Ты идешь ко мне вооруженный и со щитом

Глава 1

Я сидела в очереди на рентген — неудачно свалилась с велосипеда. В травмпункте царил ажиотаж — заплаканные дети, женщины, мужчины... Передо мной должны были заходить еще пять человек, и среди них — женщина с наспех сделанной повязкой на лице. Ближе к преклонному возрасту, беспокойная, с глазами сырыми и вмещающими рвущуюся оттуда панику, одетая как попало, она напоминала сумасшедшую. Ее сопровождала девушка в деловом костюме, с темными волосами, собранными в хвост. Она называла женщину мамой, но между ними почти не проглядывалось сходства.

— Катенька, я ее боюсь, — говорила та, что старше.

— Мама, успокойся. Картина давно уже в мастерской, — увещевала ее девушка.

— Ее надо уничтожить! — не унималась несчастная.

— Я поговорю с ним. Обязательно уничтожим, — солгала (это видно было по ее лицу) девушка.

«Чего только в жизни не бывает», — подумала я. Вскоре моя очередь подошла, затем я отнесла снимок в кабинет врача и получила диагноз «легкое растяжение связок, ушиб средней степени тяжести». На ближайшее время о велосипеде можно забыть. Машины у меня своей не было, общественный транспорт я не любила. Правда, и пешком много ходить пока запретили. Придется спускаться в метро.

Где-то через неделю после этого случая я решила немного прогуляться по центру. Стояла весна, всюду, где только можно, весело чирикали птицы, хотя в асфальтовом плену улиц им почти негде было жить. Солнце периодически скрывалось за набегавшими облаками — и примерно в полдень проиграло борьбу налетевшей вдруг туче, обрушившей на прохожих проливной, хлесткий дождь.

Я зашла в первый попавшийся павильон — сплошные бутики, несколько кафе, ничего интересного, где бы можно было скоротать время. Но тут мой взгляд наткнулся на вывеску: «Преодоление мифа. Выставка Давида Вороного». Что ж, это интересно, как раз для такой ситуации. Вход был бесплатным, три небольшие зала были соединены широкими арками. Совсем немного людей, среди которых пара журналистов с микрофонами и бейджами. Я пошла бродить вдоль стен, рассматривая полотна.

Мифологию я помнила постольку поскольку, но даже и таких поверхностных знаний мне хватило на то, чтобы оценить, насколько интересно интерпретирует художник самые разные мифы, рисуя, к моей обывательской радости, во вполне реалистичной манере.

Одна из картин особенно поразила меня. Было сразу заметно, что художник придавал ей особенное значение — она находилась по центру основного зала, а рядом с ней висела афиша обычного формата, с фотопортретом и краткой биографией художника. На картине была изображена Медуза Горгона, вокруг головы которой сплелись в клубок спящие змеи. Лицо Горгоны было мрачно и прекрасно, ее большие глаза с провалами черных зрачков, смотрели на зрителя со смесью сострадания и гнева. Может быть — брезгливости? Очень неоднозначный взгляд. В одной руке Горгона держала мужскую голову. «Медуза Горгона с головой Персея. Автопортрет» — прочитала я название. Ничего себе. Посмотрела на фото художника, сравнивая. Оригинальный взгляд на себя. Но почему? Мне стал очень любопытен выбор автора, но, увы, я не была журналистом. Я зашла сюда совершенно случайно. И уж точно не буду приставать с расспросами к кому бы то ни было. В конце концов, это просто картина, а я просто пережидаю дождь...

***

Персею исполнилось восемнадцать лет. Его приемный отец, царь острова Серифа, созвал на пир знатных мужей и величайших героев. Наслаждаясь лучшими винами и изысканными блюдами, они расположились на ложах. Рассказы о подвигах многих из присутствующих занимали слух юноши. Но внезапно среди гостей начался спор о Медузе Горгоне.

— Этот ужасающего вида зверь с ядовитым взглядом обитает на крайнем севере, за Гипербореей, среди льдов. Кровь его состоит из огня. Человек умирает в страшных муках от одного его взгляда.

— Это не зверь, а девушка удивительной красоты. Посейдон влюбился в нее и из ревности превратил ее волосы в змей, плюющих ядом во всякого, кто посмеет приблизиться к красавице.

— Это уродливая женщина. Живет она на западе, где небо встречается с землей и упало бы, не поддерживай его Атлант. Когда-то эта женщина и вправду была красива, и Посейдон действительно овладел ею, когда она находилась в храме Афины. Афина разгневалась на несчастную, так как гневаться на Посейдона — опасно. Отняв у девушки красоту, она наделила ее змеями вместо волос и проклятием обращать в камень всякого, кто посмотрит на нее. Она смертна, но имеет двух бессмертных сестер, таких же уродливых, как и она.

— Медуза Горгона убивает одной лишь своей красотой. Девушка это, юноша или зверь — никому не известно, так как все, кто видел это существо — погибли. От одного лишь взгляда на Горгону смертный обращается в камень.

Так спорили гости.

— Существо, поражающее насмерть одним только своим обликом, наверное, и правда непобедимо, — сказал кто-то.

— Действительно. Ведь к нему нельзя приблизиться для ближнего боя, а при метании копья будет невозможно прицелится. Вряд ли сыщется герой, благодаря которому мы узнаем правду о Медузе Горгоне, — раздался еще один голос.

— А так ли уж верно, что это существо непременно должно быть убито? Разве кто-нибудь слышал о его злодеяниях? Разве нападает оно на города и деревни, на случайных путников, на тех, кто не задался целью победить его?

— Друг мой, ты задаешь интересные вопросы. Однако герои должны совершать подвиги!

— Но подвиги должны быть полезны — богам или людям.

— Подвиги должны быть красивы и доблестны — и это будет пользой богам, так как они любят красоту; и людям, ибо слава их рода увеличится; и самому герою, получившему почести за свой подвиг.

— Хорошо, выясним же, что есть красивого или полезного в том, чтобы убить Медузу Горгону!

— Мы узнаем, что это за существо — зверь или человек...

Раздался голос Полидекта, обрывающий спор на полуслове:

— Дорогие гости! Вы уже обсуждаете, кто идет за головой чудовища? Ибо для доказательств ее природы необходимо видеть ее голову. Так кто же этот герой?

Персей понимал, к кому обращен этот вопрос. Ему уже 18 лет, отношения между царем и его матерью охладели, царь нуждается в новой славе... Все говорит о том, что пора Персею покидать пределы острова. Подвиг, волею случая, богов или замысла царя, ставший его задачей, был ему не по душе. Он так и не увидел ничего доблестного в убийстве Горгоны, живущей в отдалении от людей. А шансы на успех представлялись ему до смешного ничтожными. Но, — успокаивал он себя, — если подвиг будет совершен, слава на его долю выпадет немалая: не просто удовлетворенное людское любопытство, но — имя победителя чудовища, сразившего многих великих героев... Осознавая все это, он вышел на середину зала и уверенно произнес:

— Я.

Жребий судьбы решит, кем ему стать — безвестным мертвецом или прославленным победителем.

Царь, умело разыгрывая удивление, воскликнул:

— Персей! Вот решимость, достойная зрелого мужа! Да благословят тебя боги на этот подвиг!

После своих слов Полидект вновь вернулся к пиршеству. Персей же понял, что отступать некуда. Нерешительность, которую за минуту до этого он сумел заглушить в себе, вновь обуяла его. Он почувствовал обреченность, и ему действительно захотелось отдаться на волю незримых богов, ибо тяжесть ответственности за поступки, которые он начнет совершать с этой минуты, показалась ему невыносимой.

***

— Вы так долго смотрите на эту картину, — раздался голос у меня за спиной. — Мне интересно узнать, что вы о ней думаете.

Я обернулась и увидела художника. Он был в костюме, черном, как фон автопортрета, который я все еще разглядывала. И я оказалась окружена тремя Давидами — настоящим, сфотографированным и тем, у кого вместо волос были змеи... А еще я жевала чипсы, и поэтому почувствовала себя немного неловко.

— Почему у него в руках голова Персея? — спросила я. — Ведь, согласно мифу, все было совсем наоборот.

Художник улыбнулся.

— Победитель здесь не при чем. Это — картина о том выборе, который мы совершаем. Мало кто замечает, что это двойной автопортрет. Но это не вина зрителей — исключительно моя неудача.

— Погодите... Вы хотите сказать, что... — я снова обернулась к картине. И правда, если обратить внимание, сходство становилось очевидным.

— И в чем смысл? — спросила я снова. — Так еще непонятнее.

— Все очень просто. Мифы хороши тем, что рассказывают нам о большем, чем просто поступки определенных людей или божеств. А здесь — здесь я просто решил восстановить справедливость. Персей — это тленное. Та амбициозная часть человека, что необоснованно претендует на вечность. Но вечности нельзя добиться, уничтожая вечное. Излюбленная стратегия человеческого вида. Одержать победу над красотой невозможно, так как она не имеет никакого отношения к тлену. Она бесстрастна, как и любой закон мироздания. Ее нельзя созидать, как это считается, можно лишь добиться ее расположения — как, например, снискать Духа Святого. И, тем более, ее невозможно уничтожить. Она всегда будет воскресать, как воскресла в этом автопортрете. Только не сочтите меня слишком самонадеянным... Но я правда думаю, что это творение мне удалось. А Персей... Персей проиграл, одержав победу. Это было его грехопадением, бросанием камней в солнце или, хуже того, в самого себя. В ту самую бессмертную часть своей природы.

Я посмотрела на картину, а потом на того, кто написал ее. Вспомнила сумасшедшую женщину из очереди в травмпункте. Случайны ли две эти встречи? И невольно подумала — стоит ли картина того? Уничтожила бы я ее, будь на месте художника? И, тем не менее, холст притягивал взгляд. Было в нем что-то магнетическое, как в «Демоне» Врубеля. И поняла, что вопрос сложный, такой, на который не хочется отвечать. Я и не нанималась лезть в чужие проблемы, даже думать о них не нанималась...

— То, что я писал Горгону с себя, — продолжил Давид, — поначалу было просто случайностью. Но потом я остался доволен, ведь, пусть и не сознательно, сделал свой выбор. Человек проиграл свою битву с Вечностью, потому что начал ее. Это есть в самых разных мифах и преданиях. Если вам удобнее воспринимать через христианские аллегории, то этот выбор воплощен в том самом яблоке, что вкусила Ева. Отринув вечность, она сделала нас теми, кто мы есть — людьми.

Художник замолчал и с интересом посмотрел на меня. В его глазах было много ума, много чего-то такого, что никак не вписывалось в мой мир. Я не нашлась, что ответить. Разве что:

— Спасибо. Это интересно.

Он вежливо кивнул, даже слегка поклонился и отошел. А дождь — закончился, и я могу снова вынырнуть в привычную мне жизнь.

***

Мне снился сон. Будто бы я сидела на берегу моря, и чайки кричали надо мной, пронзительно и тревожно. Напротив себя я видела фигуру художника, он тоже сидел на камне, а вокруг лица его вились змеи. Самого же лица не было видно, потому что головой своей он заслонял солнце. Его тело сияло, словно свет луны или словно жемчуг в ее свете. Между нами лежал щит, начищенный до блеска, но никто не отражался в нем. Я пристально вглядывалась в силуэт, пытаясь поймать его взгляд...

— Давид, это ты? — почему-то позвала я его, как давным-давно знакомого человека. Но ответа мне не было.

Потом я увидела Горгону, стоящую посреди равнины. Дули ледяные ветра и тучи пыли неслись на нее так, что ей приходилось закрывать лицо руками... От ее фигуры веяло одиночеством, и я позвала ее, несколько раз, называя почему-то своим именем. Но Горгона не слышала меня. Потому что моего голоса не было в этом мире. Она была совершенно одна, посреди равнины, против бури... Она закричала, и ветер принес мне ее слова:

— Господи, уберегший меня от пасти льва и лап медведя, ты и ныне убереги меня от рук филистимлянина!

***

— Ты идешь против меня вооруженный и со щитом, — раздался за спиной Персея голос, и он тут же закрыл глаза, приготовившись бороться — или принять смерть. Он услышал легкие шаги, приближающиеся к нему. И Горгона снова заговорила:

— Почему люди преследуют меня? Почему никак не могут смириться с моим существованием? Они тленны, и все вокруг хотят сделать таковым. Природа сыграла с вами злую шутку, создав вас лишь наполовину и заставив гоняться за призраками. Даже самые прекрасные вещи вы можете постичь лишь с помощью материи и через нее. Тех, кто приходит ко мне с мечом, я обращаю в камень. Но, по сути, я лишь довожу замысел природы до логичного завершения. Я слишком долго живу здесь, поэтому научилась вам сострадать.

Персей выронил щит, и, отвернувшись в сторону, старался не смотреть на сраженное им тело. Взгляд его упал на щит, отражавший его лицо — скорбный, опустошенный лик не героя, но поверженного. Когда он решился взглянуть на Медузу — ни тела ее, ни головы уже не было на камнях.

Мифы рассказывают, что отрубленную голову Горгоны Персей вручил Афине. Этот подвиг принес ему великую славу, и люди говорили о нем так: «Его рост — сорок локтей с пядью, шлем на его голове кругом покрыт железом, вес брони его — пятьсот мер, за его плечами медный щит, и копье в его руках весом в шестьсот мер»...