Творог

Глава 1

Стоял солнечный весенний день, и на сельском кладбище собралось много народа. Люди группами шли на кладбище либо уходили с него и, проходя мимо старой сельской церкви, торопливо крестились, повернувшись к вратам. Был субботний день накануне праздника Пресвятой Троицы, родительская суббота. Праздничная служба должна была пройти завтра, а сегодня церковь была закрыта, и люди пришли поминать умерших родственников.

Семья из пяти человек тоже направлялась на кладбище. Впереди шли пожилые мужчина и женщина, прямо за ними женщина лет сорока, и, немного отстав, двое подростков — мальчик и девочка старшего школьного возраста. Проходя мимо церкви, женщина с мужчиной перекрестились, дочь последовала их примеру, а подростки смущенно переглянулись и миновали церковь без ритуальных действий. Девочка сперва поднесла было пальцы ко лбу, но в последний момент не решилась и просто поправила выбившуюся прядь.

Вскоре они остановились возле участка с тремя могилами. Мужчина и женщина остановились, посмотрели на фотографии на памятниках и начали креститься, поминутно вздыхая. «Господи, спаси-сохрани», «Господи, помилуй» — говорили они, крестясь. Женщина, кроме того, наклонилась и начала обмахивать рукой могильные плиты и камни памятников, убирать упавшие ветки. Их дочь и внуки молча встали рядом.

— Здравствуйте, наши родные! — тихо проговорила дочь, утирая уголки глаз. — Как вы тут? Вот, Сашенька и Мариночка тоже пришли.

На участке были похоронены родители пожилого мужчины и его сын: родной брат молодой женщины и дядя подростков. Мальчик с девочкой не так часто бывали на этом кладбище, поэтому мать решила напомнить им семейные связи.

— Это мои бабушка и дедушка, вас еще не было, когда они умерли. Баба Клава и дедушка Миша. А это дядя Гена, мой старший брат, помните его?

Подростки кивнули. Их тяготила слезливая и скучная атмосфера на кладбище, поэтому они насупились и почти не говорили.

Семья присела за столик возле могильной ограды и принялась поминать. Иными словами, есть и выпивать принесенное с собой. Мужчина наливал в стопки белую жидкость из бутылки, все быстро крестились, шептали: «Царствие небесное» и выпивали не чокаясь. Подросткам для поминок наливали сок из бумажного пакета. В конце поминовения женщины быстро разложили по могилкам кусочки хлеба, пряники с конфетками, и семья собралась уходить.

Назад шли тем же порядком: впереди старшие члены семьи, за ними дочь с внуками. Когда они вышли на неширокую тропинку между рядами могил и повернули к выходу с кладбища, то увидели старушку в серой поношенной кофте, в такой же серой и старой юбке и выцветшем платке на седой голове. Она семенила им навстречу, согнув сутулые плечи, опустив голову и опираясь на палку.

— Здравствуйте, баба Галя, — сказал мужчина, когда старушка поравнялась с ними.

— Здравствуйте, — поздоровалась его жена.

Старушка не ответила и проковыляла мимо, не обратив на них внимания.

— Старая уже, не слышит, — прокомментировал мужчина.

— Да, совсем старая, а все ходит, — добавила жена.

— Это баба Галя? Ей уж восемьдесят, наверное, — сказала дочь, обернувшись вслед уходящей старушке.

— Да, совсем уже старая, — повторила женщина.

Мальчик и девочка немного отстали от взрослых и стали следить за старушкой. Та прошла еще метров пятнадцать и остановилась возле заросшей могилы с одиноко стоящим деревянным крестом, рассохшимся от старости. Она приблизилась к могилке и перекрестилась три раза, потом наклонилась, коснулась рукой земли и тяжело опустилась на колени. Встав на колени, старушка снова принялась креститься на могилку, и подростки услышали, как она бормочет что-то всхлипывающим голосом.

Взрослые тем временем уже дошли до кладбищенской ограды, молодая женщина обернулась назад и позвала:

— Саша, Марина!

— Да, сейчас! — откликнулся мальчик, и, взглянув последний раз на старушку, они с сестрой быстро пошли к выходу.

Саша и Марина вместе с матерью гостили у бабушки с дедушкой в деревне. На кладбище они приехали на дедушкиных жигулях и теперь снова уселись в машину ехать обратно. Мужчина с женой сели впереди, а их дочь с внуками сзади. От кладбища до их деревни было километров семнадцать, но машина ехала не быстро.

— Мам, а что это за баба Галя? — спросила девочка, когда они уже отъехали от села.

— Которую мы на кладбище встретили? Просто старушка из соседней деревни, — отвечала женщина.

— А к кому она приходила? — спросил мальчик. Ему с сестрой показалась очень таинственной заброшенная старая могила, на которую пришла старушка. Чья бы она могла быть?

— Ребенок вроде там у нее похоронен? — обратилась женщина к родителям.

— Да, сын ее. Умер давным-давно еще маленьким, — ответил отец, смотря на дорогу.

— А больше детей у нее нет?

— Нет, как мальчик этот умер, так больше и не было, — отвечала мать, повернувшись в пол-оборота к дочери и внукам. — И замуж она не вышла, так и прожила всю жизнь одна.

— Ох, жалко ее! — вздохнула женщина.

— Да, что поделать, судьба, видать, такая. Ни родственников у ней не осталось, никого. Изба у нее совсем старая, живет там одна на пенсию. Соседи только иногда помогают.

— Может, подвезти ее надо было? — заволновалась женщина. — Хоть у нас места в машине мало, но ничего, потеснились бы. А то как ей одной добираться.

— Ничего, доедет, — отвечал отец. — Дождется автобуса, а там уж доковыляет от остановки. Она ведь часто на могилку свою ездит. Уже привыкла.

Дальше семья ехала молча. Даже Марина и Саша не полезли как обычно в телефоны. Всем было жалко одинокую, старую бабу Галю.

******

У бабы Гали действительно был сын. История эта произошла примерно шестьдесят лет назад, когда Галя была еще молодой двадцатидвухлетней колхозницей. Отец ее погиб на войне, когда Галя была еще совсем маленькой, другие родственники тоже потерялись за годы войны, и она росла с одной матерью.

Мать ее была женщина суровая и решительная, как многие женщины того поколения. Труженица с детства, ударница в колхозе, не привыкшая давать слабины ни себе, ни другим. Мужчин после войны осталось совсем мало, и после гибели мужа, с которым они прожили лишь четыре года, надежды на личное счастье были похоронены. Да и не до личного счастья было! Только труд, только общее дело по восстановлению советской родины! Мать Гали была в этом твердо убеждена. С дочерью, как и со всеми прочими, она обходилась неласково и держала в ежовых рукавицах. Галя тоже с детства работала в колхозе, и даже в школу мать отпускала ее неохотно, только потому, что председатель строго следил за этим. «Не до учебы теперь, — любила говорить она, — работать кто будет!»

Кроме того, запретив себе быть женщиной, мать стала требовать того же и от дочери. Когда Галя вступила в пору юности, а юность в те суровые годы наступала позже, годам к семнадцати, мать начала строго следить, чтобы дочь не отлынивала от работы и не путалась с парнями.

— Непутевая молодежь пошла, все им игрушки, мы такими не были, — часто поучала она дочь. — Мы работали за пятерых, себя не жалели, поэтому и страну такую построили, и войну выиграли! А вам лишь бы лодырничать, на гулянки да на танцы. Нет, милая моя, мы вам не позволим разбазарить, что ваши родители кровью добывали! Ты думала, все даром достается? Нет! Работать надо! Мы каждый год план перевыполняли. Товарищ Сталин говорил, что советский народ призван сокрушить капиталистические реакционные страны, поэтому всей страной выполним пятилетку за четыре года. И мы выполняли! Вот теперь без Сталина совсем не то пошло, распустились все…

Сталина мать обожала до преклонения и считала высшим авторитетом во всем. При его жизни она собирала все газеты, какие могла достать, и выписывала оттуда цитаты отца народов. Теперь же горько сетовала, что после смерти вождя перестали печатать его мудрые речи. Несмотря на крайнюю бедность, в которой они жили, так что даже самые обычные предметы вроде молотка или бумаги приходилось занимать у соседей, мать купила на ярмарке большой портрет Сталина и повесила его в избе на самом виду. Когда она ругала дочь или старалась втолковать ей какую-то важную мысль, то ставила ее перед портретом, как перед иконой, и поминутно указывала на мудро смотрящее в даль усатое лицо.

Излюбленными присказками ее были: «При Сталине такого не было!», «Вот увидел бы это Сталин!», «Сталин бы такого не допустил!», «Сталина на вас нет!», «Сталин поумнее вас был и то советовался» и т. д.

Галя не была красивой даже в молодости, а потом с возрастом у нее все сильнее начала проявляться склонность к совсем не красившей ее полноте. Кроме того, она была робкой и неловкой в общении. Но все-таки лет в восемнадцать она начала обращать внимание на парней из колхоза и соседских семей. Как и все девушки ее возраста, с хихоньками и волнительным смущением она обсуждала с ровесницами знакомых парней и всякие амурные темы. Но до двадцати лет романов у нее ни с кем не было, только редкие танцы в сельском клубе и шуточки с молодыми колхозниками на работе. Несмотря на то, что мать загружала ее по полной и не отпускала бездельничать, молодость брала свое, и Галя иногда ухитрялась сбежать с подругами в соседнее село на танцы.

А в двадцать лет она познакомилась с Сергеем. Сергей был молодым механизатором, лет двадцати семи, он приехал в их колхоз недавно и сразу стал выделяться среди прочих парней лихостью и ловкостью в управлении трактором. Впрочем, эта лихость совсем не прибавляла ему продуктивности в работе, среди передовиков он никогда не числился. Внешностью он был не то, что красавец: невысокого роста, коренастый, с простым лицом и маленькими, прищуренными глазами, как у Василия Шукшина, но нравился колхозным девушкам удалью и веселым нравом.

На танцах в клубе он смело приглашал любую приглянувшуюся девицу, и ему никогда не отказывали. Как-то раз он пригласил танцевать и Галю. Гале, как робкой и забитой девушке, очень нравились такие смелые натуры, к тому же она не была избалована мужским вниманием. Но Сергей, помимо танцев, не было похоже, чтобы как-то выделял ее среди прочих девушек. А танцевал и болтал он почти со всеми.

Как-то в воскресенье, на третий месяц знакомства, Сергей, Галя и еще человек пять возвращались из клуба по домам. Назад из села они шли полями и лесами, на улице стояла темная ночь без луны. Дорогой молодежь весело болтала чтобы скоротать время, и особенно веселился Сергей. Он был немного выпивши и пребывал в самом благодушном расположении духа. Он острил с девушками, подначивал парней и рассказывал веселые байки из жизни.

Вскоре одни за другими от компании отделились две девушки и два парня, направившись парами в свои деревни. Галя осталась единственной девушкой, и Сергей впервые сосредоточился полностью на ней. Он пошел рядом с ней, продолжая весело болтать, и даже несколько раз брал ее под руку, когда они переходили лужи или овраги. Гале было очень приятно такое внимание, обычная скованность ее исчезла, и она охотно смеялась на шутки Сергея.

Молодые люди жили в разных деревнях, и вот, пересекая очередной перелесок, Сергей вдруг остановился и задумался.

— Толик, тебе дальше идти одному, а нам туда, — сказал он второму парню, показывая рукой направо.

— А прямо не ближе? — с сомнением спросил Толик.

— Нет, так ближе, я что, по-твоему, дорогу к дому не знаю. Гале тоже будет ближе до ее деревни, — и Сергей лукаво взглянул на нее.

— Ну ладно, тогда до свидания, — Толик пожал Сергею руку и ушел.

— А так точно ближе? — робко спросила Галя, когда они остались одни.

— Конечно! — усмехнулся Сергей. — Пошли.

Они повернули направо и пошли через луг по еле заметной тропке. Сергей сразу стал смелее, приобнял Галю за талию, шутки его стали развязнее. Гале хоть все еще было приятно его внимание, но в глубине души она почувствовала страх и сомнения. Вскоре за очередной рощицей показалась деревня, Галя узнала ее. До ее деревни отсюда было не так уж близко, и ей скорее было бы пойти с Толиком.

— Постой-ка, передохнем, — сказал Сергей, направляясь к высокому строению, темневшему на фоне неба. Они пролезли внутрь через щель в больших деревянных воротах. Строение оказалось деревенским сеновалом, вдоль его стен лежали высокие кучи сена, пахло прелой травой и мышами.

— Да я не устала, — пролепетала Галя, — пойдем дальше, Сереж, уже поздно.

— Погоди-погоди, сейчас пойдем, — Сергей достал папироску и закурил. — Ты иди пока, отдохни на сене, в ногах правды нет.

Галя повиновалась, хотя совсем не хотела сидеть на сене. Она чувствовала, что сейчас может произойти что-то такое, о чем ей со стыдливыми улыбками говорили подружки, и ее начала трясти мелкая дрожь. Ей даже пришла мысль, выскочить на улицу и убежать, но она тут же отбросила ее. Над ней же потом всем колхозом смеяться будут, Сергей рассказывать и насмешничать мастер.

Сергей между тем докурил, бросил бычок на пол, раздавил каблуком и вальяжно направился к ней.

— Ну-ка и я присяду, — он сел рядом с Галей и приобнял ее. — Что дрожишь, озябла, что ли? Сейчас.

Он снял телогрейку и накинул Гале на плечи.

— Спасибо, — пролепетала Галя. — Я отдохнула, может, пойдем?

— Та куда ты торопишься? — недовольно процедил Сергей. — Тебе что, со знакомым человеком и посидеть неохота? Боишься меня, что ли, али не по нраву тебе?

— Нет-нет, — быстро проговорила Галя. — Ладно, давай еще посидим.

— Только тут жестко что-то, — сказал Сергей, ощупывая тонкий слой сена под собой, — давай туда, где сена побольше.

Он встал, помог подняться Гале, и они перешли на большую кучу сена ближе к стене.

— Вот так лучше! — весело сказал Сергей, заваливаясь на сено и увлекая Галю за собой. Девушка нервно рассмеялась.

Теперь они не сидели, а почти лежали в сене, Сергей обнял Галю одной рукой и начал заливаться соловьем, как он хорошо умел. Всякие шуточки, прибауточки, анекдоты из жизни. Галя улыбалась, а он между тем все сильнее прижимал ее к себе рукой, а второй начал поглаживать то там, то сям. То на колено руку положит, то на живот, то на спину в самый низ. И шуточки его стали совсем уж наглые и сальные. Галя глупо хихикала, не зная, что делать, ей было и страшно, и неловко, но в то же время лестно от такого внимания.

Вдруг Сергей замолк, приблизил к ней свое лицо и поцеловал ее в губы. От него пахло куревом и самогоном. Галя испуганно замерла. Сергей, увидев, что возражений нет, поцеловал ее еще раз, а рука его уже без всякого стеснения шарилась по ее телу. Галя поняла, что все идет к тому самому, и ей стало совсем не по себе.

— Сережа, не надо, — пропищала она.

— Та не боись! — скоро зашептал он ей на ухо, — Все хорошо будет. У тебя, что ли, не было никого? Не боись, не в лес же идем на медведя. Не страшно это совсем.

Он начал задирать ей платье и запускать руку прямо под него. Галя попробовала сопротивляться, но слишком слабо и трусливо. Сергей понял, что уже победил, и девушка изображает лишь символическую борьбу для успокоения совести. Вот он задрал Галино платье еще сильнее и навалился на нее сверху, а верхнюю часть платья он стянул вниз так, что оголились ее плечи и верх груди.

— Не боись! — горячо шептал он ей. — Все будет в лучшем виде. Подругам потом рассказывать будешь…

Галя не заметила сколько прошло времени, когда они наконец выбрались с сеновала. Сергей оправлялся и стряхивал соломинки с одежды и волос. Галя всхлипывала и боялась посмотреть на него.

— Ну что, пойдем? — сказал он ей с усмешкой. — Знаешь дорогу? А то давай провожу. Галя молча кивнула, он взял ее под руку, и они пошли. Сергей уже не болтал как прежде, а самодовольно ухмылялся. Вскоре они разошлись каждый в свою сторону.

Когда Галя наконец пришла домой, она долго стояла у крыльца, отряхивая сено с одежды и головы, и поправляла платье, которое порвалось в двух местах.

Про этот случай Галя никому не сказала, даже близким подругам. Матери тем более. А Сергей при встречах вел себя как обычно и не подавал вида, что удивляло Галю. Она думала, что после того, что произошло между ними, они стали если не муж и жена, то хотя бы любовная пара. Какие она видела у знакомых. Ничуть не бывало! Сергей продолжал относиться к ней точно так же, как и к другим знакомым девушкам. Часто при ней принимался весело шутить с ними и делать разные намеки. А на Галю, к большой ее обиде, не обращал никакого внимания. Она пыталась несколько раз сама заговорить с ним, но делала это неумело и боязливо, так что он легко отшучивался.

Впрочем, не то чтобы он совсем охладел к ней или невзлюбил. Нет, иногда он и ей уделял внимание и принимался озорно шутить. Они по-прежнему танцевали в клубе, несколько раз гуляли вдвоем, и случаи, подобные той ночи на сеновале, повторились еще три раза. Галя уже почти не боялась и ей даже начали немного нравиться грубые ласки Сергея. На людях они никогда не проявляли свои отношения, но, видимо, Сергей похвастался перед друзьями, что было для него вполне обычным. Так что до Гали вскоре начали доходить разговоры и намеки от подруг на счет Сергея.

То, что она беременна, Галя поняла слишком поздно. С матерью женские темы она обсуждать боялась, та бы только накинулась на нее, а взрослых, опытных в этом деле подруг у нее не было. Она заметила, что у нее несколько месяцев не было женских дней, но не придала этому значения. Обнаружилось все, когда одна из подруг увидела ее заметно прибавившийся живот.

— Галка, ты что это, потолстела никак? Вон брюхо-то какое стало!

Галя вместе с другими колхозницами как раз мылась на речке после полевых работ и была в одной длинной рубахе, прилегавшей к фигуре. Она посмотрела на свой живот и смутилась.

— Да, как будто бы стал больше.

— Что это, мать тебя стала кормить наконец-то? — насмешливо спросила подруга. В колхозе все знали какая строгая и сварливая мать у Гали.

— Куда там! Все дни голодная хожу, — сказала Галя, усмехнувшись.

— Так отчего же живот такой?

— Живот такой, — вмешалась другая девушка, умывавшаяся рядом, — бывает у нашей сестры, когда она беременная ребенком делается.

Подруга фыркнула от смеха, а Галя слегка побледнела. Девушка продолжала:

— Галка, это самое у тебя было? Гуляла с кем-то?

Галя растерялась и не нашлась, что сказать, но вмешалась подруга.

— Ну-ка, чего это ты болтать вздумала! Давай, иди себе! — потом, когда та девушка ушла, тихо сказала Гале. — Галка, если в самом деле с этим Сергеем у вас что-то было, так, может, и правда… Ты это, съезди в воскресенье в фельшарский пункт, проверься.

Галя поехала к фельдшеру только через три недели, все боялась. Фельдшер была сердитая на вид, крупная женщина, лет сорока. Она уложила Галю на кушетку, велела снять белье, начала ее осматривать и щупать руками.

— Месячные давно были?

— Эм-м, не помню, вроде давно, — пролепетала Галя.

— Как это не помнишь, беспамятная, что ли?! — сердито сказала фельдшер. — Месяц, два, три?

— Вроде четыре, или даже больше, — поспешно ответила Галя.

— Понятно. С мужчинами половые связи были?

— Что?!

— Что слышала! С мужиками в половую связь вступала?!

— Д-да, — еле выдавила из себя Галя, едва живая от страха. — Но четыре раза всего. С одним. Я не нарочно…

Фельдшер усмехнулась.

— Ясно. Вставай, одевайся, — она села за стол и начала что-то быстро писать в медицинском листе.

— Я могу идти? — пролепетала Галя, одевшись.

— Иди, но можешь далеко не уходить, скоро назад вернешься. Примерно двадцать четвертая — двадцать пятая неделя беременности. Беги, обрадуй папашу.

Что делать дальше Галя не представляла совершенно. Сказать матери — немыслимо. Она со свету сживет. Но и скрывать долго было невозможно, скоро живот будет не спрятать. В итоге она решила поговорить с Сергеем, хотя это тоже было страшно.

Вечером она нашла его возле колхозного сарая.

— Сережа, поговорить нам надо.

Он оценивающе взглянул на нее. Необычный тон ее слов и какой-то серьезный вид сразу насторожили его.

— Давай поговорим, — нехотя процедил он, и они отошли подальше в уединенное место.

— Ну, и что ты хотела? — нетерпеливо спросил он.

Галя долго молчала, собираясь духом, наконец заговорила:

— Я беременна. Ребенка ношу, твоего ребенка. Недавно узнала… Вот, знай и ты. Скоро у нас ребеночек будет, сынок или дочка. И я подумала, что как бы нам дальше…

Сергей нахмурившись слушал и постреливал глазами по сторонам.

— И для чего ты мне это говоришь? — перебил он ее.

— Как для чего! — изумленно воскликнула Галя.

— А так! Для чего? Охомутать меня вздумала? Врешь, подруга, не выйдет! Я воробей стреляный.

— Я ничего не говорю, я просто… — опешила Галя. — Просто как же я теперь буду…

— А об этом раньше надо было думать. Я тебе нянька нашелся? Сама нагуляла ребенка, сама и думай теперь. А мое дело сторона. Мы с тобой расписаны? Нет. Вот и все! И не вздумай ко мне домой заявиться, а начнешь болтать среди колхозных, так тебе же хуже будет.

— Погоди, как же…

— Все! И говорить не желаю больше. У меня дела! — грубо сказал Сергей и быстро пошел прочь.

Галя так и не смогла признаться матери, та заметила сама округлившийся живот дочки и учинила ей допрос. Галя разревелась, рассказала кое-как, что произошло, и стала просить у матери прощения.

— Ах ты стерва, потаскуха такая! — кричала на нее мать. — Да тебя утопить мало, мерзавку!

— Мама, я не хотела! — ревела Галя.

— Не хотела она, а как с мужиками шляться, так это за милу душу. При товарище Сталине тебя, проститутку, в лагерь бы сослали. И было бы мало!

— Я не знала, он меня на сеновал заманил…

— Молчи, дрянь! Опозорить меня решила! Как я теперь товарищам в глаза смотреть буду, когда знаю, что моя дочь проститутка!

— Мама, прости!

— Я тебя сейчас так прощу! Так прощу! — мать схватила со стены толстую веревку и принялась хлестать дочь. Галя лишь слабо вскрикивала от ударов и прикрывала рукой живот.

В воскресенье мать встала рано утром, подняла Галю и заявила, что они сей же час едут в районную больницу. Она уже договорилась с Павлом Сергеичем, колхозным конюхом, и он скоро приедет на телеге.

Приехав в больницу, мать потащила дочь за собой в женское отделение. Зайдя к врачу, она сходу, даже не объяснив толком дела, стала требовать сделать дочери аборт. Врач растерялся от такого напора.

— Гражданочка, подождите. Это ваша дочь, так? А какой у нее срок?

— Не знаю, спросите у нее.

Врач быстро осмотрел Галю.

— Боюсь, что аборт делать уже поздно, срок слишком большой. Что же вы не пришли раньше.

Мать рассвирепела.

— Эта мерзавка скрывала все от матери! Молчала. Ух! — и она замахнулась на Галю, от чего та испуганно отпрянула. — Мне все равно, поздно ей или не поздно, делайте аборт! Впредь будет знать.

— Я же вам говорю, аборт на таких сроках не делается. Только если медицинские показания, — врач был явно растерян и смущен от поведения женщины.

— Мы из колхоза имени Кирова, я там бригадирша и ударница, нам план выполнять нужно, — не унималась мать, — А много ли она брюхатая наработает? А потом с ее ублюдком кто будет нянчиться?

— Извините, я не могу отвечать за проблемы вашей личной жизни. Аборт девушке делать поздно. Больше ничем помочь не могу. Позвольте, мне надо продолжать прием.

— Ах так! Ну, я на вас найду управу! Вредители, значит, развелись! Распустились совсем без Сталина! Ну, погодите!

Мать закатила в больнице скандал, чем очень перепугала и без того несчастную Галю. Их еле выпроводили, и они поехали на телеге назад. Мать всю дорогу пилила Галю и злобно бранила ее, так что под конец пути у ней случилась истерика.

Оставшиеся недели до родов Галя провела как в дурном сне. Мать каждый день кричала на нее, избивала и заставляла работать, не давая никаких послаблений. Кроме того, Галя работала и в колхозе, за исключением последних недель беременности. В итоге у нее раньше срока начались схватки, ее положили на сено в телегу и повезли в больницу. Роды проходили тяжело, почти полные сутки, девушка совсем обессилела, хорошо еще у ней оказался широкий таз.

*******

Галя родила мальчика, маленького и слабого. Сестра быстро показала ей младенца, хлопнула его по спине и унесла в палату для новорожденных. В грязной и темной палате для рожениц вместе с Галей, почти вплотную друг к другу, лежали еще тринадцать женщин.

Она провела в роддоме почти неделю и, несмотря на тесноту, скудное питание, крики и ругань медперсонала, который не слишком-то церемонились с роженицами, эти дни стали для нее настоящим отдыхом. За все время мать к ней даже не заехала, приходили только подруги из колхоза.

После выписки Гали из роддома жизнь ее не изменилась к лучшему. Мать ничуть не смягчилась видом внука, она даже хотела сразу погнать Галю на колхозные работы, хорошо председатель вступился. Все-таки по закону роженицам полагалось пятьдесят дней отпуска. Но попреки и брань она слышала все так же, почти каждый день.

В отношении ребенка, которого она назвала в честь погибшего отца Петром, у Гали были смешанные чувства. Когда ей показали его в первый раз, красного и сморщенного, в сердце Гали вспыхнула радость и нежность. Когда приносили ребенка на кормление, она ласково гладила мальчика по головке, давала ему грудь и целовала маленькие ручки. Но в то же время она помнила свою вину, что из-за ребенка мать теперь ее ненавидит, что она родила без мужа, и ее теперь будут все осуждать и перемывать кости. А как растить его? Сергей от нее отказался, мать помогать не будет. И она начинала жалеть, что не спохватилась вовремя и не попросила сделать аборт.

Так прошло несколько месяцев, мальчик подрастал, но жизнь Гали не становилась легче. Она измучилась из-за бессонных ночей и забот о ребенке, а ведь надо было еще работать. Хорошо хоть председатель колхоза жалел ее, позволял передохнуть, выдавал побольше хлеба, и просил посмотреть за ребенком деревенских старух, пока Галя была на работах.

Мать все так же шипела на дочь, как змея, и даже на людях принималась бранить ее по любому поводу. Своего внука она по-прежнему не любила, грозилась, что утопит или выкинет, так что Галя боялась оставлять его с ней. Даже председатель, который один только осмеливался перечить грозной женщине, как-то упрекнул ее:

— Да что ты, белены объелась, Михайловна! Почто, дочь родную тиранишь, стращаешь на каждом шагу? Что это за речи: «Утоплю твоего паразита»? По советским законам за это знаешь, что полагается? Больше, чтобы не слышал таких слов!

Сергей вскоре после родов Гали уехал из колхоза. После того разговора она с ним больше не видалась. Однако же месяца через четыре почтальон принес Гале письмо. Оказалось, от Сергея. Он писал, что уехал на целину, чтобы она его не ждала, и он ей ничего не обещал. На целине сейчас люди нужны, он там добьется положения, может, поучится, еще и в партию вступит. Также писал, что слышал о сыне, но связывать себя семьей он не может. Но если что, готов помочь и выслать немного денег на ребенка. В конце даже тепло попрощался, просил не поминать лихом, и что он о ней тоже хорошо вспоминает.

Сперва Галя обрадовалась письму, потом, прочитав все, огорчилась. Она сначала хотела сохранить письмо Сергея, но потом подумала, как бы не нашла мать, и сожгла его в печке.

В один из дней, уже осенью, когда работы в колхозе было не так много, Галя шла по деревне, утирая слезы платком и покачивая дремавшего сына. Мать снова выбранила ее и велела не попадаться на глаза. Галя думала, где бы ей пересидеть допоздна, чтобы мать уснула, а, может, и остаться где с ночевкой. Домой возвращаться ей очень не хотелось. Вдруг она услышала, как кто-то окликает ее.

— Галя, куда идешь?

Она обернулась. Сзади быстрым шагом к ней шла Надя Уварова, ее подруга детства, двумя годами старше нее. Надя также несла на руках спелёнатого ребенка и с улыбкой смотрела на подругу. Галя остановилась и тоже улыбнулась.

— Здравствуй, Надюша.

— Ты куда это идешь с ребенком? Опять с матерью поругалась?

Галя тяжко вздохнула. Надя подошла к ней и понимающе посмотрела в глаза.

— Эх, бедняжка! Если просто бродишь, так пошли со мной, я иду до бабы Глаши, давно обещалась зайти.

— Хорошо, пойдем.

Баба Глаша жила через деревню, девушки пошли по тропинке. Надя была весела и болтала о всяких пустяках, Галя грустно молчала и отвечала односложно. Несмотря на то, что они дружили с детства, Галя часто испытывала колючую зависть к подруге. Ей-то хорошо! Надя как будто всегда опережала ее во всем. Отец ее тоже погиб на войне, но кроме матери у нее были живы дед с бабкой и недалеко жил дядя с детьми, ее двоюродными братом и сестрой. Ей жилось намного легче. А когда они пошли в сельскую школу, Надя училась лучше, и ее любили в компаниях за веселый и бойкий нрав. Не то что понурую и забитую Галю.

Но самое обидное, в чем она обогнала Галю, так это в личной жизни. Надя недавно и очень удачно вышла замуж. Два года назад она познакомилась в районном городке на Волге с парнем, курсантом мореходного училища, который гулял там отпуск. У них быстро закрутилась любовь, он уехал назад в училище, и Надя писала ему туда. Через полгода он вернулся и сделал ей предложение. Она тут же приняла его, и год назад они сыграли свадьбу. В этом году молодой муж ее должен был выпуститься, у них уже рос сын Алексей, а в конце осени они уезжали на Север к месту службы будущего офицера.

А у Гали не было ничего, даже худого подобия семьи для приличия. Замуж ее никто не позвал, ребенок ее считался нагулянным, так что Гале доставались только вечные попреки матери и насмешливые взгляды соседей.

Подруги скоро дошли до дома бабы Глаши и постучались в окно. Баба Глаша была еще нестарой, энергичной женщиной, она работала дояркой в колхозе и держала собственное немаленькое хозяйство. Муж ее и совсем молоденький сын погибли на войне, но три года назад к ней переехала жить сестра, и они вели хозяйство вместе. Она с радушием встретила Надю с Галей и тут же усадила их за стол.

— Садитесь, девушки, садитесь, — хлопотала баба Глаша, — Вы и малюток принесли! Ой, какие хорошие! Сейчас принесу поесть. Надя, он у тебя ведь постарше?

Надя с Галей сели к столу. Сын Нади был совсем немного старше Галиного, на три месяца, но был сильно крупнее, щекастый бутуз. Через полтора месяца ему уже исполнялся год.

Когда девушки вошли в дом, мальчик Гали проснулся и тут же начал хныкать, а Надин Леша сопел как ни в чем не бывало. «Проголодался, наверное» — думала Галя, энергично качая ребенка. Своего молока у нее было мало.

Баба Глаша тем временем собирала на стол. Принесла кринку парного молока, пол краюхи хлеба и большую миску с желтоватым жирным творогом.

— Кушайте, родимые, кушайте. Деткам уже можно творожок? Ну и хорошо! Кушайте, — и она опустила в творог большую ложку густой белой сметаны.

Надя с Галей налили себе по чашке молока, отломили хлеба и стали есть. Надя ела неторопливо, а голодная Галя жадно, несмотря на все старания сдержаться. Надя, съев только половину своего хлеба, усадила сына вертикально, подчерпнула ложкой творога и поднесла ко рту ребенка.

— Ну-ка, Лешенька, съешь ложечку за папу… Молодец, теперь за маму, — и она стала кормить ребенка, который охотно открывал рот и глотал творог.

Галя, поспешно проглотила последний кусок хлеба, запила молоком и тоже усадила сына на коленях. Задремавший было Петя тут же начал кукситься и хныкать. Галя взяла ложку, зачерпнула творог и поднесла ко рту ребенка.

— Петя, давай, за па… за маму, — поспешно поправилась она.

Но Петя плотно сжал губки и отвернулся от ложки. Галя испуганно посмотрела с каким аппетитом ест сын Нади и попробовала снова.

— Петя, ну что ты, покушай. Творог вкусный! Бабушка Глаша дала…

Она поднесла деревянную ложку вплотную ко рту ребенка и попыталась протиснуть сквозь сомкнутые губы, но Петя изогнулся, выпростал из пеленки ручку и отодвинул ложку. А следующую ложку, которую Галя настойчиво попыталась скормить ему, он толкнул ручонкой так, что часть творога просыпалась на пол. Галя испуганно взглянула на подругу, не заметила ли она, как они почем зря переводят ценный продукт, но Надя была полностью поглощена кормлением сына. Она с гордой, счастливой улыбкой матери смотрела, как Леша открывает рот, словно галчонок, и ест одну ложку за другой.

В это время Петя извивался, отворачиваясь от ложки, хныкал и выплевывал даже те крохи, которые мать ухитрялась засунуть ему в рот. Гале было так обидно, что она с трудом сдерживала слезы. Баба Глаша подошла и посмотрела на них.

— Галя, может, у него животик болит или пеленки намочил? Сходи, посмотри, — сказала она.

Галя была рада уйти и не терпеть больше этого позора. Ну почему Надя всегда такая счастливая, даже в самых мелочах! Она вышла в сени и распеленала Петю. Подгузник из старых тряпок в самом деле был насквозь мокрым и часть пеленки тоже. Она бросила подгузник под лавку, потом заберет и постирает в пруду, и пошла назад в избу.

Но Петя не перестал капризничать и отворачиваться от угощения бабы Глаши. Скоро Галя оставила попытки, положила ложку на стол и принялась качать хныкающего ребенка, поминутно утирая слезы.

— Галь, — сказал Надя, взглянув на подругу, — ну раз твой не хочет, то Леша доест, хорошо?

И они в пару минут уничтожили все, что оставалось в миске. Надя между кормлением сына, ела творог сама, доедая то, что оставалось на дне глубокой ложки. А Галя даже не подумала, что ей можно поесть. Шмыгая носом и глотая слезы, она качала сына и иногда бросала взгляды ненависти на подругу, которая как ни в чем не бывало, весело ворковала с сыном и болтала с бабой Глашей.

Когда за столом стали обсуждать будущий отъезд Нади с мужем на новое место жительства, Галя не выдержала, порывисто встала и пошла вон из избы, коротко бросив: «Спасибо, баб Глаша, мне пора».

Пока Галя шла домой, ребенок не преставал хныкать и выгибаться у нее на руках. Она пыталась его успокоить, иногда покачивая, иногда, теряя терпение, принималась злобно трясти малыша. Может, у Пети в самом деле что-то болело, а может, он чувствовал настрой матери через ее гневный голос и грубые движения, и ни в какую не хотел успокаиваться, плакал все громче. Галя наконец пришла домой и в изнеможении опустилась на лавку. Матери дома не было. Галя вспомнила сцену у бабы Глаши, когда Надин пухляш съел весь творог, и ком обиды опять поднялся у ней в горле. А Петя все ревел.

— Замолчи, твареныш! — Галя сорвалась на крик. — Замолчи!

Петя на секунду притих от изумления, но тут же зашелся плачем с новой силой.

— Что ты ревешь?! Голодный?! А почему не ел у бабы Глаши! Свой творог, жирный, такого нигде больше не достать. Лешка ел — только рот открывал, а ты, поганец, извивался, кривился. Я там плакала, как дура, при всех. Так что теперь молчи! Слышишь, замолчи, а то убью! — кричала Галя в истерике.

Она почти бросила ребенка на лежанку, тот снова на секунду замолк от неожиданности, но тут же заревел еще сильнее.

— Ублюдок, весь в папашу! Это ты мне жизнь испортил! Правильно мама говорила, чтобы я аборт сделала. Жалко не успела! Замолчи-и-и!

Галя, не помня, себя схватила с лавки жесткие вожжи, которым они таскали снопы сена, и с силой два раза хлестнула ими ребенка. Петя тут же замолк, побелел, не в силах сделать вдох, потом маленькое лицо его сморщилось, покраснело, и он зашелся в новом приступе крика. Ручки и ножки его тряслись, на голом животике появилась багровая полоса от удара.

Галя кинулась к ему, схватила маленькое тельце и начала бешено трясти:

— Замолчи, сволочь! Замолчи, убью!

Ребенок снова на мгновенье замолк, и Галя увидела его глаза, смотрящие прямо на нее. В этом еще не осмысленном взгляде был страх и что-то еще такое, будто горькое изумление, она не успела хорошенько понять. Ребенок снова закричал. Словно испугавшись того, что она сделала, Галя быстро отпрянула от сына, схватилась за голову и с плачем бросилась вон из дома.

Вернулась она почти ночью, в страхе думая о том, что будет отвечать матери — почему бросила на нее ребенка.

— А, вернулась, блудница, — встретил ее злобный голос матери. — Опять по мужикам шлялась?

— Нет, — пролепетала Галя.

— Нет? А где была до сих пор? За ублюдком твоим я должна смотреть?

Галя обвела избу глазами, ребенка нигде не было.

— А где Петя?

— Я его в пруд бросила! А не надо было оставлять, — со злобной усмешкой отвечала мать.

— Мама, ты что! — закричала Галя в ужасе.

— Ну-ка поори у меня! — мать грозно приподнялась с лавки, на которой зашивала белье. — Я тебя так поору! В хлев я снесла твоего дармоеда, чтобы не мешался.

Галя бросилась из избы в хлев. Петя лежал на соломе в углу в мокрой холодной пеленке, он не спал и тихонько всхлипывал. Когда Галя подошла, он повернул к ней голову и жалобно заплакал. Галя взяла его на руки: мальчик был горячим, а когда плакал, в его дыхании явственно слышались хрипы. Галя прижала ребенка к себе и тоже горько заплакала.

Петя заболел и ему становилось все хуже с каждым днем. Он был горячий, хрипло плакал, кашлял и почти перестал есть. Галя хотела везти его в больницу, но мать долго не отпускала ее. Впоследствии Галя так и не смогла простить ей этого, хотя забыла все прочие обиды, которых натерпелась за жизнь вместе с ней. После смерти матери она ни разу не побывала на ее могиле.

Только на третий день Галя смога сбежать от матери с Петей на руках. Она побежала к дому председателя колхоза, тот выслушал ее, взглянул на ребенка и тут же велел послать за телегой, чтобы отвезти их в районную больницу.

В больницу Галя приехала уже поздно вечером, ее послали к дежурному врачу, и она, глотая слезы и покачивая мальчика, зашла в кабинет. Врач осмотрел ребенка, померил температуру, послушал его стетоскопом и печально покачал головой.

— Похоже у ребенка пневмония и тяжелая. Что же вы не принесли его раньше?

Галя в ответ только заплакала, закрыв лицо руками.

— Эх, ладно, что поделать. Отставляйте его в больнице.

— А можно мне остаться с ним? — спросила Галя сквозь слезы.

Врач сначала нахмурился, но, посмотрев на жалкую фигуру девушки, смягчился:

— Не полагается вообще-то. Ну хорошо, оставайтесь. Что ж поделать…

Петю отнесли в палату, а Галя осталась сидеть в коридоре возле нее. Она то и дело принималась плакать, вытирая глаза платком, иногда вставала и начинала ходить по коридору. Перед ее взором все время возникали глаза Пети, в тот день, когда она избила и накричала на него. Полные страха и удивления, словно говорящие: «За что, мама? Что я сделал тебе?»

Уже ночью она прикорнула на скамейке и задремала. Утром ее растолкала медсестра.

— У вас здесь лежит кто-то?

Галя села на скамейке.

— Да, я вчера принесла сына. Как он, не знаете?

Медсестра вздохнула:

— Не знаю, нам не положено говорить про пациентов. Вот сейчас доктор выйдет, спросите у него.

Доктор, тот самый, что принимал их вчера, в самом деле скоро показался в коридоре. Галя встала ему на встречу.

— Здравствуйте, — несмело сказала она, — хотела вас спросить. Вчера я мальчика сюда принесла, помните?

Доктор остановился, взглянул на нее, но тут же опустил глаза.

— Н-да, помню… Как вас зовут, простите?

— Галина Петровна, Галя.

— Так, Галина Петровна… К сожалению, у меня плохие новости, мальчик был очень плох… Я… — смущенно бормотал он, вдруг посмотрел в дальний конец коридора и громко сказал кому-то. — Ефим Иосифович! Подождите, я вам хотел сказать о пациентке из тринадцатой палаты…

И он поспешно ушел. Галя снова села на лавку, от слез у нее все плыло перед глазами. Примерно через полчаса к ней подошел пожилой мужчина в белом халате.

— Галина Петровна? — ласково заговорил он. — Пойдемте со мной, я отдам вам мальчика.

Петя лежал на столике, на пеленке, в которой она принесла его. Он был совсем бледным, не шевелился и не плакал.

— Он спит? — спросила Галя, подходя ближе.

Врач вздохнул:

— Галина Петровна, мальчик умер. Тяжелая пневмония, видать, застудили где-то. Мне очень жаль.

Галя, все еще не веря случившемуся, подошла к ребенку и дотронулась до него. Маленькое тельце было холодным, но еще мягким.

— Вот свидетельство о смерти, — сказал врач, протягивая ей бумажку. — Можете забрать тело мальчика. Мне очень жаль.

Галя завернула Петю в пеленку, взяла на руки и прижала к себе. Врач, видя, что девушка не услышала его, сунул свидетельство в карман ее телогрейки и ушел. А Галя с ребенком на руках направилась к выходу.

Вернуться назад ей было не на чем и она пошла пешком, плохо разбирая дорогу и часто забредая в незнакомые деревни. Но люди, видя заплаканную девушку с неподвижным ребенком на руках, подсказывали ей куда идти и долго потом смотрели ей вслед, тяжко вздыхая.