Ты меня не спасешь

Глава 1

Я помню, как ты преданно смотрел на меня. Словно я учила тебя страдать. А ты учил меня любить. Без оглядки на прошлое и на ошибки, что совершала в подростковые годы. А еще ты часто говорил: «Люблю». В этот момент я снимала кофту, расстёгивала бюстгальтер и пыталась нащупать на лопатках выступающие крылья, ведь лучшее, что могло случиться с тобой, — встреча со мной. А когда я не находила даже намёка на открытую рану на спине, я вновь надевала бюстгальтер, просовывала руки в длинный тёплый свитер и поворачивала голову. Ты странно и испуганно смотрел на меня. Я тоже боялась. Себя.

Иногда, в приступах истерик и биения тебя кулаками по груди, я чувствовала, как мои лопатки непривычно и болезненно ноют. Я кричала от невыносимости реальности, от твоей детской непосредственности и наивности. К тому моменту ты уже привык к моей навязчивой идее стать чем-то большим, чем просто человеком и отпечатком в цифровом мире. Подушечкой указательного пальца ты проводил от шеи к левому боку, заставлял меня изогнуться от мурашек и повернуться к тебе лицом. Ты брал мой подбородок своими пальцами, тянул его наверх и целовал. И делал это так, словно я снова твоя. Даже когда делала шаг назад, уворачиваласьот поцелуя и просила посмотреть лопатки на наличие крыльев. Ты усмехался. Но не злобно, а по-доброму. Ты делал это так, что я на миг возвращалась в детство.

Там мама смотрит на телевизоре юмористическое шоу, брат играет в компьютер. Папа приходит со странными пятнами на шее. Мама кричит. Очень громко. Брат закрывает мне уши, включает игру на кнопочном телефоне и спрашивает о том, как прошёл мой день. Именно так ощущались твои прикосновения.

Ты снова и снова проводил по моим лопаткам, уже сам надеясь отыскать там хоть одно, совсем крохотное перышко.

— Прости.

А когда я болела, ты приносил мне аналог Терафлю, ведь отдавать несколько сотен рублей за таблетки было непозволительной роскошью. И апельсины. Я очень любила напрягать указательный палец, делать дырку в кожуре и засовывать туда сначала первую фалангу, потом вторую, иногда и третью. Иногда — потому что ты всё также странно смотрел на меня. Я высовывала палец из мягкой плоти фрукта, демонстративно облизывала три фаланги сразу и смотрела на тебя.

— Мерзость, — ты уходил в другую комнату.

Я громко смеялась. И уже начинала очищать апельсин от кожуры, помогая себе ножичком. Я помню, как сок фрукта стекал по моим губам вниз, по ключицам и иногда между грудью. Ощущение липкости на коже заставляло идти в ванну умываться. Ты видел меня в отражении зеркала, висящего над стиральной машиной. Я видела тебя в отражении собственных глаз.

— Думаешь, апельсины помогают при болезни? — спросила я, кладя руки на твою шею.Она у тебя не липкая, в отличие от моей. Ты пожимал плечами. А потом клал свои ладони мне на талию и прижимал сильнее. Будь ты антихристом, а я удавшимся ангелом с крыльями, ты бы в те моменты ломал мне рёбра. Но мы были двумя людьми, существовавшими свои двадцать лет на этой земле, без понятия, как спастись. Мы друзья старых сталинских построек, вперемешку с хрущёвскими домами и высокими многоэтажными зданиями в центре города. Мы любовники старых заброшенных больниц, где правительство пыталось несколько раз поставить охрану и забить все окна и двери досками, но любопытные дети оказались умнее, поэтому мэр отложил этот вопрос в долгий ящик. Мы странные люди, не от мира всего, в отражении окон в домах напротив, когда мы специально открывали все шторы в квартире, включали свет ночью и танцевали. Считали зрителей в кинозалах, пытались не искать смысл там, где его оставили без надобности. Мы потерянные частички пазлов, что завалялись где-то под ковром, а по итогу: нас съест старый жирный кот и выблюет вместе с завтраком. Мы те школьники, что боялись смотреть друг на друга в перемены; о нас шептались в больших пугающих коридорах; одноклассники завидовали нашей любви, смеялись над моими диагнозами. Я в то время много болела — приходилось часто пропускать уроки. Ты об этом знал. Не спрашивал лишний раз и не кричал, когда я отменяла встречу.

Я вообще не хотела тебя видеть периодами. Думала, что ненавижу твою искренность. Но ты ластился ко мне, как тот старый жирный кот, который выблевал нас еще на завтрак, что уж говорить про обед. Я тебя искренне невзлюбила, ты же меня сделал своей невзрачной куклой. Смотрел, завидовал, корчил рожи, кричал, закатывал глаза, смеялся, завязывал мне шнурки, когда из-за болезни я не могла даже наклониться к кроссовкам, и здоровался с моей мамой, ведь шел провожать меня в школу. И себя, и меня ты провожал. Нам все равно в одну сторону, в одно здание и на один этаж.

Потом, после тяжелых школьных лет, мы съехали в однокомнатную квартирку на окраине нашего города. Я кричала, била стены и тебя заодно, раз ты находился рядом. Здесь ты любил ходить от дальнего угла кухни до дивана, стоящего в комнате, и говорил, что у нас пространства ровно на 26 квадратных метров. А мне было с тобой ужасно душно и тоскливо даже, когда мы переехали в квартиру побольше. Я много училась, старалась не пересекаться с тобой на совместных парах. Ты же вылавливал меня даже после обеденных перерывов. Я устало закатывала глаза и говорила вычурно-заученное: «Люблю». Мне казалось, что мои крылья больше никогда не вырастут.

В этой съемной квартирке мы прожили около двух лет. Нам стукнуло заветные двадцать. Ты на свой день рождения позвал друзей. Я помню, что испортила тебе праздник еще с самого утра, когда разоралась, что ты разбил мой любимый стакан. Я плевать хотела на этот стакан. Я тебя уже терпеть не могла в тот момент. Но ты повторял заветное: «Люблю. Люблю. Люблю».

В какие-то моменты я, правда, тоже ластилась, как жирный старый кот, и лезла с объятьями прямо в твое сердце. Ты открывал старые книги, перелистывал подушечкой пальца страницы, как раньше трогал мои лопатки, и смотрел в глаза.

Особенно тяжело тебе было, когда наступила первая зима в этой квартире. Я вроде бы уехала на новогодние каникулы с одногруппниками в Москву. Мы снимали там дом посуточно, ходили в дорогие рестораны по вечерам, гуляли по набережным, целовались у прилавков с книгами и газетами, громко смеялись, ходили в клубы, пили дешевый алкоголь, после него блевали по утрам. Я позвонила тебе тогда и едва слышно пробормотала:

— Я держала за руку подругу. Кажется, в этот момент я почувствовала, как крылья вот-вот начнут вылезать. И я снова сняла нижнее белье, повернулась спиной и попросила тебя посмотреть на происходящее сзади. То есть не тебя, а ее. Я забылась. Слава богу, в комнате была только подружка. Я совсем потерялась.

Ты решил промолчать. Ненавидела тебя еще больше.

Я приехала числа девятого января назад, подарила тебе вязанный шарф, который купила впереходе метро. Ты улыбнулся, поцеловал меня в губы и сказал, что хочешь поменять место работы. Я много кричала, что сейчас у нас не то финансовое положение, чтобы ты так поступал. Я вообще много чего наговорила в тот вечер. Мы легли в разных местах: я на кровати, ты на диване. И все равно в одном доме, в одной квартире, в одной комнате.

Ты стал курить. Много, непозволительно много для человека, который никогда в своей жизни не держал сигарету в руках. Я снова била тебя в грудь, в солнечное сплетение, в сердце, говорила, что мне плохо. Ты улыбался. Ты уставал от меня, я знаю.

Иногда я все же вспоминала школьные года. Ты приносил к моему подъезду аналог Терафлю, апельсины (если они были по акции) и целовал в лоб. Я поднималась обратно в квартиру, писала тебе: «Спасибо», а ты отправлял улыбающийся смайлик. А еще ты часто брал мою сумку, чтобы мне было легче идти. Это действие всегда напоминало мне детство.

Мама смотрит юмористическое шоу. Брат играет в компьютер. Папа с новой женой присылают мне фотографии своего отдыха. Я сижу на кухне, обхватываю колени своими маленькими ручками и жду, когда мама заметит мое отсутствие в комнате после десяти ночи, а брат позовет играть в его новый телефон.

Жизнь была несладкой, что в школьные года, что в студенческие. Но мы как-то всегда были друг у друга. Это, наверное, спасало. Иногда я все же приходила к мысли, что мы убивали друг друга не меньше, чем вытаскивали со дна. Но ты никогда не задумывался.

Когда все начиналось, мы, честно, даже не думали, что из этого получится хоть что-то. Мне было скучно, тебе, наоборот, весело. На этом и сошлись. Ты дарил цветы на праздники и раз в месяц водил меня в кафешку напротив школы, где мы раньше встречались с папой по выходным. Я не была ангелом в обличии, за него, наверное, сошел бы ты. Даже когда тебе было всего пятнадцать или шестнадцать. Я точно не помнила, когда мы познакомились. Ты же знал каждую дату, связанную с нами.

После переезда из однокомнатной квартирки на окраине нашего городка что-то изменилось. Ты сказал, что теперь мы можем позволить себе снимать в центре или даже переехать в другой город. Я сказала, что у меня университет. Ты предложил перевестись нам на заочную форму обучения. Я согласилась.

В последней квартире, где мы еще были вместе, стало намного тоскливее. Переехали к Балтийскому морю. В пяти минутах от нас находилось побережье. Сначала я визжала от радости, прыгала тебе на плечи, ты ловил, думал: сейчас всё наладится. А потом я остро почувствовала свое одиночество. Ты работал из дому, вечно находился в экране ноутбука и с чашкой кофе в руках. Я поначалу старалась не отвлекать тебя, ходила на носочках, не смеластавить кипятиться электрический чайник, издававший, как мне казалось, слишком много шума, не думала даже о том, чтобы после рабочей смены звать тебя в кофейню недалеко от нашей квартирки. Берег Балтийского моря напоминал мне детство.

Мама смотрит юмористическое шоу. Брат целует какую-то странную девчонку в соседней комнате. Я сижу на лавочке возле подъезда с отцом. Он рассказывает о том, что они с новой женой объездили уже полмира. Я вспоминаю, как мама не разрешила покупать новые вещи, потому что денег не было.

Море пахло разочарованием и совсем немного отдавало горечью утрат всех рыбаков, что нашли смысл в удочке на его берегу. Я садилась на камень в метре от больших волн, вдыхала носом соленоватый запах и смотрела на чаек, что ищут рыб, выброшенных на песок. Я опускала взгляд вниз и искала кусочки янтаря, сжимала кулаки и пальцы ног с силой, вставала на камень, кричала, снова садилась, смотрела на волны, искала янтарь, вставала. Была осень, когда мы переехали окончательно. Несмотря на холод, я снимала кроссовки, прятала в них носки и опускала ступни в холодную морскую воду. Я смогла познать истину существования, но пришла к тебе домой и забыла ее.

И если поначалу я старалась не мешаться, то потом бегала возле тебя, ставила электрический чайник разогреваться раз по пять в день, пела громко, читала стихи вслух. Ты ударял кулаком по стене от злости, я затихала. Но потом начинала снова.

Я научилась читать тебя между строк, между отступами в абзацах, в тишине между куплетом и припевом, в неаккуратном мазке начинающего художника. Я тебя узнаю даже по тихому, едва слышимому воздыханию. А ты определил бы мою личность лишь по стекающей по щеке соленой слезе. В конце концов, как я говорю о своей ненависти к тебе.

Я перестала думать о графике мытья волос, о том, как успеть привести себя в порядок перед первой парой, о том, что приготовить на завтрак и мне, и тебе. Ты не любил готовить. Я не любила тебя.

После нового года я перестала выходить к морю. А ты, наоборот, сдружился с нашими соседями, они оказались милой семейной парой лет тридцати. Я видела в твоих глазах зависть и восторг. Нам с тобой никогда такого не светило. Ты это прекрасно осознавал. Я произнесла:

— Давай переедем.

Ты улыбнулся за ужином. Промолчал. Убрал грязную посуду в раковину и все-таки спросил:

— Твои раны на лопатках заживают?

Я вопросительно подняла брови и сказала:

— У меня никогда не было ран.

Ты улыбнулся. Мне стало страшно. Я побежала в ванную, сняла блузку, расстегнула бюстгальтер, кинула его на пол и повернулась спиной к зеркалу, держа маленькое зеркало впереди себя, чтобы увидеть свои лопатки. На них все еще ничего не было. Ты потешался надо мной.

Я начала постоянно говорить о переезде, о том, что мне тяжело здесь. Ты продолжал улыбаться. В такие моменты я думала, что одиночество никогда не ощущалось настолько сильно. Потом ты сказал, что устал. Я не поняла: от чего или кого, но кивнула головой в знак согласия. Ты произнес:

— Сейчас ты ощущаешься как ангел, который согрешил. Падший. Но я все еще называю тебя священной. В твоих уже потухших глазах — тьма, из которой тебе не выбраться. Наяву — вечность. На дрожащих коленях — остатки черной пыли комет. И ты ведь не была создана для меня, даже не для своих родителей. Только для него.

Ты смотришь наверх. Я вспоминаю маму и папу.

Мама смотрит юмористическое шоу. Брат бьет свою жену в соседней квартире. Папа разрешает мне заказать любое блюдо в кафешке напротив школы. Я думаю о том, что хочу быстрее уехать из этого города. Море перестало спасать. Ты сказал, что согласен на переезд, и предложил место нового жилья и город выбратьсамой. Я, не думая, ответила:

— Там, где не будет тебя.

Ты снова улыбнулся. Ты все знал. Изначально. Слышал, как я кричу по ночам, на камне около волн, в ванной, в подъезде, рядом с тобой и в спальне. Ты все видел: мои содранные костяшки в кровь, выпирающий позвоночник и худые запястья.

— А сегодня твои раны на лопатках не кровоточили? — спросил ты. Я ударила тебя по щеке. Звон от резкого соприкосновения наших тел прозвучал по пустой квартире эхом. В этот момент пришло осознание: только так мы и смогли ужиться друг с другом, только так наши физические движения сердца воспринимались легко, без резких толчков под ребрами.

— Ты издеваешься? — я закричала. Ты ударил меня по левой щеке. Звона не было. Я просто потеряла сознание. И если бы я знала, что все это останется только в фотопленке моих воспоминаний, я бы записывала твои слова на диктофон или ручкой в тетрадке в мелкую клеточку. Я бы рисовала твои морщины и изгибы губ, когда ты снова наивно и по-детски улыбаешься. Я бы написала сотни, нет, тысячи стихотворений, где рассказала каждую твою эмоцию, использовав красивые метафоры, сложные термины и твои любимые слова: любовь, искренность, страсть. Я обманула тебя во всем. Ты решил мне подыграть.

И если Всевышний существует, то пускай в следующий раз он озвучит мне расписание таких прощаний. В какой-то момент я просто потерялась. А ты лишь нашелся рядом. Дал мне много времени, не требуя искренности в ответ. Но я все еще помню, как ты изнасиловал меня на третью встречу. Это было всего один раз. Ты много плакал потом. Я тоже. Внутри все разрывало от боли и ненависти к тебе. И в момент того, как ты нависал надо мной, я мысленно оказалась в прошлом.

Мне тринадцать. Мама смотрит юмористическое шоу. Брат начинает изменять своей жене. Папа навсегда притворяется немым. Он говорит со мной лишь тогда, когда я нависаю над ним сверху. Над его могилой. Над его инициалами и серой фотографией.

Я просто хочу, чтоб меня спасли. Меня тошнить начинает твоей искренностью. В последней квартире, на берегу Балтийского моря, на грани срывов и обид, ты покупал мне много настоящего Терафлю. Но мне уже не хотелось. Я скучала по странному растворимому порошку, который оставался комочками на дне граненногостакана. Ты всегда пытался меня успокоить разными фактами. Например, что шестнадцать граней — шестнадцать республик в СССР. Нуили просто такой стакан легче мыть. Мне не помогали эти странные твои попытки скрыть истинную суть чувств. Именно здесь ты предложил мне стать женой. Я долго крутила коробочку с кольцом в руках. Наверное, месяца два. Или три. Я не могла понять: зачем? Все и так было нормально.

— Я услышу ответ? — спросил. Я замолчала. Ты схватил меня за рукав и потянул в комнату. Упал передо мной на колени и завыл. Я никогда не видела, чтоб ты так истошно рыдал, держа мои ладони в своих. Я заплакала тоже. Так и провели мы с тобой ту тяжелую ночь. На утро я надела кольцо.

Я стала невестой, но женой так и не смогла: слишком много изменилось с момента нашего знакомства. Мы тоже изменились. Ты стал меньше разговаривать со мной, постоянно сидел за ноутбуком, я даже начала думать, что ты мне изменяешь виртуально. Я бы хотела этого. И еще гулял с нашими соседями по вечерам. Я тоже хотела ходить в кофейню у нашего дома, опускать голые ноги в холодное прозрачное море и искать янтарь среди камней.

И я сбежала. От тебя, от этой невыносимой тоски и сжирающего одиночества, от любви. От моря, что перестало спасать в последние месяца. От холодного северного ветра наступающей весны. Мы прожили здесь всего семь месяцев, а по ощущениям — целую вечность. Я больше не смогла. Ты снова ушел гулять с нашими соседями, купив мне килограмм свежих апельсинов перед этим. Я съела одну штуку, не суя палец в кожуру фрукта. Нарезала его на круглые дольки, облизала острие ножа и кинула в раковину. А потом бросила тарелку с недоеденным апельсином в мусорку, услышав звук разбивающегося стекла, направилась в общую спальню и начала собирать свои вещи. Так и сбежала.

Прошло уже около полугода. Ты ни разу не позвонил, не написал, не приехал. Ты не знаешь, где я сейчас живу, но я все еще боюсь выходить на улицу, потому что думаю, что ты найдешь меня, украдешь в ту, старую, мою жизнь, где я была несчастна. Из-за тебя.

Сейчас я учусь на четвертом курсе университета. Мои друзья были рады снова встречаться со мной на больших обеденных переменах около столовой и болтать о чем-то бытовом. Я была рада больше никогда не видеть тебя. Я окончательно забросила мысль о том, что мои крылья когда-нибудь появятся на свет. Но в один из таких дней я заметила знакомый силуэт в магазине около общежития. Несколько раз поморгала глазами, чтобы точно не ошибиться. И я не ошиблась. Это был ты. Я рванула к выходу из магазина, побежала. Не оглядывалась, спотыкалась об камни. Но не остановилась. Знаю, что ты вернулся за мной. Я заметила это по одной лишь твоей спине, по твоим таким же не раскрывшимся крыльям.

Я прошу тебя: никогда больше не приближайся ко мне. Я ненавижу тебя также сильно, как и ту однокомнатную квартирку на окраине этого города. Я перестала выходить из общежития (даже на учебу), потому что знаю, что ты вернулся за мной. Я просила соседку покупать продукты и средства первой необходимости. Она часто спрашивала:

— Ты в порядке?

Я положительно кивала головой. Я все еще боюсь тебя.

Сейчас, читая это письмо, ты, наверное, зол. Или рад, что я наконец-то ушла из твоей жизни. После того, как я заметила тебя в нашем родном городе, я вышла на улицу только спустя месяц. Старалась всегда быть с кем-то, смотреть по сторонам и искать твою фигуру среди незнакомцев.

Мои крылья так и не выросли (если тебе это еще интересно). Почему-то я думаю, что ты нашел себе новую девчонку. А я все еще храню кольцо, которое ты подарил. На своем пальце храню. И надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь ответить мне на это письмо. Без злости и обид. Я знаю, что ты тоже не снял кольцо.

Пройдет очень много времени, прежде ты осознаешь себя как отдельного человека. Да и человеком в целом. Пройдут миллионы лет, нет,веков, и ты сможешь посмотреть на меня совсем по-другому. И научишься не видеть шрамов от посвящения в ангелы. Я все еще помню горький привкус аналога Терафлю, что ты покупал на последние деньги. Килограммы кислых апельсинов, что ты иногда воровал на рынке, потому что бедностью пропах весь твой пиджак, район, город. Помню первые болезненные ощущения на лопатках и то, как я быстро снимала блузку, расстегивала бюстгальтер и просила посмотреть на наличие крыльев.

Я все еще помню, как мама смотрит юмористическое шоу и не замечает происходящего вокруг. Как брата сажают в тюрьму за убийство своей женщины по неосторожности. Как новая жена папы приходит каждые выходные к нему на могилу, и мы вместе плачем над его памятником. Она делится со мною своими мыслями:

— Я тоже когда-то думала, что умею летать.

Я киваю головой и думаю, что она странная.

Ты как там? Все еще злишься…?