зимней спячке. Потянулись к югу стаи птиц, пожелтели травы, по утрам их серебрила изморозь. В восточном направлении, вдоль прихотливо изрезанного берега, с отвесными базальтовыми скалами, многочисленными бухточками и мысами, удаляющимися далеко в море, они прошли километров двести. Останавливаясь делали привалы, местность была необычайной, вдоль берега тянулся огромный вал, за которым в низине синели многочисленные пятна озер, в некоторых они пробовали ловить рыбу – голодные, жадные хариусы ловились даже на простой крючок. Во время одного привала на склоне мыса, обращенного к морю, они обнаружили в базальтах большое количество пустот, заполненных кристаллами полудрагоценных камней, переливающихся разноцветными красками, здесь были агаты небесно-голубых оттенков, густо-лиловые аметисты. Камни эти стали их жизненной находкой, благодаря которой они и получили свой первоначальный капитал для совместного бизнеса. В последствии камни, вывезенные Тюненом в Германию, обработанные и проданные там же, сторицей оплатили их туристические расходы, но это произошло примерно через год, а в ту далекую осень их ожидало еще одной испытание.
С мыса, на котором они обнаружили свою находку, открывался вид на море, синее и спокойное, вдали от берега виднелись скалы одного острова. По рассказам коллег Сушков знал, что где-то здесь, на одном из прибрежных островов находится старый, заброшенный золотой рудник. Соблазн был столь велик, что в одно тихое прохладное утро они решили побывать на близком незнакомце. Это был остров Варыш, небольшой по размерам, примерно километр в поперечнике и 4-5 километров длиной, окруженный на подходе торчащими из воды огромными валунами, осторожно минуя которые путешественники благополучно достигли берега.
Вытащив баркас на сушу они отправились на разведку. В центре острова имелось небольшое озеро, в котором плавала стайка уток и несколько чаек. В начале они предполагали, что исследуют остров в течение дня и к вечеру вернутся обратно на материк, но обнаруженный все-таки ими рудник заставил изменить их планы. Когда-то еще во времена сталинских лагерей в нем заключенные добывали золото. Вход в рудник представлял собой правильное трапециидальное отверстие с основанием внизу. Прямо от него начинался центральный ствол с гладко отполированными стенами, от которого отходило несколько ответвлений, в одном из которых они обнаружили высеченные на камне имена и дату умерших заключенных. Список состоял из двух десятков русских, украинских, немецких, литовских и еще других неизвестных фамилий. Надписи были сделаны нечетко. Видимо писали в полутьме, неуспев их разобрать, они хотели закончить эту работу утром.
Палатку на ночлег они разместили прямо на входе в рудник. Это спасло их от еще больших неприятностей. Неожиданно ночью поднялся сильный порывистый северо-западный ветер, он в одночасье нагнал из открытого океана огромные волны, которые со страшной, слепой яростью обрушились на крошечный островок. Перепуганный Сушков бросился проверять баркас, но было поздно, прибрежные камни, на которые они вытащили свое единственное плавсредство уже скрылось под водой.
Уром они проверили ревизию своих запасов. Результаты были малоутешительны, в их распоряжении оставались пара буханок хлеба, три банки мясных консервов, соль, спички и ружье с десятью патронами, все остальное, не считая припасов оставленных на материке, поглотило ненасытное брюхо океана вместе с баркасом. С первых же дней их вынужденного пребывания на острове, они постарались бороться с состоянием подавленности, нагружая себя работой. Расшифровали надписи, исследовали рудник, пробовали охотиться. После первых двух выстрелов Тюнену достались в качестве трофеев три утки, остальные улетели на материк. Основным же средством борьбы, с постепенно одолевающим каждого из них смятения, выступали продолжительнее беседы на отвлеченные темы. Тюнен рассуждал о гумусе почвы, о влиянии его на образование сорняков, он считал их полезными, так как они способны извлекать из труднорастворимых соединений материнских пород питательные элементы, которые для культурных растений были недоступны. Оказалось, что он даже разрабатывал особую систему севооборотов в которых уделял особое место подбору и размножению сорняков. Это была его любимая тема, о которой он мог рассуждать днями. Сушков же неожиданно, наверное для него самого, стал специалистом по озоновой дыре. Опровергая устоявшееся мнение о ее опасности он, ссылаясь на равновесие в природе утверждал, что потепление климата, вызванное увеличением озоновой дыры, в свою очередь, приведет к усиленному росту растительности на севере. Нынешние границы лесов, пашни и садов переместяться к полярному кругу, а это будет способствовать дополнительному образованию озона. Равновесие в природе будет вновь восстановлено. Старались думать о далеком будущем в сравнении с которым их нынешняя незавидная ситуация была б незаметной. Будущие поколения будут несчастнее нас. Пробовал шутить Тюнен, представь себе, что будет происходить, когда огни могут предсказывать будущее. С утра по телевидению будут объявлять:
- Сегодня вечером состоится футбольный матч «Динамо-Спартак», он закончится ос четом 3:1, первый мяч забьет Иванов. Ну, а о тот кто забьет оставшиеся три мяча они не будут сообщать из-за соответствующего запрета общества защиты прав потребителей, но все равно согласитесь это же будет уже скучно?
Однако положение ухудшалось, через две недели были съедены все запасы, и даже полярная сова, которую Сушкову удалось найти и подстрелить за несколько дней поисков. Остров был пуст, вернее на нем оставалось лишь они двое. В довольно короткий срок мог наступить трагический конец. Они стали слабеть физически, но удивительно, общая опасность лишь сблизила их, в душе каждый уже смирился с неизбежностью происходящего. Они часами смотрели на горизонт в надежде обнаружить приближение какого-либо судна, но он был пуст. Лишь синее, безбрежное пространствоолицетворяло собой вечное спокойствие равнодушной природы.
И все-таки им повезло. Однажды рано утром Сушков, почуяв какую-то неясную тревогу выбрался из платки наружу, и, о чудо в трех километрах от берега он видел проплывающее судно. На его крики выскочил Тюнен и они вдвоем стали размахивать яркими вещами, куртками, свитерами. Их заметили. Оказалось, администрация местного поселка, которой они оставили свои предполагаемые координаты, обеспокоенная их длительным отсутствием связалась по рации с рыбаками ведущими промысел в этом районе и попросила проверить ряд прибрежных островов.
С тех пор прошло 10 лет. За это время положением их фирмы, основанной на совместном капитале, существенно улучшилось. При деятельном участии местных властей, заинтересованных в посещении их безлюдных мест иностранными туристами им удалось организовать новые маршруты, построить несколько туристических баз, расширить штат сотрудников. Изюминкой их туристической программы стало предоставление туристам возможности намыть себе золото на старом заброшенном руднике острова Варыш.
Осень. Предрассветный час, уже не играет музыка. Два странных человека с необычной судьбой заканчивали празднование своего общего успеха, лишь на ступеньках крыльца, притихшего дома, три нестройных голоса пытались спеть песню про маленький город на берегу ледовитого океана.
Памяти черного дня о светлом человеке
Тепло и влажно. Капли дождя безвозвратно и немо падают в сырую землю. Утраченного жаль, чистым и сильным чувством зверя тоскливо скулящего от боли свежих ран, жаль погибших первыми от Калки до Куликова поля, до последней мировой войны. Быстрые шаги самых смелых и жизнерадостных оборвались, затерялись в ядовитых клубах злобы и ненависти в срок, когда солнце их жизни не поднялось и до полудня. На Земле, витавшей их тела, огромной и от того еще более постылой, нашлось место лишь для могил.
Оглянись, рядом с тобой находится Одиночество. Оно спрятало, впитало в себя речь жеста, поступки остановившегося в пути человека. Разбросанные, легковесно-крикливые мысли, мелочность и тщедушность житейских свершений, наше с тобой слепо, по-щенячьи растраченное Время, имеют один исход – желтую, наполовину истлевшую похоронку – пустоту, от которой рождается одиночество. На весах истории фейерверк кубометров болтовни сегодняшних лжепророков и фарисеев меньше одного утраченного поступка Человека, обреченного тяжестью ответственности за будущее, сделать шаг навстречу смерти.
Бородино, мазурские болота, Ржев и Западная Лица и целое множество других, отличающихся лишь количественно-черными впадинами, которые поглотили, похитили отныне живущих энергию духа, драгоценную и незаменимую часть воли, ее целенаправленность на искрометные поиски Совершенства. Редкие, сохранившиеся крупицы ее, как осколки от цельного гигантского метеорита рассеянные между нами в такой пропорции, что при встрече вызывают удивление, достойное мамонта или древней рептилии, а не нашего с вами здорового нравственно-психологического корня. Легионы живущих рядом постарались изменить их и преуспели. Во внешнем – престиж, благополучие, они без боя отступили, изменили свое отношение к тому, что было всегда для них второстепенным и главным для легионов.
Барственно-генеральская вальяжность погрузневшего тела при его небольшом росте казалась опереточной. Нарочитая неторопливость, всегда приподнятый на благообразную высоту подбородок и в ходе разговора вдруг живой, даже резкий поворот седого ежика волос в сторону собеседника высказавшего интересную для него мысль. Через пятнадцать минут разговора становится совершенно ясно, что его по-детски безмятежно невинные синие глазки, прячущиеся за белесыми кустиками бровей скрывают чертовщину, готовую ежесекундно, вот-вот выплеснуться наружу при всяком удобно случае.
При всем том речь его большей частью была неспешна, всегда последовательно выдержана, основательна в подборе фактов, суждений и доказательств, то есть была типичной речью профессора с солидным стажем, одного их тех, которых в Москве больше, чем дворников. Всплеск из чертовщины имел направленный характер и преимущественно выражался во всяком случае в начале разговора, не в манере изложения, а в истолковании сути вопроса. Как стало понятно чуть позднее, ему нравилось логично и аргументировано ниспровергать высокие теории властвующие на олимпе научной моды. В кульминационные моменты разговора, сказать более точно и честно, по мере того, как он входил в раж, мысли его излагались басом, сравнимые с басом только одного человека-соотечественника, рожденного в Чекотах.
Надо заметить, что сам Василий Александрович, весьма уважаемый среди коллег профессор, человек маленького роста и большого баса тоже родился в деревне, принадлежащей поочередно то Тамбовской, то Липецкой области. Фамилия его Буянов происходила от прозвища далекого предка, по преданию мужика жизнерадостного и крепкого на кулак, удачливого в веселых рукопашных боях село на село, составной и, как правило, заключительной частью бойких мужицких праздников. По рассказам баловался этим и дед, вкладывал гирьку в рукавичку и шел в стенке на стенку не уступая при своем малом росте дорогу любому встречному верзиле.
По будням же дед и отец Василия Александровича плотничали, ходили по округе, нанимались рубить срубы для добротных домов и даже вместе с одной артелью принимали участие в сооружении одной мельницы. С ней то и был связан случай, принесший славу его отцу.
Случившееся произошло в 1916 году. Шла война, прошло уже два года с той поры, как дед Буянов после коротких сборов исправно отправившийся исполнять свой долг - воевать с немцем, погиб восточной Пруссии. В 1914 году еще можно было считать, что смерть второй армии генерала Самсонова и еще множество других смертей на этом фронте была предрешена свыше. Судьбой, богом …, а не генеральным штабом в угоду политике. В 1916 году яд лицемерия российских политиков пробудил в народе волну слепой ненависти.
Время подходило лихое. Мельник с их деревни, мужик зажиточный, а значит и предусмотрительный, опытом 1905 года напуганный, мироедов тогда мужики судили в избе, а приговор приводили в исполнение в сенях, подался от греха подальше к родственникам в соседнюю губернию, смуту переждать на стороне. Душой же оставаясь в родной деревне, имуществом своим, потом и трудом праведным нажитым, болеючи за него болью сердечною, напоследок отремонтировал мельничные механизмы так, что ни один человек в округе отремонтировать не мог.
Осень урожайная, зерно в амбары не влезает, а мельница единственная вокруг, к ней как и к церкви со всех сторон вели прямые дороги, стоит. Прижало так, что готовы были мужики молиться хоть на дым от кадила, хоть от кострища дьявола, лишь бы зернова у мельницы закрутились. Тут то и отличился Александр Константинович Буянов, ему тогда лет семнадцать было, похвастался принародно:
- Я вам, господа селяне, мельницу за два дня починю, ежели вы только согласитесь мое условие принять – безлошадный, земельный надел, чуть более воробьиных крыльев в сравнении с вороньими, а там не менее пай с помола запросил. Как ни возмущались мужики, а побившись безрезультатно с мельничными механизмами еще немного, согласились, пошли на попятную.
И точно, через два дня мельница заработала. Утром ранним, тихим и светлым, лучом солнца, радостным, мать с утра будит:
- Вставай, мужики к тебе едут.
В окно выглянул, точно конец света, самые представительные бороды белеют, козырьки лаковые на картузах блестят, в корзине закуску и самогонку несут. А мастер в жизни еще и глотка хмельного не пробовал. Испугался, убежал от гостей задним двором, за стогом спрятался. Не тут то было, нашли. День обещался быть ведренным, стол из избы вынесли, к стогу принесли, скатертью праздничной льняной с узорами цветастыми по углам, накрыли, закуску и хмельное расставили:
- Пожалуйте к нам, Александр Константинович, не побрезгуйте – физиономии от хмельного раскрасневшиеся, хохочут довольные, тем не менее главное не забыли- мы к вам с полным почтением, в компаньоны берем.
С тех пор и пошло в деревне новое уважение к Буяновым, не только за крепкие руки, но и за светлую голову.
Мельник, хозяин прежний, к своей мельнице так и не вернулся, а в двадцатых годах и отца раскулачили. Затерялся он где-то в ссылке сибирской. Не спасли его от чумы умственной, врасплох народ постигшей, ни крепкие руки, ни ясная голова. А в сорок первом и сам Василий Александрович с войной познакомился, год к своим семнадцати добавил и ушел добровольцем на фронт. Воевал в артиллерии с чушками, снарядами, вываливающимися из обессиливших рук, с пушками, увязающими в дорожной хляби и в снежных заносах, с лошадьми, ошалевшими от разрывов снарядов, вшами и морозом, с собственной психикой в те дни когда смерть ожидалась, как благо и избавление от существующего на земле ада.
Дорога на Запад закончилась для него в Кракове. В одном из его парков, в сумерках вечерних, всего лишь одной автоматной очередью, в выстрелянной в след уходящим подстрелили его поляки. Видимо, в знак благодарности за освобождение. Но хранил бог род Буяновых – жив остался.
Человек когда-то осыпающий целое стадо себе подобных шрапнелью, начинает ценить душевный со временем.
Почти незаметно, прошли чередой учеба в институте, женитьба, московская прописка, диссертация, ученая степень, начало скромной работы в одном НИИ. Были чуть более оживленные воспоминания о жарких и, по тем временам, не безопасным спорам, с одним всесильным академиком, столпом отечественной науки. В конце бесконечно продолжающейся жизни остались седина, уважение коллег и тихие, излишне мирные заседания Ученого совета. Жизнь шла к финишу, порою казалось, что вот-вот придет смерть, как еще одно маленькое, незаметное продолжение заседания Ученого совета.
Как вдруг, на почтенного старика напало состояние тихого бунта. На душе стало не спокойно, люди, уже много лет окружающие его, стали менее близкими, тень отчуждения упала и на его взаимоотношения с женой. Собственно последнее и послужило началом бунта. Начало конца – четкое осознание срока жизни, он совершенно не понимает своей жены. Семья: постылость, кухня, уже выросшие дети, родня и общие знакомые, а, тем не менее, человека только тебе одному в данный момент необходимого – Нет.
Из материального благополучия так и не родился комфорт духа.
Жертвой последнему стал развод. Был он наудивление легким и быстрым. Жене осталась квартира, дача, знакомое ему Одиночество - огромное, емкое, совершенно лишенное вещественной громоздкости прошлого, суетного мира. Благодаря ему было приобретено новое понимание жизни, теплое, близкое, легко текучее, совсем как его старческая кровь. Драгоценное мимолетно, преходяще, а может, одиночество всего лишь лекарство.
Он встретил Татьяну. Стройная фигура, легкая походка, доброжелательный взгляд – та женщина, которую всегда узнают и приветствуют сердца одиноких, совсем одиноких мужчин.
Она была умна настолько, что рядом с ней он вдруг на время поглупел. Она могла слушая его длинные монологи, мягко, изящно срезать редкие соцветия самых спорных мыслей, сплести из них венок, да так, что тот был смешен, красочен, нелеп, и в то же время, как две капли воды похож на ту истину, которую он пытался в своем монологе до нее донести. А, голос? Голос одуванчика. Если б тот воздушно-невесомый цветок мог говорить, то тональность тех звуков напомнила бы ее голос.
Предзакатная любовь, награда за его последний бунт. И он сделал многое для того, чтобы этот бунт состоялся. Вспышка. Нет, взрыв безумия против смертного угасания жизни. В нем оказалось даже слишком много сладостной удачи. Возникли, возродились его давние, предавние интересы, когда-то отложенные на потом, отодвинутые в сторону интересами профессии, они вдруг стали настоящими.
Неугомонный старик стал путешественником. На основе выкладок из поэмы «Евгений Онегин», профессор, доктор наук экономических, легко и изящно обосновал, что любимый поэт был прекрасным экономистом, хорошо разбирающимся и в сочинениях Адама Смита, и в причинах финансово-кредитных неурядиц своего отечества. От Пушкина он ушел в социологию, в ее демографический закуток. Результатом его нахождения там стала необычная, систематизированная картотека, включающая в себя данные о всех гениях, талантах России за три предшествующих века. Из столь объемной информации был сделан вывод, что для процветания положительных идей, теорий и дел необходим исход, возврат интеллигенции от третьего колена в народ. У него даже был какой-то странный сон на эту тему. Знакомый знал где проходили заседания Ученого совета, ряды кресел и странно узнаваемые лица людей сидящих в них, один похож на Менделеева, второй на Достоевского… В редакциях узкие крохотные комнатенки, монолитное шуршание бумаги, на широких лестницах необходимый и давно осточертевший сигаретный дым. Одна единственная версия бытовой скуки. И вдруг является человек – седой, маленький, с большим басом, который приносит ворох необычных идей. Странный человек.
В один летний день в часа три после полудня, Татьяну пригласили на работе к телефону. Звонивший представился капитаном милиции и попросил срочно приехать в редакцию одного из журналов.
Ваш муж, Василий Александрович Буянов избил главного редактора, точнее он ударил его тростью – пояснил капитан.
В кабинете у редактора было три милиционера, половина сотрудников редакции, редактор, прижимающий к подбитому глазу платок с одеколоном и взъерошенный Буянов. «Крупный» разговор уже состоялся и Татьяне, извинившись, осталось лишь увезти с собой мужа. Уже по возвращению домой он протянул листки отпечатанной рукописи:
- Прочти пожалуйста, не знаю как я сорвался, просто этот лакей, выкормыш Суслова, обозвал меня выжившим из ума стариком.
Посвящение Одиночеству
Человек, сидящий у окна, слушал тишину. Он видел за окном людей, их движения, жесты. Изредка, сквозь стекло, доносился шелест шин проезжающей машины, лай собаки.
Был вечер, дневной свет на улице постепенно уступал место поздним сумеркам. Повороты тропинки, пересекающей зеленый газон, напортив дома, стали слаженнее. Люди говорили менее громко, из их разговоров исчезли утренние звонкие окрики и перекликания. Лишь только в недоверчивом лае собак были различимы отзвуки дневной агрессивности. Вскоре и они должны были смениться редким, ленивым ночным тявканьем. Пространство за окном наполнялось успокоенностью. Она ожидаемо проходила в сомнище страстей, поступков и несвязных мыслей целебным бальзамом. Она несла уставшему от сует миру отдых. Завтра ему вновь предстояло продление хаоса, в толчее которого рождалось сотворение нового света.
Человек был один, он вслушивался в тишину. Она не была пустой. В ней пряталось сострадание, смерть и ирония. К нему приходил похмельный синдром. После недельного запоя, в состоянии отрешенности его одолевал наркотический полубред.
- Солнце, когда-нибудь мы все будем растворены в солнце, - подумалось ему, - солнце, лучшее средство переноса генетической информации, - кто-то оповестил ему на ухо рекламным голосом.
Еще виднеющаяся перед окном белая извилистая тропинка, окаймленная зеленой травой, показалась родственной, исхоженной, истоптанной множеством ног. По тропинке шла беленькая старушка, сухонькая, белесая старушка, похожая на чесночную головку. Вот она медленно прошла мимо, прошла, ни сказав ни лова, ни сделав жеста. Ее молчание было укором. Странно-знакомым, давно избитым укором близкого человека.
Иногда поток меланхоличного восприятия жизни прерывался отрешенно далекими от реальности галлюцинациями. Ему вдруг представилось, что он находится на воде, ныряет в середину водной тощи, и…, глотает, дышит чистый воздух. Последним видением был высокий утес из белого мрамора. Вершина его углом выступала в синее-синее море. Утес был высок, море огромно, бескрайне-обширно. Совместить их было невозможно – холодную белизну утеса с теплой синевой моря.
После видения накатывалась опустошенность. Россия, Россия – среда обитания, материнская плоть. Сколько было выплеснуто вокруг тебя информационного мусора. Истеричные вопли о вещизме великой тории. И все кончилось худшим, одни казнокрады сменились другими. Сразу, не мешкая, рьяно приступили к грабежу своего ближнего. Двойная жизнь и дойная мораль. Слабая власть России всегда держалась на том сословии, которому она давала узаконенное право обворовывать своих поданных: опричники, дворяне, помещики, партноменклатура, и еще следующие холуи и властители. Проблема власти, больная проблема Отечества. Отторжение власти от души народа, отношение к ней, как к соблазну и возможному грехопадению.
К утру пошел дождь. Он тугой пеленой ворвался в душное марево летней ночи. Вновь стемнело. Частые и резкие удары чередовались с вспышками золотисто-багряных молний. Вскоре сквозь потоки влаги, льющейся по стеклу окна, он увидел сноп света. Шел электровоз, жалкое создание руки человека, и, пересекало охваченное природным мятежом пространство. Ничтожно малое, перед оглушающими раскатами грома и гигантскими сполохами молний. Бушующая ярость взывала к неизбежности угнетения перед властью произвола, и, оказалась слабой перед жизнью жалкого существа - человека, сидящего у окна, в десятиминутной волне времени, успевшего разглядеть высокое предназначение своей жизни.
Разлука с болью
На севере царствовал июль, он нагнал жару, пыль и прогнал дождь. Столь мрачное время было усугубленно еще в одно утро болезнью постигшей корову Звездочку. Ветеринар, причитающийся по циркулярам один на совхоз, плавал в то время в водах южного моря, черпал здоровье из морской волны за период отпуска. Достойной замены его, наслушанной в институте знаниям, среди конторских работников не обнаруживалось. На их факультетах в свое время лекциям по ветеринарии уделялось меньшее количество часов. Лечить сегодня было некому, бригадир Сашка догадывался об этом и сокрушался. Пробовал позвонить главному ветеринару района, да он оказывается на ближайшую неделю был главным на учениях гражданской обороны, спасал будущих коров от будущих напастей. На сегодняшних у него времени не оставалось. Для Сашки его бессилие хуже коварного удара ниже пояса. С годами план, доводимый до его бригады показателями, стремился к тем кто его доводил, а путный скот уменьшался вместе с знаниями местных зоотехников. Поглупели они в конторе набитой бумагами. Произошел у них в мозгах перекос. Вместо выработки вещей, мысли заняты у них ожиданием свежих инструкций. Мыслью этой рожденной передовицей в одной центральной газете изъяснил Сашка свое отношение к работе зоотехников при сдаче им последней месячной оборотки. Сейчас у него зрело углублениетой мысли. Недовольство к зоотехникам, ветеринарам и одновременно ко всей контре с высокооплачиваемым директором во главе зрело на почве тонко ранимых детских ассоциаций. Звездочку бригадир знал со школьных лет, тогда она еще глупым теленком сосала полы халатов телятниц. Охочие до ласки всегда хорошо подкармливаются, за столь малую поблажку они в последующем отдают сторицей. Памятливая благодарность скрывается у коров в молоке, каждый может отблагодарить тем, что он имеет. Звездочка первотелком удой давала без помощи статистики выше среднерайонного уровня. В год заступления Александра на командный пост было туго с кормами, наверное предшественник, уволенный за пьянку, создавал плацдарм для будущего возвращения. Звездочка, с распирающими шкуру ребрами, походила не на корову, а на какое то (все мы изменяемся в беде) звероподобное существо. И все-таки меньше заветных рекордов не давала.
Забывчивое время с годами наказывает тех, кто был лучшим сегодня. Может быть от того, что имеет свой взгляд на достоинства и недостатки или мудро предпочитает время от времени менять их местами
Утреннее известие о заболевшей корове вызвало досаду и от ощущения тайной неблагодарности времени, оседлав мотоцикл Сашка помчался на пастбище. Запрокинутая голова коровы лежала на ложбине, вздувший черно-пестрый бок на бугре. Ярко-зеленая трава с пестрыми головками соцветий веселым хороводом окаймлял скотину. От тяжких вздохов животного, дразня и покачивались не долговечное разнотравье. Трава впитывала, почти отбирала вместе с теплотой дыхания последние минуты жизни животного. Трава, ранее пожираемая коровой,радовалась смерти своего тирана.
Человек, считающий, что она всегда должен быть съедаемой, чувственно, навсегда отказал ей в нежелании этого. Восприняв зрением торжествующее вероломство, односторонний ум бригадира возмутился.
Отсуетившись в ожидании неведомо чего, замерли возле коровы двое – пастух с дояркой. Не знали, что делать и чем помочь. Пастух курил, доярка плакала. Пантомима – бессилие.
- Чего случилось, Николай? Вроде хорошо лето начали и вот на тебе – заглушил мотоцикл спросил голосом неразделенного недовольства бригадир. Никола, сделав паузу длиной в пару затяжек, хмуро, отсекая часть вины обронил:
- Наверное чемерицией объелась. И поспешил разделить свою долю вины еще на часть.
- Самым жадным травы на веретиях не хватает.
- Кабы жадной не была, так и молока не носила бы - утирая слезы тыльной стороной ладоней возразила доярка.
Слеза, беспечно скатывающаяся о морщинке ее лиц, стерла возмущение в душе бригадира. Пожилые доярки, старая гвардия, как он их в шутку называл, внушали ему своей надежностью в работе уважение и симпатию, сочетающееся, впрочем, с долей иронии. Последнюю он относил на счет их излишней сентиментальности, образующейся от избытка материнского чувства. Ему казалось, что они, накопив его впрок, и, не успев передать своим, уже взрослым детям, отдавали его животным.
- Не плачь, Петровна, чего зря расстраиваешься, хорошая корова, жалко, да новую выходишь, еще лучше будет -, слукавил Сашка.
- Где уж мне – протестуя, вяло шевельнулась иструженная рука Петровны.
- Кабы самой не околеть, до пенсии доохать, до вольных то хлебов - добавила она без излишней мечтательности и в благодарность за поддержку добротой, легким налетом улыбки коснулась уголков ее губ.
- Эх Петровна, что-то ты грустные песни поешь, - продолжал утешение обрадованный первым успехом бригадир, - с помощью домашнего доктора глядишь и сотню заломаешь, добавил почти уж благодушно и как часто случается при утешении женщин, запоздало пожалел о содеянном. Глаза доярки вновь наполнились влагой огорчения. И странно переменяет настроения, как лакмусовой бумажке отразилась на лице Николая, он помрачнел. Сашке стало неловко из-за его умения огорчить сразу двух.
- Знал бы, что так получится, лучше бы промолчал – раскаялся он, сознавая, что ненароком задел источник огорчения Петровны. А та, и сама не знавшая, что на нее сегодня нашло, после напоминания о докторе догадалась. Письмо ее мучает. Вечером получила от старшей сестры, от Оленьки, замуж вышла. Зимой приезжала на каникулы ни о каком женихе разговоров не было. Лето пришло и на тебе, муж объявился. Как у нее с учебой будет не подумала, сама объясняла, в медицинском заочно не обучаются. Ох, вчера в письме и обрадовала – «уезжаем с мужем в Тюмень». И чего там у нее произошло? Целую ночь думала, догадки строила и не хотелось своим догадкам верить. Видно тяжело было дочке в неблизкой Перми, раз так быстро полюбила. Это-то уж, слава богу, по себе знала, кому тяжело, тому быстрее любить приходиться. Как бы только характер – сомнения ночью не давали уснуть Петровне и после снотворного. Душа у нее в тревоге, вот и плачет. Тревога зародилась ни сегодня, ни вчера, а много лет назад, а слезы, слезы в старости сладки, горьки они в молодости.
Девкой была бедовой, веселой. Счастью и лицом дородной из десятка выделялась. Ребятам такой лакомый кусочек, дрались шебутные из-за нее меж собой. Ее сердце ни к кому из них не лежало. Мишка, гармонист, по ком в то время на деревне все девки сохли, дважды сватался, а от ворот поворот получил. Рыжий бес. Не смог, так стал иначе. На свадьбе ее двоюродной сестры их дорожки пересеклись. Застолье по давним обычаямбыло пьяным и шумным. Сосед с соседом за одним столом сходились, как будто с разных сторон света съехались – наговориться друг с другом не могли. Пели, спорили, бранились, просто судачили и опять пели. В песнях было разное, много раздольного и обязательно про «златые горы и реки полные вина». Злато не имелось, вина бил неиссякаемый родник. Мишка на гармошке наяривал, частушки заводил, а к ней не забывал подсаживаться. Улыбался, шутил, норовил вина подлить, погладить легонько. И добился все-таки своего. Молодые спать ушли, гости кто смог домой ушли, кто по углам спать завалился. Увел Миша на поветь. Баловали девки гармониста, перенял от них многое. Не спешил. Ласкали мягкие пальцы девичьи груди, горячие ладони обжигали упругие бедра. С ума сводил бес рыжий.
- Нет, нет, - пыталась слабо сопротивляться она, не хочу.
- Да, да, я же знаю хочешь, - шептал жарок в ухо. Шорох сена, скрип покачиваемой поветной двери, хмель в голове, сладкая истома от ненасытного тела гармониста будоражили, торопили, не давали опомниться. Раздевать стал, заторопился, а она дура еще ему и помогла. Манит своей искупительной предусмотрительностью мать-природа. Желание вкусить запретную сладость плода непреодолимо. Боль и восторг, слезы и благодарность.
Утро для нее было наполнено смутной тревогой и радостью. Вопреки своей воле она ощутила в себе потаенную благодарность Мишке за утоление жажды плоти, за частью радостного греха. Холодок смутной опасности пришел к ней чуть позднее с осознанием того, что произошло нечто ужасное, укравшее у нее беззаботное простодушие детства. От напуганности в ней поселился другой человек, который вдруг стал замечать достоинства и недостатки людей, делил последних не тех которых можно или нельзя прощать. Мишке она решил почему-то не прощать. Гармонист приходил, уговаривал – «Кому ты нужна после меня? А я вот тут. Работать умею, пить брошу. И чего тебе еще надо?». Чего ей надо, не знала, но новый человек, поселившийся в ней предостерегал – простишь сейчас, придется простить еще много раз потом. Мишка уехал не прощенным. Когда узнала, что забеременела испугалась. Зашушукались соседки. Появилось Оно, безликое, усредненное и равнодушное. Оно зашагало след в след за ее спиной. Оно творило недобрые чудеса. Люди, которых она знала раньше изменились, те с которыми она прежде могла смеяться и шутить, стали вдруг озабоченно серьезные. Озабоченно-серьезные и даже мрачноватые раньше, теперь при встречах с ней стали сладковато улыбаться. Раз, додаивая корову, она увидела в просвет между кормушкой и верхней перекладиной стойла, как глядя на нее с дальнего противоположного конца скотного улыбается обычно мрачная Маракулиха – всегда обиженная нехваткой крепких мужиков беспутная баба. Болезненной страстью, которой была вздорная брань и матюги, пришла мысль о самоубийстве. В иной раз хотелось уйти красивой, чтоб глядя на нее уже не смогла улыбнуться Маракулиха. Припасла пачку таблеток снотворного. Предыстория ее счастья могла закончиться в те дни. Оно преследовало ее всюду. Безгласое и жестокое Оно – осуждение людей. Предыстория закончилась с появлением Алексея, ее счастья. Не беззаботность русых кудрей, ни ласковость серо-зеленых глаз в лукавом прищуре обратили на себя ее внимание – за ним скрывалось шалое веселье, которого в деревне особенно по праздникам хватало на всех с избытком. Случайность, спрятанная в судьбе каждого из нас пришла тогда им на помощь.
Три раза в неделю получали доярки комбикорм. В не столь отдаленное от нас время свобода местных нравов почитала женщину в деревне на уровне лошади. Мешки доярки на себе таскали. Дорога осенью от склада до коровника из-за частых дождей и множества ног коровьего стада превращалась в вязкое месиво, наподобие раствора в бетономешалке, который никак не удавалось превратить в асфальт из-за жалкой мизерности кучи денег в колхозной кассе едва-едва хватающей на трудодни. Маракулихе муж помогал – Маркулин. Почему-то все в деревне называли его по фамилии. Взвалив мешок на плечи он шел как вездеход без остановки, чавкая месящейся под ногами грязью. Петровна сама таскала, помогать ей было некому. Мешок тоже на себя и за Маракулиным. Оборота три сделала, из силенок выбилась и застряла. Сверху мешок давит, снизу болотина засасывает. Сзади Маркулиха, таскающая «на легке» по пол мешка орет, она ей дорогу загородила.
- Ты че остановилась, рожать что ли тут собралась, шевелись давай. И еще матюгом подстегнула. А у бедной Петровны в глазах темно, ноги ходуном ходят и слезы разгоряченное лицо пощипывают. Горькими они были.
Стояли по колено в лилово-сиреневой болотной хляби две женщины. Та, что постарше бранила молодую. Стучало в пустоте сердце, которому хотелось, чтобы она кричала надрывным воем. Но у нее было больше сил нести этот проклятый мешок, тянуть ту непомерную ношу, которую в духовном ханжестве своем навалили на нее люди. С высот своего унижения она ощущала бранную правоту Маракулихи и тем сильнее жгла обида за нежелание людей понять маленькую долю правоты, защищающую ее.
Где-то далеко, за синевой горизонта, утопал в бумажных отписках технический прогресс. Стучали по клавишам машинки холеные пальчики, между затяжками сигаретного аромата, создавая рукотворное море. Меж трех сосен уверенно блудил Некто, олицетворяющий собой правоту Генеральной линии, у которой не хватало маленького ответвления, чтобы спасти двух утопающих в грязи грешных женщин. Разнос Маракулиха вела речетативом профессионально, одно слово подпирало другое. Паузы для вставки слова протеста без вины виноватому отсутствовали. Бранное изъяснение нападающего в таких случаях можно прервать только одним способом, заглушить его, то есть перекричать. Тут тоже требуется определенный навык. Перекричал Маракулиху Алексей. Что привело тогда его к ним упомнить трудно, тогда Петровне не до выяснений было.
- Чего бранитесь, бабы, курицы не птицы, уровнял он их в правах. Всех коров всполошили, теперь молоко не дадут, - подошел к Петровне.
- Давай помогу, - эх ма – перевалил мешок себе на плечо тяжелую поклажу, унес с собой половину груза, измучившего душу человека приговоренного к самоубийству. Потом он приходил помогать еще несколько раз. Через неделю, другую завел разговор о свадьбе.
- У меня будет ребенок – сказала она ему. Лгать человеку, который относится к тебе хорошо считала она, все равно, что обмануть себя дважды.
- Знаю, - ответил он – это будет наш ребенок.
- А что ж ты раньше не подходил?
- Раньше ты другая была, ты мне нравилась, а я тебе нет.
- А теперь?
- Теперь я тебя люблю, а тебе я нравлюсь.
- Смешной ты – сказала она голосом, в котором была тревога.
- Зато добрый – сказал он.
Самообман вчерашнего дня. В сегодняшнее приходит к тебе на помощь человек, который казался раньше пустяшным и приносит с собой продление твоей жизни.В будущем же, сегодняшняя резвость покажется излишней. В молодости она не любительница была загадывать, и все-таки жило в ней предрасположение к тому, что бы видеть своего будущего избранника старшим по возрасту, сдержанно серьезным, даже чуточку угрюмым – такими были в деревне мужики на которых держались крепкие семьи. Просторные дома-усадьбы, рубленные собственным топором, полный хлев скота, стога сена на задахдомов – двухгодичный запас, шеренги поленниц дров по периметру усадьбы – запас на 2-3года. Дети помощники по хозяйству, сам хозяин, чтящий в работе зарю, лучше будильника. Недели и месяцы в работе, как сжатая пружина, в праздники расслабление – гульба с пьянкой и пенями. В течение трех десятков дней при встречах обмениваются сосед с соседом кивками в знак уважения, как катера на реке. Мол вижу, узнаю и ладно. У тебя есть дело и у меня тоже. В праздники при встречах, если перед ним не поссорились, объятия, слезы умиления, «одну жизнь живем». Одни суждения: «Молодежь ныне ленгасы, худо помогать хотят. Начальство несуны, все себе, все себе норовят загрести». Сходные разговоры: «Трактор ходишь просишь дров подвезти по нескольку раз».
- Так-так – ответным согласием откликнется бытовая неустроенность собеседника. Голосом мужика, пока еще независимого, сильного, но голосом, в котором уже слышится изредка интонации старческой немощи.
- Так-то че, леший с ним с начальством, руки болеть стали. Нащупают корень зла и начнут словесно окапывать со всех сторон. Нашему начальству хоть клин на голове чеши, все равно. Я вон директору говорю, углубит тематику самый задиристый – какой ты начальник? Работой обеспечить не можешь. От нынешней работы мне никого проку нету. Целый день работаю, копейки получаю. После твоей дневной-коллективной должен робить свою вечером, индивидуально рубли зарабатывать. У задористого на почве редких прогулов стыки с директором происходят частенько. Мужики, бывающие свидетелями его инсценировок, как всякие благодарные зрители желают их продолжения.
- У них своя артель, что и говорить, - подведет итоги разговора самый немногословный – сколь человек в конторе сидят и все тухтят, тухтят. Поспорят, посетуют и опять за работу. Время поджимает, торопит. Кончил сажать картошку, принимайся за сенокос. Кончил сенокос, принимайся копать картошку. И так по кругу еще множество дел: охота, рыбалка, уход за домашней скотиной, заготовка дров. Газом в здешних местах пользуются домохозяйки Запада, тоже не хобби, не развлечение. Работа с соленым потом и усталостью мышц, работа после работы. Серьезно-сосредоточены и даже несколько угрюмы после нее мужики. Время спрессованное в кострах и зародах пожирает их улыбки.
Начало их семенной жизни с Алексеем вспоминать все равно, что песню петь. Домашним хозяйством себя не обременяли, жили в «леготку». В первые две весны катались на курорт, не в большую даль под Волгу, и все-таки Петровне приятно было жить две недели городской барышней, ходить в босоножках по асфальту, выбирать товары в разных магазинах. Алексей, тот все больше пиво караулил. Время прошло, дети пошли, хочешь не хочешь пришлось хозяйством обзаводиться. Тут уже не до поездок стало, как бы по дому успеть. Захромал к тому времени ее коренной, характера да работа подвели мужика. Шоферил Алексей, а машина в деревне на расхват. Всем помогал, а после помощи каждый норовил угостить. Вот и стал попивать. К той напасти еще одна привязалась. Первый раз услыхала в пересудах от баб поверить не могла. Побежала к своей соседке, подружке не подружке, к тому человеку, у которого могла все новости, в подробностях расспросить. Пришла к Митрихе. Разговор начала, как принято в деревне с этикета.
- Здравствуй, соседка, - сказала голосом, в котором чувствовалось уважение, граничащее с почтением, - Все уж поправила. Отдыхаешь поди. Соседка улыбнулась, поздравленной племяннице.
- Дивья тебе, бой баба, - увеличила Петровна ее радость и уж потом перешла к своим хлопотам.
- Я даг тиха и седни все из рук валиться. Слыхала поди сказывают мой соколик загулял, на пятом десятке схудоумился. Молодуху нашел – добавила осуждающе опечалено Митриха, понимающая, что она должна печаль ту уменьшить, отвечала не торопясь, призадумываясь.
- Была я седня в магазине, Василисиха чёле про сказывала. Молодух ту ее роднича из Оксино знат, робил он там. Сазват гулять мол любит, никому уж не откажет. Ты уж девка не расстраивайся, молода та кобыла, не надолго ей твой старик будет нужен, в деревне молодяжни полно. Посидели, поговорили с соседкой, и горе пока чай пили наполовину уменьшилось.
Прошло время, прошли напасти. Теперь они с Алексеем живут как все, не лучше и не хуже других. Друг с другом свыклись настолько, что могут и без слов друг дружку понять. Загремела она доильным ведром, значить надо и Алексею собираться помочь ей скотину обряжать. Искал старый с вечера «рыбацкий» вещмешок значит надо Петровне к утру паужинку приготовить, чтобы было чего на рыбалке перекусить. Время. Время точит рекой валуны. Сегодня вода с приятностью обтянет лесные округлости, неровности растворились в забытое. Спокойствие глади – грусть об искрометном говорливом напоре. Пережитое у Петровны всегда собой. Ее глупое сердце всегда ищет тревогу и находит. Оля, Оленька, что там с ней произошло? Молчит Николай, хмуриться Сашка, его уже точит досада за корову из-за которой таки сильно огорчилась Петровна. Он видит за ее спиной хмурую руку.
Река изливается величественно, небрежно, в тишине ее глубины кружатся миллионы молчаливых песчинок. Рассеянные крохотными точками, они безропотно исполняют волю убегающего напора. Но у них есть соприкосновение друг с другом, из которого рождаются песчаные отмели и тогда истомленная красавица обидчивым изгибом изменяет свое русло. Песчинка, маленькая песчинка.
Река - моя пьяная песня, раздольная и могучая
«Не осветят они пришествия, бегущего овцой по горам»
С. Есенин «Инония»
«Наша правда в нас»
(там же)
Отвесно одинокое зависло над мрачно шумевшей рекой багряно-красное пятно. Оно было похоже на солнце без розового окраса зари и лучей. Появление его на северо-западе было внезапным, делая странные, какие-то ищущие перемещения по горизонтали, оно наконец, зависло над лодкой и, теперь неотступно двигалось за ними след в след уже более часа.
Размеренно-монотонно накатывали одна за другой серо-голубые волны Реки. Отчаянно выл мотор, упрямо выталкивая черную, промасленную лодку на тяжеловесный гребень. Движение из сгустка мрачного пространства на встречу появившимся на горизонте нежным, золотисто-розовым лучам раннего солнца было замедленным, почти иллюзорным.
Отец молчал, в плотно сжатых губах его, раздуваемая ветром искрилась папироска, левая рука прочно сжимала ручку мотора, правая, мокрая и красная от холодных брызг держалась за борт. Глаза его под низко сидящей кожаной шапкой были прищурены от секущего прохладой встречного потока воздуха. Изредка он оглядывался на красное пятно и недовольно мотал головой.
Димка, вжимаясь озябшим телом в пустой нос, смотрел сквозь опущенные ресницы, то на отца, то на серебряный холм рыбы на середине лодки, богатый улов – урожай северной осени, ему хотелось спать. На тоне под дождем и ветром, они были двое суток, спать там удавалось только урывками, в перерывах между сплавками, располагаясь прямо в сухих валежинах, брошенных на землю возле костра. Он наверное сейчас уснул , если бы не смутная тревога, которую вызывало красное пятно. Оно было большим и таинственно-непонятным. С какой-то не явной целью оно изменяло траекторию своего движения с каждым поворотом лодки. Димке казалось, что оно следило за ним.
Преследование это закончилось довольно быстро, впрочем также как и началось. Только выглянули любопытствующие на взгорке первые дома деревни, как вдруг их старая посудина, уперевшись боками в набежавшую волну приказала долго жить, с треском отлетели набои. Поток рыбы устремился в середину развалившейся лодки. Очутившись в воде Димка отчаянно забарахтался, сбросил с себя куртку, но вода текучим зябким холодом, вползшая под одежду, попав за широкие отвороты рыбацких сапог потянула вниз, вглубь. И тут он услышал спокойный голос отца – не суетись. Он подплыл к нему, цепко схватил за ворот одежды и подтянул его к уцелевшему борту лодки.
В кошмарном видении, преследовавший его во сне, ощущение холодной воды было самым неприятным. Вода сковывала мышцы, тягучей болью охватывала сердце.
- Ох – тяжело вздохнув Дмитрий Киприянович повернулся в мягкой постели на бок, положил тяжелую руку на теплое плечо жены, с нежностью погладил его, успокоился. Видение-воспоминание обычно одолевало его во сне, в ночь перед сборами на осеннюю рыбалку.
Напарников у него было двое – один Сергей Сергеевич, механик гаража, к которому была причислена машина Дмитрия Киприяновича, мужик в возрасте, по габаритам небольшой, но шустрый, второй напарник – Николай Плетнев, молодой и ухватистый, из тех ребят, которые в возрасте чуть больше двадцати не только речи бойкие произносят, но и пост соответствующий этим речам занимают. Физической силой Николай обладал отменной, во всяком случае редкий в селе мог бы побороть его на руках. Работал он заместителем начальника отдела в райисполкоме.
На взаимоотношения их друг с другом Дмитрий Киприянович имел примерно такой расклад. Прежде всего, считал он, оба напарника у него нужные люди. Конечно к примеру дачу просторную, командировку заграничную или пост начальника на полцарства государства обеспечить ему не могут, но вот Сергей Сергеевич в случае чего «лишний» бензин списать может, при необходимости отпустит в «отгул» на пару-тройку деньков. Николай, несмотря на молодость, все-таки представитель власти, неплохие отношения с начальником рыбинспекции имеет, случись что, тот может и заступиться. Конечно в том раскладе по расчету, который у них в начале взаимоотношений сложился есть какая-то нехорошесть, но все-таки дело житейное. А главное, потом, из расчета вроде бы корыстного, дружба получалась. Разные у каждого из них в свое время напарники были, а вот на постоянку они втроем сошлись. Тут на расчет характер особый вес имеет, сводимый должен быть, как у космонавтов. Хитрая штука жизнь, любит над человеком шутки шутить. Ты вроде бы по расчету делаешь, в начале неудобно в душе, а она тебе получай милый вдовесок от щедрот моих. Взять к примеру, как жену выбираешь – за ножки, за глазки, в общем за то, да за се. А потом что получается? Она у тебя и дома хозяйка, все у нее ладится, и мать детям своим, ножки с глазками при том на второй план отходят.
От мыслей несвоевременных, в час ранний голову переполнивших проснулся Киприяныч, поворочался еще с боку на бок, встал, зашлепал по холодным гладким половицам босиком. Растопил печь, картошку почистил, к завтраку варить поставил, радио включил, стрелки на часах по Москве подвел. Дела творил без суеты и спешки. В хлев пошел, он у него сухой и просторный, на окладе бревна величиной с охапку. Овец накормил, жена пришла, проворчала сонным голосом.
- Чего рано встал? Опять перед рыбалкой что ли лихоманка берет? Не дожидаясь ответа взяла скамейку и под корову, о дно ведра цвиркнули струйки молока.
- Возле тебя не буду же сидеть, - выждав паузу сказал Киприяныч, мужики сказывают рыба пошла, часов в семь вечера собираться будем.
Собрались они гораздо раньше, часам к пяти в будке моторной у Сергея Сергеевича, на берегу реки. План первоначальный пришлось координировать, мать вздумала дочке день рождения отмечать, может конечно она и права, как никак человеку 15 лет исполнилось. Мать, тетки и гости дочки, ее сверстники в доме праздновали, а они тут устроились. Вроде рассиживаться некогда и не праздновать тоже грех. Дочка, Светлана, старшая, любимица отца, характером в него, а больше всего в деда пошла по отцовской линии, тот тоже был спокойный и рассудительный, решения принимал не скоро, но если примет так на один раз. Дочка внешне на мать похожа, лицом и прочими достоинствами округлая, волосы светлые, глаза серо-голубые, смех – серебро, достанется кому, тот не пожалеет.
Киприяныч приличия ради посидел в застолье немного, настроение себе и гостям поднял, хохотал как молодой жеребец, шутил громче всех, а потом исчез мимолетно, потеха потехой, а дело делом.
С напарниками созвонился раньше, чтоб перед дорогой и их подогреть немного, одному выпившему с двумя трезвыми в одной лодке ехать не с руки.
Собрались, расположились. Будка у механика просторная, теплая, рубероидом покрыта, доски внахлест, справа у входа оконце, под ним на кирпичах печка буржуйка стоит, в дальнем углу нары на ночлег, человек пять на них разместиться могут.Будка седлана на полозьях, как только первые заморозки дороги подсушат, они ее трактором уволокут на тоню, там она нужнее.
Сначала ограничиться хотели тем, что Киприяныч для сугреву на рыбалку прихватил, не получилось. Разговор завязался долгий, пришлось Николаю, как самому молодому, за самогоном сходить. Раздобыть его дело не хитрое, кредит выдается по таксе – килограмм на килограмм с любой старушкой, желающей свежей рыбой попотчеваться. Плетневу конечно по селу в поисках спиртного не совсем сподручно ходить, как никак власть, но он понимал, кроме него идти в "разведку» некому. Киприяныч уже захорошевший, отправь его, а он где-нибудь еще немного подправиться и тогда не дождешься. Сергей Сергеевич, старый хрыч, наоборот, еще мало захорошевший, он еще достоинство блюдет, пока в компании есть тот кто моложе, он в такие экспедиции не пойдет из принципа. Печку подтопить, закуску приготовить он готов, всегда пожалуйста.
- Что-то ты власть долго ходишь – кольнул вернувшегося Николая недоверием, что ли у народа потерял – сказал и хихикнул, тихо, негромко, с какой-то внутренней опаской.
-Мы-то еще пользуемся – откликнулась на его слова новая власть, - это вы господа, ранее правящие, доверие к ней сухим законом подорвали, виноградники срубили, заводы, что яблочную бормотуху делали позакрывали, никакой горячей базы для своих сменщиков не оставили, диверсанты.
- Да, да, ярлыки вешать вы мастера – обидчиво ответил механик, хотел он еще что-то добавить, но его прервал Дмитрий Киприянович.
- Бросьте ссориться мужики, сейчас вместе рванем – уточнил он примирительно, ссориться сейчас не с руки.
Рванули. Собираться в дорогу стали уже с наступлением темноты. Киприяныч ручным стартером мотор завел, ход включил, оглянулся и ничего по сторонам различать не смог, потемки. Однако усевшись поплотнее на скамейке газ на полные обороты добавил, сзади за кормой белый бурундук увидел. Поехали.
Помчалась их лодка, рассекая мертвую зыбь, в темноту. Через полминуты с берега уже ничего было невозможно разглядеть, оставался на реке лишь один постепенно стихающий гул мотора. Сразу же как тронулись с места Сергей Сергеевич, закутавшись в толстый брезентовый дождевик залег в багажник лодки отсыпаться. Николай, устроившись на средней скамейке, команды для рулевого подавал, влево, вправо.
Через час гонки добрались до тони. Едва различимые метров с десяти прижались к темной полоске речного берега три лодки, выше их под обрывом горел костер, возле которого грелись мужики, четверо с их села, трое приезжих. Местные были экипированы толстыми, грубой вязки свитерами., фуфайками, ватными брюками, валенками с галошами и зимними шапками.
Местные были три брата Англичане. Отец их, Петя Англичанин, после выпивки частенько заявлял, что бросит свой колхоз и махнет в Англию, четвертый был их родственник. Средний из братьев, худой и длинный Костя Мышелов, увидев приближающегося к костру Николая поспешил задать тот единственный вопрос, который среди аборигенов мог бы претендовать на роль пароля:
- Есть, нет? Его одного угостить было конечно не накладно, а тут еще братьев… Плетнев уклончиво пробасил:
- Было, да еще по дороге выпили.
- Зажал, куркуль, - произнес старший из Англичан, впрочем с интонацией не столько сожаления, сколько понимания, осень, сыро и холодно.
Плетнев, помолчав полез в рюкзак за чайником, а Киприяныч достав из лодки метровый отрезок лосиный шкуры, бросил его на землю возле костра, примостился на нем поудобнее и вскоре уснул. Вылезший же из багажника механик спросонным голосом:
- Кто последний? – отозвался один из незнакомцев. Больше для куража, чем для дела Сергеевич стал выяснять, какая у них сетка, ее дина, величина хобота, толщина нитки и размер ячеек. Поинтересовался также не садились ли они на задеву, хотя сам знал не то, что задеву, каждую застругу на реке.
Брось их пытать Сергеич – сказал Мышелов, все равно ничего не клюет, днем на редкость пятналась, а к вечеру отказало.
- Чего пытать – не согласился с ним механик. – знать-то я должен. У них за трал, может за ними и плыть-то бесполезно.
- На плаву-то кто? – спросил он.
- Петька Буржуй и Мишка Самогонщик – ответил старший Англичанин. Клички не имел редкий из села, но обычно предпочитали пользоваться ими за глаза.
Неподвластная ночь становилась еще темнее, усилился ветер, полетели из костра искры. Кружок возле огня стал теснее, сплоченнее. К чаю каждый выложил на широкую доску, заменяющую стол, свою провизию: грибы, картошку, свежепросоленную рыбу, лук. Согревшись изнутри, прибодрились, в ход пошли речи повеселее. Но они обычные, про женщин мужики говорят меньше, чем обычно, чаще ведут разговоры о рыбинспекции.
- Года три назад, сват у меня на этой тоне к лодке подъехал, стал расспрашивать, как клюет, да где замет, как оказалось рыбинспекция – рассказал родственник у Англичан, - пришлось старику суху сетку сдавать.
- Это что, вот Сергеич помалкивает, а они с Киприянычем еще в молодости раз по пьянке средь бела дня пристали на катер рыбинспекции, стали им рыбу предлагать, хорошо не много было, - выдавая секрет напарников сказал Николай. Прерывая возникший хохот, механик ворчливо урезонил – больно разговорились, по слухам рыбинспекция утром здесь будет.
- Нам то чего бояться, - заметил младший из Англичан, - у нас якорь тяжелый, где сетку притопим, там и поднимем.
Приезжий, одетый в ОЗК, произнес со злостью:
- Автомат бы сюда, а еще лучше пулемет, тогда никакая инспекция не страшна будет.
- Ну ты даешь парень – удивился проснувшийся Киприяныч, чего ж их стрелять, у них тоже семья, дети есть, они тоже жить хотят.
После его возражения возникла в разговоре пауза, все замолчали. Вскоре вернулась с реки лодка, Самогонщик сообщил, что по-прежнему ничего не клюет, в добавок усилившийся ветер схлестывает сетку на выборе.
- У нас у лодки борта высокие, тем боле парусить будет, поехали лучше домой – предложил старший из Англичан. Вслед за ними отправились домой и две оставшиеся лодки.
- Что делать будем, Киприяныч? – спросил Плетнев.
- Как, что делать. - встрепенулся, передернулся всем телом Киприяныч, - Замерз я, для началу НЗ достать надо, согреться, а там видно будет. С валом-то рыба лучше идет – пошутил он.
Согрелись. Приятная теплота разбежалась по замерзшим частям тела. Принимать решение стало легче. Выехали на замет. Один подруливал на малых оборотах, двое поправляли легко скользящую за борт трехсотметровую сеть, она, отлаженная еще зимой, без остатка всплывала возле самого берега, на косах весло касалось дна, по опыту знали – ночью рыба берег караулит. Минут через двадцать, после того, как были на плаву услышали, как ниже их по течению, сначала взревел мотор, а потом лодка с мотором, не приставая к берегу пошла вниз вдоль реки.
- Одни остались – перекрывая шум волн крикнул механик, сидевший на веслах.
- Ничего, - ответил бодро Киприяныч, пока «горючее» есть плавать будем, - сейчас так на утрянке попадет.
Возможно все случилось бы так, как он предполагал, но видно в ту ночь «горючего» для сугреву было припасено у них с излишком.
Белый холодный свет утра наполнил пространство над рекой. Затих ветер, исчезли волны, ровной свинцовой тяжеловесностью отсвечивала водная гладь, река отдыхала.
Румяную щеку спавшего на середине лодки Николая обожгло прикосновение к наледи покрывшей тонким слоем металлический борт. Проснувшись он немедленно оглянулся вокруг. Лодка находилась на середине реки, речной конец зацепился за корягу и их сетку «поставило» вдоль по течению, из багажника раздавался храп механика, а задняя скамейка, у мотора, покрытая утренней изморозью была … пуста.
Напарник, проснувшийся от тряски, также очумело смотрел по сторонам и ничего вразумительного на счет пустовавшей скамейки пояснить не мог. Окружающая тишина тоже ничего не подсказывала, наоборот, пугала, слышно было лишь тихое журчание воды вдоль борта. Разговаривали они почему-то шепотом.
- Подожди, сколько мы сплавок сделали.
- Вроде три, а может и больше.
- Рыба была? Может он с рыбой на берегу остался?
- Нет, рыбы вроде не было, два омуля были, вот они под ногами лежат.
- А кто водку разливал?
- Вроде он.
- А куда ж он делся?
Не глядя друг на друга стали выбирать сеть. Николай без сожаления отрезал зацепившийся конец, завел мотор, поехали к берегу. Потрескивая жаркими угольками догорал костер, возле него валялись пустые бутылки. Молча они уселись друг против друга на сухие валежины. Оба ощущали физическую усталость и какую-то апатию, безразличие ко всему происходящему с ними. Минут через пять, Сергеич, вглядываясь в противоположный берег произнес:
- А там что?
Через несколько секунд они уже мчались к темному предмету, виднеющемуся на песчаной косе. Спешили. И не ошиблись. Выпрыгнув из обмелевшей лодки, разбрызгивая воду помчался Николай к лежащему на песке Киприянычу, собственно на песке лежало его туловище, а ноги в бродовых сапогах омывала вода. У Сергея Сергеевича, оставшегося сидеть в лодке, в предчувствии непоправимого горя, кольнуло сердце.
И, вдруг тишину разметал крик Николая.
- Жив паразит, - ругался он, спит так крепко и в ус себе не дует, что мы ему собрались поминки справлять.
- Ты как здесь очутился?
- Не помню.
- Ну и рыбалка выпала, поехали лучше домой.
Мчалась по притихшей реке лодка, шелестела вдоль бортов водная гладь, фейерверком разлетались из под крыльев брызги, пел мотор и для них жизнь была вновь прекрасна. Когда они пересекли быструю протоку метрах в двадцати от лодки выпрыгнула из воды крупная рыбина, взлетела метра на полтора вверх, упруго изогнулась, блестя чешуей и вновь исчезла в воде.
- Эй, мужики, смотрите она еще в этих местах водится – крикнул Николай, - денька через два вернемся. Он подтолкнул плечом Сергея Сергеевича и заорал во всю мощь своих голосовых связок:
- Из-за острова на стрежень…
Они спешили к дому в хорошем настроении. И над рекой, издаваемая тремя обветренными голосами разлеталась песня. Раздольная могучая, как сама Река.
Романтика насилия
Пришла повестка. И стало жаль сорвавшегося похода в верховья Мологи, и, одновременно потаенная радость явилась из дальних закоулков души. Никто из их компании не доберется без него в эту глухомань.
Розовые отсветы зари упадут на скалистые берега и, тень человека, суетой своего появления не нарушит их безмятежного уединения. Лишь красный луч от молчаливого пятна за кромкой леса до розовой скалы. Тишина, и даже сон птиц в этот ранний час.
Мать плакала. Прощальное застолье, с традиционной речью администратора, немного смущающей провожаемого, переход в ней от дежурной официальной к барственно-отеческой заботливости. Речь длина, произносится до тех пор, пока сам администратор не уверится в искренности своих слов. Под громкие аплодисменты вручается скромный подарок: полотенце, кусочек мыла и носки. Обширная территория администратора бедна, дороги в ней еще строят, но светлое будущее уже на подходе.
Непривычная доза водки. Постель в еще свободном закутке. Умелые объятия давней подружки, за один час расставания восполнившие переживания почти года безуспешных ухаживаний.
Напутствия – «держись своих». А кто свои не разобрал. Рассказы о плохих немцах в 45-ом и хороших в 68-ом. О гусеницах танка и детском платьице на них. Заезженные, даже для пьяных мозгов, байки про хохлов с лычками, ефрейтора сына и дочь проститутку.
Суетливое мельтешение расставания, возникая, становилось прошлым, преходящим, временным. Настоящее ожидало впереди.
Стих полустанок. Тронулся поезд. На крупных станциях остановки и толпы бритоголовых ребят с пьяной отрешенностью садились в вагоны. Из окон на перрон летели пустые бутылки, кричали, завидев, милиционера: «Прощай, мент, паскудник, я тебя никогда не забуду». Кончилась водка, взболтали зубную пасту. Поросячью вольницу обрубила строгость пересыльного пункта, жесткие нары в два яруса. Заблеванный вагон – последний привет «гражданки», голые доски – часть нового прихода, в котором имелся свой устав.
Появился первый «покупатель», румяный сержант в отглаженной офицерской шинели, сапоги «гармошкой» - атрибутами дембеля. Рассказал полдюжины армейских анекдотов, ближе концу про дембеля и генерала: - Ты кто – «дембель», а, ты? – Генерал. Ого, тоже не хо-хо.
За свою веселость сержант взял плату – пустил шапку по кругу. Рубли, трешки и пятерки, торопливо вложенные при прощании папами, мамами и всей остальной сердобольной родней, слетались с нар в сержантскую шапку. В вечернем ресторане они помогут встретиться ищущим и ожидаемым. Сержант в спортивном костюме, среди задымленных клиентов захолустного ресторана, найдет девочку-завсегдайку, они поймут друг друга сразу, как-будто уплачено за счет.
Новобранцев же наутро будут ожидать ошарпаные кабинеты, и в них конвейер из врачей, последняя медкомиссия. Перед ней шли длинные и короткие, худые и толстые – разные и все одинаково покорные в своей наготе, одной вереницей, в затылок друг другу, вчерашние дебоширы из общих вагонов. Замыкает конвейер, курчавый врач – избычившаяся невозмутимость, короткие руки, обтянутые резиновыми перчатками до локтей, большие пальцы подняты вверх. Для каждого подходящего из очереди два коротких удара ниже паха и вопрос:
- Болит? – не болит? Смуглые мясистые щеки сотни раз в день смарщивает улыбка – годен.
Армия втягивала, гражданка отторгала. В последний вечер по пути в столовую к колонне новобранцев пристроились два местных обормота, пообещали найти водку, собрали деньги и исчезли.
Заканчивающий службу сержант – покупатель, наоборот, с жадностью водоросли тянулся к твердыне гражданской суши из ограниченного армейского водоема. Его подопечные привыкали к перловой каше, поглощая ее птичьими порциями. А разохотившийся сержант приударил за проводницей, почти скромной девицей 23-х лет от роду, без племени. Для генерального штурма воин собрал фрукты, шоколад, остатки какой-то домашней снеди, то, чем была богата его полувоенная братия, в данный момент его прочный тыл, и, улучив момент, приступил к осаде купе проводников. Позднее он постарался развеселить своих подопечных подробностями неотразимого натиска в словесном описании и пантомиме. Семь суток бойко перестукивались колеса поезда, сиротливо выглядывающие за окном лесные опушки сменились на степенное раздолье. И, наконец-то, под ногами покачнулся перрон.
Построенная без ранжира в колонну по четыре команда, напоминающая отару овец, запылили по степи в направлении военного городка. Куртки, пальто, фуфайки, шубы, меховые и вязаные шапки, пестрота одеяния еще хранила в себе особенности предыдущей жизни каждого. Кто-то пьяный позади колонны безуспешно пытался затянуть «катюшу». Шли мимо гарнизонной ограды, за красным забором играл духовой оркестр мелодию встреч и расставаний - «Прощание славянки». Музыка вселила бодрость. Поравнялись шеренги, поднялись головы. Торжественность встречи питала иллюзию значимости, и, обманула. Зазвучал отчаянно храбрый марш и плац вздрогнул от дружного топота кирзовых сапог. Шел очередной строевой смотр полка, и новички, как оказалось, лишь случайно приобщились к празднеству воинства.
Для них к вечеру была приготовлена баня. По пути в нее, странный вирус поразил колонны новобранцев. Они вдруг принялись разрывать на кусочки головные уборы друг друга, необычайным проворством, словно имели в этом деле трудовые навыки, отрывали рукава, вырывали пуговицы с одежды. Излечение от странного заболевания происходило в бане. Основное назначение - лишение «больных» остатков растерзанной одежды и дополнение холод кафеля и воды, горячая баня была противопоказана. После пятнадцатиминутного охлаждения, командующие сержанты приняли стратегически важное решение – вывести подчиненных назад в раздевалку. Остатки гражданской одежды, а вместе с нею часы, деньги и прочая мелочевка исчезли.
Двое солдат старослужащих, на красно-загорелых лицах, разновидность храбрости – нагловатая бойкость, принялись за раздачу воинского обмундирования.
- Размер – кричал один из них, но для большинства облачающихся в воинские одежды, этот секрет знала только мама.
- Лови, должно подойти, - в голосе служивого звучала уверенность, достигшая вершины бесспорности. Затем генеральская мудрость - определили двухнедельный карантин, и лишь, после него распределение по ротам.
О, рота, рота, в тебе есть многое. Частички отдельного, перемешанные в одно целое. Аромат тамбовских яблок смешан с жестокостью колючек саксаула. Хруст тундрового ягеля с серо-голубой клайпедской волной, а запах сибирского кедра с криком полесского журавля.
Первый этаж пятиэтажки, выстроенной возле левого угла плаца, делили между собой две роты. В первую, почему-то более шумную и гомонливую попал Савельев. Темно-розовый, натертый мастикой пол, на нем желтый островок – тумбочка дневального, скелеты двухъярусных кроватей, признаки рациональной бедности многомиллионной армии.
Первый взвод, рассевшись утиной статей на оранжевых табуретках, знакомился с подшивкой подворотничков. Дело незнакомое. Выполняли его с молчаливой сосредоточенностью. Сидели ровными рядами, приучались к строю. Их усидчивую дружественность нарушил дежурный по роте – сержант Строков. Свой маленький рост сержант стремился компенсировать молодцеватой легкостью. Щелк, щелк – перед глазами новобранцев мелькнули начищенные до блеска голенища сапог.
- Орлы, - тоненький голосок усиливался птичьим блеском глаз.
- У кого сеть права шофера? Соображай живее, на машине будете кататься, - приоткрыл Строков лазейку для соблазна.
Робость преодолели трое, остальных насторожил сверхгероический вид сержанта. Через минуту добровольцы таскали «машку» - танковые траки с войлочной подкладкой, натирали, покрытый мастикой, пол. Сожаление об опрометчивости решения не надолго оставалось привилегией троих добровольцев. Вскоре вся рота стала объектом сержантских развлечений. Робость и неловкость новичка роднит его с клоуном. Забавен человек развлекающий собственным унижением. Еще занимательнее превращение непрофессионала в клоуна.
- Рота, 5 секунд, подъем, построились, бойчишки, пока горит спичка, так Савельев, не успел, отбой. Цель этого упражнения, добиться появления среди «бойчишек» суетливой запуганности.
- Савельев не успел, подъем.
Маленькая власть переполняет ограниченное пространство человеческой души. Сержант втягивается в игру, в которой полгода назад был исполнителем, уже дирижером. Есть все-таки в человеке декартовская машина, достаточно заложить исходные параметры и результат будет известен.
Савельева уже подталкивают в спину, в затылок шепчут угрозы. Человек, напуганный командой - основа для дисциплины. Сержант воспитывался по этой методике. Скверная задачка про цель и средства. Средства изменяют цель. Играть человеком – наслаждение, а для этого все должны отвечать за одного. Если натянуть на скелет этих взаимоотношений выцветшие до прозрачной неразличимости лохмотья философии, то получится единая улыбка старшины Турканова, он передал для этого поколения сержантского состава опыт прошлых лет.
На вечерней проверке улыба Турканова освещает его суждение о излишней дробности строевого шага для первого взвода. Для замкомвзвода, желающего отправиться в отпуск, замечание старшины – вводная для приказа, требуется лишь творческое исполнение его.
Два десятка человек ошалело топают сапогами по асфальту затихшего шоссе, затем выбегают на пересеченную местность, штурмуют покорную сопку и вновь появляются на шоссе.
Степь отдыхала. Едва приметное свечение звезд пришло на смену дневному зною. Тишина вечерних сумерек окутала безлесую оголенность.
К замкомвзвода, вынужденному разделить наказание вместе с взводом проникла досада на старшину.
- Бойчишки – выдавил он из себя озлоблено, сипло.
- Легко жить захотели.
Взвод, выстроившийся на кромке шоссе, излучал своим молчанием укоризненную виноватость потному человеку, вышагивающему на кривых ногах вдоль строя.
- Я вам покажу. И вновь взвод своим усердным терпением, оттесняя густоту ночной тишины исполнительно имитировал переход гусей по асфальту. Продолжительное перекачивание с пятки на носок, ходьба на полусогнутых колонках приземляет скудных, физически слабых армейских птенцов. Савельев, оглядываясь, видит, как рядовой Федоров во время вчерашних упражнений с одеванием и раздеванием, подталкивающий его в бок, сегодня утюжит шершавый асфальт коленками. И, странно у него не возникает злорадства.
Вспышка озлобления теряется в чужой покорности, остается умиротворенный сон, замкомвзвода спит. Взвод, белея в сумерках дежурного освещения нательным бельем готовится к утренней строевой проверке: подшивают воротнички, чистят сапоги. Для него после 4-х часового сна остается всего лишь впечатление ночного прикосновения к подушке.
В начале зарядки пробежка по степи, затем разминка на спортивном городке. Проводят ее молодые сержанты, «старики» спят.
На завтраке рота выстраивается вдоль прямоугольных столов по десять человек. Армейское братство скрепляется здесь геометрическими пропорциями. Взгляды солдат нацелены на центр стола, здесь главное воспитательное средство – две алюминиевые миски, одна с порцией масла, друга мяса. Чуть с краю от них клейстер, развареная сухая картошка, бледно-зеленый цвет и полное отсутствие каких-либо вкусовых качеств. Делают ее воспитательным средством второго порядка.
Увы, рациональность, проникающая в глубины солдатского желудка в поисках дисциплины, может, подобно крылу чайки, подчиняющемуся напору воздуха отбросить целеустремленное желание от серебристого кусочка цели. Строков, сегодншний дежурный по роте проходя вдоль столов, собрал из алюминиевых мисок мясо для старшины. Пять месяцев назад сытые гражданские, теперь изголодавшиеся военные наблюдали за тем, как от части их материального блага отделялись жалкие кусочки в пользу еще валявшегося на простынях розовотелого старшины. Для Строкова, отслужившего почти год, дисциплина - кусочек целого, делящий на две половинки, с одной стороны, подчинение одних для других, с другой – свобода подчиняющих от подчиненных. У курсантов нет его опыта и в некоторых взглядах из-под бритых лбов он чувствует осуждение.
Замкомвзвода, наблюдающий за Строковым и курсантами, во время поддет команду:
- Рота, садись – два слова отрезают излишние размышления, - рота встать, - но одновременно, - рота садись, отставить, - встать – за несколько приседаний стрелка барометра дисциплины вновь достигает желаемой отметки.
- Рота, садись, раздатчики пищи встать, приступить к раздаче пищи. Раздается только клейстер, хлеб, масло и мясо, распределенное по собачьим правилам, кто быстрее. Вслушиваясь в перестук ложек, замкомвзвода выжидает пока миски опустеют у большинства.
- Рота, встать, закончить прием приищи – меньшинство демократично обобщается с большинством.
Рота – полуголодное существо, подвергшееся наказанию за малейшее проявление непонимания требований сержанта в учебных подразделениях, и, все-таки, горе тому из большинства, кто впустит, растворит страх перед наказанием внутри себя, сделает его регулятором своего поведения.
В скуке утренней проверки, ротный Ермаков, делал замечание первому взводу за недостаточный блеск сапог. Наказание опальному взводу определил, отвлеченный по этому случаю от приготовления дембельской экипировки старшина Турканов.
- Строков – взвод улавливает в липкой изнеженности голоса высокомерное пренебрежение – сведешь их вечером в столовую, сдашь на ночь в прокат дежурному.
Ночь тишиной заглядывает в окна столовой, внутри ее равномерный гул. В огромности обеденного зала полусонное копошение десятка курсантов. Изредка, на пороге появляется дежурный, если настрой на работу покажется ему недостаточно сильным, то для ее ускорения он использует акустику зала. Брошенная в центр пустоты кружка имитирует «вспышку гнева». Озвученное пространство стимулирует труд.
Сданные в «прокат» работают до рассвета, выручает штрафников от организационной изощренности примитивный блат. Вездесущий Максимов нашел земляков, солдата из кочегарки и тот за флакон одеколона согласился отвести их в роту. Кочегар-дембель из роты постоянного состава, им плевать на старшину Турканова – всхмуренной густоте голоса, всплыла живительная тяга к спиртному – они мои земляки. Право кулака сильно краткостью исполнения.
Защищенные обретают благостный сон. Дисциплина – подчинение зиждется на твердом фундаменте потребностей человека в сне и пище, к нему добавляется и испытание на физическую выносливость.
Взвод, как раненное животное, ошалевшее от боли, бежал не соизмеряя сил и, казалось, готов был вот-вот рухнуть, ткнуться в громаду земли. Сбоку от подвижного массива выцветших хэбэшек, спина замкомвзвода коричневела пятном новенького обмундирования. Пятно своим иступленным рычанием нагнетало на толпу страх. Сорок ног, обутых в распарившуюся на жаре кирзу, безропотно повинуясь окрикам, шаг за шагом пытались ускорить темп. Наконец солнце, наблюдающее за потугами гусеницы, состоящее из звеньев-человечков смилостивилось, спряталось за вершину сопки.
Прохлада коснулась разгоряченных лиц, пульсирующих вен, расслабила волю, направленную на исполнение. Рядовой Шкредов уткнулся лицом в чахлую травинку, вмял ее в теплый песок. Гусеница почти замерла на склоне. Окрик, и, она распалась на членики, скатывающиеся вниз. Боец Шкредов «убит». И вновь гусеница судорожно потянулась вверх. На двух парах члеников расположился «убитый». Первые, обычно спортсмены на гражданке, вырываются вперед, задние к вершине начинают догонять их на коленях. Их лица – экспонаты с выставки злобы. Савельев, оглядываясь на полуобморочный вздох увидел, как рука ползущего вслед за ним сжимает камень.
И все-таки камень не полетел в коричневое пятно. Оставшийся позади замкомвзвода махнул рукой, дал команду отбой. Взвод строится у подножья сопки. Сержант смотрит на толпу подневольников с остывшей злостью. Очередной отпуск после выговора командира батальона на стрельбище превратился в утопию. А значит, не прервется тоска по мягкой припухлости губ, по нежно-податливому телу Светланки, по ее поддразнивающему смеху, который слышался ему во вчерашнем сне. Закончился отсчет дней до близкой встречи. Да здравствует однообразный покой царства лошадиной пищи. Опять перед ним раскрашенные разводьями грязного пот лиц. Выпирающие скулы, худые шеи и опущенные в землю глаза. Произнес привычное –
- Бойчишки - презрение к покорившимся зависло в воздухе и тишиной опустилось на сгорбенные, потные спины, - в колонну по четыре становись, поправили обмундирование., займемся строевой подготовкой, нога прямая, носочек на высоте пояса. Ша-гом ма-рш, песню запевай.
Коллективное единство прививалось массе с определенными трудностями. Ночь - время, дающее передышку от дневной очумелости. Странно, что Савельев пытается уснуть и не может. Проснулся он того, что его тело зудило и чесалось, омерзительно перемещались по нему бельевые вши. Их трудовой стаж насчитывает тысячелетие и потому приобретенный ими опыт сильнее социальных революций. Вошь заслуживает своего места на карте памяти минувших войн. Возможно и ее когда-то убивали пули противника. Теперь против нее применяют два способа борьбы – один пропарка утюгом, спасает на три дня, второй – стирка в бензине, уничтожает надолго, однако имеет свои минусы, достаточно пепла сигареты, чтобы превратиться в факел. От ворчания в постели Савельева, просыпается лежащий на нижем ярусе Строков.
- Ты чего не спишь, длинный? – спрашивает он.
- А ну слезай, иди в бытовку, наведи там порядок – носком сапога сержант подтолкнул обогнувшуюся вниз сетку.
Строков, частый дежурный по роте попал в немилость Турканову за холодный завтрак, поданный ему в постель.
Короток сон между дежурствами. Строков бережет каждую минуту, поэтому спит на сегодняшнем дежурстве в одежде. Турканов для него сволочь, но с другой стороны пример, не будешь требовать и не будет тебе почтения. Сейчас главное дождаться пока старшина уйдет в запас. В бытовке Савельев шаркает тряпкой по полу. Быдло, таких надо приучать заставлять работать и по меньше с ними церемониться. Еще несколько месяцев и Строков будет «старик», надо доказать, что он может быть равным с сержантами из своего призыва. У Савельева длинные «утиные» пальцы и белая полоска на шее за коротко стриженными волосами. С таких и надо начинать. Строков до блеска начищенным сапогом пнул в никчемное существо, вызывающее у него отвращение. Реакция была неожиданной. Штык-нож, выхваченный из ножен сержанта уперся зазубринами в его шею.
От страха теряется речь, кадык не успевает сглатывать слюну. Не слыша своего голоса Строков шепчет...
- Ты что, ты что – заглядывая зрачки к Савельеву. Там отчужденная решительность готовая перейти в бешенство.
- Убью, га…д» - заикается солдат и все-таки сдерживает руку. Спасительная пауза для сержанта. Прыжок и он уже за дверью, подпирая носком сапога оповещает извинительно тонким голоском для притихшей казармы.
- Сержантский состав подъем. Молодой оборзел.
Через пару минут сержанты по одному вбегают в бытовку. Девять человек обступили кольцом босого, сжимающего в руке штык-нож солдата, растерянного и оцепеневшего от страшной для него предсказуемости, чуть не свершившегося поступка.
- Такой не убьет – определил Турканов – зря напугался этот тряпка Строков, - различив на лице солдата оттенок иконописной скорби. Старшина знал, что теперь солдат не опасен. И все-таки раздвигая прилипшие к одутловатым щекам усики, спросил низким голосом:
- Ты что убить хотел? А ты его рожал? Распустились там на гражданке.
- А ну ударь меня – требовательность тона старшины предназначалась для молодых сержантов. Савельев почувствовал его игру, странно, но он и старшина впервые до конца поняли друг друга. Бледное лицо солдата было отрешенным, рука, сжимающая штык-нож разжалась и он упал, громко ударившись об пол к ногам старшины.
Самое опасное для Савельева было позади и он молчал. Старшина ударив его в лицо погладил косточки пальцев, эта пауза нужна была Турканову, потому, что он вдруг ощутил растерянность.
Лишь после этого старшине стало скучно и он пошел спать. Сон не приходил, капля слезы омочила лицо Савельева.
- Что тебе делать, -шепчет через проход узбек Юсупов – старшина Турканов, сволочь. Такая она и есть, сволочь, обрадовано соглашается Савельев.
Гвоздь дисциплины пройдя через каждого курсанта зафиксировал их в тянутых шеренгах рот и батальонов. Сжаты ладони, прямые спины, приподнятые подбородки. Блеск начищенных блях и пуговиц, белизна подворотничков и одинаково хмурые лица, как сотни масок с одного лица. Сапоги, пропитанные ваксой создавали губительный для бактерий запах дегтя и пота. Подошвы прилипли к мягкому асфальту. Дисциплина на плацу - прежде всего, неподвижность, ее нарушают лишь струйки пота, скатывающиеся под обмундирование, да шепот сержанта в затылок
- Не шевелись, команды вольно не было.
На противоположной стороне плаца шеренги офицеров, перед ними командир полка. До солдат долетают лишь отдельные фразы, кто-то из офицеров выслушивает ценные указания при стойке смирно, кто-то позволяет себе более вольную позу.
Иногда в рядах курсантов возникает движение. Жары не выдерживает очередной «толстяк». Упавшего тот час отвозят в казарму четверка счастливчиков. И снова неподвижность.
Развод окончился, сыграли взмокшие музыканты бодрый марш. Роты вытягивая шеи и ноги гулко протоптали перед штабом полка. После развода рота спит перед вечерним наступлением в караул.
Дневной сон для курсантов – смесь кощунства с блаженством. Разоспавшийся Максимов всхрапнул, и тут же запах собственной портянки, сунутой под нос разбудил головой. Проснулся и, как селезень из осоки, выскочивший под дуло охотника попал под прицеливающий взгляд дежурного по роте.
- Чего не спишь, мама приснилась. Подъем, и наведи порядок в курилке.
Здание караулки, одноэтажная прямоугольная коробка. С одной стороны ее гауптвахта, с другой четыре комнаты для караула: дежурка для офицера, комната для оружия, столовая - во всю длину ее артельный стол и комната для сна без окон с нарами. Караул от роты курсантов из другого батальона принимали часа два. Искали в четырех комнатах каждую пылинку. Процедура приема помещений существовала, как подстрочное приложение к уставу. Первая смена ушла на пост, вторая и третья зубрили устав.
Строков, разводящий смены, в которую попал Савельев. На улице темнота и сырость осени. Строков подсвечивая фонариком развел смену по постам. Вкрадчиво мягко звучали шаги, холодно мерцало оружие. Самый дальний пост достался Савельеву.
- Когда менять буду махну с того пригорка фонарем, увидишь – прибежишь, если нет, то следующую смену стоять будешь – предупредил разводящий.
На посту у Савельева учебно-боевые машины: БМП, БТР, БДРМ. В осенней ночи находиться не так уж скучно. В темноте еще различимы очертания окрестности. Можно увидеть какую-нибудь передвигающуюся точку вдали и загадать траекторию передвижения. Вот она появилась почти там где ожидал, повернула туда куда вел дневной изгиб дороги. И вдруг развлечение перервал перестук копыт и перед «колючкой» возник табун лошадей. Савельев различил жеребца, пригнувшего низко голову, это он гнал табун по степи. Злобным ржанием и клацаньем зубов жеребец погнал табун дальше и часовой вновь остался один. Прошло еще полчаса и, устроившийся поудобнее на свернутых в рулоны маскировочных сетях Савельев всмотрелся в свое прошлое.
Почему-то вспомнилась последняя дискотека в поселке. Появление на ней новенькой – Ундины, так про себя назвал он ее. Невысокого роста, овал бледного лица, серо-голубые глаза, высокий лоб и полная грудь. Стройные бедра своей округлостью соприкоснулись с ним во время танца и он подумал о ее доступности. С ней было легко общаться. Позднее вечером она ожидаемо отнеслась к нему, как к давнему приятелю. Смеясь касалась его мягкой грудью, легкой рукой разметала волосы. Какая она был теплая. А в х/б уже прохладно, а тогда было начало лета и его руке стало жарко, когда она обнаружила, что под тонкой тканью платья ничего более нет. Жарко стало голове и сердцу после ее тепло-смешливого вопроса, разметавшего остатки сомнений:
- Ты думаешь у тебя получится?
Ундина, Ундина. Полусон зачеркнул луч фонарика. Ундины уже нет, она растаяла, растворилась, ее не существовало в примитивно рациональной среде. Рысцой поспешает на луч фонаря часовой. Автомат колотится по спине, поскрипывают сапоги, невесть откуда взявшаяся звезда дурацки болтается перед лицом.
- Ты чего, спал что ли? – сержант осветил лицо Савельева.
От начальственного подозрения спас короткий бег перед проверкой. Признаки сонливости улетучились от взбодрившей пробежки.
- Смотри, не думайте на посту расслабляться. Один уже дорасслаблялся, отправили на "губу" - проворчал разводящий – иди Ковальчук. Вновь заступающий на пост Ковальчук растворился в темной громаде охраняемого объекта. Смена из пяти человек, равняясь в затылок друг другу размеренным шагом потянулась из неопределенной частности поста в общественную определенность караулки.
Что случилось – шепотом спрашивает Савельев. Максимов на посту уснул, проверяющий застукал – проинформировал его голос впереди идущего.
В караулке светло и шумно от переворачиваемых страниц. Уставы розданы один на трех и помощник начальника караула зорко следит за соблюдением работоспособной тишины. В соседей комнате бодрствует бескомпромиссный лейтенант Костин. Сон очередной смены зависит от него. Условие одно - надо назубок знать истины устава. Приз в выигрышной лотереи на сон достался двоим, один из них Савельев. Для него этот час сна блаженство райской встречи с Ундиной.
Утомительна ночь в карауле, день проходит заметно легче. Под козырек караульной вышки не заглядывает солнце. Поток воздуха сквозь щели настила приятной охлаждает босые ноги. В стороне за коридором из колючки дорога, по ней шагает лейтенант Костин. Придирчиво смотрит на часового: подтянутая ремнем «хэбэшка», застегнутый крючок воротничка, стоит прямо, об перила не облокачивается, командир доволен. Доволен и часовой, на лице бдительность, «улыбаются» босые пятки, они первыми приучили человека Савельева к возвышению над догматами армейского устава.
Конец учебки. Позади шесть месяцев службы. Сданы экзамены, наклеены на погоны сержантские и ефрейторские лычки. Перед последним нарядом в столовую можно полежать на кровати, ночью, вместе со Строковым подменить приготовленную для дембеля экипировку Турканова на грязную спецовку, приказ об увольнении уже вышел и он почти гражданский человек.
Строкову не повезло. Вместе с новоиспеченными сержантами его отправляют в "войска". Савельев попрощался с ним почти как с другом, впереди есть общее.
В рюкзаках сухой паек, перловая каша с тушенкой. За окном поезда тайга. В вагоне разговоры о службе в войсках. Есть полки, в которых роты на разводе сержанты гоняют плетками. В разбитые стекла ветер выдул остатки мнимой дисциплины. Есть и специализированные подразделения, в них порядку больше. И опять пересыльный пункт. В одноэтажную казарму втиснули людей с эмблемами различных родов войск. Расселись прямо на полу.
Плоское казарменное пространство переполнилось тягучим ожиданием. Ожидание - дитя штабной волокиты, поглощая в себя разговоры, мысли породило безвольную апатию. Мысли Савельева сворачивались стружкой, начало каждой из них, описав полукруг стремилось к концу, но не доходя до него сворачивалось в завитушку и, мысль, лишенная законченности, теряя энергию, угасала. Неудачная затея томила извилины, и Савельев уснул. Разбудили его голоса двух сержантов из команды пересыльного пункта. Один из них в ушитой форме и сапогах в гармошку, отличие «дедовской» экипировки, помахивая связкой ключей прицепленных цепочкой к карману переспрашивал новичка в центре казармы:
- Совсем у тебя денег нет?
- Нет, - экономил слова отвечающий, лишние слова, лишние эмоции у сержанта.
- А часы есть?
Следующее нет доносилось хлестким ударом, сержанта не устраивала однотонность ответов новичка, претендующая на равенство с ним. Он схватил новичка за грубый ворот шинели и подчеркнула разницу в армейском опыте еще одни ударом в лицо. Немота окружающих выдавала их страх. Молчал и новичок, лишь ниже опустилась его голова.
- Смотри какая бурость – обратился сержант к своему напарнику – со мною и разговаривать не хочет.
- Сейчас не то, что заговорит, запоет – ответил второй и пнул сидящего в живот. Тот, обнимая себя руками завалился на пол. Сидящие вокруг продолжали молчать. Право распоряжения их судьбой принадлежало не им. Они способны были лишь впитывать в себя страх. Воинское братство было сродни уголовному. Отсутствие морали гарантировало приобретение прав.
Начав службу в новой роте Савельев довольно скоро уяснил, что ротный старший лейтенант Каиш, бог семьи из пятидесяти человек. Вздернутый нос, тонкие губы, скрывающую изрядную неровность зубов, маленькие глазки, запавшие в глазницах, челка редких волос над низким лбом, худосочная фигура, тонкие кривые ноги и впалая грудь курильщика –боги оказывается бывают такими. Важнее внешних данных, скорость осознания своих желаний. Пробежать стометровку быстрее, подтянуться на перекладине больше, решить задачу точнее, сходить в кино с девочкой с той, что красивее ВСЕХ, хотелось Володе Каишу с детства. Зачем, к чему?
Жалкий рассудок всегда уступал напористому инстинкту.
Преимущество прошлого в том, что он может быть только полезным. Со временем чувственная напористость сменилось рассудительностью.
К окончанию училища Володя Каиш научился с веселым возмущением преодолевать преграды, минуя общие правила.
Рота Б. была вторая в его жизни. При первом знакомстве он видел насмешливо оценивающие его худосочную фигуру взгляды и улыбался в ответ неровнозубым великолепием. Его предшественник, малоразговорчивый верзила, почти двухметрового роста, ограничился доведением боевой и политической подготовки роты до отметки «хорошо». Внеочередное звание или расположение отцов командиров, распорядителей чинов при такой оценке невозможны. Каиш хотел быть первым и он знал, как это сделать. Рота знакомилась с новым командиром, хмурились «молодые», прятали улыбки «деды». Улыбался Каиш, в его ласковом прищуре отражались планы достижения заветной цели – одной звездочки на плече.
Савельев, попавший в роту Б., в штат сержантских должностей не попал. По приказу Каиша, в сержанты были произведены самые рослые и самые крепкие «деды». Рота получила предпосылку для сдачи очередного смотра на «отлично».
От пронизывающего «забайкальца» спасают дубленные полушубки, благо ротной специализации, тогда как почти весь полк одет в ватные бушлаты. По краям колонны идут молодые, в центре, покуривая махорочные «Стрелецкие» «деды».
За бугром мелькнула машина. Каиш, прапорщик, старшина и двое молодых, назначенных таскать ящики с патронами минут через десять будут на стрельбище. У ведущего роту сержанта Хромова мелкие черты лица и крупное телосложение, бывший боксер хмуро смотрит на желтизну поникших трав, выглядывающих из-под снега на молодых солдат, понуро шагающих навстречу ветру. За спиной некоторых из них по два автомата, свой и «деда».
Склон сопки в метрах в трехстах от дороги выбрала для тактических занятий пехотная рота. Колючий ветер, добравшийся сквозь вату бушлатов до солдатских спин, приучал их к овечьей тактике, чем теснее друг к другу, тем теплее. Офицер, как кукла-марионетка, размахивал руками, раскланивался телом перед сбившейся полукругом возле него толпы. Большинство царицы полей в военном округе, жители теплых окраин. Непривычность к холодному ветру заставила их обернуть лица газетами. Крикливые команды офицера, сталкиваясь с строчками передовиц разлетались по ветру с легкостью аплодисментов на ответственных собраниях передовой общественности, сочиняющей передовицы.
За газетной отчужденностью пряталось недовольство бестолковостью офицера, поспешившего вытащить солдат, из все-таки, чуть более теплых казарм, в открытое поле. Глядя, как пехота нехотя шагом потянулась в направлении «минного» прохода, Хромов дал команду «шире шаг». Впереди шеренга ускорила темп, но идущий в следующей шеренге солдат Жаров, замешкаясь получил удар кулаком по спине:
- Куда прешь, давно на «излечении» не был? – слышал он угрозу позади идущего «деда» и замедлил шаг.
- Ты что Жаров, команд не понимаешь? – зло удивился Хромов – вокруг строя бегом марш.
- Опять почему-то к нему на глаза попал – сожалел Жаров, начиная кружиться вокруг идущей роты мелкой рысцой.
- Быстрее, быстрее – заторопили его «деды», обрадовавшиеся появившейся возможности поразвлечься.
Жаров один из самых молодых, только что с «гражданки» пришедший в роту. Любого из них может разбудить голос дружелюбной интонации:
- Вставай боец, к тебе мама на КПП пришла.
Через минуту боец уже стоит босыми пятами на холодном кафеле курилки. Сценарий «излечения» молодого от излишней «бурости» у каждого «деда» свой. Более всего профессионален Хромов. Он пользуется выверенными критериями при «излечении больного». Бить по голове, пока не покраснеют белки глаз, бить в живот, пока не затошнит. У Хромова мастерский удар, и, он частенько демонстрирует его другим, те чаще «лечат» ногами или тяжелыми табуретами, но в том и другом случае важно чтоб внешних следов не осталось. Результаты достигаются довольно быстро. Правило старшего лейтенант Каиша гласит – в случае отличной стрельбы рота едет в казарму на машине, неудачной – совершает марш бросок стрельбище – казарма.
Автомат дрожал в руках Жарова после пробежки вокруг строя. Первая мишень самая большая «корова» упала с третьей очереди. Вторая «пулемет» и третья «бегунки» остались не пораженными.
Пока оставшаяся часть роты заканчивала стрельбу Хромов занялся тактической подготовкой бойца Жарова.
- Вспышка слева, вспышка справа – команды, указывающие на «падение» ядерной бомбы, продолжались до тех пор, пока Жаров смог вставать и падать в перемешанный песком снег. Упав в последний раз он заграбастал потными руками снег и, горбя спину заплакал навзрыд, матерно ругаясь, закричал в стылую землю:
- Все равно застрелю тебя, гад.
Хромов после того, как отстрелялось отделение подошел к стоящему в шеренге Жарову, протянул автомат, снял с предохранителя:
- Ты же хотел убить меня, стреляй.
Четыре руки сжижали автомат, два сердца отталкивали его. Короткие пальцы сержанта еще придерживали цевье, а где-то внутри его уже давно зародившийся поиск смерти шептал – «отдай его». Жаров любил жизнь, и потому плакал от унижения и бессилия, бедняга, он искал средство защиты своего достоинства и ошибился. В далеком отсюда Ленинграде у него была мама. И ему было жаль ее любви к нему, жаль самого себя, теперь-то он знал, что убив сержанта он не защитил бы своего достоинства, все-таки жизнь имеет высшую цену.
Удивило Савельева то, что в поступке сержанта было не так уж много бравоты. Видимо жизнь подсовывает желание смерти тому, кто теряет в себе человека – подумал он.
Обратный путь от стрельбища до казармы рота преодолела марш бросок. А рядовой Жаров получил три наряда вне очереди. Рота Б. – специализированная, в ней нужна особая дисциплина. Особенно когда начинается в полку эпидемия «совершенной национальности». Зимой в казармах солдаты спят по четыре в ряд, на сдвинутых кроватях. Проявление «совершенной национальности» довольно просто, все сводится к арифметической сумме, те кто составляют большинство и есть «заболевшие». Оружейные комнаты заперты, ключи у предусмотрительных офицеров и поэтому в ход идут камни, палки. Излюбленное средство во время того, как одна нация, «заболевшая», штурмует обороняющуюся в казарме другую, пока «здоровую», жерди, ими удобно выбиваются стекла и легко отыскивается прячущийся по углам «противник». Тени призрачного средневековья витают над разъяренной толпой, батальоны выходят из повиновения офицеров и тогда вход идут крепкие солдатские кулаки роты Б., в которой уже есть «железная» дисциплина.
В дополнительный патруль по офицерскому городку, отделение Хромова было назначено в один из майских праздников. Городок, несколько панельных пятиэтажек и два одноэтажных общежития для холостых офицеров, внешне ничем не отличающихся от казарм. Задача дополнительного патруля находится на КПП и ждать вызова на случай бурных праздничных дебатов, возникающих между военноначальниками. Первый вызов был в офицерскую казарму. Проживающие в ней вертолетчики по причине холостой жизни устроили развеселыйпраздничный дебош. Вдоль единственного коридора взломанные двери, клочки бумаг, пустые бутылки и ветер, вдувающий в разбитые стекла легкие шторы. Авиаторы улетучились. Пустота. Повезло и патрулю, неизвестно, как отнеслись бы к их земному повелению, хозяева поднебесья.
Второй вызов в квартиру одной из пятиэтажек, звонили соседи. В квартиру вошли двое. Оставшийся охранять «объект» на лестничной площадке Савельев увидел в открытую дверь женщину, полулежащую в кресле. Золотистый локон перечеркнул пьяную истому губ, из кружев разорванной ночнушки выпирали тугие груди, белизна ее бедер теплой волной отзывалась в теле Савельева. Через несколько минут Хромов и Жаров почти вынесли из квартиры пьяного майора.
- Отведите его на КПП – приказал сержант, щелкнув замком, закрывшейся за ним двери.
Уставший майор оказался мирным человеком. Большую часть остатков физической бодрости он потратил на битье посуды, меньшую растворил в коньяке, оставшемся после пирушки.
В темноту улиц выглядывали желтые окна, за ними звучала музыка, смех и шумные разговоры людей хлебнувших вина. Отец-командир какого-то подразделения лежал на руках Жарова и Савельева, поджимая ноги над неровностями дороги. Из соседнего подъезда двое солдат с комендантской роты вытащили на себе еще одного пьяного.
- Эй, мужики, закричал весело один из них, не хотите офицерской печени попробовать. Солдаты остановились и один из них ударил офицера в живот с намерением отыскать печень.
Навстречу появилась еще одна группа шумливых солдат.
- А вы чего своему не проверяете – еще что-то наперебой закричали они. Савельев разобрал лишь конец, проверяй, сегодня ваша ночь.
- Давай проверим, воскликнул ликующе Жаров и поспешил ударить майора в отвисший живот, тот отдернулся безвольно телом и жалобно скривил лицо. Савельеву стало жаль его и он коротко сказал – Брось.
Чему радуется дурачок, подумал он, тому, что появилось скотское желание бить по этому отвисшему брюху, перед которым еще вчера стоял на вытяжку. На КПП дебоширов накопилось человек пятнадцать, всех их заперли в маленькую комнату, в которой едва размещался один топчан. Кто-то бросил туда хлорки и пьяная братия слезилась красными глазами, спавшие неугомонно ворочались, стонали.
На следующий день на утреннем построении перед полком, стоял Хромов. Одет он был несколько необычно для смотра, в одни трусы. Начальник штаба, могучий полнеющий капитан зычным голосом провозгласил
- Солдаты – майор показал рукой на провинившегося – этот негодяй опозорил честь солдата. Он был пойман на КПП в этом одеянии. Хмурились офицеры, улыбались солдаты. Неизвестно на чью честь посягнул сержант.
Весенне-летняя проверка начинается с полкового осмотра. По периметру полка, делая остановку перед каждой ротой проходит генерал. Для солдата из-за редкости появления он почти реликтовое существо. Наплывы щек в старческих пятнах, китель полосками стягивает живот.
- Жалобы, предложения есть – голос, сохранившийся в кабинетной тиши звучит на удивление молодо, в нем различима интонация настороженности.
- Никак нет – могучий рев заглушает тщедушное генеральское беспокойство.
После полкового осмотра за каждой ротой закрепляется проверяющий. Проверяющий для роты Б. моложавый подполковник из штаба армии. Днем проверка строевой подготовки. В тени столик, на столике минералка в бутылке. Плацдарм для подполковника. Отделение топоча взад-вперед поочередно бьют асфальт перед проверяющим. Ночью стрельба. Подполковник с командиром роты расположились в будке операторов. Отдохнувший на гауптвахте Хромов выводит стрелков на огневой рубеж. Жили-были Жаров и подполковник, друг друга не знали, а теперь Жаров должен отстреляться так, чтобы понравилось подполковнику. Хорошо, что Хромов человек опытный. В темноту ночи Жаров бежит один. Крутит головой вправо, влево, где-то сейчас должна появится «корова».
- А, черт, пробежал, мишень появляется чуть сзади, размышлять некогда, время идет. Первая очередь без трассеров. Молодец Хромов, правильно выдал патроны. Очередь - искрит кабель, «корова» падает пораженной, дальше бегом к «пулемету».
Рота заканчивает стрельбу за полночь. Выстроились перед будкой операторов, открылась дверь, по лестнице, поддерживаемый Каишем спускается подполковник. Фуражка съехала на ухо, козырек ее воинственно уставился в темное небо, галстук торчал петлей из-за первой пуговицы мундира.
- Бла-а-а-ага-да-а-ррю за слу-у-жбу – пытается выдать на гора командирским тономпроверяющий. Бойцы улыбаются, айда Каиш, без них сдал проверку.
По итогам смотра рота получила «отлично». Однако в поощрительный отпуск никто не ушел. Сбежал из части солдат. Старший лейтенант Каиш получил досрочно еще одну звездочку и готовился к переводу в другое подразделение, там его ждала другая должность. На головах «дедов» бритых за 100 дней до приказа отрасли короткие волосы. Закончились ротные игры в «паровозик». Теперь уже прапорщик старшина мог вести роту в столовую не опасаясь, что солдаты вдруг станут пропускать один такт ногой. Разъезжались по своим домам и люди, с которыми было прожито два года в одной казарме.
Уезжал Белецкий, здоровяк из Братска, молчаливо считающий, что надо верить в человека, потому, что в каждом из нас есть осколки одной обще человеческой души. Она разбросана по частям и вблизи мы можем различить лишь осколки целого. Он прекрасна и с каждым поколением еще прекраснее. Чем чище, светлее осколки, тем сильнее стремление к ней. Безверие нелепо и ограниченно. Он просто чувствовал это и никому не мог рассказать этих мыслей, но многие поняли его.
Уезжал совсем опрыщавший Хромов. Уезжали одни, приходили другие. Менялись солдаты и для Жарова имело смысл, то кого заменит Савельев, может быть он догадывался, что это будет не Хромов.
Капля любви, попавшая в плоть человека впитывается в каждую клетку крови, обмывающей своим током сердце, очищает душу. Как проникает она? С теплотой рук матери, с голосом отца, влажностью губ девчонки. У каждого по-разному, спасен тот, у кого она есть. И двадцать лет для жизни еще не возраст.
Третий излом
Искать утешение в прошлом удел тех, кто не верит в будущее. А если прошлого нет, или оно было без большой радости, то приходится быть оптимистом. Для Ивана Жданова возвращение домой после двух лет срочной службы созвучно с подарочным слиянием солнца для заполярника махнувшего в летний отпуск на побережье Черного моря. Ждал-ждал и вот наконец увидит. Путь только у него обратный, с юга на север. То, что позади осталось, то мало счастья имело. С друзьями расставаться конечно было жаль. На «гражданке» такой открытости отношений не встретишь, здесь каждый связан своими проблемами. В казарме все было общим, начиная от распорядка, кончая старшиной-прапорщиком, неуклонно проводившим прямую линию на закрепление этого порядка в роте, настолько прямую, что она казалась неуместной трубой, случайно кем-то протянутой через их подразделение. Зачем она здесь, неизвестно, вроде и с ней жить можно, а можно и без нее, где она берет начало неизвестно и где кончается тоже.
Хозяин северного неба, маленький насквозь промерзший АН-2 с кристалликами инея на иллюминаторах, лихо заложив крутой вираж, коснулся колесами промерзшей земли, запрыгал по жестки буграм. Рейс был почтовый, поэтому пассажиров было немного, кроме Ивана еще трое мужиков, одна пожилая женщина с усталым лицом.
Сразу после взлета мужики достали водку и закуску, пить водку во время полета, поднял стакан и пока самолет качает, выждал паузу и оценил пока самолет качнется вниз. Поэтому их и удивил солдат, отказавшийся разделить их с ними развлечение.
- Ты чё паря – уговаривал один из них, маленький, рыжий, хитровато прищуриваясь из-под белесых ресниц – пить надо, домой едешь, после службы гульнуть месячишко не грех.
- До дому пока добраться надо, а там и выпьем – уточнил служивый.
- Два года с людьми не виделся, а тут вылезу с опухшей физиономией и не узнает никто.
- Так, так, нечего парня опаивать, ишь, наставники нашлись – вступалась за Ивана женщина.
- У меня самой такой же, как он алкоголик дома ждет. После получки упьется, свету белого не видит, а на другой день оханить начнет, то охать, ходит из угла в угол, то на кровати валяется, клянется, что больше пить не будет. Артист цирка с красным носом. Теперь уж допил вроде, печень у него болеть стала, да все равно туда же, пропасть-то совсем не может – пожалела она свою судьбу в запальчивости.
- Ты бабка, не ругайся, помрет, так плакать будешь – урезонивал ее второй, более степенный собутыльник.
- Вы ж бабье ругаться и плакать и умеете. Куда вы без нас? На демонстрацию, с портерами в белых штанах – ха-ха, рассмеялся он своему сравнению – здеся не Европа, асфальт другой, задним мостом в телевизоре вертеть не получится.
Куда вы без нас? – в вопросе его было больше пренебрежения, чем любопытства.
- Да туда – вот, ему задиристо ответила бабка.
- Если бы не кое-что, так и прожили бы без вас алкоголиков.
Солдат, прислушиваясь вживался в атмосферу предармейской жизни. Все когда-то, даже поднадоевшее теперь казалось приятным. Жизнью не спорили, ссорились между собой по пьянке, в серых буднях мирились.
Бойкий диспут вели за время всего полета, теперь же когда самолет, последний раз, усиленно взревев мотором замолк, все притихли, через иллюминатор вглядывалась в своих детей мала родина. Она могла быть разной: нищей и богатой, требовательной и безразличной, только все равно какой бы она ни была, она впиталась в каждого из них – теплотой камня, под босой пяткой, разухабистым карканьем вороны, в промозглой сырости осеннего утра, жгучим ветром в морозный день.
Вылезая из самолета, Иван почувствовал, что замерз, ноги в ботинках стали непроизвольно приплясывать. Зябко поддергивало и легко одетого рыжего мужичка, постепенное подергивание у которого превратилось в крупную беспрестанную дрожь. Это рассмешило его, предусмотрительно тепло одетого, напарника.
- Да ты Федор никак в резонанс пошел – хохотнул он – тебя же сейчас растрясет всего, того и гляди рассыпишься.
- Д-д-да, - зубы рыжего выбивали мелкую дрожь – мать ее… родимая сторонка – сказал он – бежать домой надо, бабе скажу, чтоб срочно баню топила.
Середина ноября, сегодняшний мороз в 25 градусов для здешних мест не сюрприз. В обшарпанном здании местного аэропорта Иван узнал, что самолеты до его деревни еще не летают.
У вас в Шапкино еще зимнюю площадку из снега накатать не могут. Решил лететь на центральную усадьбу совхоза в Каменку, от нее к дому ближе, можно и пешком.
В Каменке, такой же затерянной среди лесов и болот, деревушка, как его Шапкино, Иван зашел к своему однокласснику, Николаю Смурову. Вместе они когда-то изучали по три иностранных языка, не боле полугода на изучение каждого, заучивали наизусть фундаментально-ключевые для экзаменов вопросы по истории государства, которое по сегодняшним меркам описывалось иначе. Оказывается они были правы, когда не слишком усердствовали в приобретении «нужных» знаний.
В Каменке находился интернат, в котором жил Иван, когда учился. Николай был местный и жил с родителями. Приятелями они большими не были и раньше, но характерами были различны и это притягивало друг к другу.
Высветить, подсмотреть в душе другого то, что есть в тебе, лишь как скромный придаток к основному, привлекательно, а вдруг пригодиться – нашептывает человеку в таком случае рациональная эгоистичность, хотя зачастую сам интересующийся не осознает своих мотивов.
- Знаешь, я до сих пор помню, как впервые увидел тебя, глядя на атлетически слаженного Ивана щуплый Смуров, улыбаясь пояснил – это было в первые дни нашего приезда в интернат. Помню тогда на велосипеде, вечером катался, а возле интерната толпа собралась, кричат что-то, подъехал ближе, смотрю, один такой плотный крепыш бьет с размаху, с какой-то почти мужской злостью маленького, худого. И ничего, тот тоже не сдается, отбивается.
- А, догадавшись, засмеялся Иван. Тогда меня старшеклассник бил, 15 копеек требовал. А может и из-за чего другого, может что-то и не сделал для него сам, знаешь порядки местной мафии.
А в общем-то эта мелкопакостная система не так уж и безобидна. Жданов, смуро посмотрев на Смурова спросил:
- Была ли у вас в армии «дедовщина»?
- Особой не было – ответил Смуров – у нас был однопризывной батальон.
- Повезло, у нас была – Иван усмехнувшись продолжил – все, что «старику» в голову взбредет, то и прикажет делать молодому, каждый развлекался как хотел, как ему фантазия позволяла.
Может и не пошел бы и дальше у них разговор на эту тему, да неторопливый в суждениях Иван, и бойкий, подвижный на слово и мысли Николай, были подходящими друг для друга собеседниками.
- Был у меня залет, сознался после изрядной порции хмельного Иван, вспомню, жарковато становится. Был у нас в призыве один «деятель», все любил, как он говорил проверять «печень» молодым. Сам слизняк хороший, в один трудный для него момент перед ротным на коленях ползал, просил, чтобы тот за него слово замолвил, да в общем не о нем речь… Был я дежурный по роте, слышу ночью в курилке какой-то шум, думаю неужто кто-то из своих «дедов» опять подпил. Зашел, смотрю, а этот «деятель» молодого избивает, отрабатывает свой удар по печени. Знает, что тот ему сдачи не даст, побоится, как бы кто из «дедов» тому еще на подмогу не пришел. И, этот «деятель» мне говорит:
- Смотри Иван, какой крепкий, 10 минут отрабатываю, а его даже не тошнит. Не знаю, что тут на меня нашло, может, что еще с интернатской закалки осталось, может «деятель» мне этот изрядно надоел, короче, сорвался, вроде не сильно и ударил. Николай, посмотрев на его богатырское телосложение улыбнулся – ну, наверное чуток не подрассчитал, челюсть ему сломал. Спасибо взводному, от дисбата спас. А что там говорить, сволоты везде хватает. Только вот вроде и прав был. А все равно вроде что-то не то.
- Конечно не то, сказал Николай, - в человеке жива еще психология раба, а ты ее хочешь кулаками защищать, зачем, себе чуть жизнь не испортил, да и тому молодому вряд ли много помог.
- Да нет, возразил Иван, - рабская психология, наверное, здесь не причем. Все идет от жизненной неустроенности. У нас во всем какая-то усредненность. Со мной до армии напарник работал, приспособление к трактору изобрел, так пока пытался его внедрить, чуть язву желудка не схлопотал. Любое дело начинают люди деятельные, сейчас их называют положительные лидеры. В любом микро, макро коллективе должен быть свой положительный лидер. У нас их нет. И тогда появляются отрицательные, благо им не нужно разрешения спрашивать или же те же положительные меняют окраску с плюс на минус. Главное то, что люди не могут быть средними, им отклонения нужны.
С Николаем они просидели за разговорами часа два, от него же Иван узнал, что до Шапкино дороги еще нет, ждали когда лед будет потолще.
- Поживи здесь неподалеку – уговаривал Смуров, - уда тебе спешить?
- Да нет, надо идти, почти всю страну проехал, а тут каких-то 20 километров остались. Зря беспокоишься, до темноты еще успею, надо только в интернат заглянуть, племянника навестить. Николай снабдил его большими серыми валенками, меховой курткой, кроличьей шапкой. На севере уважают морозы.
Мишка, сын старшей сестры Ивана, увидев дядьку, обрадовался и засмущался. Он был горд тем, что его дядька из армии вернулся и, одновременно ему хотелось показать, какой он стал большой и самостоятельный, как никак уже в пятом классе учится.
- Покажи где ты спишь, посмотрим, как ты кровать заправляешь? Молодец! – похвалил Иван племянника за аккуратность.
- Без пяти мнут солдат. Когда мы учились, моя кровать стояла вон там в углу. Из собственного опыта знаю, морозы сильнее станут, придется кому-то примерзшее одеяло от стенки отрывать.
Обстановка в комнате с тех пор, как он учился, мало изменилась. Те же маленькие, подслеповатые оконца, стертые быстрыми ребячьими ногами полы, в пороге у двери образовалось даже углубление. Те же два параллельных ряда кроватей с узким проходом по середине, да и ребята такие же, как когда-то были, шумные между собой и настороженные при гостях.
- Что-то вы соколики бритоголовые, партизан разводите что ли, - спросил он ребят. Те смущенные молчали и переглядывались друг с другом, затем кто-то бойкий подковырнул:
- От вас по наследству досталось.
С вами все ясно. Значит все также и все по-прежнему – подумал Иван и спросил:
- Ну, Миша, как живешь, не обижает тебя никто?
Ребята настороженно притихли.
- Да нет, не обижают, - ответил тот тихо.
И с этим было все понятно, жаловаться здесь было не принято.
- Ты домой пойдешь? – спросил Миша и попросил:
- Возьми меня с собой, завтра выходной, а в понедельник с утра я на лыжах вернусь.
Иван посмотрел на него, желание его было понятно ему не только рассудком.
- Ну что с тобой поделаешь, собирайся, только быстро. От мамаши твоей влетит нам обоим, да в честь возвращения со службы может и простит.
Провожать их на улицу высыпало пол-интерната.
- Ну ладно, Николай, спасибо большое за хлеб, соль. Одежду я постараюсь передать с первыми попутчиками. В наших краях будешь, заходи – попрощался Иван со Смуровым и они тронулись в путь.
Территория между деревнями занимали заливные луга, разделенные на части многочисленными озерами, летняя дорога, петляя между ними растягивалась до 30 километров, зимняя проходила по льду озер и была короче.
Идти было легче, не толстый слой снега, то тут, то там торчали из под него пучки желтой травы, мягко пружинил под ногами. Перешли речку Чернушку, отмахали после нее километров семь, стало жарковато:
- Еще в баню успеем, размечтался Мишка, - а после бани мама блинчиков напечет, она всегда их печет, когда я дома бываю – похвастался он – знаешь какие они вкусные. Она все вкусно готовит, не то, что у нас в интернате, хоть и голодный бываешь, а есть не хочется, какую-нибудь бурду сварганят. Кашу манную только готовят хорошо, и тут же спросил –
- А, правда, в армии тоже кашей кормят?
- Каша, Миша, в армии главная пища, да вы по всем статьям к армии готовы, с отбоем и подъемом знакомы, к каше приучены. Мишка довольный заулыбалсяСравнение с солдатом для него былоелестным. Но впрочем, хватит про еду болтать, а то у меня аппетит разыгрался.
- Расскажи-ка лучше, чем после занятий занимаешься?
- Домашние задания делаем – неохотно протянул Мишка, книжки читаем.
- Вот вчера вечер вопросов и ответов должен был быть – сказал он чуть оживленно, но сорвался из-за меня.
- О, брат, да ты оказывается злостный нарушитель – удивился Иван, - расскажи-ка, что ты натворил.
- У нас воспитательница молодая, Инна Николаевна, повесила на доске объявлений конверт и велела всем желающим написать вопросы на бумажках. Что-то никто спрашивать не стал, а я книжку читаю про монголов, там женщина одна умирает от сифилиса, болезнь какая-то. Я и задал вопрос на бумажке, что это такое.
Иван, взглянув на него серьезно-хмурое лицо, рассмеялся:
- И что тебе ответила Инна Николаевна?
- Тебе смешно, а она вечер проводить не стала и маме хотела пожаловаться. И что тут плохого.
- Да ты не обижайся, только что тут спрашивать, болезнь и болезнь. Ты же не спрашиваешь, что такое грипп.
- От гриппа не умирают – возразил Мишка.
Начало смеркаться. По началу маленькие тени от ивняковых и черемуховых кустов, сплошняком росших вдоль обеих сторон пожни, стали удлиняться. Небо засверкало россыпью звезд. Двое идущих по сиреневому снегу под звездным колпаком не замечали почтительно склоненные снежные шапки кустарника. Они размахивали руками, громогласно разгоняли одичалую тишину. Один басил, второй откликался звонким отголоском.
Когда они вышли к берегу Черного озера, стало совсем темно, но впереди уже проглянулись крохотные точки огоньков, крайних домов Шапкино, стоящих на взгорке:
- Ерунда, до темноты справимся – подумал Иван, - если озеро прямо пройдем, 4 километра можно и на огни протопать. Он посмотрел на Мишку:
- Что путешественник, замерз и притомился?
- Есть немного – голос у Мишки прозвучал без прежней бодрости, - руки только замерзли.
- Снимай свои рукавицы, э-э-э, мужик, да ты совсем замерз, даже снять рукавицы не можешь. Иван помог ему снять рукавицы и надел свои.
- Согрейся пока, а я свои за пазуху запихну. Надо поторапливаться, последний рывок и дома, подбодрил он Мишку, - а то чего доброго простынешь, болеть будешь, что матери твоей скажем?
Черное озеро вытянулось в длину километров на семь, глубина его была небольшой, можно было почти все в брод перебрести. Иван купался в нем еще до армии, когда ставил с отцом сети на карасей, но ширина его была приличной в этом месте, метров около 200. Они спустились в котловину озера, дальние огни деревни исчезли за бугром противоположного берега. Окружающая темнота стала жутковатой. Прошли почти половину озера: Иван впереди, Мишка брел сзади. Неожиданно лед под ногами у Ивана затрещал, погнулся:
- Мишка! Стой на месте! – закричал он и, одновременно с криком в черную ледяную воду. Поначалу Иван не почувствовал ее холода, ноги проскользнули вниз и вместе с оторванным куском льда он упал на спину. С начало было ощущение подушки под спиной – это был сжатый воздух, а затем уже в валенки, в рукава, за шиворот потекла ледяная вода. Сердце, то ли от холода, то ли от страха сжалось в тугой комок. В голове мелькнула торопливая мысль: «Вот где влип, глупо и нелепо влип». Его панический страх прервал Мишкин крик:
- Дядя Ваня, дядя Ваня! – кричал он.
Иван обернулся, увидел Мишкину фигуру, беспомощно мечущуюся в метрах десяти от воды. «Надо успокоить его» - вновь мелькнула торопливая мысль.- Ты чего кричишь, рыб распугаешь, видишь я стою, ноги упирались затвердевшее дно, но вода, доходившая почти по подбородка леденила и леденила тело.
- Не бойся, ляг на лед и ползи ко мне – приказал он Мишке.
- Ну вот, молодец, а теперь стань мне на плечи, держись крепче, здесь мелко, мы выберемся. «Сколько он затратил времени на то, чтобы раздвинуть грудью кромку льда, до самого берега?»
Кисти и пальцы рук не чувствовались, казалось они прижимали Мишкины валенки к голове, смерзлись весте с ним.
- Ничего, ничего – успокаивал он то ли себя, то ли Мишку, - все будет хорошо. Несколько раз он уходил под воду с головой. Вода леденила.
- Еще немного, еще капельку, еще чуть-чуть и мы будем на берегу. Ты главное не паникуй, не паникуй. Голова разгоралась жаром, давили веки, ломило в висках.
Сколько они пробарахтались в воде, Мишка не помнит, помнит только, что когда выбрались на берег, Иван сказал ему:
- Беги, беги Мишка скорее, скажи отцу, а я тихонько пойду сзади. Ну, беги, беги, Миша, беги.
Мишка бежал и плакал, перед ним плясали далекие огни деревни. Они то появлялись, то исчезали на взгорках. Он падал в крутые котловины, продирался куда невесть, откуда взявшиеся кусты, он торопился. Он очень хотел успеть и не успел.
Когда люди из деревни нашли Ивана, он был уже мертв. Он лежал в скованной льдом одежде, полузаспанный пушистыми сосульками, без шапки, со смерзшими в один комок волосами, подогнув левую ногу под себя, скорченными пальцами, заграбастал снег. Казалось, что он большой и сильный, хочет седлать еще один шаг вперед.
Штурмующие пустые высоты
На север Марченко перевели три года назад. Представляя он себе его пустым, холодным и однообразно равнодушным. У погоды два сезона – осень-зима – слякоть, темень, снег и мороз, и весна-лето – дождь, комары и отсутствие ночи. В первый год он весь отпуск провел дома на Ставрополье, ездил на охоту и рыбалку в компании друзей в Астрахань. На второй год он потратил часть отпускных на охоту во время перелета гусей на север. А в третий собирался переманить на осеннюю рыбалку жену. Хотел показать ей как ловиться на спиннинг за полчаса рыбной ловли ведро крупного хариуса, или попадаем за одну сплавку пять-шесть рыбин отборной семги.
С переездом на север на службе больших перемен не произошло. Такой же кабинет – 6 м в длину и 4 в ширину. Стол, кресло и десять подчиненных в соседних кабинетах. По утрам планерки, к концу недели месяца, квартала и года - отчеты и планы. Лишь менее напряженной стала оперативная работа.
Рост беспичеченого коробка – 2 м, вес – центнер, два раза в неделю – бассейн, по одному разу – теннис и сауна, и его флегматичный характер позволили ему к юбилейной дате в 50 лет сохранить отличное здоровье. Высокий рост и стройная осанка и открытый взгляд стали первой ступенькой его карьеры. Срочную службу он проходил в комендантской роте, среди таких же рослых и внешне привлекательных ребят. На многочисленных парадах знамя он все же не носил. Но его место тоже было почетным. Последний – линейный, то есть первый после знаменосцев. Ему казалось место это определило всю его дальнейшую жизнь. Первый среди вторых, или же последний среди первых.
После службы в комендантской роте – школа милиции, ФСБ, служба в ОВИРе, и, наконец, отдел по борьбе с наркотиками. Здесь и засиделся дольше всего. Планы, отчеты, рутина службы. Шаг влево, шаг вправо, контроль всегда дышал в спину, впрочем он не давал повода. Лишь один раз случайно отпустил попавшегося наркоторговца. Улики против того были сомнительны, к тому же был звонок из Москвы. Попавший был нештатным агентом ФСБ. Ссориться с московским начальством перед тем, как дают новую квартиру, после 15 лет ожидания, он ожидал расширения жилой площади – не хотелось. Со своим куратором, полковником Швыдким, договорились быстро. Наркоделец оформил в собственность на тестя Марченко бензоколонку, и в случае следующего задержания, предполагалось, что собственность будет оформлена уже на Швыдкого. Случай не представился. Марченко перевели на север.
Три года службы прошли как три дня, незаметно. Все было привычно и размеренно, как всегда, и север был уже не таки скучным. Неприятности начались с помещения ресторана. По пятницам Марченко, и еще трое офицеров из его отдела, посещали ресторан «Примус», где была сносная грузинская кухня, к которой Марченко испытывал особые симпатии, и даже приучил приятелей к острым приправам. День перед посещением ресторана начинался замечательно. С утра был перевод от тестя. Бизнес работал и приносил доход. В обед он вручил позолоченные рога – подарок из Дагестана своему шефу, тот пообещал дать отпуск нужное время. В этом году дочь заканчивала школу, и Марченко обещал свозить семью на Мальдивы. Он представлял как в июле он слетает на вертолете на подледную рыбалку на севере, а через неделю будет купаться в тепломморе. Причин для хорошего настроения было много. В тот вечер в «Примусе» он декламировал Хафиза, зал был небольшой, столиков на семь, поэтому слушали все посетители.
«Если Ширазская турчанка понесет руками мое сердце, за ее индийскую родинку я отдам и Самарканд и Бухару» - читал он громко, выйдя на маленькую эстраду. За столиком напротив сидела пара. Мужчина лет 40, спортивного телосложения, с короткостриженными светлыми волосами, громко сказал своей спутнице, стройной брюнетке лет 30:
- За этот стишок поэт получил в подарок от Тамерлана халат. Тот в начале вообще хотел отрубить ему голову. Благо за спиной завоевателя был целая пирамида из голов жителей захваченного города, но поэт был хитрая бестия, когда Тамерлан упрекнул его в том, что он за родинку какой-то шлюхи пытается отдать его любимые Самарканд и Бухару, то хитроумный Хафиз ответил:
- О, повелитель правоверных! Из-за такой моей щедрости я пребываю в такой бедности. Вот тогда Тимур расхохотался и дал поэту халат.
Он сразу понял, что этот парень был одинок. Человек без команды. Такие не нравились ему. Дальше в тот вечер в ресторане была живая музыка. Марченко заказал «Офицеры» Газманова и попросил всех присутствующих встать. Под эти трогающие его до слез слова:
«Господа офицеры – господа», господа чувствовал всем хребтом Марченко. А этот комментатор не встал. Тогда Марченко плеснул ему в лицо стакан водки и попытался ударить по лицу. Но парень оказался подготовленным. Не вставая с места он перехватил руку Марченко и потянул ее вниз, вначале на себя, а потом чуть влево. Марченко упал лицом прямо в тарелку на его столе. Ему помогли сослуживцы. Все-таки комментатор получил пару оплеух. Затем было разбирательство. Оно был недолгим. И закончилось мировым соглашением. Тот парень был майор из войсковой разведки. Один из тех, кто отмывает десятки километров в тылу боевиков. В награду он получил орден Славы и протез на левой ноге. Поэтому не мог встать во время исполнения песни. Навоевавшийся человек миролюбив. Марченко повезло. Но как оказалось на самом неделе неприятности еще только начинались.
Его дочь – красавица Марина, с детства метала стать модельером, уже в школе она занималась в кружке кройки и шитья, участвовала в каких-то конкурсах и даже получала премии за призовые места. Стройная, высокая, с милым лицом, чернобровой казачки, с добрым ласковым сердцем. Дочь была светлой радостью в семье. После школы она подала документы в технологический вуз. Нашли такой в подмосковной Тарасовке. Тихая станция, зеленые аллеи, пруд, речка и электричка, полчаса езды до Москвы. Снимать квартиру дочь не разрешила. Устроилась в общежитии.
- А сэкономленные деньги, папа, пойдут на мой первый бизнес, когда получу диплом.
Общежитие, девятиэтажка, облицованная белым кирпичом смотрелась уютно и светло. После подачи документов он уехал на север, жена домой в Ставрополь, а дочь они оставили в Москве без тревоги. И вдруг через две недели, когда он собирался уже идти в отпуск из Ставрополья позвонила жена.
- Срочно вылетай в Москву. Марина в беде.
Лишь две недели назад уезжая они прощались с Мариной. Добрый, открытый, со своей красавицей, со своей радостью. И теперь они увидели ее в реанимации. Белая плата, капельница, и какие-то трубки и мигающие лампочки на приборе, возле кровати. Это все было не ее. С ней не должно было этого случиться. Размышлял он, но в ответ была тишина тягостная, убивающая тишина. Их дочь молчала. Глядя на бледное, с чуть проступающей желтизной лицо умирающей дочери, он вдруг вспомнил Анапу. Марине тогда было лет пять. Сын шел в первый класс, и жена осталась с ним дома, готовиться к школе. Врачи обнаружили у дочери заболевание легких, и он непременно хотел попасть в санаторий, где была бы спелиокамера. Такой нашелся. Это был «Урал», приличный санаторий, с ухоженной территорией, с доброжелательными работниками и отличным питанием. Питались они по правилам «шведского стола», был выбор, но в один из дней, раздраженный пустым мелочным звонком с работы, как всегда подумалось ему ничего не могут делать самостоятельно, он глядя на ковыряющуюся с неохотой котлету дочь, прикрикнул на нее, сорвался. Та, глядя на него с глазами полными слез, стала ладошкой подталкивать котлету в рот. Увидев это возмутилась какая-то посторенняя женщина, невысокая холенная блондинка лет 40, из тех, что занимает командные должности в образовательной среде. Она отчитала его за грубость, погладила Марину по голове, поговорив с ней сменила блюдо, и через три минуты дочь уже смеялась глядя на отца, утирая не нужные слезы. Почему это вспомнилось ему сейчас, неужели он что-то не досмотрел, или не допонял свою дочь, как тогда он не понял той женщины, впрочем ему всегда были не понятны люди с немотивированными поступками.
Следствие шло почти год, дело возбуждать не стали, сделали заключение – самоубийство, выбросилась из окна. Из своих источников, позднее, он узнал, что в этом общежитии, как и в сотнях других по России, хозяйничали кавказцы, грабили, насиловали, садили на иглу. Впрочем, в те времена мало от них отставали и местные бандиты. Концов так и не нашли. Связи и деньги бессильны перед клановой закрытостью тех, кто их считает сомнительным достоинством.
После похорон дочери жена состарилась, стала замкнутой. Впервые к врачам обратился и он. Стало подводить сердце. Вторая напасть пришла через два года. Сын Александр, копия отца служил в ВДВ. Хорошо стрелял, бегал кросс, весело бил об голову бутылки, а на параде был последним линейным. За хорошую службу, получив отпуск, приехал к матери в Ставрополь. И в первый же вечер выпросил у матери машину отца, новенький Мерседес покататься с друзьями. Через день в багажнике этой машины нашли тело убитой молодой женщины. Она была изнасилована. Женщина была тихой, скромной вдовой, матерью двух малышей, отец которых погиб в Южной Осетии. В начале следствия были показания о том, что вечером, выходя из ресторана, женщина села в машину к его сыну. После, с друзьями, они поехали на спортивную базу.
Прилетев в Ставрополь попросил помощи у Швыдкого. Тот помог. Предполагаемый убийца был найден из компании друзей сына. Позднее его нашли повесившимся в следственном изоляторе. Александр пошел дослуживать в армию. Швыдкой в обмен на услугу получил право собственности на бензоколонку. К тому времени он стал преуспевающим господином, владеющим сетью агентств недвижимости и массажного салона.
Казалось, что можно было в этой жизни что-то наверстать, исправить. Случай представился. Оперативники вывели Марченко на местного цыганского наркоторговца. Тот в обмен на свободу предложил миллион долларов.
Полковник ждал миллиона в девять утра при выезде из собственного гаража. В девять часов пять минут к машине подошел светловолосый парень, в руках он держал пластиковый пакет. Марченко, опустив тонированное стекло машины, вопросительно посмотрел на него. Светлые волосы и голубые глаза парня напомнили ему своего сына. Парень улыбаясь произнес одно слово, которое он вначале не понял:
- Мразь.
Из пакета торчал ствол ТТ.
- Мразь, мразь. Эхо закружилось в голове Марченко, обожгло мозг, звуки выстрела он уже не услышал.
Эликсир бессмертия
«Между тем бежит, бежит
безвозвратное время»
Вергилий Георгика
Жизнь продолжается, а значит впереди будет еще много радости, ошибок, огорчений, новых впечатлений. И все они в коротком временном интервале окажутся вскоре в архиве прошлых переживаний. Точно так же, как расположились в нем наши с тобой совместные мечты, нечто похожее на нежный благоухающий и уже срезанный цветок. Впрочем, обитали они в одной голове, в другой рационально просчитывались варианты возможных исходов.
Прошлое трудно поддается осуждению, и другое оказалось преходящим, почти ложным. Увы, чаша жизни наполнена безвозвратностью. Илья Пригожин и Изабелла Стингерс подарили миру новую истину, истину своего откровения. Холодный свет их теории освещает и сумерки нашего прошлого. Отрезок времени, в котором суждено нам было быть вместе оказался всего лишь точкой бифуркации, всего лишь точкой переходного периода, маленькой роковой отметиной, в которой зародились две несовместимые траектории будущей нашей раздельной жизни. И она победила нас. Два-три ошибочных шага были сделаны нами по своей воле, утешимся хотя бы этим. И все-таки в оставшихся воспоминаниях миг соприкосновения двух жизней более сладок, чем горек.
Тень опыта прошлого, осознание того, что дано было многое, многое для созидания. Видимо, предназначено медленно, шаг за шагом, соизмеряя крепнущие силы сопротивлением необжитого пространства достигнуть вершины своего Эвереста.
Сумерки мироздания. Ветер абсолютного одиночества, ветер, привносящий и уносящий, единственное движение. Слияние собственного «я» с космической Вечностью. Ожидаемые встречи и переживания. Не сбылось, не свершилось. Предназначенное судьбой изменило, почти предало слабое тело, желающее близких земных утешений, а неосуществления призрачной баллады о созидании Духа.
Монахи-схимники, угнетающие свою физическую природу, считают, что тело, его земная плоть, мешает развитию духовного. Наполненная пустотой келья похожа на неоткрытую тайну. В ее одиночестве ощущается присутствие Космоса. Свобода от себя самого ради встречи с вселенной. Реализация высшего предназначения. «Я», как маленькая частица сотворения Вечности. Но нужна ли целому внешняя копия себя самого? В стремлении бедного монаха уйти от земного, его вставание на цыпочки перед внеземным, больше похоже нежелание видеть подсказку. Тщетно не сотворящее. Космический разум нуждается не в близкой копии, его бессмертие заключается в мозаике миллиардных возрождений духа на почвы плоти. Сеятель духа, точно также, как и сеятель зерна знает, что его растение нуждается в благодатной почве. Из полумертвой плоти рождаются чахлые создания. Но видимо, не менее опасна, и другая крайность. Для нас она стала исполнением судьбы.
Конечно ты помнишь поход на Тиман? День нашей последней встречи был солнечным. Нагрелись камни на вершине сопки. Ниже стоял притихший лес, от подножья он растекался к горизонту зелеными волнами. Возможно действительно, когда-то здесь плескалось море. Вверху сверкало ослепительное солнце, вблизи же вокруг нас однотонно белели камни. И только тень от огромного валуна спасала нас от жары. Вдоль склона к берегу речки, где стояла наша лодка, шла еле заметная тропинка, отнятая на время людьми у каких-то зверей. Это была последняя тропинка по которой мы шли вместе.
Воздух был свеж и, уткнувшись в плечо лицом, я чувствовал терпкий запах пота от твоего нагретого на солнце тела. Теперь при воспоминаниях он является для меня второй половинкой твоего имени.
Встреча была немногословной. Перед разлукой слова имеют ту же цену, что и вода в пустыне. Их бережешь, но они с каждой фразой уменьшаются, истекают.
Терпкий привкус расставания. Мы не можем быть вместе. Жизнь – проза, в ней нужен трезвый расчет. Лучше сейчас поступится иллюзиями и жить благополучно, нежели потом, сожалея, дарить друг другу упреки. Рассуждения тогда казались логичными.
Теперь у каждого из нас своя семья и благополучная, во всяком случае, материально обеспеченная жизнь. Нет в ней лишь взлета, движения к вечности. Принцип возвышающихся потребностей оказался ограниченным. Умиротворенная плоть породила усредненное смирение духа. Наш лучший выбор оказался худшим. Сумерки мироздания имеют иной критерий оценки, чем домашний свет наших уютных квартир. Теперь непокоренные вершины ждут других.
А может быть все было немного сложнее и в случившемся доля нашей вины на столь велика? Иногда мне кажется, что дух, питающий космический разум, дух, являющийся по сути своей эликсиром бессмертия покинул пределы несчастной России. Или в лучшем случае сохранился на окраинах, где-нибудь на севере. Не совсем сытый и не совсем голодный, белый север, неторопливый и малолюдный, видимо, еще чист для общения с Космосом.
В прошлую зиму был на Тиммане, и видел там полярное сияние. Пожалуй, его невообразимые цвета, непредсказуемо-фантастическое движение обширных сполохов, похожее на отсветы Космического разума. Знаешь, наверное, я пойду туда в поход летом, на ту самую сопку.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге