Туда и обратно

Глава 1

Знакомое каждому состояние... Пробудишься утром — грядущий день сулит течение ровное и безмятежное. Все так размеренно и привычно, и в этой обыденности нет ни малейшей оскомины, нет ни малейшего повода сетовать на скуку и однообразие. Наоборот, наполняет покойное довольство, избыток душевной теплоты изливается в лирический мотивчик, мурлыча который, радуетесь и пришедшему дню, и отдохнувшей плоти, и даже обязанности чистить зубы. А ступив за порог, сожалеющая грустинка не коснется, не царапнет сердца. Слов нет — жизнь что надо...

И вдруг благостная стезя нового дня внезапно прервется удручающим известием, и жизнерадостный настрой сменяется тягостным ожиданием навязанных обременительных дел...

Вы собрались прожить день тихо и мирно, уповая и впредь на подобный уклад. Конечно, дураку известно, что тишь и гладь, да божья благодать — не вечны, но когда там еще «рак на горе свистнет»... А тем временем исподволь готовилось посягательство на мирный сибаритский уют.

Не тайна, что ключ от невзгод заложен в конкретном человеке. Окажись вместо него некто другой, наверняка воспринял бы случившееся иначе, кому еще пришло бы в голову подводить философскую базу под обманувший надежды день.

В похожем духе рассуждал среднего роста мужчина лет двадцати семи, с фигурой еще юношеской, но стиснутый потугой на степенность. Минуту назад прямой начальник парня, Коротков Павел Петрович, спортивно-поджарый, рано поседевший из-за передряг и головомоек, доверительно шепнул Валентину...

Прошу извинить, представлю нашего героя — Валентин Спицын: инженер-конструктор, холост, образование незаконченное высшее. Впрочем, не каждый инженер с дипломом в кармане, и это ущемляет только недоучку — утыкает кто ни попадя, оттого на душе гарь неполноценности, и как не ухитряешься не загасить этот саднящий уголек.

Итак, Коротков, как бы сожалея (ну чисто по-приятельски), сообщил Спицыну: «Готовься, паря, сегодня же в командировку...» Тугого на подъем Валентина шокировало, стоило узнать, в какую даль угоняют... Вот сроду бы не ухитрился сыскать такую глушь: город Рославль Смоленской области, одним словом, у черта на куличках. На душу навалилась гнетущая тоска. Подступили обескураживающие мысли...

Но, как у каждого находящегося в воле начальства человека, в голове парня уже зародился компромисс: «Что с того, несахарный — не растаешь, люди едут и вовсе, куда Макар телят не гонял. А то ишь, какая цаца! Поезжай-ка, брат, не сетуй попусту на жизнь. Уж не такая безотрадная досталась доля, а то привык жить, как у Христа за пазухой.

Следом явились побуждения иного толка — взять да и увильнуть... манкировать невольной командировкой. Взять да отыскать хитрую лазейку, некую уважительную причину — и овцы целы, и волки сыты. А что — нельзя!..

Совесть осуждающе саднила — не годится перекладывать на других, а самому трусливо остаться в сторонке...

Инфантильная гордыня подпевала — ну и мужик выискался, негоже за мамкину юбку цепляться, испугался поц недельной командировки.

Гражданский (или еще какой там) долг, еще мизерный эмбрион спрятался, закопался во вспухшей куче хлама, наскребанных по сусекам к случаю обид.

И в диссонанс тянущему душу дискомфорту вдруг интригующе проснулась романтическая жилка. А что... — поездка предстоит дальняя, чуть ли не через пол-России, даже и заманчиво прокатиться по матушке Руси этаким кондовым способом. Представились неоглядные равнинные пространства, изредка перемежаемые лесополосой, вольный ветер сушит глаза, а в дневном солнечном мареве проплывают силуэты приземистых городков и сел. А еще попутчики, приблудные автостопом, не скрывающие заветных мыслей, да и зачем таиться, авось разминемся вовек... У иных устоявшееся нытье на негожую житуху, у других случаются душещипательные откровения, вплоть клади на бумагу. Так почему бы не поехать?.. Глупо и расточительно упустить подвернувшийся случай — порвать с повседневной скукой, отведать нови за казенный счет.

Но мерзкие путы обломовщины «тянули к лежанке» — ну и что там: новые горизонты, степной ветер... А мелочная суета просителя, подумай, сколько предстоит хлопот и обиваний негостеприимных порогов... Какая ждет бестолковая тягомотина... Надоела покойная жизнь, ну так полакай мурцовки...

Полный раздрай возник в мыслях Валентина, клубок противоречивых искушений и преткновений сводился к банальной фразе — хочется, да кусается...

С удручающим чувством неопределенности Спицын вошел в помещение технического отдела, и затаенная надежда окончательно обломилось. Глядя на заспанные физиономии сослуживцев, остающихся на месте, необязанных складывать сегодня вещички, ропщущих только на то, что по окончанию трудового дня придется добираться восвояси в битком набитом автобусе, а затем подогревать загодя сваренный супец. Валентин возненавидел эти уныло-мещанские рожи. Как жертвенный овен, отданный на растерзание бюрократическим стихиям — отдувайся за них, майся сутками, гадай, где приложить на ночь головушку — а эти тихони спокойно станут теми же ночами пускать пузыри во сне. Хороша же справедливость...

Но ничего не поделать, пришлось рассказать коллегам о предстоящей поездке. Конечно, те сочувственно улыбнулись, но тут же рассудили, что он не первый, не последний... Валентину пришлось проглотить, по сути, справедливое суждение.

— Да, так уж и быть. Придется ехать...

Спицыну только осталось стряхнуть с себя хмарь нерадения. Теперь хандру по боку, за тебя, любимого, вертеться никто не станет, выйдет себе дороже. Спицын справился о водителе, как назло, тот уехал в неизвестном направлении. Толком транспортники не стали объяснять, что и понятно... Ребята еще те мастаки наводить тень на плетень, но каждый знает, что тот не шофер, кто не калымит...

Вдруг Валентина кольнула каверзная догадка — пиликать придется за силовым кабелем, деревянный барабан скрутки одиннадцатого габарита (больше двух метров в диаметре) — уляжется ли такая махина на хилый заводской «газончик». В голове опять проявилась настырная слабина: если груз выходит за габарит, то возможна отсрочка поездки. Пока сыщут «большегрузку» — можно и заболеть на худой случай...

Валентин опять заметался. Однако на заводе найти палочку-выручалочку не удалось, увы, никто не петрил в размерах кабельных барабанов. Даже «шеф» Павел Петрович поначалу отмахнулся от Валентиновой нужды, но парень проявил настойчивость. Коротков призадумался и... и посоветовал созвониться с городскими электросетями.

Осведомленность электриков обманула затаенную надежду молодого хитреца. Главный инженер горсетей делано-оптимистично уверил, что «газон» сдюжит, мол, самим доводилось возить на таком же одиннадцатый номер, и ничего. Уповая с надеждой на противное, парень даже не обратил внимания на вскользь высказанное профессионалом опасение: «Поосторожней, потихонечку... с габаритными флажками, Бог даст, доедете...». Валентин поплелся к Короткову и нерадостно передал начальнику сущность услышанного — ехать можно.

Объявился водитель «газика». Которым оказался маленького росточка, крепко сбитый мужичок с маленьким вздернутым носиком, сморщенным лобиком, в «куфаечке» и растоптанных сапогах. Шофер вошел в отдел подобострастно, будто на аудиенцию к начальнику автоинспекции. Валентин предпочитал первенствовать, поэтому с удовлетворением отметил «затрапезность» малого и сразу же нацепил нимб благодетеля: радушно пригласил того к столу, усадил в продавленное кресло... Санька, как тот представился, освоясь, чуток приосанился и уже деловитым обликом пыжился показать, якобы в шоферском деле он тертый калач. И даже когда Валентин пояснил, что груз уж слишком громоздкий, «водила» без опаски и внутреннего сомнения уверил, что «газон» гору свезет: «Будьте спокойны, не сомневайтесь, довезем как нельзя лучше!»

Валентин малость приободрился. Человек, с которым придется делить и стол, и кров, показался в достаточной мере надежным и даже симпатичным. Потребности искать причину отказа от поездки окончательно отпала.

Валентин поинтересовался — знает ли Санька короткий маршрут до Рославля, ну хотя бы запасся дорожным атласом. Мужичок и тут не сплошал, хотя и нет у него карты, дорогу — «будь спокоен», узнает у ребят-водителей, задачка плевая... Они уже на ходу обсудили формальные детали поездки и отправились к «главному» — оформлять командировку.

Получив суточные, как и заведено веками в честном обществе, Валентин чертыхнулся на бухгалтерскую скаредность, но уж тут ничего не попишешь...

Но вот, кажется, и все... Спицын вышел за проходную уже частной персоной — птицей, свободной для полета, точнее и не скажешь.

Дома сообщение о поездке, как водится, вызвало уничижительные пересуды и профессии Валентина, и места работы, да и жизни парня — пока что непутевой и несостоятельной. Все ни как у людей, вечно «пустые» командировки, вечно ночные и праздничные дежурства, вечные хлопоты — неужели нельзя постоять за себя самого?.. (Впрочем, это отдельная тема для другого разговора). Итак, позудели, погудели, но делать нечего — смирились и дома...

Часа в четыре пополудни чистенький, сытенький Валентин прилег на тахту в надежде чуток вздремнуть, но сон не шел, на душе заныла давешняя надоедливая болячка — ох, как инженеру не в жилу предстоящая поездка. Парень ворочался с боку на бок, перебирая в недрах памяти лезшую в голову чушь, только бы отогнать невеселые мысли. Но те, растравляя душу, упорствовали. Но вот, наконец, липкая пелена дремы окутала страдальца.

Часто встречается забытье сладкое, располагающее к неге, доставляющее умиление, чуть ли не довольство самим собой. Но не таким было состояние Валентина, хотя тот и расслабился, хотя было приятно ощущать телом мягкое уютное ложе, но гнет обреченности удручал парня. Да уж, какой тут покой, когда нельзя заставить мозг переключиться хоть на время — под ложечкой так и осталась щемящая боль.

Пролежав «зажатой» колодой часа полтора, Спицын встал. Привычные занятия побоку. Разумно ли накануне отъезда читать увлекательную книгу, с азартным интересом смотреть телепередачу или прослушивать любимые мелодии?.. Голова забита насквозь другим... Валентин отыскал синий томик географического атласа, на пестром развороте европейской части России нашел заведомый Рославль и прикинул расстояние до родного города. Мысленно проследовал по очевидно предстоящему маршруту поездки, даже отложил в памяти попутные города и пересекаемые реки, так «потренировался» несколько минут. Все валилось из рук, полная апатия... С трудом скоротав вечер, Валентин опять брякнулся в постель. Да уж, какой тут полно или полуценный сон, если в два ночи затрезвонит будильник... Тоска, одним словом. Усилием воли парень заставляет себя уснуть, но ясно — сон не идет. То жарко, то холодно, то руку отлежишь, то под ребрами заломит, то еще что другое...

Чуть слышно потусторонне жужжит будильник, хочется, будь бы это греза, но явь отодвигает ленивый соблазн. И предстает «во всей красе» обступившая реальность, неприглядная до слез, постылая до зубной боли, нежелательная как понос.

Валентин, как солдату, приказывает себе трезво взглянуть на свет божий — пришел миг, когда предстоящее стало настоящим. Спицын берет себя в руки, с напускной бодростью командует: «Рота, подъем!» — и соскакивает с постели. Рано, ох как еще рано... во рту горечь, пересохло, как с похмелья, так и тянет безвольно шмыгнуть обратно в кровать.

Однако шутки в сторону! Следует торопиться... Кусок не лезет в горло, горячий чай сжигает небо... но вот, кажется, собрался. Присел на дорожку... Мать по старой доброй традиции перекрестила сына, поцеловала по-бабьи, обороняя от лиха. Ну и пошел...

Входная дверь за спиной. Обступает густая августовская тьма, свежий ветерок щиплет щеки. Постепенно ночная хладь заползает за шиворот, кожа на груди покрывается явственно ощутимыми пупырышками. Охватывает легкий озноб, окончательно изгоняя остатки сна и былой нервозности о нежданно-негаданной поездке.

Будь что будет — пожалуй, настал тот подходящий момент, когда каждый, пусть даже подсознательно, говорит себе эти отрезвляющие сердце слова — будь что будет!..

Валентин быстро дошел до перекрестка — места условленной встречи. Разгоняя судорожную дрожь, взялся торопливо расхаживать по асфальту, нетерпеливо всматриваясь в сторону подъезда машины. Но желтых всполохов фар упрямо не было видно. Тогда мужчина решил пойти навстречу, торчать на одном месте, как пугало, было глупо, разминуться здесь невозможно.

Спицын знал, как, по обыкновению, делается у них на заводе... Санька-шофер с вечера пригнал грузовик домой, что бы не терять времени даром на ходьбу в гараж и препирательство с заводским вахтером, которого еще навряд добудишься. А так, встал, завел и на ходу...

Пройдя метров триста, парень наконец различил впереди искрящуюся желтою кромку, потом послышалось отдаленное урчание автомобиля. Опасаясь, как бы Санька сдуру не проскочил мимо, Валентин вышел на середину дороги и стал сигналить рукой с поднятым портфелем. У машины включился ближний свет, водитель стал притормаживать и приглушил мотор почти рядом. Парень дотронулся до излучавшего даже носом ощутимое металлическое тепло капота автомобиля, похлопал, как бы приветствуя запоздавший «газон».

Радушно распахнулась дверка кабины, просунув портфель впереди себя, Валентин залез внутрь. Пожав руку шофера, инженер не преминул упрекнуть того в опоздании. Правда, сделал это в шутливой форме. «Начал было терять надежду, что ты вообще приедешь...» Водитель сослался на неизменные в подобных делах технические обстоятельства, якобы заливал тормозную жидкость, то да се... вот чуток и провозился, но теперь «агрегат» в полном порядке.

— Ну, тогда отчалили! — Валентин захлопнул дверцу и уселся поудобнее, газик не «Волга» или «Камаз», но и тут можно премило расположиться, правда, объемистый портфель мешает, но ничего страшного...

Проехав до ближнего переулка, шофер молодцевато развернул громыхающее авто, Валентин оценил такую осмотрительность — молодец, не стал выруливать на месте встречи, мог бы ненароком угодить в кювет. Но, видно, похвала водителю оказалась преждевременной. Мотор чихнул и заглох.

— Вот черт! — ругнулся шофер. С минуту Санька пытался завести двигатель из кабины, потом вылез наружу и остервенело принялся крутить рукояткой, мотор вздрагивал, но схватываться никак не желал.

Валентина кольнула неприятная, но в то же время каверзная мысль из вчерашнего репертуара: «Машина, без сомнения, неисправна. Взять да и сыграть на этом, и никуда не ездить...» Но парень немедля изгнал предательскую мыслишку. Тут, как раз подтверждая абсурдность людской душевной слабости, мотор заурчал. Водитель влез в кабину, естественно, стал оправдываться, перемежая речь матюками в адрес автомобиля. Но Спицын уже не внимал доводам шофера, досадливо отмахнулся — ехать, скорее ехать... Парень знал, что скорость окончательно уничтожит угнездившееся в душе внутренне сопротивление поездке, потому желал одного — движения. Автомобиль шустро тронулся. Дав «газону» разогнаться, Валентин спросил у водителя, узнал ли тот кратчайший путь до Рославля. Санька принялся словоохотливо распинаться о предстоящем маршруте... Выяснилось, что путь, увы, не тот, который Валентин вчера выискал в географическом атласе. Ну да Бог с ним, доедем...

Мелькали знакомые с детства улочки пригорода, здесь Спицын жил с самого рождения. Вот старый заброшенный парк. Стоит побывать там днем... Гигантские, в два охвата, тополя, переплетаясь кронами, образовали у подножий прелый сумрак. Там и в тридцатиградусную жару запросто окоченеешь... Ночью в парке и подавно выколешь глаза или получишь обухом по лбу. Что не говори — «разбойничье» место. Валентин улыбнулся странным мыслям, парк остался в стороне. Поравнялись с кварталом еще довоенной застройки, который и сегодня величают итээровским (до войны расселяли инженеров и дельных спецов), теперь тут преимущественно обитают пенсионеры и местная шпана. Двухэтажные вычурные строения с эркерами и лоджиями сегодня предстают виду облупленными стенами, огрызками рушащихся печных труб, обитыми вагонной шалевкой балконами, дворики застроены уродливыми сараюшками. Короче, сама неказистость, а ведь было времечко!..

Дорога влилась в липовую аллею, пучки света, выпущенные фарами, выхватывали только серебристые проплешины асфальта да клочковатую поросль чертополоха по обочине. Парень стал ощущать неотвратимые в темном однообразии ночи позывы ко сну, но уснуть, стоило начать дальнюю поездку, — тупорылое жлобство. Валентин гнал дрему прочь...

Вдруг «газик» весь затрясся, удушливо закашлял и встал как вкопанный. Каждый дурак призадумается: уж коль не заладилось с самого начала — то ли будет впереди! Попытки шофера оживить автомобиль остались тщетны, как говорится — приехали!.. Пришлось вылазить из кабины. Ночную свежесть сменил предрассветный колотун, леденели руки и стыла непокрытая голова. Коротышка-шофер пытался завести с рукоятки — ничего не выходило. Валентин было собрался подсобить, но, крутанув рукоять два раза, оставил нелепую затею — провернуть недра мотора было каторжным занятием. Осталось только удивиться, как это Санек справляется, ведь так и легко живот сорвать... Ответ один — верно, малый привычный... А Санька тем временем открыл капот и остервенело чиркал спичками, серьезно собираясь в такой мгле чинить зажигание или то, что там еще не срабатывало. Валентин взялся помочь, но воспроизводство огня оказалось бестолковым делом, Санька ничего не выискал. «Водила» опять схватился за рукоятку, упирался что было сил, при этом кляня белый свет. Но, видимо, мужик нечто наковырял в моторе... На десятой прокрутке раздался бензиновый чих, второй, третий — движок задергался, урчащее задребезжали поршни — слава те Господи!

Водитель взялся прогревать мотор, усиливая обороты, кажется, удалось... И вот поехали... Тронулись еле-еле, постепенно набирая скорость, свернули на непривычно гладкое шоссе, где дорожные выщерблины заплатали черным асфальтом. Грузовик, почуяв раздолье, полетел стрелой... спать вовсе расхотелось. Правда, стоит назвать еще одну причину — нещадный холодина принудил сжаться в тугой комок, прижать локти к бокам, втянуть шею в плечи.

Валентин как бы невзначай стал присматриваться к водителю. Тот то ли делал вид, то ли в самом деле простофиля. Санька, в противоположность уважающим себя «водилам», отнюдь не степенно крутил баранку. И вовсе отсутствовала киношная лихость, когда в старых фильмах рубаха-шофер увертывается от сыплющихся на полуторку бомб, крутит рулем, словно ручкой мясорубки. Санькина манера вождения походила на малышовую игру в «би-би», ребячья непосредственность сквозила в жестах и повадках. Водитель казался несерьезным человеком, к тому же неполадки с мотором... Александр Батькович определенно знал «сей грех», а ведь не устранил перед дальней дорогой, халатно надеясь на авось. И вот потеряно уже часа полтора. А этот вздернутый птичий носик, что также указывает на легкомыслие, нечто вроде как — держи нос по ветру... Да и физиономия — по-детски беззаботная, скрывает печать возраста. Нельзя с определенностью сказать, сколько мужику лет: сорок, не сорок, но и не тридцать — пойди тут разберись... «Однако, видать, хлебать с таким обалдуем горюшка...» — мысль о ненадежном шофере занозой вонзилась в мозг Валентина. И уже готовая перерасти в злобную досаду, отошла, едва водитель, кашлянув, взялся переубеждать Валентина в возникших догадках. Шофер нутром почуял недоверие к себе, овладевшее пассажиром.

— Ты не думай, что дали в дорогу рухлядь. Это зажигание чуток засалилось. Добраться только до главной трассы... Так раскочегарим, сам увидишь — зверь-машинка! Это движок с утра подмерз, а так приработается... — и Санька присвистнул, не находя больше слов, изъявлявших одобрение привередливой технике. Мужик, очевидно, убежден, что автомобиль наделен душой и имеет норов, как у лошадей или прочей домашней скотины. — «Газон» год как с капиталки, и уже пол-России проехал... Это он, брат, сразу чих-пыхает, потом потопит, только давай!

Усыпленный бравадой водителя, с безысходности поверив в неприхотливый нрав «газика», Валентин вздохнул свободней: «Как говорится, хозяин-барин, тому видней... Д и не дурак же тот нагольный..., коли собрался ехать, значит, уверен, что доедет. Да не первый раз шофер на дальняк ходит, если так убежден...»

Заалела полоска зари, веером разбежались с востока фиолетовые руки-облака. Насыщаясь малиновым цветом снизу, у горизонта, прежде темно-синее небо в вышине стало обретать пронзительно лазурную окраску.

— Видать, денек будет хорош!.. Вишь, как облачность очищается, а зорька какая ясная! А вон и солнышко сполна открылось, вот и день наступил, — напевно выговорил Санька, улыбнулся, кротко взглянув на Валентина, — мол, не дуй губу и не робей за машину, все будет абдемахт.

Спицыным также овладело лирическое настроение. Инженер подумал, что давно вот так — напрямую с природой не встречал восход солнца, что давно не овладевала щемящая душу причастность к родной земле, искренняя упоенность неподвластной человеку красотой.

Если без лирики... то тот восход из разряда обыкновенных, да и местность вокруг отнюдь не примечательная, а уныло скучная. Невдалеке чадила свалка, по бокам рыжие, вовсе неживописные овраги, по склонам поросшие чахлыми деревцами, — одним словом, городские задворки. Но Валентин без обиняков восхитился окружающей панорамой, облитой утренней свежестью, наполненной токами пробудившейся жизни.

Впереди показалась железнодорожная насыпь, шоссейка круто изогнулось и уперлась в опущенный шлагбаум, на котором попеременно загорались два красных фонаря, и зуммерил прерывистый звонок.

Далеко на севере показалась гусеница ползущего состава, донесся тщедушный локомотивный гудок, переездный же звонок задребезжал еще настойчивей. Парень, не отрываясь, смотрел на приближающийся грузовой поезд. В утреннем чистейшем воздухе, резонируя, гуд тепловозных дизелей вынудил завибрировать близлежащее к путям пространство. Стремясь еще больше утвердиться, тепловоз громко засигналил, иерихонская труба зычного тифона резала уши. И вот лязгающее металлом, пышущее теплом двучленистое тело локомотива стремглав вылетело на переезд. Валентин прочел в застекленной табличке под окном машиниста «2ТЭ-116» — «Фантомас», так тепловоз прозывали железнодорожники.

Тяжело прогромыхав по прогибающимся рельсам, зеленый монстр потащил в след себе кавалькаду разнокалиберных вагонов и цистерн. Колесные пары, весело крутясь, постукивая на стыках рельса, силились спеться в единый металлический хор, но стальная разноголосица очевидна даже далеко не музыканту. Вокальные способности грузовых вагонов разнятся — шестьдесят тонн нефти подзавяз и коробка автобуса с выбитыми стеклами на платформе. Там — ух-ух-ух, а тут — тк-тк-тк...

Нарастающим ревом сирены всполошил пулей летящий пассажирский экспресс. Во главе поезда ярко бордовый тепловоз, но тоже с грязным закопченным верхом. Колеса пассажирских вагонов в одной тональности пропели звонкое тук-тук, зеленый вихрь промелькнул, и наступала оглушающая тишина. Только ухваченные искусственным смерчем разномастные бумажные клочки болтыхались в воздухе, то плавно спускаясь, то, передумав, вновь ускорялись вверх.

И вдруг затишье взорвалось ревом заводившихся машин. Спицын оглянулся. За ними выстроился длинный хвост гудящих и надрывно бибикающих авто. Санькин же «газон» зловредно помалкивал. Водители из объезжающих машин, открыв дверца, раздраженно матерились и крутили пальцем у виска.

— Вот падла! — Санька вылез из кабины и стал примащиваться с голенастой рычажной рукояткой. — Щас доконаю, сволочуга!.. — шофер разъяренно вертел заводиловку, но вскоре выдохся и в припадке ярости бросил рукоятку оземь. Силы покинули мужика, шатаясь, Санька подошел к подножке и уселся, поникнув головой.

Валентин окончательно уверился — так ехать нельзя, это не поездка, а одна морока. Инженер решил — по приезду в город вернуться на завод, на такой рухляди никуда не поедет.

Несчастный шофер стал голосовать проходившим машинам. Наконец случайный тракторист сжалился, «газик» прицепили тросом к унавоженной телеге, и раскоряченный «Беларусь» потянул этакого «тянитолкая». Санька рулил и часто втыкал зажигание. Так на тракторной тяге протащились метров двести, наконец «газон» засовестился, то есть зафыркал. Санек отрегулировал тягу, пошли собственным ходом, благо под колесами уже замаслился городской асфальт.

Валентин заявил: «Поехали на завод, хватит валять дурака!» Но повеселевший водитель стал божиться, что, разогревшись на городских улицах, грузовик пойдет сам по себе, поэтому не стоит зря терять время — «газончик» будет работать как часы. Словно сговорясь с хозяином, автомобиль стал безотказно заводиться, Санька нарочно притормаживал, причем не только у светофоров, демонстрируя работоспособность мотора. Выходит — поумнел чертяка!.. Ну что поделать, пришлось опять поверить Саньке на слово... Мужичок глядел соколом: «Знай наших, не подведем!..»

Миновав пустынные улицы еще спавшего городка, выехали на автотрассу, как по линейке прочертившую свежескошенное пригородное поле.

«Газик», обретя крылья, птицею вспарил над белесой бетонкой. Валентин давно знал здешние края: кругом поля, бескрайние поля, теперь пространство уставлено рядами свеженьких стожков, выброшенных спеленатыми из чрева комбайна. Сотни, тысячи желто-золотистых копен усеяли окрестную панораму от горизонта до горизонта. Иногда попадались обгорелые проплешины, едко бросавшиеся в глаза на фоне еще не успевшей увянуть стерни. Нашлась же сволочь, балуясь или намеренно вредя, поджигала стожки — посажать бы тех подлецов, но теперь ищи ветра в поле. В Спицыне проснулась негодование к тем поджигателям, да и вообще к шпане, мешающей людям мирно жить. Самого парня уголовная шушера не обижала, уж так сложилось: Валентина не били в подворотнях, тем паче не подставляли финку-лисичку к горлу. Не обкрадывали — пока обошлось, а обойдется ли впредь, вот в чем риторический вопрос... Злоба, вскипевшая в сердце, выветрилось не сразу... Но, как известно, дорога быстро лечит дурное настроение.

Начались незнакомые места. Быстро проехали вытянутым вдоль дороги зажиточным селом. Там уже вовсю кипела деловая жизнь. В палисадниках и на огородах копошились труженицы-бабы. Ребятишки с удочками веселыми группками поспешали на речку. По проселкам тарахтя во всю ивановскую сновали юркие колесные тракторы с прицепами и без оснастки. На автобусной остановке сбилась пестрая толпа мешочников, видимо, собравшихся торговать овощами на городском рынке. Затем проехали мимо добротной деревянной церковки, выкрашенной в ядовито зеленый цвет, только маковка да согнувшийся крест сверкали лимонной желтизной. У провисшей церковной калитки стояла жиденькая людская стайка. Старушки в шерстяных платках, и два ветхих старичка, оба в осенних пальто, верно, староста и регент хора... «Хотя Бог их знает?..», — мелькнуло в мыслях Валентина. Миновали сельское кладбище, заросшее сочными, похожими на тропические растения кустами, скрывавшими вросшие в землю кресты с двухскатными кровельками.

Потом начался необъятный, давно неухоженный сад. Виднелись кудлато разросшиеся яблони с заморенными плодами, там же топорщились поросли кленов и тополей. Конечно, садовые междурядья не пропахивались, плодовые деревья по пояс заросли осокой, пыреем и мясистой сурепкой. Нет-нет, да и мелькнет сквозь зелень светло-шоколадный бок теленка на поводке из размочаленной веревки. Один бычок вышел на обочину дороги, стоит и натужно мычит, задрав корноухую головенку — может, хочет пить, может, пчелка укусила или еще кто напугал.

За брошенным садом потянулись неказистые кустарниковые заросли. Кустики вырастали на глазах и вскоре преобразились в дубовую рощу. Кряжистые дубки-погодки раздольно разметались по пологим склонам прибрежных холмов речушки. Плотная листва деревьев еще сохраняла густой летний окрас — дуб до заморозков будет стоять зеленым. Как здорово, будучи на дружеской вылазке-пикнике, расположиться на полянке, утаенной вот такими справными дубками. Вдыхать тягучий могутный дух, зная, что эти бравые ребята встретят (коли люди не станут вредить) двадцать пятый век, а иной — Бог даст и четвертое тысячелетие. Только подумать, а!..

Дубрава, подступая к дороге, стала редеть, сквозь мускулистые стволы засинела гладь воды, тихая заводь-пруд, прибрежная куга даже не вздрогнет во сне. На песочке прикорнули рыбаки. Какая благодать — запахнувшись в походный плащ, покуривая одну сигаретку за другой, наблюдать за поплавком, чуть колеблемым легкой волной. И мигом среагировать на малейшее его подергивание, если разом уйдет в воду — наверняка прицепился карась в ладошку. Поистине — тихая страсть заключена в рыбной ловле. А как здорово возвращаться домой с бидончиком, наполненным зеленоватой водицей и снующими там упругими рыбьими тельцами. Как славно открыть крышку и вдохнуть запах пруда и рыбы. А когда выльешь содержимое в тазик, рыбки бешено забьются, разбрызгивая кругом воду с частичками планктона, выцеженного из рыбьих жабр, накопленного за время томления в тесной посудине. А если в доме живет кошка, еще забавнее котенок — зверюшки осторожно лапкой пробуют воду, кружат вокруг тазика, норовя без лишнего труда завладеть рыбкой. Ан нет, та так легко в коготки не дается... Но вот котик осмелел, уже не пугаясь вымокнуть, выхватывает рыбку и удирает с добычей куда подальше в опаске, что станут отымать «стыренный» улов.

Пруд и теплые воспоминания о рыбной ловле остались позади. Опять потянулись поля, вдоль дороги зашелестели молоденькие березки из полос снегозадержания. Такие посадки, прочертившие колхозные угодья, уходят за горизонт, а иные уже превратились в высоченную зеленую стену. Шквальный ветер с разгона, ударившись об нее, быстренько теряет раздольный гонор, становится паинькой.

На горизонте засинела разрастающаяся полоса лесного массива. Валентин знал — этот лес считается отрогом непроходимых, сказочных Муромских дебрей. А еще раньше, во времена былинного Ильи, эти леса образовывали единый массив со знаменитыми брянскими чащобами. Определенно, намеченный путь проляжет и через те — «партизанские» места. Вот и «связующая нить», — Валентин мечтательно улыбнулся... «Газик» въехал в сосновый подлесок, высаженный по струнке. Однако, нарушая строгие колонны сосенок, в междурядьях притулились начавшие желтеть осинки и березки. Лиственные гостьи в чужом бору так осмелели, что, позабыв скромность, стали обгонять в росте окультуренных хозяев. Наверняка в эту пору в еще тонкой хвойной подстилке вывелись гладенькие грибы-свинушки — срежешь плотненькую ножку, срез тотчас начнет темнеть-темнеть и станет дегтярно-коричневым, запах же — мягкой лесной прели. А потом, засыпая после удачной «грибной охоты», в глазах долго-долго будут мельтешить маслянистые, тугие шляпки россыпи грибов — грибная феерия.

Тем временем подлесок сменился густым темным бором. Березкам и осинкам отводилось место уже во втором эшелоне, в тени местами пожухлого зеленого шатра, под кронами сосен, вымахавших в поднебесье. Стройные корабельные стволы обрамлены понизу обломанными ветвями, видны (Валентин представил себе) стреловидные насечки для сбора сосновой смолы — живицы. Янтарная душистая патока вспенившимися ручейками стекает в железные ржавые конусообразные кулечки, приколоченные под надрезами. Встречаются уже переполненные воронки, живица, оплывая края железок, как воск свечи чашу подсвечника, крутым сгустком шмякается оземь в прелую хвою. Местами спрессованный игольчатый слой сменяется вьющимся ковром кустиков черники и брусники с синенькими или красненькими бусинками ягод. А изредка поглядывает фикусно-сочными листочками целебная трава со смешным названьем «медвежье ушко» (толокнянка). Валентин ощутил, будто в яви, как благостно погрузить руки в живую мягкую поросль, срывая одну ягодку за другой, отведать кисловато-терпкую сласть, стискивая зубами упругие бисеринки крохотных семян. Здорово, устав блуждать по лесу, развалиться на пружинящем стебельками «матрасе», упоенно вдыхая окрестный хвойный аромат. А еще он любил смотреть на верхушки лесных исполинов... снопы солнечных лучей, рассекая кроны сосен, заставляют щурить глаза и мир предстает в золотом сиянии. А уж вовсе, за счастье... — услышав отрешенно-одинокую дробь дятла, отыскать саму птичку в красной шапочке.

Неожиданно лес раздался в обе стороны, в возникшем прогале холодно засеребрилась речушка, по берегу заросшая густым тростником. Початки рогоза — шершаво-коричневые чижики походили на детского плюшевого медвежонка (сохранился у Вальки такой). И опять представилось, как у заболоченного затона криво извивается ствол исковерканной ненастьем ольхи. Коряга распростерла обглоданные ветрами щупальца, оглашая вокруг: «Путник, не ходи сюда — здесь ждет погибель...» Взаправду, заметив такую кикимору на пути, суеверно обойдешь то место, хотя и не веришь сказкам о нечисти, обитающей в трясинах и омутах. Узенькое русло речки на изгибе перекрыла нерукотворная запруда из упавших стволов и корявых пней, вода переливалась каскадами, шумно бурлила, делая преграду еще прочней, а поток еще стремительней. Однажды весной смоет плотинку, и летом подернется народившаяся лагуна ряской, и зацветут кувшинки, образовав стойбище лягушек, извещающих странника слаженным кваканьем. Проехали и лесную речушку. Опять бетонку обступили стройные ряды сосен, иногда прерываемые просекой с колеями песчаных проездов. Редкая машина сворачивает в лесное чрево, а как здорово бы взять да и завернуть, испытывая судьбу... И остаться вовек в сосновом царстве...

Вкатили на виадук, тяжело повисший над «железкой», Валентин скользнул взором вдоль блестящих рельс, сужающихся к горизонту. Там, на востоке, родной дом. Внутри что-то екнуло, и даже возникла зависть к машинисту, направляющему поезд к узловой станции. Час-полтора спустя, покинув депо, тот окажется дома...

Лес закончился, опять расстилались бескрайние выкошенные поля, прорезаемые только посадками для удержания зимних снегов.

Глава 2

Да там, позади, на востоке, родной дом...

«А сколько было этих самых родных домов?..» — подумал Валентин.

Первый не запомнился по малости лет. Врезались в память только зловещие огненные языки над крышей и в окнах двухэтажного строения. Малыша, завернутого в одеяльце, несут прочь от пожара. А крошка, высунув наружу головенку, оглянулся и навеки запечатлел в себе этот ужас. Малютке тогда сравнялось годика два.

Сгоревшее помещение снесли, жильцы с полгода жили в местной школе — массивном здании довоенной постройки. В те годы власть действовала куда оперативнее, еще жив сталинский задел... Дом быстро отстроили заново, только теперь тот стал одноэтажным — четырехподъездным бараком. Но площади и планировка квартир для семей остались прежними.

В этом новом жилище прошло раннее детство мальчика. Поселились в первом подъезде, окно единственной комнаты оказалось с краю дома. Перед оконцем имелся маленький палисадник, не скрывавший постоянное мельтешение прохожих, что огибали квартал, срезав путь по дворовым территориям. В подъезде размещалось четыре квартиры (с кухнями — на две смежные). В первой жили Валька с матерью и бабушкой, рядом, во второй маленькой комнатенке — паренек Вовка лет на пять старше (оттого не бравший малолетку в приятели) с матерью — теткой Клавой. Однажды мальчик нечаянно зашел в соседскую комнату и, к удивлению, увидел сидящего на кровати чужого мужика в белых кальсонах и сорочке. Потом этот человек парнишке больше не встречался.

В общей кухне на не растапливаемой кухонной варочной плите стояли две керосинки. Когда, случалось, бабушка жарила карасей на сковородке, Валька представлял, как в арабской «Сказке о рыбаке» подобным образом поджаривали заколдованных людей, подданных окаменевшего наполовину принца. Мальчугану делалось не по себе, но уже за столом в комнате — хрусткие лакомые карасики подчистую выветривали страшную сказку из головы.

Дальше в подъезде, через коридор, имелось еще две квартиры. В большей двухкомнатной жила семья Шапкиных. По обыкновению в то время: муж работяга, жена — домохозяйка. У них росли три девочки, младшая Варька, на три года старше Валентина.

Валька уже в младшем детсадовском возрасте знал, чем отличаются письки девочек и пиписьки мальчиков, но впервые лицезреть сокровенную девчачью плоть довелось у Варьки. Бабушка часто ходила посудачить к тетке Марусе и брала внука прицепом с собой. И вот однажды недавно выкупанная в корыте девочка полураздетая сидела на кровати, туда же подсадили и гостя. Варя нечаянно раздвинула ножки, и паренек вблизи у собственного носа увидел лепесточки половых губок. Вот ведь гад! Валька сказал об этом Варьке, но та стала кокетничать и даже уточнять, что он там все-таки разглядел, повергнув мальчугана в полный конфуз.

С этой семьей у него связано много самых теплых воспоминаний, которых нет смысла пересказывать. Важно одно, семья жила бедно, как правило, питались одной картошкой с килькой, но радушно приглашали Вальку отведать не хитрую пищу. Валька донельзя любил это неприхотливое угощение. За что мать часто ругала бабушку, что та потворствует потчевать ребенка грошовой дрянью.

Кстати, бабушка, помнившая Войну, когда вечером не было матери, предлагала мальчику отведать тюри. А малыш обожал эту мурцовку. Брался черный хлеб, резался репчатый лук, еще добавлялась соль и подсолнечное масло, состав разбавлялся водой — настаивался, и тюрька готова. Мать же, узнав у сына, не умевшего еще держать язык за зубами, об этих кулинарных экспериментах, опять же ругала бабушку, но та не отступала и через месяц опять готовила тюрю на двоих.

Четвертую квартиру в подъезде занимали Тетюхины: возчик Егор с женой Груней и дряхлым дедом Яшуном, которого мальчик сызмальства боялся. Дети Тетюхиных, став взрослыми, поразъехались. Старший сын Федор — авиационный техник, проходил службу в Саратове, летом с женой и маленькой нарядно одетой девочкой приезжал в гости к родителям. Окрестные бабы, шутки ради, прочили Валентина в женихи той куколки, что мальчику нравилось. Но главным здесь было — «военный... офицер» — сладостно притягательные для Вальки в те времена слова. Кстати, возчик Егор носил армейские обноски сына и говорил мальчику, что сам тоже бывший офицер, а мальчуган наивно верил. Так вот, Валька еще тогда твердо решил, что непременно станет военным человеком. Играя, мальчик нацеплял на плечики рубашек колючки репьев, словно звездочки на погонах, и ретиво маршировал на лужайке за домом, считая, что скрыт от людского взора. Но соседи, конечно, видели эти «экзерциции» и рассказывали о такой добровольной муштре Валькиным близким.

Когда мать съехала из квартиры с новым мужем, Валентин еще года три прожил с бабушкой, но теперь спал на материной кровати, и вечерами подолгу слушал радио. Черный дерматиновый рупор висел как раз над изголовьем. По нему мальчик услышал о полете Гагарина. Правда, окружавшие ребенка люди в большинстве малограмотны и поначалу считали, что человек полетел на Луну. Еще паренек часто слышал, как мужики говорили о политике, мало что понимая в таких спорах. Но имена Маленкова, Молотова, Кагановича крепко запали в память мальчишки. Сталин, хоть тогда и умерший, непререкаемо оставался вождем, а вот Хруща-Кукурузника народ открыто ненавидел.

Случалось, мать брала Вальку ночевать в полученную с мужем крохотную комнатушку (бабушка не приветствовала то новое замужество — мужинек «любил заложить за воротник»). Валентин даже знал тамошних ребят... Но приятельской компании с ними, как в бабушкином доме, — увы, не получалось. Теперь Валентин понимал, что в том доме жила одна босота, и те ребятишки отъявленные голодранцы, в отличие от него — ухоженного мальчика в чулочках и коротких штанишках с бретельками.

Вскоре у него появился маленький братик, а через два года мать с отчимом построили себе дом — литой, из шлака, и Валентин переселился к ним, бабушка же стала приходящей к братику няней. Потом отчим стал сильно пить, и паренек опять стал жить на два двора: то у бабушки, то у матери. Мальчик уже ходил в школу, так продолжалось лет до четырнадцати. В конце шестидесятых бабушкин барак пошел под снос, жильцам предоставили благоустроенные квартиры в другом микрорайоне, но бабушке, по-прежнему исполнявшей функцию няни-сиделки с чадами дочери, пришлось разменяться на утлую довоенную «фатеру» поблизости. Когда мать все-таки покинула горемычного мужа, они втроем переехали опять к бабушке.

И уж когда Валентин пришел из армии (отчим к тому времени скончался), произошло обратное переселение — уже с бабушкой в пустующий дом, а старушкину жилплощадь держали в резерве, про запас... В этом (собственном) доме Спицыны-Куницыны живут по сей день.

Эти воспоминания огрызками киноленты проскочили в мозгу Валентина. А за стеклом кабины развертывалась примечательная панорама церковных сооружений, судя по прочной каменной ограде — бывший монастырь... Белокаменный шатровый собор, смахивал на церковь в Коломенском, вокруг него, как грибы-боровики, выкрашенные облупленной известью, крепко стоят на земле постройки с малюсенькими окошками: трапезная, келейные корпуса, дом настоятеля. Валентину захотелось осмотреть запустелую обитель, но постеснялся попросить шофера об одолжении. Парень понимал, что водитель сочтет такое желание неуместным в дороге баловством, да и не поймет — к чему такая прихоть... Попроси Валентин тормознуть у винного ларька, шофер бы безропотно остановился, соблюдая для себя «сухой закон». Но вожделение пассажира, разумеется, одобрил бы, да еще бы и крякнул с сожалением, якобы — хороша, зараза, но дороговата. Валентин с чувством понесенной утраты оглянулся на проплывший мимо величественный храм с гордо сидящим на маковке почернелым крестом.

Началась Рязанщина — древние русские земли, видевшие и монголов, и опричнину, и ратные сборы Петра. Этот старинный край выпестовал самого искреннего русского поэта. Лет десять назад Валентин, чтобы понравиться одной «литературной» девочке, выучил наизусть нехрестоматийного «Черного человека».

К слову сказать, и чернозем закончился, да и панорама снаружи изменилась — вошло нечто неуловимо-чужое, уже не как в «родных палестинах». Местность слегка всхолмлена, деревеньки стали голей, уж нет «райских кущ» в палисадниках, да и листва на деревьях пожелтела. Очевидно, у парня взыграл этакий «местечковый шовинизм», вероятно, слишком предвзято отнесся к явившемуся пейзажу. А собственно, явных различий-то и нет... Дома, поля, деревья — те же, да и немудрено, отъехали, вовсе ничего — сто километров ерунда по российским масштабам.

На косогоре показались контуры сонного городка. Михайлов — так сообщал синий указатель с облупившимися белыми буквицами. Не доезжая до города, случилась развилка: сама трасса шла прямиком на Москву, влево дорога на Тулу, вправо — на Рязань. Вопреки ожиданию Валентина, «газик» сошел с московской трассы и свернул на тульскую. Санька пояснил: «Не к чему катить до столицы, поедем коротким путем...» А как хотелось промчать по бетонке «Каспий» до «белокаменной», пусть даже до «кольца», но только вдохнуть воздух Москвы, ощутить себя чуточку москвичом.

Михайлов остался по левую руку... Русским «автобанам» присуще высокомерное отношение к городам, лежащим вне строго проложенного курса. Вот и Михаилов обойден с тыла — само собой, тут главенствует здравый смысл, но, ей-богу, обидно вот так проскочить мимо города, ничегошечки там не узрев. Следующим по курсу — числился Новомосковск.

Проехали стелу — границу областей. Началась Тульская губерния — земля Куликовской битвы, место славы Дмитрия Донского. Здесь родина «Батюшки Тихого Дона», говорят, тот берет начало в природном парке Новомосковска, жалко, не удастся постоять у истоков могучей русской реки, удостовериться лишний раз, как всякое начало слабо и беззащитно...

Что это такое возвышается вдали — неужели угольный террикон? Ну конечно — новомосковский уголек... Валентин с любопытством взялся рассматривать незнакомый горняцкий край. Проехали мимо дымящейся горы отработанного отвала, потом подернутые серыми облачками конусы пустой породы стали попадаться чаще. Шоссе петляло между ними, став чисто «промышленной» дорогой, пытаясь угодить каждой из шахт. Двухэтажные здания из красного кирпича — шахтоуправления, специально выстроенные вдоль шоссе, поражали изысками дореволюционной архитектуры. Безудержная эклектика сочетала и замысловатый модерн, и строгий ампир, и рельефную, стреловидную готику.

Да и прилегающие окрестности под стать — много пышной зелени в парках и скверах, у контор встречаются даже фонтаны со скульптурными фигурами. Но вот беда, тут же неподалеку снуют замурзанные тепловозики-ЧЕМки, петушино покрикивая у многочисленных шлагбаумов переездов. Случается, путь автотранспорту преграждают «опереточные» составы из двух-трех вагонов, впрочем, не вызывая раздражения, сцепки напоминают детскую игрушку — сборную «железную дорогу». Над этим красно-зелено-шлагбаумным царством сурово громоздятся бурые терриконы, попыхивая сизым дымком. Великаны то загромождают небосклон, то неотступно следуют по пятам, а упрямая дорога петляет в поисках выхода на вольный простор.

Но вот внезапно обнаружило себя городское предместье. Пригороды Новомосковска так же зелены, но до странности безлюдны. Дорога, обнаглев, не сворачивая, катит в гущу городских недр. Славненько, можно, наконец, поглазеть, поразвлечь себя картинами чужой потаенной жизни. Из кабины грузовичка открываются такие забавные уличные сценки, что так и просятся быть заснятыми на фото.

Но, пожалуй, «запечатлеть» стоило прежде самих бедолаг-путешественников. Санька заблудился в незнакомом месте. Ехали, ехали, стараясь не проглядеть дорожный указатель, но, как и положено ротозеям — прозевали. Стоило бы остановиться, узнать точнее дорогу, но упрямый водитель, полагаясь на испытанную временем интуицию, кружил и кружил в глухих переулках. Ну и плевать на него — делопута, пусть катается — самому выйдет дороже.

Валентин же решил насладиться видами незнакомого города, сочетав туристический азарт с любознательностью. По натуре малый считал себя урбанистом, интересовался развитием стилей городской архитектуры, а еще больше любил погружаться в укромные «ветхозаветные» уголки, наполненные памятью прошлого, осколками давно ушедшего мира.

Злодей Санька завез бог весть куда. Ряды стандартных хрущевок образуют уютный спальный квартал. Улицы и переулки утопают в поросли чахлых березок и топольков. В палисадниках, огражденных обглоданным штакетником, растут цветочки. На лавочках у подъездов, как и везде по России, сплетничают старушки. Одним словом — тишь и гладь, да божья благодать.

Остается только расслабиться... Кружим не то в центре, не то по окраинам. Новомосковск оставляет неприглядный осадок стремительно разбухшего поселения без дореволюционного центра — стержня, которой рождает у путешественника интерес и восторг. Но, возможно, это заблуждение — город наверняка выскользнул из рук, закрылся безликой гопотой, не удостоил мимолетного гостя внимания. Да и водителя нельзя винить в том... Но вот, кажется, шофер решил исправиться...

Санька остановился возле обшарпанной заводской проходной. Собралась кучка тамошних завсегдатаев-бездельников, общими усилиями на пальцах доброхоты разъяснили водителю, как выбраться из этих дебрей. Свернув в улочку, застроенную двухэтажными домами-коттеджами в немецком стиле, «газик» оказался словно в нетронутых войной кварталах старого Кенигсберга — нынешнего Калининграда. Вокруг чинно и благостно. Тротуары и дорожки выложены брусчаткой, заборчики с кованными решетками, у каждого дома аккуратные кусты сирени и даже местами вечнозеленые туи. Того гляди, вдруг выйдет на крылечко чинная немецкая фрау и на хохдойч позовет сыночка обедать: «Paul geh schnell zum Abendessen nach Hause...»

Но вот наконец эта Strasse или Gasse (как кому хочется) вывела на обсаженную крепкими липками аллею, влившуюся на повороте в долгожданное шоссе. Водитель облегченно, в голос, вздохнул, увидев синий дорожный указатель «На Тулу». Но Новомосковск упорно не желал расставаться: вдоль шоссе тянулись недостроенные цеха, мехколонны, строительные участки, склады потребительских союзов... В завершении кавалькады промзоны промелькнула автозаправка. Ну вот... и прощай, Новомосковск!..

Пока ехали до Тулы, водитель стал подробней «раскручивать» собственную жизнь... Начало рассказа — неурядицы по работе мало впечатлили, но дальнейшее повествование заслуживает внимания.

После армии Александр года три работал кондуктором на железной дороге, по дурочке втесался в темную компанию, вскрывавшую контейнеры, простофилю осудили, дали пять лет. Пришлось отбухать в зоне от звонка до звонка: не блатовал, но и в почете не ходил, как говаривали старые зеки — протопил полный срок рогалем. Освободившись, мужик вернулся домой, еще оставалась жива мать. Отец же умер месяц спустя после суда над сыном — не выдержало сердце у бывшего фронтовика. Санька чувствовал, что отец доискивался — на какие такие шиши чадушко пьянствует с дружками, но не успел разобраться — сынка посадили раньше. Парень винил себя в смерти отца, но не вешаться же в самом деле... Что сделано — то сделано...

Оставалось смириться с судьбой и начинать жить по-новому. Оформился работать чернорабочим в «ре-ре», так тогда простонародье называли службу дистанций пути на железной дороге. Работенка, по правде сказать, не из легких (ворочать ломом шпалы и рельсы, долбить кирками и кувалдами мерзлый грунт), но денежная. Александр малость оправился, теперь следовало жениться — давно пора. Да вот закавыка: парня считали невзрачным, вдобавок шлейфом шла дурная слава — «сиделый». «Вот ведь прилепилась вечным репьем — не оторвешь...» Девки обходили стороной, даже знаться не желали. «Свою нужду» он справлял с безмужними «ререшницами», на которых клейма негде было ставить.

Санька малый, не гордый, ну что же теперь выходит — свататься к завалящей перестарке?.. За дело ретиво взялась еще бодрая мать. Саньку окрутили на дочери одного стрелочника, тоже засидевшейся в девках. Тот стрелочник, держал поросят, считался в народе богатеем, однако приданного у Натуси (так называли жену) оказалось — кот наплакал. Маманя охала — как же можно так, просчитаться, не иначе бес попутал... Но сынок не горевал, они с Натусей быстро пообвыклись, на душе у парня, ставшего семейным человеком, сделалось спокойно и ровно. Мужик приобрел цель в жизни — чтобы «было не хуже людей»...

Увидав стоящие вдоль дороги деревянные срубы, водитель вспомнил, как строил собственный дом. Одно замечание: домашние — мать и младшая сестра (тоже вековуха) изначально невзлюбили Наталью. Словно сговорившись, бабы постоянно травили девку (да и самого Саньку в придачу) — то не так... это не эдак... Обзывали Наталью лежебокой, коровой, безмозглой дурой... По правде сказать, молодая отроду не слишком смышлена и расторопна, к тому же смертно боялась свекрови и языкастой язвы золовки. Начни молодуха справлять дела по хозяйству, те вечно стояли у нее над душой и только ждали оплошности невестки. Высмеивали каждую промашку, нещадно раздували такие ляпы перед мужем, короче говоря — намеренно стравливали молодых. Санька, было, заступался за жену, но пошла такая склока, что мужик решил обзавестись личным жильем.

К тому времени Натуся уже ждала ребенка. И вот, отвоевав участок под застройку, Александр стал свозить под забор матери отслужившие век шпалы, глыбы кирпичной кладки из-под снесенных старинных путейских будок, длинные жерди, выписанные за самогон в лесничестве. Да мало ли еще чего мужик привозил, где умыкнет, где так отдадут... За осень и зиму нужно было запастись стройматериалом, каким только возможно...

Весной Наталья родила мальчика — как по заказу, атмосфера в доме изменилась коренным образом. Внучек пришелся по сердцу бабке, золовка же затискала племянника, но Санька остался тверд — строиться... и ни каких гвоздей...

Помощников у него не было. Жена после родов прибаливала, мать старушка, а сестре — хоть бы хрен по деревне, но парень не унывал.

— Я тогда молодой был, — говорит Санька. — Горел огнем. Приду с работы и сразу в наш закуток, посмотреть — как там наследничек... Хотелось только на него взглянуть, и усталость как рукой сымает. Пожру — и до полуночи, а летом и больше прихватывал, вкалывал на постройке. Сам фундамент выложил, сам шпалы пилил и замки в них вырубал, правда, ребята с путей приходили, чтобы венцы поднять, а остальное — один. Главное, утомления не чувствовал, как заводной работал, тут думать об устали некогда, знай только поспешай.

Дом получился на славу! Крышу пришлось покрыть толью, а остальное вышло по первому сорту! Внутри стены под штукатуркой — и террасочку, и сарайчик сварганил. Когда закончил работу, взглянул на сработанное и не верится, что эту махину сам сделал. Один сделал, скажи кто раньше, что способен на такое, — ни за что не поверил бы... Вот что значит — цель поиметь... Мне в радость стройка вышла... когда уже и топором ворочать невмоготу, вспомню о сыне, представлю маленькие пухлые ручонки — и как кто силы в тело вольет... И так славно делалось, так здорово, как сроду в жизни не ощущал — и раньше, и потом... Вот, таким путем, считай, меньше чем за год, и построился... И живу теперь там же — пристроечку сделал, крышу капитальную, сарай с погребом, террасу просторную приделал... Барские хоромы, а не дом!..

На подъезде к Туле показался «Курган воинской славы» (так назвал этот мемориал водитель) — крутой насыпной холм, возможно, даже и озелененный террикон, на вершине которого установлен гигантский блестящий штык, призванный стать обозримым даже за горизонтом. Вдоль трассы зачастили красочные баннеры «Тула — Город Герой». Помнится, к слову заметить, в Поволжье и на Урале тоже встречается много подобных призывных реплик, типа — «Урал — опорный край державы!».

Санька приумолк, внутренне собрался и с натугой вымолвил, что его отец в сорок первом воевал в здешних местах, когда наши сдерживали немцев на подступах к Москве. Зная уже, что водитель винит себя в смерти отца, не снесшего арест сына за кражи на железке — я не стал лезть к водителю с причитающимися по такому случаю вопросами.

Опять, как назло, сработал «закон подлости» — объезд... Однако чего возмущаться, разве Новомосковск не явился примером разумности прокладки шоссейных трасс в обход города. Но на Тулу-то уж давно хотелось посмотреть, ну хоть краешком глаза... Часто слышишь — Тула, Тула... а вот увидеть воочию — не повезло.

Шоссе спускалось с высоченного бугра, внизу, спрятанный холмами, лежал «таинственный» град, в центре сине-зеленого марева перевернутым гвоздем крутился в окрестной панораме соборный шпиль. О полумиллионнике напоминало обилие разномастных придорожных заведений, вынесенных за городскую черту, предположительно, по причине сарайной архитектуры и неряшливой антисанитарии. Но это так, шутка... Для нарождающегося в России бизнеса — нет таких причин, вопрос только — цена услуг чиновника...

Ехали, ехали и встали в уснувшей дорожной пробке, как говорится — ни тпру, ни но...

Шофер отправился узнавать, что к чему, да и пассажиру затекшие ноги следовало размять... Стоянка оказалась зажатой пологими лысыми холмами, между ними тянет сухим жарким ветром, будто в степях между Волгоградом и Оренбургом. Возвращается сильно возбужденный Санька, вид пришибленный... Матерно ругаясь, мужик сообщает, что заехал не в ту сторону.

— Ребята говорят, что на Рославль правильнее ехать через Москву... Э-хе-хе...

Выходит, недоглядели в дорожном атласе, да и наврали стреляные «водилы»... Парень понадеялся на собратьев и обмишурился, хотя раньше, как баран, упирался и слушать никого не хотел...

И тут в развалочку подошли два амбала (издалека видно — тертые калачи), жива такая шоферская популяция. Предок у них библейский Хам, таких сразу видно по приблатненной манере держать себя, по презрительному отношению к посторонним, «бычары» грубы и нечисты на руку. Расскажу один случай:

Дело было осенью, только что закончилась уборочная страда, по советскому обычаю — на подмогу другой области перегонялись комбайны. Цепочка неуклюжих агрегатов — штук пять, еле тащилась по обочине и так загруженной до отказа бетонки. Один комбайнер неловко зарулил и возник нечаянный затор. Слава Богу, обошлось без аварий, однако, не лично для механизаторов. Сгрудились грузовики, спрессовалась дорожная пробка — озлобленные шоферюги избили комбайнеров, жестоко... каждого...

Об этом инциденте рассказал знакомый шофер. Дядек, разумеется, защищал родную братию — мол, парни на нервах, вот и наподдали «сельпотундре». Но сдается — у тех сработал волчий инстинкт, захотели поразвлечься и скопом пустили кровушку.

Вот говорят — тяжел шоферский хлеб, огрубляет не только руки, но и сердца. Сколько езжу за экспедитора, признаюсь, не замечал, что у водителей первобытные условия труда. Согласен — погибают в авариях, насмерть замерзают в пургу, язвы наживают, питаясь всухомятку. Неделями дома не ночуют... Ну а что, летчики не бьются, не сгорают заживо в тесной кабине самолета... Иные поправят — сам жизненный уклад другой: приземленный, примитивный, что ли... Да уж, поймай колхозники иных шалопаев из шоферни, поджигавших ради веселья стожки на сжатом поле, тоже наверняка избили бы. Но, как говорят в Одессе — это две большие разницы...

Подошедшие мордовороты решили поиздеваться над Санькой. По-приятельски похлопывая мужика по плечу, стали язвительно подкалывать:

— С каких краев будешь, паря? Отколь такой убитый «захар»? Сколько тыщь на ем... намотал? — кажется, безобидные вопросы, но речь утырков обильно перемежалась матом и вызывающим хамством. То ли хотели шутки ради поизгаляться над бедным мужиком, то ли решили со вчерашнего бодуна — по жлобски наехать, облапошить, а затем обобрать...

Пытаюсь отозвать Саньку, смотрят как на пустое место. Кто я для них — так затюканный экспедитор на задрипанном «газишке»?... Одним словом — пассажир, а хамье — хозяева трассы, короли бетонки. В воздухе запахло электричеством... Завяжись драка, бугаи определенно побьют, да и братва, что стоит в пробке, подсобит. Стрельнуть в них — менты разом повяжут...

Но шофер «разрулил» — притворился простачком, дурашливо посмеивается, якобы ему хоть бы что. И в конце концов увязался за теми жлобами, словно маленький кобелек за псами, вот уж — впрямь балбес.

Вернулся водитель вроде как трезвый, твердит, что узнавал дорогу. С восхищением отзывается о тех битюгах: «Веселые ребята, шутники, дай Бог здоровья!».

Ну, парень, ну и даешь... Что же, стелешься, лакейская душа, недавно дерьмом обливали, а теперь вот шапку ломишь... Верно, у мужика в детстве имелась потаенная мечта — походить на тех ухарей — «Раззудись плечо, размахнись рука!» Пора понять бедолаге — не та стать, да и срок давно вышел...

Начались наши мытарства вокруг Тулы: то едем в сторону Москвы, то разворачиваем оглобли. Соборный тульский шпиль-«шпиц» кружит то слева, то справа — далеко иглу видно, за много верст.

Вскоре в и так нагретой кабине открылась злая словесная перепалка, а как иначе — ехать вслепую никуда не годится...

Свет не без добрых людей... Выручил шофер «Колхиды» — рассудительный хохол (ездить с таким водителем одно удовольствие). Природная обстоятельность помощника проявилась с первой минуты. Тот доходчиво объяснил, подтверждая новым дорожным атласом, нужный маршрут, учитывая и краткость пути, и качество покрытия дорог. Избежать убитых межрайонок даже при желании не удавалось, но грунтовые проселки вовсе исключались...

Вновь стал расти в объеме тульский шпиль, потом «сухопутный маяк» уплыл влево — дорога устремилась на юг.

«Мать в молодости считалась красоткой, вовсе не так — мамочка раскрасавица!» — Валентин погрузился в те отрывочные детские, точнее даже младенческие воспоминания, когда флер материнской молодости и красоты ощущался по наитию, по самому факту присутствия рядом. Свежесть и аромат, излучаемые ею, потом ассоциировались с вечерней прохладой и запахом ночной фиалки. Этот обонятельный образ часто навещал Спицына уже во взрослых снах, когда тот видел себя маленьким и беззащитным, а мать, вдруг подхватив малыша на руки, уносила прочь от бед и неприятностей. Он помнил легкое шуршание крепдешина и скользкую мягкую теплоту пунцовых цветов на панбархатных платьях матери. И уже тогда понимал, что мама одевается гораздо элегантней и нарядней других женщин в округе, матерей сверстников, и Валька этим неизменно гордился. Для него тогда не существовало понятий денег, богатства — да и не было таковых ни у кого в достатке, только мама — самая красивая и лучшая.

Вспомнился материн лаковый поясной ремешок с вычурной золотистой пряжкой, который (когда никого не было дома) мальчуган приспосабливал на себя, представляя вещицу предметом обожаемой офицерской амуниции. Соседский мальчик Вовка в пылу щедрости отдал самодельную кобуру под игрушечный пистолет (о, это послевоенное эхо...), к тому времени ремешок уже безраздельно принадлежал Вальке, вот было радости — всамделишная портупея!

Попозже Валентин стал понимать, что личная жизнь матери вовсе не благополучна. Длинными вечерами, когда так хотелось родного тепла, мать не уделяла сыну внимания. Наоборот, тщательно прихорашивалась у настольного зеркала, наряжалась и уходила, оставив сына вдвоем с бабушкой. Взрослея, паренек слышал бабушкино негодование на вечерние отлучки матери, иногда даже наблюдал сцены ссор двух самых любимых людей, жалея обожаемую мать.

И вот, наконец, до него дошло, что мама ходит на свидания с чужим мужчиной. Бабушка, видимо, считая Вальку ничего не понимающим младенцем, делилась с соседками неподдельной тревогой по поводу выбора дочери. Так Валентин стал свидетелем бабьих пересуд будущего отчима. Того женщины называли Куницей (дворовая кличка по фамилии — Куницын). Но гораздо обидней чаще обзывали Косым — из-за стеклянного глазного протеза. Мужчина потерял глаз на срочной службе в армии. Вдобавок мамин «жених» считался бабушкиным окружением пропащим забулдыгой и даже отъявленным хулиганом, что уж никак не вязалось в голове Валентина с возвышенным образом матери. Одним словом — «Куница» вовсе не пара модной красавице.

Вскоре мамин ухажер стал заходить к ним домой. В самом начале знакомства первым впечатлением Вальки стало — черное длинное пальто и черные кожаные перчатки с красной пуговкой, которые тот мужчина небрежно бросал на стол. Куницын уничижительно называл Валентина «гусем», что тепличному мальчику вовсе не нравилось. Однажды Валька спросил «жениха», не употребляя обращений типа «дядя» или еще как, сразу перешел на «ты»:

— А ты был на войне? — мальчик считал высшей мужской доблестью — сражаться на фронте.

У большинства сверстников отцы бывшие фронтовики, пацаны хвастались солдатскими боевыми наградами. Сопричастность воинскому подвигу странным образом переносилась на сыновей, делая их статус выше тех детей, чьи отцы не прошли войну.

— Да, конечно... воевал, — так ответил взрослый человек.

— А медали есть?

— И медали в наличии, тех, кто воевал, непременно награждали...

После этого по-детски хитро задуманного «интервью» Валентин воспрянул духом. Получалось, вовсе не плох выбор матери, встречаться с фронтовиком даже престижно. Так Валька считал тогда...

Однако вскоре жестоко разочаровался. Мальчик, видимо, высказал бабушке на очередной уничижительный упрек той «ухажеру», что Куницын воевал и фронтовика нельзя порочить. Но женщина безжалостно развеяла иллюзию мальчика. Павел (так звали маминого жениха) еще не вышел возрастом, чтобы попасть на войну, короче — «жених» соврал Вальке. Паренек больше не спрашивал Павла о военной службе, закралась ли тогда обида на ложь взрослого мужчины, видимо — да, осадок остался неприятный.

И мальчик стал даже получать некое удовольствие, когда бабушка и соседки-собеседницы злобно поносили маминого хахаля (к тому времени Валентин уже понимал значение непристойных слов), выискивая у «Куницы» все новые и новые недостатки. Однажды оказавшийся при такой «экзекуции» соседский Вовка влез в бабий разговор и нарочно добавил, что видел, как «жених» опорожнился на пол общественного туалета. Бабушка и женщины получили дополнительный козырь в правомерности собственных обличений, а Вальке даже стало обидно за мать, что та принимает ухаживания такого крайне некультурного человека.

Но самым стыдным стало неблаговидное поведение самого Валентина, тот понимал, что подличает, но сознательно шел на это. Одним словом, мальчик стал доносить бабушке услышанные обрывки разговоров матери с Павлом, намеренно искажая смысл слов не в пользу будущего отчима. Например, что будто мать дает ухажеру деньги, чтобы тот приносил сыну лакомые подарки. По этому поводу у бабушки и дочери случился скандал, мальчик чудесно понимал, кто тому причина. А на расспросы матери — хитро прикинулся глупым малюткой, якобы не умел сочинять подобные поклепы. Мать ушла обиженная, ни с чем... А Валентин сделал вывод, странный для маленького ребенка, — не о том, что врать и наговаривать скверно, а о том, что желательно быть хитрей и осторожней. Короче, продолжил «постукивать» с опаской, как бы ни подставиться самому.

Однако, к слову, Павел слыл большим оригиналом, даже внешне разительно отличался от окрестных трудяг-мужиков и взрослых парней. Зимой и в межсезонье «ухажер» по обыкновению носил черный флотский бушлат с якорьками на блестящих латунных пуговицах. И еще у Куницына имелись брюки–клеш старого моряцкого покроя, без привычного гульфика, с откидным клапаном спереди. Что придавало мужчине сугубый шик, делало не как остальные заурядные дядьки… Такая морская амуниция досталась Павлу от племянника Николая, жившего в те времена с ними.

О, это отдельная история. Тот Николай, по домашнему, «внучок», являлся сыном старшей сестры Павла, обретавшейся в Воронежской области, под Россошью, короче говоря, в Хохляндии. Вероятно, ребенок тот «нагульный», потому сызмальства квартировал у бабки, хотя носил фамилию формального отца – Ткач. Как говорится, в тесноте, но не в обиде… Парню довелось стать моряком, и прослужил тот срочную аж пять лет, ходил даже в кругосветное плавание – вот и снабжал семейство Куницыных избытками флотской одежды. Этот Николай еще до армии окончил техникум и потом избирался секретарем комсомольской организации локомотивного депо. Курчавой внешностью «внучок» походил на южанина (болтали о еврейской крови) и друзья прозвали парня «Челидзе». Потом Ткач-Челидзе по направлению поступил в Харьковский железнодорожный институт и пропал из виду…

Павел, что тоже тогда редкость, владел мотоциклом «Иж-49», купил еще, когда слесарил в депо. И вот на этом «ижаке» они втроем, вместе с младшим братом Иваном и «внучком», с треском (без глушителя) рассекали по улицам поселка, вызывая нарекания, испугав зазевавшихся прохожих. Тройка считалась неразлучной и, как теперь говорят, «держала масть» среди местных, с ними никто не связывался, дрались ребята отчаянно. Собственно, Павел не так уж и драчлив, но парень – не промах, цапался даже с цыганами, а те могли запросто зарезать…

И уж вовсе героический поступок Павла, еще юнца. Весной сорок второго года паренек оказался у взрослой сестры под Россошью. По видимости, из-за начавшегося голода послали за харчами, на юге жизнь зажиточней. Ну, а в июле немцы захватили эти края. Но Павел оказался настоящим храбрецом и не захотел оставаться в оккупации. Темной ночью мальчик переплыл Черную Калитву и в сумерках пересек линию фронта, а уж там на попутных эшелонах несколько дней добирался до дома.

Вот таким лихим удальцом оказался мамин женишок…

Потом мать вышла замуж за Павла и перешла жить к мужниным родственникам. Бабушкина жилплощадь (по тем послесталинским временам) считалась достаточной, чтобы прописать еще одного человека, но молодожены поселились в кухоньке такой же типовой коммуналки, только в доме наискосок, через улицу. Близкие «мужа» (четверо, кроме самого Павла), обустроив жилье «молодым», ютились в такой же комнате, что и у бабушки.

Жизнь поменялась... Теперь Валька вдвоем с бабушкой по-сиротски коротали долгие вечера. Выключив свет, а впрочем, электричество постоянно отключали и так, лежа в постелях, слушали радио: последние известия, песенные концерты по заявкам, а в особенности любили театрализованные постановки, под них мальчик и засыпал.

Утром, проснувшись, Валька наблюдал, как бабушка растапливает печку. Наколет из чурочки при помощи кухонного ножа и молотка лучинок, разложит в топке, подсунет под них комок бумажек, поверх палочки потолще и разжигает. Когда в комнате становилось теплей, бабушка шла будить внука, делавшего вид спящим, — и начинался новый день. А у него уже имелась неприятная обязанность — ходить в детский садик...

Августовское солнышко нещадно палит. На лбу, на щеках выступает испарина. Иногда сухой терпкий ветерок промокнет шершавой промокашкой линкую кожу, но стоит «войти в штиль» — тотчас обдаст жар, сдавив дыхание, спечет во рту. Приходится останавливаться у придорожных колонок и пить жесткую воду. На желудке лежит тяжесть (скоро лягушки заквакают), но жажда, увы, не утолима, настало жарящее время — три часа пополудни...

Неуклюже подскакивающий на выбоинах «газик» ловко обогнала и покатила спереди молочно-восковая «шестерка». Пригнувшись, я разглядел в салоне за рулем хозяйку легковушки. В легком цветастом платье, за плечами развеваются ярко-желтые локоны, по виду — красавица... Пытаюсь увериться в том «со спины» — верно, моложавая женщина, а возможно, и юная девица. Авто, конечно, папино, ну или папин подарок... Обидно и несправедливо выходит, если автомобиль заработан такой молодайкой (себе в упрек), а так... родителей не выбирают... Санька пояснил, как знаток, что номер харьковский, видно украиночка совершила вояж в столицу. Ну что сказать — красиво жить не запретишь... Но вот «Жигули» резво отрываются и на форсаже уходят вперед. Только тех и видали!..

За окном развертываются толстовские места, тут расположилось «логово» великого писателя — Ясная Поляна. Вот по этому тракту «зеркало русской революции» ходил пешком в Москву. Заросший сивой бородой, в мужичьем армяке, с пастушьей сумой за плечами — граф Лев Толстой... Взять да и тоже натянуть смазные сапоги и босяцкий бушлат и потопать по России... Ан нельзя — заберут за бродяжничество в каталажку. А если, братцы, хочется поклониться святым угодникам... Круто берешь, парень, кому нужны мозоли на чужих пятках, не то время на улице...

«Вот еду теперь, Лев Николаевич, по земле исхоженной ногами главного классика русской литературы... — не так представлялось тут собственное появление, здесь оказался случайно, проездом. — Увы, не зайду в толстовский дом, не увижу любимый дуб писателя, не поклонюсь надмогильному холмику. Какая жалость — проездом...»

Знакомые по памяти топонимы: Грумант, Щекино, Косая гора. Как хотелось бы прочитать о национальном гении еще нечто серьезное — да бедна библиотека в нашем городке. Слава Богу хоть «Лев Толстой» Шкловского попался, а то и не обратил бы внимания на этакий «Грумант»...

Вспомнилась давняя кощунственная выходка на железнодорожной станции Лев Толстой. Шестнадцатилетним мальчишкой, по окончании учебного года, ходил вместе с одноклассниками в турпоход к месту последних дней писателя в Астапово. Побывав в музее в доме бывшего станционного начальника, на обратном пути мы зашли в полупустой зал ожидания вокзала. На истертой скамье у оконца два, по виду, колхозника, не таясь, распивали бормотуху. В душу вкралась отчаянная тоска, вызванная отнюдь не соблазном выпивки, а чувством гнетущей юдоли, иначе и не назовешь. Внутри в протестном настрое взыграло некое злобное ухарство. Назло себе купил бутылку дешевого яблочного вина... Предложил распить пойло приятелю... другому, третьему, но никто не желал мараться «червивкой», а может, ребята боялись учительницы географии, опекавшей школьников в походе. Тогда, разозлившись, обозвал парней маменькиными сынками и, бахвалясь, из горлышка вылакал блевотную жидкость. Естественно, уловил осуждающие взгляды спутников, которым стало неловко за товарища... Парни сделали вид, что относятся к другой компании. И еще большее одиночество овладело сознанием, но потом взыграли винные пары, и мир поменялся...

Спустя годы, вспоминая ту позорную сценку, делалось стыдно и больно, пришло понимание, что таким образом наплевал в души друзей и испоганил теплое впечатление от последнего пристанища Льва Толстого. Но больше измарался сам, как паскудно же вел себя... Прошли годы... Но не чувствую себя прощенным, увы, не одноклассниками, а неким неумолимым, окончательно определяющим — в рай или в ад...

Въехали в Мценск, как тут не вспомнить Лескова. Тормознув, поравнялись со стайкой весело щебечущих молоденьких девчат — землячек «Леди Макбет Мценского уезда». Мценочки, мценчанки ли — попробуй тут сразу сообрази, как называть девчушек... Юные куколки завсегда и повсюду очаровательны! На память пришла мысль Саввы Дангулова из романа «Заутреня в Рапалло» — о тех девушках, которые на короткий период собственного созревания приобретают неподдельный аристократизм в манерах, надменно, с благородным достоинством держат себя, такие — чуть-чуть принцессы. Вот далеко не стоит ходить — мценские подружки, определенно лучится нечто возвышенное в милых личиках. Но пройдет год, другой — красотки выйдут из-под родительской опеки, соприкоснутся с прозой жизни, наивные иллюзии испарятся и станут девицы обыкновенными русскими бабами. Идеалом которых будет непьющий муж, несущий достаток в дом, а не наоборот. А теперь поглядите-ка на них — ну, вылитые «леди», да и только!.. Грешно, но и отрадно сердцу зыриться на «младых фемин»...

Мценск напоминал родной город и масштабом, и купеческим ампиром, и мало приметными глазу новостройками. Провинциальный городишко... А впрочем, вру — родные пенаты выглядят куда импозантней. Видно, наше купечество было маститей, что ни говори — центр оптовой торговли рожью. Глядишь — и вышла бы этакая Одесса или Рига, людское скопище первой руки. Одни наши церкви чего стоят! Одна — ну, копия Петропавловского собора в Питере, другая — меньшая сестра утраченному творению Тона (храму Христа Спасителя). Москва разрушила намоленный Cathedralis, а вот мы сберегли, реставрируем... Хотя преувеличиваю, скажем, в Ельце с усердием лелеют Вознесенский собор, а у нас так «еле телятся»...

Потянуло холодком, солнце еще не скоро зайдет, хотя облака на западе подернулись багрянцем, помрачнев у горизонта по другим сторонам света. Санька нервничает — боится, что в Орле не удастся заправиться бензином, бак еще не пуст, но у нашего водителя строгое правило — «лишок карман не тянет».

Глава 3

Вот и славный град Орел. На подходе к предместьям заправочная станция. Машин, слава Богу, кот наплакал. Но с отпуском бензина произошла заминка. Санька отправляется выцыганивать топливо. У него ловко получается роль «казанской сироты» — сжалобит, растопит сердечный лед у самого неприступного скупердяя.

Я спрыгиваю на гудящий асфальт — это надо, как ноги затекли, на «полусогнутых» подхожу к железному баннеру со схемой Орла. Пытаюсь запомнить ориентиры городских маршрутов. Машинально закуриваю... Поворачиваюсь. Взор падает на кричащую табличку: «Не курить! Штраф десять рублей!». Торопливо гашу сигарету. Недовольному люду нет дела до нарушителя, но все же, прячу смятую сигарету в карман, тороплюсь к машине: «Фу — пронесло!»

Санька тем временем сговорился с «хозяином» бензоколонки. Залив топливом «Газон», малый обмолвился с крестьянской хитрецой:

— Вот, гад-заправщик, обдурил — курва... Ладно, переживем, теперь точняк до Рославля хватит, поехали, что ли, Вальк...

Валентин нервничал, как пацан дрейфил, что штрафанут на десять рублей. Но вот грузовик стронулся, легко набрал скорость, выкрал раззяву из лап Фемиды с запахом нефтепродуктов.

Оживленное шоссе, зажатое в нишу пирамидальных тополей, втянуло «Газик» в вереницу торопливо мчащего транспорта. Водитель пристроился за желтым троллейбусом, в надежном фарватере без беды прочесал километра три дороги. Уже завиднелись белые коробки городских новостроек. Троллейбус притормозил у остановки. Санька сожалеюще вырулил из-за спины благодетеля, и тут случился конфуз. Автомобиль не желал слушаться водителя — мужик давит на акселератор, а «Газику» хоть бы что. Шофер упорно заставляет автомобиль двигаться быстрее, но тот, как упрямый осел, упорно замедляет ход. Потом мотор закашлялся, зачихал и, икнув напоследок, намертво отключился. «Газон» встал как вкопанный. Знакомая катавасия... Санька за рукоятку... остервенело крутит рычаг — тщетно, открывает капот, колдует — бесполезно. Мужик площадно ругается, пинает пинком колесо — увы, не помогает.

Теперь уж людям пришлось стать тягловой силой. Водитель сбоку, подруливая, а пассажир, толкая сзади, откатывают машину на обочину. Возле бедолаг останавливаются прохожие, в большинстве подвыпившие работяги, идущие домой со смены. Сыплются бесплатные советы. Санька вконец растерялся: то ли выслушивать мнение толпы, то ли самому надлежит кумекать... И по глупости, в надежде на счастливый случай, парень тычет кургузой отверткой в электропроводку. Зловеще засверкало и запахло жженой резиной — уходит последняя надежда завестись.

Но отыскались бескорыстные умельцы, полезли внутрь капота, стали отсоединять клеммы, шофер помогает доброхотам. У Спицына нудно заныло на душе: «Как бы эти мастаки не отуродовали автомобиль, тогда уж наверняка — амба». Усилия помощников тщетны, сдается и Санька. Физиономия у мужика кислая, взгляд придавленный. Стало ясно — машину так запросто не наладить. Опечаленный инженер жалеет, что не удосужился изучить автомобильный двигатель, и теперь вот приходится маяться никчемным придатком. Тут, кстати, нашелся умный человек, посоветовал сходить на автобазу, попросить новое зажигание. Валентин и шофер понимают, что на бескорыстие автомехаников надеяться глупо, к тому же Санька опытный по этой части. Вот и всплыл проклятый штрафной червонец!

Но делать нечего, водителю пора поторопиться.

Напустив на себя уверенность в успехе операции, мужик по-хозяйски прокричал: «Вальк, ты тут поглядывай...» Вот комедия, — у мужика взялись повадки завзятого деляги. Сам кругом виноват, а хочет показать подпитому окружению, что главный тут — шофер Санька.

Признаться, мне стало не по себе, конечно, вовсе не комфортно остаться наедине с местными забулдыгами. Напускаю безразличие, деланно улыбаясь (не остаюсь в долгу), по матушке напутствую «делового» водителя. Сметливые «орловцы» (или как там: орловчане, орлецы, орлята) вскоре понуро разбрелись по домам. Рабочему человеку под градусом не в кайф говорить за жизнь с инженеришкой-белоручкой.

Да и Валентин намеренно напрягся, дав понять, что не расположен вести приятные русскому сердцу разговоры о тяжком житье-бытье. Знал, что чрезмерная искренность обыкновенно заканчивается тривиальным образом: «Дай рупь или трояк (по «рангу» случайного приятеля), сгоняю за бутылкой красного или же белого...»

Чтобы не привлекать к себе новой партии любопытных прохожих, отхожу в сторону, притворяюсь непричастным к одинокому «Газику». Скажу честно: незавидная участь — быть прилюдным сторожем... Скомкано внутри, неловко... Каждый прохожий, устремивший взор на нашу машину, вызывает опасение, что тот из любопытства возжелает заглянуть в кабинку или узнать, что у них там в кузове. А если человеком руководит не только спортивный интерес — то и недалеко и до кулачного боя.

Прошел час. Саньки нет и нет... Озадаченное воображение рисует безотрадные картины — одна хлеще другой. Шофер надрызгался, шастает полудурком по орловским весям, или мужику уже успели набить морду в чужом городе. На худой край — по пьяни забрали в милицию, как побродяжку, а то и сбили машиной... И что только не придет в голову вот так ждучи... Следом представилась другая неприятная ситуация — подойдет гаишник, спросит: «Почему стоим?» — мотивируя запретом на стоянку. А потом, тормознув проезжающего мимо водилу, заставит того отогнать нашу машину в отделение. Как же Санька тогда отыщет пропажу, остается — приколоть к ограде записку. Да и не станет мужик читать подзаборные листки. А то и вовсе швах — окрестные мальчишки сорвут клочок бумаги или бесследно сдует ветром. Вот незадача... Стал злиться на исчезнувшего водителя, поливаю бедняка на чем свет стоит: «Вот послал же Бог дурня на мою голову!»

Полилась вторая волна народа по окончании рабочего дня, но теперь преобладали добротно одетые женщины, встречались и мужчины — писарчуковой внешности. Понятно, многочисленные конторы и никому не нужные «богадельни» начинают работать и закрываются на час позже, чем заводы и фабрики. Подвыпивших среди такого люда редко встретишь. Хлещут спиртное без зазрения совести мужики-работяги, а тут интеллигенция с портфельчиком-дипломатом, годящимся больше для форсу, чем для вящей потребы. Теперь этот предмет — новый атрибут «классовой прослойки», а уж ни очки или шляпа, как в былое время. Ну и, разумеется, в «дипломат» не поместишь огнетушитель яблочной мурцовки, да и селедку в газетной обертке не положишь, неэстетично получится...

А Саньки нет... Вот и довелось теперь взрослым дядей вспомнить, каково приходится ребятенку, оставленному у магазина мамашей с каменным наставлением — ждать и не уходить. Да и кто пожалеет тех горемычных страдальцев, потерявших мамку в гвалте лабиринтов ГУМа или ЦУМа...

О, эти путаные закоулки московских универмагов... Ох, и натерпелся же Валентин, ожидая исчезнувшую мать: благо еще на парапете у шумного входа, а уж полная тоска — у пыльной стеклянной витрины... Ни присесть, ни прислониться.

И вдруг вспомнилось, как еще шестилетним карапузом побывал в Москве с бабушкой Ларисой, когда ездили в гости к старшей сестре баб Лары — Вере, жившей в семье дочери, на станцию Зуевка Кировской области. Москва поразила провинциального ребенка. Бабушка иногда вспоминала, как внук во время передвижение по столице часто останавливался, считал этажи зданий. Спицын и по сей день, как ни странно, любил это занятие — хотя дома с годами сильно подросли, а детская привычка осталась.

В памяти возник еще один любопытный пассаж: маленький мальчик, а уже озабоченный... смешно, если не странно... У Лиды, племянницы бабушки, было две дочки: Люба, ровесница Валентина, и Надя, годика на два постарше. Дети сразу сдружились — играли, лазали, бегали до самозабвения. И еще кувыркались на пушистом мягком ковре в зальной комнате. А Валька, маленький подлец, подглядывал в оттопыренные трусики девчушек. Уже не вспомнить, какие сексуальные чувства владели или двигали мальчуганом тогда. Но это было. А девочки, глупые и наивные, задирали ножки вверх, становились на четвереньки — будто нарочно обнажали пухленькие письки. Та же картина повторилась и на следующий год, когда родственники перебрались в Вильнюс.

Говорят, что у маленьких детей отсутствует интерес к вопросам пола, а уж тем паче к подробностям интимных отношений мужчины и женщины. Полная чушь. Сверстников Валентина еще в детском садике подробно просветили по этой «тематике». А кто, скажите, наставлял?.. Да, такие же шпингалеты, встречались оторвы и еще какие... Еще и дурехи-воспитательницы давали повод, когда садились на маленький стульчик и раздвигали колени в стороны, считая малышей пустым местом.

Ну а главный воспитатель — двор! А уж там ребята постарше водили сопливых мальцов смотреть, как в кустах у водокачки, хахали ежедневно жарили молодых девок-дежурных, оставляя после себя несмываемые следы той «пейзанской» любви. Господи, подумал Валентин, ну и раннее детство — одна порнуха. Впрочем, понятно, на такую мелочь пузатую взрослые, как правило, не обращают внимания. Они полагают, что карапузы еще вовсе не разумные люди. Ан нет!

У него дома в коридорах барака женщины-домохозяйки в летние дни пополудни по обыкновению на полу в холодке устраивали игру в лото. Малышня крутилась тут и там. Ну и, как водится, объявлялась бабенка, забывшая надеть трусы. Заигравшись, женщина заголялась, а милые детки мужеска пола рассматривали тетины гениталии, затем в укромном местечке обсуждали «бытовой» стриптиз. А как было стыдно пацаненку, чья незадачливая родительница так жестоко опростоволосилась... Хотя в детстве события идут непрерывной чередой, и пьяный матерящийся дядек на улице, или появление телеги старьевщика-тархана (считалось за праздник) разом заставляло мальчишек менять дислокацию и поспешать на следующее представление жизни.

Вернемся к Москве... Шестилетним мальчиком Валька страшно поразился, увидев впервые женщину в брюках, если быть точным — в брючках по щиколотку. Для него, живущего в захолустье, это явилось шоком. Тетя... и в штанах — нонсенс! Модница-москвичка выпорхнула как специально для него. Парнишка дергал бабушку за рукав, мол, смотри, — какое диво, ведь так нельзя... Бабушка шукала паренька: «Веди себя спокойно!» — но мальчик не хотел верить глазам...

Потом, года два спустя, женщины в брючках возникли и у них в городке. Однажды к ним в дом заселилось семейство с дочкой лет так шестнадцати-семнадцати, ту девушку звали Людмилой. Новые жильцы первый раз показались на смотринах квартиры, если быть точным, то комнаты площадью восемнадцати квадратных метров. Дворовая ребятня вездесуща... вылупив глаза, пацанва дивились на Людку как на некую невидаль — красотка с накрашенными яркой помадой губами и... в брюках.

Самым старшим среди детворы считался пятнадцатилетний Коля Кулинин (одноногую мать-инвалидку подростка звали Акулина). Этот Николай безвылазно сидел в начальных классах школы, на тот год — третий раз в четвертом. Да и водился переросток по скудоумию только с малышней, другие ребята постарше брезговали парнем, не брали к себе компанию.

Помнится, этот Кулинин, увидев красу-девицу, заявил: «Вот бы засадить девке по... (думаю, понятно, до каких мест)» — наверное, слышал нечто у старших парней. Мелюзга одобряюще поддержала балбеса, иначе нельзя — дворовое братство... хотя, если честно, еще под стол пешком ходили. Потом этот Коля периодически сообщал детворе, якобы Милка (так звали во дворе) дает парню... Мальцы, люди не глупые, понимали, что малый фантазирует, откровенно врет, но по малолетству остерегались перечить. И уж, если быть до конца честным, кто поумней догадывался, что Коля Кулинин — с мякошкой... Но вскоре малолетние обитатели привыкли к новому семейству и уже обсуждали не Милку и мамашу девушки, к которой ходил любовник — пьяница Подкапай. Этот кадр часто учинял скандалы и пьяные дебоши с битьем оконных стекол. Люська же вскоре выскочила замуж за низенького замухрышку киномеханика. А Коля Кулинин года через три пропал навсегда. Говорят, так и сгинул в тюряге...

Тот Николай к Валентину относился по-доброму. Валька частенько просил малого принести учебник «Истории СССР» за четвертый класс, и ребята увлеченно разглядывали картинки из прошлого страны. Коля добродушно пытался рассказать о былых событиях, Валентин уже и так знал, что к чему, но слушал с интересом. Парень считал Вальку не по годам умным и уважал за это, даже опекал, когда сильные ребята задирали мальца.

Вот вам — и дворовая секс-школа...

А еще, помнится, везде стояли памятники Сталину, и люди без утайки почитали пусть павшего в немилость, но по-прежнему — отца народов.

И следом, как по заказу, всплыло памятное событие о памятнике вождю. Скульптура стояла в сквере возле величавого дома культуры, клуб строили в довоенные годы. Здание являло образец творчества знаменитого немецко-российского архитектора Людвига Бонштедта. Точнее, фасадная часть нашего дома культуры передрана один в один с фасадного ансамбля Рижского театра оперы и балета. И вот у такого наследия архитектуры классицизма возвышалась не менее зрелищная скульптура Иосифа Виссарионовича на гранитном постаменте, окруженная пышным цветником.

Валентин с раннего детства, как и окрестная ребятня, распрекрасно знал, чей это памятник. Лик и стать вождя встречались постоянно: на аверсе медалей участников недавней войны (мальчики того времени страстно почитали орденоносцев), в сонме книжных иллюстраций, в чреде открыток и плакатов. А семьи, кто побогаче, имели печатные портреты Сталина в багетных рамах, вождя привычно лицезрели на стенах квартир приятелей (тогда дети запросто ходили друг к другу домой). Надо открыто сказать — Сталин остался везде. Потом Валентин узнал, что жил уже после двадцатого съезда — апофеоза хрущевской карьеры. Но, будучи малым ребенком, мальчик видел и слышал, как подвыпившие мужики во дворе ругали Никиту Сергеевича. Обзывали главу страны кукурузником и свинопасом, Сталина же, конечно, боготворили, заодно хвалили верных соратников генсека: Молотова, Маленкова, Кагановича.

Кстати, в торжественном зале дома культуры (баб Лара — ярая киноманка, часто брала Вальку с собой) портретов Сталина на стенах уже не было, но в достатке висели знаменитые сподвижники, образы иных теперь трудно представить, но ребенком (бабушка научила) знал каждого поименно. Бессмертные боги-олимпийцы!.. Парадный портрет царя богов убрали, но монументальный памятник Верховному еще стоял у клуба, оставаясь стержнем той эпохи.

Валентин учился во втором классе. Разумеется, ребенок ничего не знал об октябрьском партийном съезде шестьдесят первого года, да и вынос тела вождя из мавзолея по радио не комментировали, потому мальчик не ведал о том. Но Сталин у дома культуры стоял.

И вдруг — громом среди ясного неба... Валентин отчетливо помнит тот день. Неизвестно откуда, как молния по школе пронеслась шокирующая весть — возле клуба нет Сталина. И что тут началось! Еще шли уроки... Но, конечно, занятия прервались. И по сей день не понятно — кто дал команду. Школьники высыпали на улицу, благо верхняя одежда висела тогда в классных комнатах. Народища тьма — человек тысяча. Школы тогда переполнены — учились аж в три смены.

И толпа учеников с непонятной тревогой устремилась к клубной площади. Малышня, конечно, отставала... О ужас! Постамент стоит, а привычного, с поднятой рукой, человека во френче и галифе нет. Да как такое случилось?.. Если пользоваться религиозными понятиями, то люди и стар, и млад восприняли это событие как гнуснейшее святотатство. Убрать, скрыть, похитить у народа любимого вождя... Спрятать Сталина — у кого кощунственно поднялась рука?!.

Нашлись деятельные старшеклассники, раздобыв лопаты, парни принялись ворошить дымящую кучу шлака рядом с котельной клуба. Пронесся слух, что памятник зарыли в отвал, но потуги тех отчаянных ребят оказались тщетны. Сталин пропал... нет больше Иосифа Виссарионовича: ни живого, ни бронзового — никакого!

Кем или чем являлся для тогдашнего Валентина бесследно утраченный бронзовый кумир? Бог знает... видимо, недосягаемым разуму великим и таинственным символом давно ушедшей эпохи. А снос памятника — навечно впечатанная в памяти страничка детства.

Погруженный в воспоминания и размышления о давнем прошлом, Спицын испуганно вздрогнул, когда сильный толчок в плечо чуть не сшиб парня с ног. Это водитель так раздухарился... но, слава Богу, вернулся...

Саньке не повезло. «Странникам» предстояла ночевка под открытым небом в Орле. Разумеется, вариант с гостиницей отпадал — машину не бросишь. Ну а как ночевать, ведь «Газон» не спальная «Колхида», «МАЗ или «КАМАЗ»? Неужели придется коротать ночь сидя... Благо хоть имелась крыша над головой, не вымокнешь, как цуцик, под ночным дождем. Вот такова доля снабженца, грустная доля «пилигрима».

Перетягав по-бурлацки автомобиль на автостоянку, устроенную вдоль дороги, бедолаги спрятали зеркала заднего обзора, для надежности подергали ручки кабины и отправились на поиски пропитания. Мужики заплутали в незнакомом городе, скорее по наитию вышли к железнодорожному вокзалу. Вот здесь и проявилось воочию недавно упомянутое прошлое... тут бы снимать эпизоды фильма об эвакуации во время войны. Как оказалось, выбраться вечером из Орла вовсе не легкое дело, в длиннющих очередях у окошка кассира легко простоять день напролет. Неужели на наших вокзалах очереди не переведутся до скончания времен. Испокон века люди едут, едут, едут... И чего горемычным дома не сидится...

Усталым страдальцам захотелось смыть груз недавних передряг пивком — в зале ожидания некоторые пассажиры забавлялись бутылочным «Жигулевским». Как выяснилось — пиво продают в вокзальной ресторации. Санька в затрапезном прикиде застеснялся пойти в элитарную точку общепита, придется Спицыну клянчить «на вынос» у расфуфыренной официантки, подличать, врать, давать на чай. А той высокомерно решать — достоин ли проситель такой чести... Будьте уверены, что поздним вечером, закончив смену, хряпнув на дорожку стопку водки в компании с буфетчицей и орсовским грузчиком, подавальщица и не вспомнит о неудельном малом, что «христарадничая», выпрашивал пиво на вынос. Да и чего бабенке заморачиваться... таких, как тот парень — легион.

Ресторан так себе, рядовая вокзальная забегаловка средней руки, душно, пахнет не культурным досугом, а баней. Правда, в глубине зала кургузая эстрада, колонки усилителей, потертое пианино — впрочем, еще рановато для унылых лабухов и разбитных менестрелей.

Загнанная, если точнее, то взмыленная официантка не полезла в бутылку, ответила кратко: «Жди!»

В тягостном ожидании разглядываю публику — обыкновенное кабацкое сборище: не столько пассажиры, сколько праздные бездельники. Один по виду интеллигент засиделся с устатку после непыльной работенки... Вот там гуляет желторотая молодежь, украдкой разливает тайно пронесенный портвейн, конспирирует спиртное бутылкой дешевого ситра. Наклейку с ресторанным штемпелем намеренно повернули к свету. Вон небритые шершавые личности методично глотают водяру, зыркая округ глазами столь же колючими, как и грубые одежды громил. Встретишь бугая в темном переулке и наверняка услышишь: «Кошелек или жизнь!» И то ли бежать сломя голову, то ли искать подзаборную дрыну...

Вблизи «культурно отдыхает» теплая компания с дамочками, сдвинули два столика — дым коромыслом. Румяная фемина кустодиевских форм обмахивает себя салфеткой, гражданке бы уже расстегнуть застежки на платье и вывалить сиси на стол... Тетка дурашливо смеется сальностям, отпущенных партнером — плешивым дядей в пиджаке поверх растянутой в вороте водолазке и круглых довоенных очках. Ловелас по-свойски наклонился, нашептывает в ушко зазнобе, а та так и заливается, так и заливается. Сквозь ресторанный гул доносится томное восклицание сей матроны: «Ох, не могу, не могу, хватит...» Зря бабенка так верещит, ведь наверняка готова к случке с инженером, или как там дядю величают...

По левую сторону стола, отчаянно жестикулируя, спорят два собутыльника, по виду — типичные конторщики. Клерки перебрали лишку, но еще не достигли кондиции, чреватой рукоприкладством.

Другая представительница слабого пола отчужденно сидит боком к остальной группе. Это высушенная мымра в серо-зеленой униформе времен культа личности. На затылке закручена колесом жидкая косица (под Лесю Украинку), а профиль — ну чисто Данте Алигьери. С суходылым подобием великого флорентийца никто не разговаривает. Оттого «синий чулок» исполнился чувством гордого достоинства и в одиночестве тянет из фужера липкий лимонад . Уж верно, напустила в бокал слюней, но делает вид, что нет ничего приятнее и полезнее, как поглощать безобидное пойло.

Напротив — упитанный живчик, в меру седой, в меру кудрявый. Распущенный галстук селедкой провис на груди, лобик блестит испариной. Дядечка с завидным аппетитом уплетает бефстроганов, занят всецело процессом еды, подумать — дорвался таки до жратвы...

Еще две женщины грузно восседают к зрителю спиной, примечательны пятые точки дам, схожие с лошадиным крупом. Ну и бросаются в глаза застежки лифчиков, кои рельефно проступают сквозь вискозу блузок. Приятельницы секретничают, чтобы не подслушивали, прикрывают губы ладошками.

По краям столов примостились плюгавые мужские фигурки: одна безвольно согбенная, видно, по жизни усталый старичок, другая — кособоко накренилась к соседке, верно, уже нахлебался вдосталь...

Забавное общество, интересно — что за люди? Намеренно прислушиваюсь к обрывкам застольной речи. Гадать долго не пришлось. Толстенький, в галстуке, насытившись, стучит по графину с водкой, требует внимания и произносит тост. Определенно, спич заготовлен с претензией на кавказский перец, но выходит бабушкин укроп. Из закрученных словес прояснилось, что «товарищи» обмывают окончание учебных курсов: то ли повышения, то ли усовершенствования по специальности. Сокурсники разом потянулись чокаться с оратором, потом выпивают. Кустодиевская фемина тянет водку из стопки, грациозно отставив мизинчик. Обожатель, хлебнув стопку, умиленно поглядывает на предмет страсти, только кадык на шее ходит вверх-вниз. Видимо, подпаивает простушку, а та топырит пальчик и морщит носик, мол, какая гадость и как только такую пьют... «Да, — усмехаюсь, — сегодня еще один несчастный семьянин заполучит ветвистые рога».

Но не сподобилось дальше вникнуть в психологические портреты остальных гуляк — принесли вожделенное пиво. Оставляю сдачу с трояка официантке на чай, торопливо запихиваю бутылки в сумку и... мотаю прочь из ресторана.

Санька заждался. Водитель уже прикупил в буфете для простолюдинов дешевую снедь. Усевшись на жесткую вокзальную скамью, наскоро перекусили, запив «сухой комок» пивом, и поспешили восвояси.

Вот и наш привередливый «Газик», обхожу грузовик вслед за Санькой, проверяем, в порядке ли снаряжение машины. Сумерничать поздно, пора на боковую. Я намеренно не спрашиваю водителя об обустройстве ночлега, готовлюсь к худшему. Однако шофер молодец — ишь какой рационализатор! Спинка сидения откидывается вверх — устроил по принципу вагонной полки... выдвигается кронштейн и — полати готовы. Правда, наверху слишком коротко, но не до протестов... Санькино место внизу — парню завтра вести машину. Кто бы подумал, что доведется ночевать в Орле в кузове «Газика» на двухъярусной лежанке у обочины шоссе — романтика, да и только.

Просыпаюсь в холодном поту, нещадная стужа. Вот и лето?.. Плотнее заматываюсь в одежки... помогает, начал было согреваться. Но опять накатывает озноб, вновь укутываюсь — и так с полчаса...

Стало светать. Так и не заснул, болят согнутые колени, страшное желание вытянуть ноги, да некуда засунуть. Свешиваю ступни вниз, кладу на приборную панель, при этом стараюсь не разбудить шофера, но ничто не помогает, как не ухищряйся.

Стараюсь ворочаться осторожней, пусть водитель еще поспит. Сам же вконец измаялся. Голени затекли, иголками покалывает спина, руки и шея, кажется, даже уши и те отлежал... Терпение оборвалось, лязгаю дверцей, пропихиваю тело в куцый лаз, вот — и на воле. На улице — дубняк, будь здоров. С усилием разминаю одеревеневшие члены, кружу, как заведенный вокруг нашего грузовика, постепенно увеличивая радиус... Стоянка пуста

И тут на востоке, из-под кромки горизонта тонюсенькой полоской проглянула утренняя заря. Алый абрис с каждой секундой ширится, разрастается, но пока не режет глаз. По здравой логике, жду потепления, но утренняя свежесть, наоборот, сгустилась, по телу волнами бежит судорожная дрожь. Ускоряюсь, накручиваю круги по периметру стоянки.

Господи, а дома, в уютной кровати как тепло и спокойно...

И опять распахнулась книга памяти — всплыло второе, теперь уже новое жилье матери. Если быть честным, то в тот период я жил на два дома: то у матери, то у бабушки. Какова закономерность графика обитания в каждом — не скажу. Уж не знаю, как там сложилось, но после рождения братика новоявленным супругам (матери и Павлу) — предоставили собственный угол. Таковым явилась крохотная комната на первом этаже двухэтажного бревенчатого дома по той же улице, что и прежнее жилье Павла. Квартира коммунальная — без удобств, с кухней на два хозяина. Но это промежуточный этап. То временное пристанище, видимо, не врезалась в подкорку мозга, потому отродясь и не снилось.

Хотя Валентин отчетливо помнил меблировку комнатенки... Светлый двухсекционный шифоньер с большим зеркалом на створке, шкаф и сегодня в исправном ходу. Пухлый раскладной диван, на котором Валька, если дозволяли, играл с маленьким братом. Тот, с голой попкой, схватившись ручонками за спинку, любил подскакивать на пружинящей поверхности, как на батуте. Ножная швейная машинка в полированном под березу деревянном корпусе... Отчиму пришлось скруглить напильником края откидной столешницы, после того как соседский неразумный мальчик нечаянно ударился об угол головой. Взрослые говорили — стукнись малыш виском, он наверняка убился бы до смерти.

Важно отметить, что Валентинов отчим прослыл рукодельным человеком. Да и работал Павел в местной школе учителем труда, распоряжался учебной технической мастерской. В «механическом классе» блестели смазкой два токарных ДИПа (для несведущих — «Догоним и перегоним»), имелся фрезерный, два сверлильных. Слесарка оборудована основательными заводскими верстаками с сетками, на каждом болтами привинчены чугунные тиски, под ними ящик с полным набором инструмента. В столярке стояли прочные столярные верстаки, в ложбине столешницы лежали рубанки, драчевые напильники, киянка, да много чего еще (стамески и долота оставались под контролем учителя). Правда, столяркой заправлял другой трудовик, но тот состоял под пятой у Павла Николаевича (назову-таки по имени-отчеству). Отчим же вел полный курс металлообработки. Уточню, что это, право слово, богатство безвозмездно передано школе шефствующим заводом еще при Сталине. Павел Николаевич являлся тут полным хозяином. Только позже Валентину стало понятно, что значили для Павла школьные станки и верстаки. Это сакральный удел, обитель, где Куницын после уроков в одиночестве становился самим собой. Как самозабвенно молится монах, так и Павел точил неустанно железяки и чурки, благоволя остальному миру. И, наверное, становился тогда счастлив. И выпивал... для полноты счастья.

Отчим безбожно калымил на этих станках, вытачивал массово перильные балясины, фигурные ножки столов и прочую фасонину. Но в чем преуспел, так в изготовлении ажурных этажерок, которые пользовались большим спросом у местного люда. Такая красотка из вишневого дерева появилась и у них в комнате, а также круглый стол с затейливо точеными ножками и перекладинами. Сказать нечего — Куница прирожденный умелец! С такой же любовью сделаны обеденный стол с резными дверцами, настенные вешалки с полками, деревянный умывальник. Но исключительно примечателен комод с выдвижными ящиками в пять рядов. Уточню, что рукодельная мебель отделана по лицевой стороне фигурным антуражем, выточенным из благородного вишневого дерева. Таков вот мастер! Но постепенно спивался, а пьяницей становился горьким... Калымный приработок тупо пропивался, если поначалу Павел еще держал себя в руках, но с каждым годом опускался ниже и ниже.

Естественно, пьянство зятя вызвало у бабушки негодование. Насколько помню, порок Павла — бабушкина притча во языцех. Потому родные люди и ругались постоянно, случалось, даже истерически, из-за дочериного мужа-алкоголика.

Лариса Станиславовна прирожденная чистокровная дворянка. Но родилась слишком поздно, чтобы впитать в себя подобающую сословную стать — революция помешала. Ее старшая сестра — Вера (разница на восемь лет) являла собой хрестоматийную барыню. Валентин помнит Веру Станиславовну — располневшую к старости, но сановную, похожую на позднюю Ахматову. Да и личная жизнь у бабушки не сложилась. В детстве и юности Валентин не интересовался, но позже узнал, что той довелось два раза побыть замужем. Первый брак покрыт тайной даже для матери Валентина, известно только, что в двадцатых годах Лара с первым мужем жила в Ленинграде. Где, как и почему — ответа уже не найти...

Второй муж (отец матери) тоже из благородных, учился в Харьковском университете на филологическом факультете, но в семнадцатом ушел в революцию. Дед воевал в гражданскую, затем работал в ГПУ, потом начал сильно пить, сказалась полученная в боях контузия. Бабушка рассказывала, что супруг пьянствовал страшно. Жила семья тогда бедно. Подкопят денег, справят мужу пальтецо, через неделю приходит в дымину пьяный, уже без пальто — пропил... даже из дома тащил вещи на пропой. Баб Лары слова: «А как пропьется — чистый ангел. Посмотрит ясными, как утренняя синь, глазами — и прощаешь крушителя». Перед финской деда восстановили в органах, вроде наладилась жизнь, но тут война и сгинул Александр Петрович в горниле Великой Отечественной. Так что в войну и после (с маленькой дочерью) бабушка хватила лиха по полной. Старые жители дома помнили деда Александра. Тот владел гипнозом. Случалось, устраивал диковинные представления для жильцов. Скажет «вода» — зрители поджимают ноги, даст сырую картошку, скажет «апельсин» — человек уплетает, так что за ушами трещит. Работая следователем, деду даже пришлось выучить цыганский язык. Вот так...

Бабушка Лара скрупулезно честный человек. И внука пыталась воспитать в том же духе, причем жестко.

Помнится, еще дошкольником с соседским ребятишками проник я в садовый питомник и набрал с земли горсть яблок-зелепух. Горделиво принес яблочки домой — как же, добытчик... Бабушка заставила отнести яблоки обратно и извиниться перед сторожем. Ой, как было страшно и неловко маленькому сердечку, но пришлось подчиниться. Лариса Станиславовна довела воришку до ворот сада. А дальше уже не помню. Позор вовсе стерся из памяти...

Но другой позор Валька запомнил навсегда. Случалось, что за нелепые провинности бабушка грозилась выгнать мальчишку из дому, и тогда бы тот превратился в бездомного нищего-побирушку. В те годы нищих и просящих милостыню инвалидов было в достатке и на улице, и у церкви, да везде... Участь ужасная!..

Валентин не помнил, что натворил в тот раз. Видимо, так — сущая безделица. Но бабушка реализовала иезуитский план. Читая маленькому мальчику уничижительные нотации, женщина обрядила внука в ветхое тряпье (и где только нашла) и выпроводила за дверь. Выгнала из дома!..

Наверное, ребенок плакал. Но делать нечего... здраво рассудив, Валентин побрел задами домов к матери в новую коммуналку.

Мать приютила изгнанника на часок, но потом отвела обратно, учинив скандал своевольной бабушке. Баба Лара, возможно, раскаялась, но не повинилась перед внуком... А Валька, да что Валька?.. Парнишка не держал на бабушку зла.

В комнате бабушки не было икон. И в церковь вдова не ходила. Но зато Лариса Станиславовна считалась признанной общественницей — постоянным членом местного женсовета. Валентин помнит эти посиделки таких же озабоченных социальным благом женщин. Те регулярно собирались на дому у председательницы, бывшей чиновницы — теперь пенсионерки. Уж о чем «суфражистки» там совещались, наверное, больше сплетничали, ну и, естественно, писали кляузные письма в инстанции. Бабушка приводила с собой Валентина, и тому приходилось общаться с внуком этой чиновницы, Борькой. Паренек возрастом постарше, но тихий, затюканный, с погасшим взором. С ним было крайне скучно и даже тоскливо. Уже когда Валентин стал учиться, то ни разу не встретил Бориску в школе. Вот был человек, и нет его...

Лариса Станиславовна постоянно покупала внуку в местном магазинчике «Когиза» детские книжки. Поначалу выбирались малышковые картонные раскладушки, потом пошли сказки с картинками, детские рассказы русских классиков. Бабушка по вечерам читала забавные приключения внуку вслух. Мальчик рано выучился чтению, и даже не по буквам, а заучивая коротенькие тексты под иллюстрациями наизусть.

Я любил этот «Когиз», тот не закрывали вплоть до конца семидесятых, возможно, назывался иначе, но оставался завсегда притягательным и чуточку загадочным. Да и книги там попадались классные и даже редкие по тем временам.

Любимая книга Валентина дошкольника — большеформатный фолиант «Буратино» Алексея Толстого с цветными иллюстрациями на каждой странице. Еще запомнилась такого же качества книга о сказочной жизни муравьев с красочными картинками-разрезами дома-муравейника, но потом куда-то подевалась.

Ох, бабушка?!. Иногда на нее находила то ли сентиментальность, то ли женщина вампирила малыша — трудно теперь понять. Баба Лара делалась горемычной и причитала, что никому не нужна, скоро умрет и отнесут бренные останки старушки на кладбище и схоронят в сырую землю. Словом, рвала ребенку сердце... Мальчик же успокаивал бабушку, целовал, жалел. А той еще и шестидесяти лет не было...

Проснулся Санька, раскорякой вылез из кабины, обхватил грудь руками крест-накрест, с дрожью в голосе выговорил: «Ну и холодрыга!» И, как козлик, подпрыгивая, стал скакать вокруг машины, разогреваясь. Угомонился наконец... Взаимно посетовав на климатические условия, закурили. Заметив водопроводную колонку в близлежащем переулке, идем умываться. Вода колючая, словно металлическая стружка, но потому и здорово бодрит. Попутно сам настраиваешь себя на оптимистический лад, как психотерапевт: «И жизнь хороша, и жить хорошо! Живы будем, не помрем!»

Восходящее светило, ступив в полную силу, осыпало кварталы близлежащих новостроек блестками розовой пудры — внизу, под многоэтажками, пестрел разномастными крышами ковер старого города. Представшая глазам урбанистическая панорама заворожила, заставила проникнуться к Орлу чувством если не восхищения, то уж теплого благодушия определенно. Нет, вовсе не так... Скорее, явилось осознание взаимной сопричастности, в том и любопытный интерес, и надежда на новые открытия, и даже порывы лирического вдохновения.

Но проза жизни неотступна... Начались наши мытарства второго дня.

На ближней автобазе, куда Санька наведывался накануне, получили отлуп. Направляем лыжи в таксопарк. Рабочий день только завязывался, но мягко шуршащие «Волги» одна за другой вливались и выливались через распахнутые настежь ворота. Вероятно, происходила утренняя пересмена водителей ночной и дневной смен. Но мир не без добрых людей, радушный пожилой вахтер пригласил ходоков в тесную будку со словами: «Обождите, ребята, до семи часов, вот придут слесари, может, и подсобят, помогут подремонтировать движок». Раза-два в закуток деловито заглядывала неухоженная женщина-уборщица, оставляла у углу позвякивающие стеклотарой слюдяные сахарные мешки. Вахтер определенно в доле с техничкой, дедок по-хозяйски запихивал рогатую поклажу под топчан, вовсе не стесняясь присутствия чужих людей. «Пришлые» понимающе переглянулись, в глазах Саньки сиял восторг: «Экая золотая жила — жрут водяру мешками!» В третий раз расторопная носильщица явилась без поклажи, женщина подмигнула сторожу, выжидающе поглядела в нашу сторону. Тот успокоил: «Не бойся, ребята нормальные...», — достал бутылку водки... предложил и гостям. Тем пришлось деликатно отказаться. Спевшаяся парочка, тяпнув по лафитнику, деловито закусывала, тщательно разжевывая простецкий харч. У Валентина и Саньки, глядя на незамысловатую трапезу, взыграл «полуголодный» рефлекс«, мужики вышли во двор покурить.

Наконец, через проходную потянулась жиденькая цепочка мастерового люда. Только в таксопарке страждущим бедолагам не подфартило, здешние техники рекомендовали попытать счастья в ПОГА.

Вот незадача, придется несчастным топать в грузовое автохозяйство...

Как обнаружилось, пиликать нужно на другой конец города. Бывалые люди посоветовали добираться трамваем. Все-таки нет худа без добра. Валентину тогда довелось малость рассмотреть незнакомый город, пришлось, правда, тщательно протереть мутное стекло довоенного трама. Чем же поразил путешественника прежде неведомый Орел? Странно, но в памяти Спицына запечатлелись только пассажирский Ил-18, громоздко распластавший крылья в сквере на центральной площади, а чуть пройти... за колючей сеткой — двор ремонтного завода сплошь уставили красными механическими жатками. И еще впечатлили мощеные булыжником улочки старого города с обветшалыми купеческими особняками в стиле «классицизма» позапрошлого века.

Трамвай с лихим скрежетом по перекресткам доставил товарищей по несчастью на заросшие сорным бурьяном задворки города. Среди лабиринта заборов и глухих складских стен странники еле-еле отыскали ворота автобазы. Однако внутрь потаенного объекта парочку не пропустили, деваха в вохровском кителе оказалась мегерой, уперлась и ни в какую. Парни не пригорюнились, разыскали прореху в заборе и воровски проникли на вожделенную территорию.

Седой механик заслушал сбивчивое Санькино объяснение и небрежно махнул рукой — плевое дело. Споро отыскал нужный ключ и извлек из ящика затейливую штуковину — зажигание. Спросил у шофера: «Такое, что ли?» Тот радостно закивал головой, собрался уже протянуть лапу. Но мастер опередил, положил вещичку на верстак и изрек:

— Не спеши, милок, лучше послушай, как можно обойтись без замены... А то... — спец жалеючи усмехнулся, — зарплаты не хватит, так и будешь по жизни побираться...

И автомобильный мастак объяснил водителю, как исправить зажигание. Растолковал еще раз для вящей надежности и только убедившись, что Санька просек эту премудрость, похлопал малого по плечу.

— Ну, иди, дерзай, паря!..

Радостные просители и не знали, как отблагодарить душевного человека — не ведали тутошних порядков, с дури протянули трояк, но мастер отстранился:

— Успокойтесь, молодцы, ничего не надо. Это лишнее... за совет негоже сдирать деньгу. Лучше сами живите по-божески, помогайте другим, коли понадобится... — И механик провел парней до проходной, наказал охраннице. — Пропусти, Анютка, нашенские мужики.

Да, как говорят — свет не без добрых людей...

Наладив зажигание, Санька торопливо отчалил с вынужденной стоянки, суеверно пояснил:

— Проклятое место, надо скорей когти рвать, скорей вон отсюдова!

«Газик» резво набрал скорость и весело помчался по разнокалиберным улицам города, малость покружив по многоэтажному центру, выехал к величественному собору с высоченной колокольней. Дальше только вперед, по ладному мосту переехали реку.

Ока здесь еще не царь-река, но и не задрипанная речушка. По левому — пологому берегу высится лес заводских труб. Надеюсь, Верхне-Окская гидрохимлаборатория исправно штрафует нерадивых руководителей, загрязняющих промышленными отходами воду в верховьях русской красавицы. Сам не раз возил магарычи в подобное учреждение в наших палестинах.

С полчаса пропетляв по улицам с краснокирпичными хрущевками и домиками частного сектора, выбрались на Карачевское шоссе, прямоходом идущее к Брянску. Водитель, тормознув у торговых рядов на выходе из Орла, убил полчаса, слонялся по хозяйственному магазину, приценивался к ненужной дребедени. На досадные реплики Спицына шофер туповато отвечал:

— Подожди малость, еще чуток посмотрю... Дельный магазин, на обратном пути пригляжу для себя путную вещицу.

Понятно — мужик расслабляется...

Помянув еще раз добрым словом старого механика, мы простились с Орлом. Жалко расставаться с так и не прочитанным городом...

Орел понравился, надеюсь, что когда-нибудь удастся поближе познакомиться с ним, без задних мыслей побродить по извилистым улочкам и постоять на крутом обрывистом берегу Оки. Одним словом — получше вглядеться в облик старинного среднерусского города, а потом отыскать незатейливый домик с табличкой «Здесь жил Лесков».

Глава 4

«Газик» радостно несся по отполированному асфальту, вдали переходящему в блестящую водную гладь. Знакомый автомобилистам оптический обман... Вокруг разворачивается привычный для глаз пейзаж уходящего лета. Поля, покрытые колючей ржавой стерней, уставлены аккуратными стожками душистой, еще не слежалой соломы. Начавшие желтеть перелески, насквозь продуваемые ветрами, еще манят уставшего путника под шатры древесных крон. Придорожные села и деревеньки, разомлевшие в полуденном зное, сонно погружены в степенную домостроевскую тишину. Которую пока не развеять шестам телевизионных антенн и иным благам цивилизации, медленно, но неотступно заполняющим глубинку. В совхозах и колхозах побогаче стали возводить дома культуры, освобождая от «очагов просветления» порушенные церковки и старинные барские овины красной кирпичной кладки. Но по-прежнему традиционно благодатное место на селе — пятачок возле магазина или лавки потребкооперации, это своеобразная площадка «вечевого схода» окрестных кумушек. Здесь, на вольготном деревенском воздухе, бабенки обстоятельно обсудят и пополнят новостной блок местных пересудов. Кто и от кого ждет (естественно, ребенка), сколько у той в чулке (разумеется, денег), что еще наварганила тутошняя чародейка (завораживающий компонент бабских сплетен), ну и в довесок — что, где и почем продают?..

Саньку, как стало понятно, медом не корми, только дай остановиться у потребиловки с вывеской скобяных товаров. Мужик ищет заветную вещицу, сам не знает какую, но уверен — стоит той оказаться на прилавке, то непременно ее купит и будет вовек счастлив. Вот и пялит зенки, разглядывая сквозь мутное стекло — нет ли там, среди замков, дверных петель, оконных шпингалетов и затаренных метизов той единственной исключительной штуковины... Я вовсе не предвзят к водителю, понимаю — тот устает за рулем, парню необходима разрядка. Но почему тогда не остановиться в придорожной рощице, посидеть за срубленным из сосновых слег столиком, на скамьях, устроенных из пеньков, испить водицы из родничка-теремка, украшенного резными петушками. Встречаются по дороге таковые, и частенько... И еще шофера так и тянет на люди. Санька «в своей тарелке» среди невзыскательных деревенских мужиков. Сельские люди взаимно приветливы и радушны. Но в особенности заманчиво пофорсить перед смазливой бабенкой. Если бы только перекинуться интригующим словечком, но Александр Батькович хочет показать собственную значительность. И вот, напыжившись, поучает пассажира, посылает за водой из колодца для заливки в радиатор или за забытыми в кабине сигаретами. Но невольно пересекает грань, где я не даю помыкать собой, ставлю воображалу на место. Тогда Санька теряется, делается суетлив и быстренько сматывает удочки с глаз прелестницы.

На горизонте стала явственно вырисовываться густая темно-синяя полоса, поначалу тонюсенькая, но с каждой минутой начинает расширяться и набирать силу. Сразу не и смекнешь, что за странное природное явление... Но вскоре синева, безудержно расползаясь, трансформировалась в необъятное зеленое полотно, пожирающее пространство перед глазами. Прозреваю — да ведь мы приближаемся к заповедной стране брянских лесов.

Еще чуть-чуть и оказались в придорожном подлеске... Признаться, я рассчитывал встретить сразу же дикие непроходимые дебри, замшелые сосны-гиганты, мглистый полумрак, исходящий из чащоб, как на картинах Шишкина... Ан нет!

Шоссе обступили приземистые корявые сосенки, деревца охватывают дорогу клочковатыми рваными рощицами, в разрывах рыжеют скошенные пажити или пятнисто отражают небо пересыхающие болотца. И так длится с полчаса...

Но все-таки лес (в привычном понимании) пересилил. Непрерывной чередой потянулись сосны — «половозрелые» особи, но еще не доросшие до ожидаемой мощи, запечатленной русской живописью. Возможно, знаменитые партизанские чащобы укрылись вдали от проезжих дорог. Вот там и сохранилась первозданная красота истинного русского леса, былинно сказочные угодья, чарующий сокровенный дух.

Но, к скорому разочарованию, наше путешествие по брянским лесам оказалось бессовестно коротким. На подходе к Брянску, судя по дорожным указателям, лесной массив стал редеть, хилеть, а потом и вовсе пропал.

Нельзя умолчать о памятнике водителям, погибшим в военную годину. По правую руку гордо высится скульптурная композиция шоферов-фронтовиков, с левой стороны — на мраморных постаментах установлены два именитых грузовика «ГАЗ-АА (полуторка)» и «ЗИС (трехтонка).

Как бы ненароком смотрю на водителя, невольно проникаясь уважением к этой профессии. Санька держится подтянуто, осознает, что тут не место зубоскальству и пофигизму — это память рядовым труженикам, отдавшим жизни ради нашей Победы. Александр серьезен и суров, протяжно сигналит, отдавая салют павшим героям. Пронзительные гудки автомашин наполняют окружающее пространство... Где еще шоферы-бродяги повстречают столь величественный мемориал собрату по нелегкому ремеслу, да и где еще, как не здесь — на Брянщине, стоять такому памятнику! Пытаюсь впитать в недра памяти... — водители-воины, из темного гранита возвышаясь над окрестностью, словно бы говорят сидящим в кабинах машин и салонах автобусов людям: «Не плачьте! В горле сдержите стоны, горькие стоны. Памяти павших будьте достойны! Вечно достойны!..»

Мы с Санькой молчим, о чем говорить?.. В такой трепетный момент каждый остается наедине с сокровенными мыслями, наедине с самим собой — в высшем смысле этого понятия. Такие минуты очищают закосневшую душу от коросты, дают примерить на себя самоотверженность героев — позволяют стать мужественней и честней. Побольше бы таких минут на пути каждого...

Помолчим...

(Прерви чтение, и ты, читатель...)

Вскоре показались белые коробки многоэтажек... Впереди Брянск... Город встречает прямым, как стрела, Московским проспектом (углядел на дорожном указателе) с двухполосной проезжей частью, цивильно разделенной кованым бордюром. Пространство усердно заполняется белыми многоэтажками, чередуемых остатками частного сектора и заброшенных складских помещений. С ходу проскочили эстакаду над многочисленными железнодорожными путями, потом дорога виляет вправо, минуем речную пойму с гладью двух озер по бокам.

Переезжаем по мосту, изогнутому плавной дугой через Десну... Гораздо южнее, по сути, под Киевом, река сольется с седым Днепром. И единым могучим потоком «брат и сестра», рожденные в России, потекут через раздольные степи Украины к теплому Черному морю.

«А ведь так и не пришлось побывать на Черноморском побережье, не удалось увидеть красавец Киев, прикоснуться к гробам святых в пещерах тамошней лавры. Да и где конкретно был?..», — горестно подумалось Валентину.

Свернув направо, едем вдоль холмистого берега Десны в тени густых крон зарослей тополей и кленов. Вскоре выезжаем на оживленную улицу, поначалу застроенную невзрачными хрущевками, но постепенно серые панельки сменяются благообразными желтыми сталинками — определенно движемся к центру города.

Красноармейская улица (также выяснил по указателю) кишит толпами детворы, наверное, кончились занятия в школах. (Господи, чего мелю, ведь идет август месяц...). Однако откуда столько детей, которые оживленными стайками, говорливыми ручейками растекаются по старозаветным улицам и переулкам областного центра. Возможно, недавно закончилось людное зрелищное представление, насколько знаю, теперь в больших городах летом проводятся массовые досуговые мероприятия для детей и юношества. Вот откуда такое обилие «младого поколения»... Ребятня спешит домой, где наверняка ожидают родители и близкие, уже готов сытный обед, а потом последуют веселые игры или умные книжки. Детям предстоит мирная и такая обыденная, привычная жизнь. Люди, случается, сетуют на обыкновенность каждодневного бытия, на уныло тихий и размеренный уклад собственного существования — а ведь за этим стоит Мир. Мир — так трудно завоеванный нашими дедами и отцами на той опустошительной войне, жестокой косой прошедшей по родной стране.

А мы, неблагодарные, частенько ворчим на обретенный удел. Якобы завтра опять вставать чуть свет, тесниться в городском транспорте, пиликать километры под дождем или идущей с ночи порошей. Кому как, кто на что учился... И так изо дня в день...

Но человек не задумывается, как это здорово, когда заранее знаешь, что завтра опять окажешься в толкучке у заводской проходной, побежишь по ступеням институтской лестницы, придешь на колхозную ферму — одним словом, встретишь друзей... И ничто не омрачит душевного состояния, ну разве только собственная промашка, легко поправимая, каких с избытком пережито и давно забыто. Помоги Боже обойти случающиеся неприятности, хотя нет непоправимых вещей в мирном существовании, кроме потери близкого человека. Но это отнюдь не всенародное горе, каким предстает война — крест нашей Земли...

Как выяснилось, Брянск довольно людный город. Перед нашим носом проскакивают спешащие горожане: молоденькие девчушки в обтягивающих джинсах, бородатые парни, деловые отцы и матери семейств... Куда спешит народ, зачем лезет под колеса?..

Проезжаем просторную площадь с монументальным воинским мемориалом. В центре которого высится стела со словами «За нашу Советскую Родину» и бойцом с поднятым вверх автоматом. По бокам две скульптурные композиции: красноармейцы и брянские партизаны. Посредине, обрамленный цветником, горит вечный огонь. Впечатляющий памятник освободителям Брянска! Да уж, на нашем пути к Брянску и в самом городе часто встречались памятники, посвященные героизму советских людей в годы Великой войны, благодарные горожане подобающим образом чтут память о той войне и воинах-победителях.

Одним словом, будет что вспомнить... Скажу однажды при подходящем случае: «И я был в городе воинской и партизанской славы... Посетил, правда, проездом... Но зрил отроги заповедного брянского леса, дышал воздухом тех героических мест, видел плавный изгиб Десны...»

Воронеж, Дон, Ока и вот, наконец, Десна, да и еще немало рек, речушек и ручейков повстречалось уже на этом пути. А что там, в далеком прошлом, какая река или иная водная гладь запала в детскую память Валентина?

И тут вспомнились «походы» на речушку Гадку. О, это всамделишный праздник! Так вот, выдавался погожий летний денек... Какая-нибудь из кумушек-домохозяек, матерь семейства, предлагала таким же товаркам сходить на речку с малыми детьми. Сборы выходили недолги, да и что собирать-то: хлеб, летняя овощ (зеленый лучок, редиска, огурчики), сварить парочку яичек, а если найдется полкотелки колбаски — то это уже — царский пир, ну и, конечно, соль и бутыль воды... И вот собиралась процессия из пяти-шести семейств и отправлялась в путь. Неспешно шли тенистой аллей старинного яблоневого сада, простиравшегося к востоку километра на три. Разумеется, делали два-три привала, детишки все-таки еще маленькие, как правило, еще дошколята.

Валентин ходил в «поход» с бабушкой Ларой, тогда еще нестарой пятидесятилетней женщиной. Бабушка, как и остальные попутчицы, в открытом летнем сарафане, Валька в коротких штанишках и легкой рубашонке — поутру (до полдня) под сенью раскидистых тополей и лип еще свежо, но не беда... Зато как задорно идти в радостном многоголосье детворы и окриках родительниц, опекающих шустрых деток, как курицы крохотных цыплят. Что странно, пожалуй, только Валькин дом-барак позволял такие невзыскательные прогулки с детьми, мальчик не встречал подобных экскурсий из соседних дворов. Идти, по детским понятиям, предстояло донельзя далеко. Топали как будто веки вечные... Ножки, конечно, уставали... Но на то и привалы-остановки, когда разрешалось присесть, а то и полежать на буйно разросшейся травке у корней высоченных деревьев. И тогда дети начинали забавляться игрой в петушка или курочку. Растет такая травка, по-научному — тимофеевка-мятлик, с пушистой метелкой по концу тонкого стебля. В народе растение зовут по-всякому: и луговик, и овсяница, и щучка... Зажимаешь стебелек между большим и указательным пальцами и с усилием тянешь вниз так, чтобы крохотные колоски метелки собрались в пучок — «хохолок». Если тот получится ровным, значит, «курочка», если из него торчит хвостик — то «петушок». Вот дети и загадывали друг дружке, что выйдет, угадал — выиграл, а нет — проиграл... Забавно, однако.

Но вот сад заканчивался, и гомонящий люд гуртом вываливал на отлогий берег речки. Внизу расстилалась раздольная, как тогда виделась, бескрайняя луговая пойма, на противоположной стороне которой возвышались холмистые склоны, поросшие кряжистыми дубками. Вот и Гадка...Впрочем, это народное прозвище, о правильном названии Валентин узнал уже в старших классах. Маленькая и незатейливая речушка, с весело струящимся потоком, укутанная по бережкам купами раскидистых ракит. Но встречаются и укромные заводи, как правило, служащие водопоем для окрестных стад и бродом для случайных пешеходов. Перейдя шаткий деревянный мосток, женщины находили песчаный бережок и расстилали заготовленные одеяльца или иную тряпицу, чинно рассаживались, доставая запасенную провизию. Ну а дети, скинув лишнюю одежду, оставшись в трусиках, устремлялись купаться... К полдню водица на мелководье прогревалась, плескаться в «парном молоке» было в удовольствие. Старшие не боялись за раскрепощенных чад, речушка мелкая, взрослому человеку до колен. Хотя имелись и омуты, но туда ходить строго-настрого запрещалось, да никто по малолетству и не отваживался... И вот, накупавшись, садились полдничать... Разумеется, все делились, чем Бог послал, да иного и быть не могло, жадность тогда не приветствовалась... Откушав, позагорав на ласковом солнышке, отдохнув, отправлялись обратно. Отрадное было времечко!

Случалось также, что старшие ребята брали Вальку на велосипедные прогулки до речки, сажали на перекладину рамы, жестко, но ничего, зато едешь... По пути бурный восторг у мальца вызывало скатывание с высоченного бугра вниз до самого русла реки. Бешеная скорость! И как только старший пацан не боится разбить и себя, и малютку вдребезги. Но ничего — обходилось... Спустя годы, подростком, и сам так скатывался... Но, став взрослым, уже притормаживал на спуске, иначе ненароком и шею сломаешь...

Но зримо-подробные воспоминания Валентина связаны с ближним большим прудом со странным названием Янсон. Пруд этот, обустроенный еще до войны местным совхозом, без преувеличения считался местной достопримечательностью. Вольготно раскинувшееся русло водоема раскорячилось укромными усынками, любимым местом для рыболовов и купаний детворы. В зимнее время, по сути, отвесная плотина превращалась в скоростной спуск для смельчаков-лыжников, а каток на расчищенном от снега русле привлекал и млад и стар, и со «снегурками» на ремешках, и с длинными дорогущими «норвежками».

Однажды Валька наблюдал за рыбной ловлей, как тогда понималось, уже взрослых ребят — знакомых, живущих поблизости с ним. Мальчик переходил от одного рыбачка к другому, те откровенно показывали бесхитростный улов, иные разрешали даже запустить руку в бидончик и пощупать плескавшихся в тесноте колких карасиков и пескарей. В особенности везло верзиле с часами на руке, по видимости, самым старшим из ребят-рыбаков. Парень вел себя покровительственно и явно благоволил к Вальке. Но мальчуган не оценил такого благодушия... Как бы невзначай запуская руку в садок того «дяди Степы», хитрюга уворовывал рыбку за рыбкой, которых затем украдкой переносил соседскому Вовке. Но вскоре убыль улова была обнаружена, вызвав ироничное внимание к шкодливому поступку. Вальку по малолетству не ругали, да и стыдно парнишке не было. «Покража» обернулось забавной шуткой... Гораздо позже мальчик осознал собственный проступок, но уж так хотелось тогда помочь давнему дружку Вовке, которому в тот день странно не везло...

Но, как говорится, это семечки... На пруду произошло нечто такое, о чем бабушка Лара строго-настрого велела ребенку помалкивать. Хотя и понятно... здесь явственно просматривалась вина женщины, недогляд которой закончился бы весьма плачевно. Валентин, естественно, не помнил подробностей происшедшего, вспоминал больше со слов бабушки. Впрочем, став подростком мальчик проговорился и открыл эту страшную тайну матери, но событие уже ушло в далекое прошлое и уже не вызвало не то что скандала, но даже и серьезных нареканий, одним словом, по давности лет — сошло Ларисе Станиславовне с рук.

Вальке, по всей видимости, было тогда не больше пяти лет, поэтому он и не смел рассуждать об имевших место обстоятельствах. Но хватит тянуть кота за хвост... В летнее время, в непродолжительный купальный сезон, пологие берега пруда Янсон постоянно усеяны окрестными жителями. Никаких специальных удобств, разумеется, там не было: ни кабин-раздевалок, ни оборудованных заборчиком «лягушатников» для малышни. Но, по заведенному обычаю, вблизи мелководья обыкновенно устраивались мамочки и бабушки с малыми детками, плескавшимися в тепленькой водице, не отходя далеко от берега. Само собой и Валька с бабой Ларой выбирали подобные местечки. По обыкновению женщины принимали воздушные ванны и обсуждали насущные местные проблемы, то есть, проще говоря, сплетничали...

Эти жуткие мгновения навсегда запечатлелись в сознании Валентина. Зелено-голубое тяжелое марево и над головой, и вокруг... Уходящие к верху большие стеклянные(?) шарики-пузырьки... Хочется вздохнуть, но воздуха нет, нос и рот плотно заткнуты... И наступает темнота...

Потом малыша откачали... Но тот даже не помнил собственного кашля...

Как позже бабушка рассказывала — увлекшись беседой, она и не заметила, что внук зашел за грань дозволенного... Да и имелась ли та грань? Обыкновенно родительницы пристально наблюдают за чадами и чуть что предостерегающе кричат, запрещая ребенку заходить на глубину выше детского пояса. А тут за Валькой попросту не уследили... Спасибо тетке Фросе, которая не сдернув платья, так и шуганула с разбега в воду и вытащила уже бессознательного крошку на берег. Бог милосерд — обошлось...

С этого дня Валентин лет до двенадцати панически боялся погружаться для купания в открытые водоемы. Да и потом с грехом пополам научился плавать, да и то по-собачьи.. Ноги упорно не хотели подниматься к верху, тянули вниз, в бездну...

Скажите, полная ерунда, ну и что такого — не умеет плавать, как остальные... Но не говорите... Вот, собственно, и завязочка для комплекса неполноценности. Таковой присутствует в каждом человеке, да не всякий в нем признается, даже самому себе. Один боится высоты, другой боится начальства... Страх заложен в природу человека, потому и нет абсолютного бесстрашия, ну уж если только у полных идиотов — но тех держат в клетках для буйнопомешанных.

Валька эту ношу почувствовал еще в детском садике. Но по порядку...

Мать сошлась с Павлом, когда мальчику едва стукнуло шесть лет. Отчим тогда сильно не пил и поначалу выглядел образцовым семьянином. Молодожены частенько брали мальчугана на совместные прогулки, а с наступившим теплым летом вечером, после работы, отправлялись на пруд. Там Павел, похваляясь перед близкими, плавал брассом и кролем, часто и надолго нырял. Да и вообще, Куница выглядел этаким ухарем.

И вот Павлу (которого Валька так и не назвал папой) взбрело в голову научить пацаненка плаванию. Мама Валентина, сама плавать не умевшая, относилась благосклонно к затее мужа, несмотря на категорические протесты сына, даже убегавшего подальше от «страшной» воды. Женщина смеялась над непонятными причудами ребенка и поощряла мужа к активным действиям. Как же мальчик ее тогда не любил... Павел же подманивал пасынка, сграбастывал и увлекал «на глубину». При этом Валентин испуганно орал благим матом во всю ивановскую, вызывая недоуменные взгляды окрестных купальщиков. А уж когда отчим заходил в воду по собственную грудь, тогда паренек мертвой хваткой цеплял мужчину за шею, так что незадачливому учителю приходилось вылазить на берег со словами: «Он меня самого утопит, ишь как вцепился, не оторвешь...». Один раз Павел сумел изловчиться, отщепил ручонки ребенка и оттолкнул того... Валька, что было сил, забарахтался, подобно брошенному в воду щенку, но на плаву так и не удержался. Как оказался «на суше», мальчик не знает. Одно только крепко втесалось в голову. Мать стала укорять мужа за легкомыслие, видимо, осознав собственную опрометчивость. На что Куницын, отбрехиваясь, во всеуслышание заявил: «Говно не тонет...», остальная произнесенная фраза уже не имела для Вальки никакого значения... С того дня Валька больше с отчимом и матерью на пруд ни ногой...

И еще один унизительный довесок к этому неприглядному инциденту. Паренька, как говорится, с «младых ногтей» привлекал «женский пол», уж как «шпингалет» любил воображать перед девочками-сверстницами, форсил и выдрючивался на всевозможные лады, выискивая расположение этих «мамзелей». А вдруг — такая бяка!.. Однажды девчушка-детсадовка оказалась свидетельницей конфуза мальчика на пруду и чисто по-бабьи разнесла эту весть по садику, педалируя словами: «Орет, как резанный!.. Как малюточка...». Вот это позор! Стыдоба!..

Чтобы реабилитироваться перед девочками, день спустя Валентин по секрету заявил подружкам, что у него стеклянный глаз, видимо, спроецировал глазной протез отчима на себя. Что определенно вызвало сиюминутный интерес девчонок к нему. Но Вальке и этого хватило... Мальчик получил внимание «прекрасных особ» и был тогда счастлив.

Рыжая гладь шоссе петляет меж приземистых покатых холмов. В разрезах встречных карьеров пластом свежей халвы маслянится глина, да и сама почва отдает серо-бурым оттенком. Российское Нечерноземье — скудная, истощенная земля — то ли дело наши тучные черноземы. Глядя на такую отпущенную природой нищету, становится понятно, отчего по радио и телевидению так часто славят хлеборобов Нечерноземья — по упорному труду и воздаваемая честь. Одно дело бросать семя в благодатную пашню, другое дело в хилый суглинок, а ведь итог полагается один — хлеб.

«Газик» лихо несется по навощенной шоссейке, дорожных указателей нет, но мы твердо знаем, что впереди конечный пункт нашей поездки — Рославль.

Что известно об этом городе?.. Да почитай ничего, впрочем, тот старше Москвы на десять лет и основан Смоленским князем Ростиславом (потому и Рославль) — скудны, однако сведения в Советском энциклопедическом словаре. А так, мало чем примечательный городишко...

На спусках к переправам через встречные речушки и ручейки дорога отполирована, словно лоно ледяной горки, устроенной для детских забав. Но там с высоты метра-полтора детишки, закутанные в одежки, как вилок капусты в листья-лепехи, скатываются в рыхлый снег — здесь, же вниз катят тягачи с необъятными фурами, междугородние автобусы и юркие частные «Жигули» с людьми и грузом. И не дай Бог тем авто поскользнуться — угадят в тартарары... А вот «гужевому транспорту» подобает свернуть на обочину подальше от греха, не то бедная Савраска не сдержит тощим задом громыхающую кастрюлю телеги.

Санька нещадно ругается на нерадение здешнего дорожного начальства: «Попробуй, прокатись по такому зияющему проплешинами покрытию на лысых скатах — костей не соберешь...» Однако вскоре парню пришлось остудить негодующий пыл. Неожиданно параллельно старому убитому тракту потянулись суглинистые отвалы, и вскоре «Газик» поравнялся с причудливых форм агрегатами, определенно служащих для подсыпки гравия или там песка в основу строящихся автодорог. А эдак через километр попыхивал нефтяным дымком столь же громоздкий асфальтоукладчик. Картина стала понятной — прокладывается вторая полоса трассы. Но с резво промелькнувшим подлеском закончилось и дорожное строительство, наше шоссе опять стало «одноколейным». Тут ничего не попишешь — «Москва не сразу строилась»...

Вспомнилась шикарная автомагистраль «Куйбышев-Тольятти» — поистине наглядный пример для подражания дорожным проектировщикам... Видел в «Клубе кинопутешествий», что через Италию сквозняком с севера на юг проходит люксовый автобан «Дорога солнца», к слову сказать, — говорящее название... Любопытно, а как самарцы окрестили волжскую двухполосную красавицу?..

Совсем некстати погода внезапно испортилась. Придорожные лужи подернулись свинцовой рябью, ветви одиноко стоящих осинок затрепетали, замандражировали на хлестких порывах ветра. Небо на глазах помутнело, стало хмуро и невесело... А затем зарядил непритворный осенний дождь, нудный и беспросветный. Пришлось задраить боковые стекла кабины. Но хоть бы хны... иная увесистая капля, ударив по краю стеклянного поля, проскальзывала сквозь резиновые обшлага и рассыпалась на мельчайшие осколки внутри кабины, осыпая бисеринками студеной водицы водителя и пассажира. Санька включил дворники на лобовом стекле, щетки натужно смывали водяные потоки, но собиралась новая мутная волна и тотчас ухудшала видимость. Шофер чертыхался, но упорно «пилил» вперед. Дорога повернула влево, и косой шквал ливня теперь обрушился «по правому борту». У старого автомобиля оказалась никудышная герметичность, Валентину пришлось укрыть подвергнувшийся ударам стихии бок полой куртки. Водитель же, почувствовав облегчение — обзор улучшился, весело заметил:

— Нет худа без добра... Теперича и машину мыть не надо, сама умылась... Захочешь сам... и то, так не вымоешь...

— Да уж...— ехидно поддакнул Спицын, указал на забрызганные колени и встряхнул вымокшей курткой.

— Эти гады в капиталке такие херовые уплотнители поставили, — решил оправдаться водитель. — Никак руки не дойдут... Но к зиме непременно возьмусь, заменю... Не то такого дубняка дашь, что и коньки откинешь (без мата, конечно, не обошлось)...

И начался у нас с Санькой любимый мною разговор о дорожных происшествиях, дурацки-нелепых казусах и роковых случайностях, как правило, заканчивающихся летальным исходом. Но собственно в том и крылась будоражащая воображение притягательность подобных повествований.

Как выяснилось, шофер недурной рассказчик. У него имелась способность заставить слушателя уж если не поверить в достоверность описанного, но уж проникнуться сочувствием, сопереживанию герою, попавшему в передрягу, радеть о судьбе бедолаги. Даже неуемно-диковатые, на первый взгляд, фантазии преподносились «сказителем» с таким житейским правдоподобием, обставлялись такими наглядными подробностями, что невольно погружаешься в повествование и становишься непременным участником того.

К примеру, водитель изложил душещипательную байку о милосердном водителе, подвезшем к дому (одинокому хутору) припозднившуюся в ночи путницу. Женщина в качестве благодарности отдается добряку в кабине машины, а по приезду приглашает того «перекусить с устатку». И тут парень попадает в лапы безжалостным душегубам (мужу и жене), которые опаивают простофилю и, связав, немилосердно истязают беднягу, а затем распинают еще живого на кладбищенском кресте. В этой страшной «повести» была и красавица-хозяйка, поначалу соблазнявшая несчастного, а потом на пару с муженьком учинившая злодеяние. Тут наличествовали и острые длинные ножи, и пеньковые веревочные путы, и ночное зловещее кладбище... Но присутствует и хеппи-энд... Очнувшись, распятый водитель каким-то чудом развязывает узлы, освобождается и, пропетляв с полдня в неизвестных местах, попадает в людное село, где обращается к местному участковому. Пожилой лейтенант (на память приходит Анискин-Жаров из фильма) с недоверием относится к рассказу шофера. Но нанесенные увечья заставляют милиционера предпринять попытку к поиску преступников, но тщетно... И хутор, да и кладбище неизвестно куда исчезли, словом, испарились... Вот такая вот непритязательная, «святочная» история.

Разумеется, без филфаков понятно, что подобный фольклор сочинили ямщики и завсегдатаи протадышних постоялых дворов. Но как увлекательно слушать такого рода былички под зловещий клекот порывов ветра, наложенный на ровное урчание мотора и частую дробь разошедшегося дождя. Наверное, так же издержавшийся в пути гусарский подпоручик, завернувшись в тулуп или накинув медвежью полость, слушал ухаря-ямщика, посмеиваясь над леденящими кровь небылицами. Но как бы там ни было, в исконно-русской душе, негодуя, вопрошал к Богу: «Господи, доколе будет творить зло на этой грешной земле?!.» А если бы странник оказался просвещенным в университетах господином, то так же сердито роптал, но только не вышним силам, а на властных чинов. С досадой бы ругал государевых людей, что потакают разбойному люду, лишая мирного человека покоя и уверенности в собственном благополучии.

Санька же, не вдаваясь в столь отвлеченные материи, продолжал рассказывать занятные повестушки. И что удивляло, в печально-поведывающем тоне малого постоянно сквозила пессимистическая мысль: «Зло вечно и пребудет вовек, как не противься человек, как не рви жилы — ибо заповедано, что по гроб жизни будешь опутан лихом и коварством, коли не людей, так природных стихий... Или, грех сказать, недоступной разуму чертовщиной. И ничто не спасет в этом случае — ни крест, ни молитва, разве только кривая вынесет...»

— Ну пришел, значит, мужик домой, встречает жена... Да только видит паря, как глянула супружница на него, так и слова молвить не может — язык у нее отсох. Ну, с дороги тому невдомек. «Чего это с бабой... белены что ли объелась?» А как подошел к зеркалу, как взглянул на отражение... И не может там себя узнать. Из зеркального нутра на него смотрит седой старик. Что означает только одно — поседел от переживаний, с ужаса... Вот такие дела на белом свете случаются... — произносит Санька философски-устрашающе.

Подобными присказками или «эпилогами» заканчивался очередной рассказ водителя о счастливцах, избежавших смерти. Только не часто так было... Санькина беспросветная манера, поначалу одобрительно встреченная, однако, пресытила меня. Невольно начинаю дурашливо смеяться, даже ерничать, хотя понимаю, что так легко обидеть парня, по простоте душевной взявшего роль сказителя. Поэтому мотивирую невыдержанность — то услышанным странным словечком, то уж слишком лихой прытью отрицательных персонажей Санькиных быличек. Шофер подозрительно косится, наверное, догадывается, что этот смех определенно не по делу... Но потом мелькнувшая недоверчивость гасится энтузиазмом рассказчика, которого распирает дух фантазии, и «водила» опять напевным речитативом поведывает жуткие измышления.

В конце концов, не выдерживаю и ржу самым неподобающим образом. Санька все понял... Мужик обиделся на неблагодарного слушателя, надулся, «как мышь на крупу» и уставился в глубь дорожной дали, ушел, как говорят, в свою скорлупу...

Пришлось извиниться. Толкаю водителя в бок.

— Ладно, Сань, чего нафуфырился, как красная девица. Я ведь не со зла... Так по глупости смеюсь...

Шофер понемногу оттаивает, но пыл вдохновенного сказителя пропадает, уже нет стимула в лице признательного слушателя...

И мы начинаем (абы не молчать), еле ворочая языками, собирать разную чушь, вспоминая глупые случаи из собственной жизни: когда и сколько чего перепили, когда облапошили начальство, или когда, наоборот, сами оказались в «вагоне некурящих».

Дождь закончился, порывы хлесткого ветра разорвали серые, сморщенные, словно отжатая половая тряпка, тучи. В возникшие драные прорехи застенчиво проглянуло лазурное небо. И, наконец, видимо, разведывая окрестности, блеснули косые лучи солнца. И убедившись в представленной свободе, хлынули яркие потоки света, тотчас преобразовав окрестный пейзаж до неузнаваемости. Разом налилась сочной зеленью вымоченная дождем прежде пожухлая травка, промыто заблестели листочки осин и березок, ярко высвеченные поля и луга создали настроение радостное и игривое. Так что захотелось уж если не взмыть соколом в поднебесье, так, сняв опостылевшие ботинки, броситься бежать по мокрой обочине дороги. Лететь стрелой, накалывая стопы придорожным злым чертополохом. Парить в воздухе, подпрыгивая кузнечиком при очередном уколе. И бежать, бежать, бежать, вкушая кожей ног «мать-сыру землю».

На такой мажорной ноте, проехав развилку дорог, свернув налево, въезжаем в окрестности Рославля. По обе стороны раскинулся, похоже, яблоневый сад. Но вот началась негустая частная застройка. Протопив километра полтора, поравнялись с церковью, выкрашенной в линялый небесный цвет, с шатровой колоколенкой и покосившимися маковками на худеньких барабанах. Видимо, эта примечательная веха означает, что мы оказались в черте самого города. Но, только переехав пойменную низину с невидимой в камышах речушкой, очутились уже в чисто урбанистическом пейзаже. Еще пара минут, и взору открылась центральная площадь с памятником вождю и двухэтажными строениями по периметру. Вот и Рославль — уютный маленький городок.

Шел уже четвертый час дня. Пронзило острое желание — отделаться уже сегодня, хотя предстоит нудное занятие: выписать накладные, загрузиться, — а уж затем на парах покинуть это провинциальное местечко. А почему бы и нет?.. Почему бы судьбе не подарить такой подарок?..

Санька загорелся таким же желанием. Уж не знаю, как водитель сориентировался, но только с одной подсказкой, минут пятнадцать пропетляв по улочкам городка, «Газик» оказался перед двухэтажной стеклянной проходной Автоагрегатного завода — конечной точкой нашего пути. Шофер лихо подкатывает чуть ли не к самим вращающимся дверям.

— Ну, теперь, как говорится, — дай Бог ноги! Может, прорвемся...

Валентин по рождению, да и по месту постоянного жительства никак не соотносил себя с коренным горожанином. Спицын — житель рабочего поселка, который хотя и считается отдельным микрорайоном города, но на деле пользуется пусть и эфемерной, но относительной, хотя бы на словах, самостоятельностью. Худо бедно организован поселковый совет, ну и, соответственно, избирается депутатский корпус с положенным по закону статусом. Спицын ни каким боком не соприкасался с работой этого органа местной власти, но, впрочем, знал, что на практике властными полномочиями совет не располагал. В детские годы мальчика всякого рода начальство имело неприступно-сакральный вид, еще не изжит в народе «сталинский» страх — и, честно сказать, это было хорошо... Пользуясь этим, местные женщины пугали расшалившихся детей, да и до кучи ведший себя неподобающе люд, тем, что заявят на них в «поселковый». И, на удивление, — действовало, да еще как!.. Но время преходяще, теперь подобных угроз никто не боялся, а сам этот обрезанный термин вызывал больше улыбку, нежели почтение.

Автобусное сообщение в поселке было налажено отвратительно, и поездки в город совершались, как правило, пригородным поездом. До электрификации железнодорожной ветки по этому маршруту ходил рабочий поезд, ведомый паровозом «СУ (Сормовский усиленный)» с еще дореволюционными пассажирскими вагонами с верхними полками. Этот коротенький состав в народе называли «Литер» или «Трудовой».

Ох, как Валька ждал эти случавшиеся крайне редко «экскурсии», иначе и не назовешь... Одним словом — это любимый праздник для души. Обыкновенно мальчика в город брала Лариса Станиславовна. Одетые в нарядную одежду, бабушка и внук загодя приходили на станцию, чтобы «Боже, упаси не опоздать». Павильон «ожидаловки» постепенно набивался людьми: мужчины чадили папиросами, женщины тоже не теряли времени даром — сплетничали... А паренек бесцельно шастал между ног взрослых, но выходить на перрон опасался, да нельзя было... Ибо и бабушка, и дядьки во дворе говорили, что мчащий мимо поезд может запросто затянуть под колеса и зарезать... Валька в этом и не сомневался, стоило только увидеть гигантские ядовито-красные колеса пассажирского паровоза, заранее издававшего громкий протяжный гудок. Мол, — берегись, народ, не то задавлю!.. А уж когда мчащий на всех парах поезд равнялся со станцией, то специально раздавалась во истину режущая уши пронзительная сирена, будто наступал конец света. Бытует такая детская считалочка: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана. Буду резать, буду бить, все равно тебе вадить...». Странные слова — с недобрым предчувствием... Старики-пенсионеры у дома нарочно пугали малыша и говорили, что чрезмерным злодейством отличался скорый поезд «Москва-Камышин». Этот экспресс проходил мимо поселка рано утром, оповещая округу истошным гудком, заставляющим леденеть кровь в жилах. Помнится, дед Сережа Савушкин замогильным голосом повествовал: «Камышинской, он, брат ты мой, режет всех подряд!.. Чуть зазевался человек близ путей, и нет его... Враз засосет под вагоны... Страшный поезд, сколько людей погубил, не счесть... Ты, малец, не ходи на путя — береженного Бог бережет...» Очевидно, дедок и сам верил в поведанные ребенку легенду, уж слишком достоверно рассказывал, как будто очевидец тех ужасов.

В тесном вагоне «Литера» мужики продолжали курить, женщины ругали негодников, те незлобиво ответствовали: мол, чего возмущаетесь, чай не баре... Ехали, по понятиям ребенка, мучительно долго, хотя на самом деле минут двадцать... К слову заметить, поселок являлся своеобразным анклавом, непосредственно не примыкал к городу. За окном проносились станционные постройки, лесозащитные посадки, речная пойма с пасущимся стадом, громыхали грузовые составы... И, наконец, начинались городские скученные предместья, затем шли складские пакгаузы и заводские цеха — поезд замедлял ход...

Ранние детские впечатления о городе, естественно, стерлись наложением каждодневных картин текущей жизни. Осталось только два эпизода, которые навсегда запали в память. Один чересчур неприглядный... На городском рынке, на отшибе, размещался коопторговский овощной павильон без электрического освещения и с земляным полом. Рыночные торговки, неотесанная и хамоватая деревенщина, устроили из него отхожее место. Разнузданные бабы без зазрения совести, задрав подолы платьев, примащивались в углах и делали пакостно-гнусное дело. Молоденькая продавщица, еще девчушка, оттого и беспомощная в противоборстве с невежами, была бессильна с творимым безобразием. Протесты девушки игнорировались без зазрения совести. Бабушка Лара взялась было совестить паршивок, да куда там... В ответ звучал ехидный мат, перемежаемый сетованием, что бедным женщинам некуда сходить по-маленькому из-за отсутствия на рынке туалета. Что явная неправда — паренек твердо знал это. Но бесполезно вразумлять распоясавшееся отребье. Бабушка ушла, негодуя... А Вальку этот случай потряс до глубины души. «Какие поганые взрослые тети, — так и хотелось сказать. — Грязные ведьмы!..» Надо ведь, какая гадость запомнилась...

И еще навек врезалась в память двусторонняя лестница в старинном соборе, что стоит напротив входа в рынок. Лестничные марши церкви облюбованы десятками нищих и инвалидов с культяпками, в окровавленных бинтах. Зрелище не для слабонервных, и уж никак не для маленького ребенка. Что понадобилось бабушке в Божьем храме — непонятно, ведь баба Лара не склонна к религиозности... Поэтому и постаралась побыстрее увести внука подальше от гнетуще-тяжелой прозы жизни. Потом Валентин уже не встречал таких... слов не подберешь, средневековых сцен, ну только опять же, в детстве, в нишах галереи к Виленским воротам Аушрос. А тогда, в раннем детстве, мальчик оказался свидетелем последствий недавно прошедшей войны, когда ее горестные жертвы оказались предоставлены самим себе, ну и милосердию, по сути людей не на много богаче их. И по сей день случается, что Валентин просыпался в кошмарном сне с тянувшимися для подаяния руками нищих...

Родной город Спицына, пусть не сильно, но изменился в лучшую сторону. Уже давно нет той послевоенной запущенности и безнадеги. Чего не скажешь об увиденном сегодня Рославле, экая глухомань и убожество...

Глава 5

Спицына, в отличие от остальных инженеров отдела главного механика, выгодно отличала природная любознательность. Ещё слоняясь по родному заводоуправлению, в приёмной замдиректора Валентин наткнулся на проспект Рославльской Автозапчасти. Так до прошлого года назывался завод, в который ему предстояло ехать. Парень, не мешкая, подробно познакомился с этапами становления предприятия.

Выходило, что «Автозапчасть» одно из крупнейших промышленных производств Смоленской области. Летопись которого начинается в далеком пятьдесят девятом году с создания завода передвижных электростанций. На чьей базе в последний год правления Хрущева создали «Автозапчасть», ставшую филиалом завода Лихачева, до пятьдесят шестого года носившего имя Сталина. По существу, завод считается дочерним предприятием легенды советского автопрома.

Новое предприятие стало выпускать мосты к автобусам «ЗИЛ-127», а через год приступило к серийному выпуску запчастей к автомобилю «ЗИЛ-164». В шестьдесят шестом году на заводе было закончено строительство и введен в эксплуатацию исполинский цеховой корпус, где началось массовое изготовление запчастей к автомобилям «ЗИЛ-130».

Теперь «Автозапчасть», переименованная в Рославльский автоагрегатный завод, производит тормозную аппаратуру, топливные насосы, автомобильные узлы и агрегаты для автомобилей, автобусов, тракторов, прицепов и полуприцепов советских марок. Даже волжский гигант КАМАЗ не обходится без продукции смоленского побратима. А уж изготовленные попутно метизы всевозможных классов прочности (свыше шестисот наименований) бурным потоком расходятся по стране. А новые цеха продолжают строиться и строиться… Во истину, градообразующий завод!..

Спицын, хлопнув дверцей, в нерешительности потоптался у запыленного «газика», разглядывая двухэтажный павильон заводской проходной. Сооружение примечательной архитектуры, коричневый фасад утоплен в белой нише, образованной боковыми пилонами и ризалитом. Сверху вывеска — аршинными буквами «ЗиЛ. Автозапчасть». Квадратные часы показывали десять минут пятого. Уж что там скрывают огромные, во всю стену окна, как-то завод встретит незнакомца?

Внутреннее чутье подсказывало, что заносчивым планам на сегодня, увы, не сбыться. Время безвозвратно потеряно. Но тут шевельнулась крошка надежды, а вдруг… И, образумившись, инженер стремглав устремился к стеклянным дверям проходной. Увидев такую прыть напарника, Санька выпрыгнул из кабины, словно десантник из люка БМП. Лихо вздрогнув онемевшим телом, водитель распрямился и вразвалочку направился к стоящему невдалеке трехосному «ЗИЛу». У «сто тридцать третьего» сидели на корточках два субъекта, по виду, тоже неместные. Возрастом постарше Александра, щеки заросли неровной щетиной, ногти на пальцах рук в траурной кайме, вороты рубах засалились и почернели. Очевидно, мужики уже давно в дороге, вот, откуда шершавая неухоженность и затуманенный взор в глазах. Вопреки возникшему опасению шофера, незнакомцы не проявили агрессивность, а наоборот, дружелюбно поздоровались, словно давно знакомые. Минуту спустя новоявленные приятели оказались у «газика». Выслушав проблемы с движком, «кореша» деловито заглянули под колеса, обследовали ходовую, а затем стали ковыряться в замасленных недрах капота. Помогли — не помогли…, но Санька чувствовал благодарность к отзывчивым водителям.

Возвратясь, Валентин застал компанию, хохотавшую над очередной байкой водителя, тот великий мастер травить бесстыдные анекдоты.

— Поздравляю, Александр Батькович, с очередным пролетом! — зло выговорил инженер, ленивым кивком поприветствовал удивленно застывших водил. — Девка на проходной ни в какую… уперлась коза, — после трех в завод никак нельзя.

Санька виновато захлопал веками, принимая на собственный счет досадливую неувязку. Как-никак, из-за неисправности машины произошла задержка по времени — могли бы заночевать не в Орле, а в Брянске…

— Борзеет вохра, плевать хотела на наши проблемы… — участливо ввязался в разговор новый Санькин товарищ, — завод не режимный, но на шару хрен пройдешь… А ты, парень, звонил в отдел снабжения? — услышав отрицательный ответ, разочарованно покачал головой. — Ну даешь… Давай скорей звони, пока там не разбежались, пусть пропуск пришлют… Ха-ха, — закончил доброхот.

Спицын бросился к автомату, висевшему у проходной. Слава Богу, на стенде под пленкой оказались телефонные номера отделов заводоуправления. Опять повезло, трубку взял сам шеф снабженцев. Выслушав сбивчивую речь инженера, начальник велел обождать у турникета, пока даст отмашку охране.

Минут через пять Валентин уже сидел в обшитом полированными панелями кабинете. Николай Николаевич, так звали руководителя отдела, оказался добродушным и словоохотливым дядечкой лет пятидесяти.

— Ну, пацаны, и даете… приехали к шапочному разбору… Рабочий день на ладан дышит, а главное пятница сегодня — конец недели. На складах уже никого не сыщешь. Да и если бы кто и остался… крановщика уже не найти, — и по секрету добавил. — Витек, парень дюже блатной, у директора в родственниках состоит…

А тележным погрузчиком нельзя закинуть?.. — задал глупый вопрос Валентин, и без того понимая, что здоровенную круглую бухту куцыми вилами не ухватить.

Кстати, — перебил снабженец, — а на чем ребятки изволили приехать? — и, услыхав, что на «ГАЗ-51», невольно в голос рассмеялся. — Ну, блин, молодцы, совсем охерели… одиннадцатый габарит «газону» не потянуть, не по зубам малышу такая махина…

Инженер стал мямлить несуразицу, ссылался на собственную консультацию в городских сетях, якобы там уверяли, что «пятьдесят первый» справится.

Николай Николаевич досадливо крякнул и, подперев округлую лысую голову кулаком, задумался…

Валентин же, оправдывая задержку по срокам, продолжал нести околесицу о заторах на трассе и придирчивых гаишниках, хотевших направить машину в УТЭП (экономические перевозки) — короче говоря, врал как сивый мерин.

В итоге начальник отдела снабжения вошел в положение незадачливого визитера… Видимо, у него имелась конкретная договоренность с Валентиновым руководством и не хотелось подвести дельного заказчика. Пожурив малость парня за опоздание, Николай Николаевич пообещал помочь нерасторопным клиентам с отгрузкой злосчастного кабеля. И, не откладывая на потом, вызвал трехкратным стуком в стенку нужного сотрудника. Которым оказался старший товаровед Федор Терентьевич. Как выяснилось, этот обсыпанный перхотью старичок слыл правой рукой начальника, а по сути палочкой-выручалочкой. Изложив клерку сущность проблемы, Николай Николаевич загадочно произнес: «Ну что скажешь, Терентич?»

А у старого канцеляриста, прошедшего еще сталинскую школу, имелся готовый ответ на каждый заковыристый и даже явно неподъемный вопрос.

— Пущай едут к Галинге-кладовщице домой. Может, договорятся, чтобы та с утра вышла. Галинге дюже на шоколад падкая. Потешь женщину, парень, купи три «Аленки»… А Витьку… ты Николаич, так позвони. Скажи, дело у Главка на контроле, пусть не фордыбачится… Ну а накладные и пропуск, так и быть, самолично оформлю, за этим дело не станет…

Начальник отдела снабжения сверил платежку, набирая номер телефона, не кладя трубку, велел товароведу:

— Ты, Терентич, вот что… Звякни коменданту нашей ночлежки, пусть оформит гостей. Видать, им придется до завтра куковать, сегодня мужикам никак не управиться…

У бедного Валентина, как говорится, даже матка опустилась… Парень, однако, теплил надежду, что повезет вырваться вечером из Рославля. Но, видно, не судьба. Не показав досады, сделав над собой усилие, он радостным тоном поблагодарил снабженца, как-никак тот протянул руку помощи. Выслушав последние напутствия начальника отдела, Спицын догнал поджидавшего в коридоре клерка и обреченно проследовал за ним.

Старенький товаровед шустро связался с заводской гостиницей, чуть ли не в приказном тоне определил приезжим вид на жительство, видимо, дед пользовался у бытовиков достойным авторитетом. Затем стал растолковывать Валентину, как отыскать в новостройках пятнадцатого микрорайона квартиру кладовщицы.

На вопрос Валентина, а как назвать Галину по отчеству, старичок лукаво усмехнулся и пояснил:

— Да не Галина, ха-ха, А Эсфирь Марковна по фамилии Галингер-р-р, –акцентировав последнюю «р». Кладовщица еврейка, замужем отродясь не состояла… Да ты знаешь, парень… — и помолчал. — Настрадалась женщина сильно, еще тогда девчонкой в оккупации. Ведь наш Рославль, почитай, два года под немцем мучился. А фашисты, когда захватили Рославль, окрестных евреев согнали в одно место — в район Краснофлотских улиц. Выселив местных жителей, огородив колючей проволокой, поставили вышки с пулеметами — создали гетто. — Старик ощутимо разволновался. — Но это еще не конец. В середине ноября евреям приказали покинуть жилища и собраться на околице. Людям сказали, что отправят мыться в баню. Когда народ собрался, немцы и полицаи взяли толпу в плотное кольцо и повели в сторону Бухтеева рва, что в северной части города.

Галингер с родителями и старшими братьями оказалась среди них. По ходу странной процессии люди осознали, что их ведут вовсе не в баню. Поднялся ропот, евреи кричали и плакали… Улучив момент, когда полицай закурил, мать сказала маленькой девочке: «Беги, дочка, беги, не оглядывайся!». И та убежала… Спасшуюся девочку спрятали сердобольные жители близлежащих домов.

А бедных евреев охрана стала жестоко избивать палками и прикладами винтовок. Крик стоял по всей округе…

А потом началась казнь беззащитных людей. Расстреливали небольшими группами — подводили к краю здоровенной ямы, чтобы убитые валились в бездну. Остальные жертвы только наблюдали и ждали собственной участи. Эта казнь отличалась непомерным изуверством, чередуя убийство родителей на глазах детей и наоборот… — в глазах Федора Терентьевича стояли слезы, — грудным и малолетним детям грубо переламывали позвоночник, кто постарше — пробивали головы прикладом или дубиной. Рьяно усердствовали поганые полицаи. Видимо, не зря у красноармейцев и партизан возникло негласное правило: полицаев в плен не брать… В тот день, четырнадцатого ноября сорок первого года, гитлеровцы уничтожили около семисот человек, сколько точно — никто и не считал… — тяжело крякнул снабженец, закончив страшное повествование.

— Ну а как девочка Эсфирь? — поинтересовался Валентин.

— А что ребенок… Добрые люди выходили, выкормили, не дали сгинуть душе человеческой. Потом малютка попала в местный детский дом, там и выросла. Но с тех пор любит шоколад, видно, в детстве не доводилось пробовать… А замуж так и не вышла, хотя привлекательная женщина. Что-то там у нее с войны перещелкнуло…

А там, в Бухтеевом рву, лет десять назад памятник установили, значит… на месте расстрела фашистами мирных граждан, — добавил, и голос старика осекся.

Малость придя в себя, Федор Терентьевич благодушно подсказал, что обращаться к Галингер следует — Фира Марковна и посетовал, что домашний телефон кладовщице пока не по чину. После чего протянул глянцевый листочек визитки.

«Да уж, в Рославле приобщились к цивилизации, не то что у нас», — вскользь подумал парень, взяв листок.

— Позвонишь утречком со склада, скажешь, что да как… — и, похлопав по-приятельски по плечу инженера, дедок покровительственно добавил. — Ну давай, будь здоров, не болей…

— «То ли намек на возможную выпивку с последующим похмельем, то ли искреннее пожелание, пойди разбери старого мудрилу…», — подумал Спицын, благодаря Федора Терентьевича. Но, как ни странно, этот ужасающий рассказ снабженца вернул Валентину трезвый взгляд на вещи. И парень не то чтобы смирился с уготованной участью, а наоборот, ощутил в себе внутренний подъем — радость бытия.

Итак, первым делом предстоит застолбить место в заводском общежитии, а уж потом наведаться к кладовщице со звучным библейским именем.

Валентин в воображении представлял Эсфирь Марковну, сродни Вере Григорьевне — яркому типажу еврейской женщины, сформированному еще с детских лет. С видной фигурой, чуть полноватая, с ярко накрашенными алыми губами и резким цветочным запахом — красотка, влекущая к себе взоры окружающих, тоже незамужняя: то ли вдова, то ли разведенка. Что, однако, не ущемляло гражданку, а наоборот, добавляло загадочного шарма. Эта цаца Вера-Эмуна — дочь местного аптекаря Гирша Шмуля, заведение которого значилось своеобразным раритетом в поселке. В стране социализм, а поселковая аптека состояла как бы в частных руках. По младости Валька не умел сформулировать присущие случаю дефиниции, но одно то, что в аптекарском домике с давних пор поселилась семья провизора, фактор решающий.

Однако дочь по странной логике не стала помощницей отца, да и дети женщины (два мальчика) не выбрали, как выяснилось позже, профессию фармацевта. Вот горе для старого еврея — выгодный бизнес со временем уйдет в песок, не станет семейным делом.

Пышущая здоровьем и духами Верочка работала приемщицей в фотоателье, вот подумаете… уж вовсе пустопорожнее дело. Не скажите… В пятидесятые годы фотокарточки заменяли большинству людей и телевизор, и прочую картинную живопись. По сути снимки походили на иконы, скрашивали тяготы жизни, активировали внутренние духовные процессы, приводили к умиротворению. И те, и другие напоминали о бренности бытия и не давали расслабиться. Фотографии во всевозможных по форме и исполнению рамках висели по стенам комнат по существу в каждой семье, фотоальбомы же считались тогда барской роскошью. И неизменным подарком матери или бабушке ко дню рождения или Женскому дню для мальчугана считалась выпиленная лобзиком из фанеры фигурная рамочка, кальки с трафаретами очертаний лежали в каждой библиотеке. Наверное, с исчезновением пристрастия вывешивать снимки на публичный показ у людей начала уходить память о близких людях, а сердца стали черстветь.

Валька с бабушкой часто приходили во вросший в землю особнячок фотоателье. И не только чтобы засняться на карточку, а частенько с интересом посмотреть на развешанные по стенам образцы мастерства фотографа. Тут и отретушированные поясные портреты советских граждан с каменно застывшими физиономиями, тут и подкрашенные снимки празднично одетых членов семейств, тут и коллективные фото школьных выпусков и участников деловых конференций и торжеств. Имелись и пикантные расцвеченные открытки с голубками и прелестными милашками для половозрелых девиц, и (как Валька узнал позже) из-под полы продавались порнографические игральные карты и даже альбомчики уже для негласной клиентуры. На столике горкой сложены разномастные фаянсовые багеты в стиле барокко, отдельный стенд со стеклянными капсулами для надгробий.

Вера Григорьевна, проявляя избирательную общительность, выделяла Валькину бабушку из непреходящей среды посетителей мастерской. Видимо, обе женщины отличались природной интеллигентностью и легко находили темы для, так сказать, светских бесед. Вальку же женщина непременно гладила по светлой головенке и с прибалтийским акцентом произносила: «Какой хорошенький мальчик!». Потом давала конфетку из расписной железной коробочки, те сладости причитались малышам, что панически боялись фотосъемки. Мальчик не вникал в разговор взрослых женщин, малыша гипнотизировал интерьер фотостудии.

Взору предстояла просторная комната с нависшим дощатым потолком, определенно сказалась конструкция здания, по окна вросшего в землю. Торцевая стена, намеренно неоштукатуренная, завешана белым застиранным полотнищем, точнее бывшей гардиной на кольцах. Позже Валька узнал, что фронтовики, надев начищенные регалии, любили сниматься на фоне открытой кирпичной кладки, якобы присутствовал некий антураж боевой обстановки. В дальнем углу примостились два обшарпанных венских стула: обыкновенный и с подставкой-сиденьем для детворы. По центру помещенья, как большие подсолнухи, высились два театральных софита, электрические шнуры длинными змейками извивались по полу к одинокой розетке у столика приемщицы. Ну и, конечно, привлекала внимание сложной конструкцией блестевшая никелем тренога с раздвижными ножками и хитроустроенным крепежным узлом для фотокамеры. Сам же аппарат определенно иностранного изготовления (вероятно, трофейный немецкий), с трепетной осторожностью сберегался в подсобке фотографа. Туда доступ обыкновенным смертным закрыт. Валентин уже не помнил ни фотографа, ни «сейчас вылетит птичка» из уст «маэстро», да и сам момент фотографирования вчистую стерся в памяти, будто и не было вовсе. Да и потом, повзрослев, Спицын оставался равнодушен к таинству фотографирования, не клянчил у родителей фотоаппарат и необходимые атрибуты этого занятия. Почему? Нет загадки — Валька, сколько себя помнил, любил рисовать…

Вот и нашелся ключик к этой страничке детства. И не приемщица фотоателье тому причина, хотя холеная внешность дамы даже мальчонку не оставляла равнодушным. Излюбленным головным убором красотки были изящные шапочки-менингитки экзотических форм и расцветок. Эти менингитки не получили должного распространения в провинции, в них щеголяли только фасонистые модницы, выдавая себя за столичных штучек. Кстати, имелась такая шапочка и у матери Валентина, но тряпичная крохотулька терялась в ее пышной прическе.

Мальчик неизменно выделял Веру Григорьевну среди сдержанных тружениц и неприхотливых домохозяек, явившихся на родительские собрания в школе, та привлекала внимание ребенка, как пышный цветок среди невзрачной придорожной травки.

У нее было два сына, носивших фамилию Виленчик. Старший, Даниил, выделялся среди сверстников бледным, удлиненным лицом и слегка курчавыми волосами, имевшими странный серебристый оттенок. Нет, это не ранняя седина… О красителе и речи не было, это природный, как думалось Вальке, благородный, изысканный окрас волос. Говаривали, что юноша тот чрезвычайно умен и далеко пойдет, только судьба Даниила дальше школы, увы, не прослеживалась. Младший, Евгений, ровесник Валентина, учились в параллельных классах — полная противоположность брату. Черноволосый, круглоголовый, с румянцем во все щеки, упитанный мальчуган, но тоже «отличник» по учебе. Дети знали, что Женя любимчик учительниц школы, те носили Женечку на руках… Валентин не раз слышал в разговорах взрослых, что Верка Виленчик ублажает женский персонал школы щедрыми подарками. Ну а ребята считали паренька подхалимом и даже доносчиком, но, странно, ни разу не били за ябедничество.

Так вот, этот Женя Виленчик — извечный соперник Валентина на школьных художественных выставках. Конечно, в школе работал рисовальный кружок, но со смертью учителя Ивана Прокопьевича постепенно сошел на нет. Новая учительница рисования больше запомнилась как преподаватель черчения, а Ван Прокопыч — тот истинный художник. «Мэтра» часто замечали на пленэре в заповедных окрестных местах — в толстовке и бархатном берете с мольбертом и ящичком для красок и кистей.

Монументальные, исполненные маслом пейзажи Ивана Прокопьевича продолжительное время украшали библиотеку, столовую и коридоры поселковой десятилетки.

Валентин приобщился к рисованию еще с детсадовского возраста, чего только не малевал — и предметы обихода, и картинки природы, и даже людей-человеков. Помнится, изобразил малец электрический утюг, подключенный к жулику (ламповый патрон с розеточными отверстиями) — вышло для его лет весьма похоже. Только соседки, хваля талант, обеспокоенно заявляли матери и бабушке, смотрите, как бы за «жулик» вас не оштрафовали. Тогда в городе в рядовых квартирах еще не было розеток, а инородные приспособления запрещались в опасении пожара.

И еще отдельный момент. Не каждая семья разрешала себе купить прикроватный гобелен, не говоря уже о напольном ковре или паласе. На полу лежали домотканые половики или дорожки из драп-дерюги, изготовленные кустарным способом в артели слепых. А на стену у койки вешали дешевенький плюшевый коврик или написанный маслом на обратной стороне клееной ткани цветистый пейзаж с экзотическими растениями и диковинным зверьем. Имелся подобный и у бабушки Валентина. Нарисовал «творение» художник-самоучка дядя Сережа Голиков, так… мужик плотник, но подрабатывал, малюя живопись… На просторном полотнище вполовину стены изображены горные вершины, покрытые вечными снегами. У подножья зловеще зеленеют хвойные леса, горная речка, бурля водным потоком, пресекает наискось картину. А переступая русло реки, стоит откормленный олень с ветвистыми рогами, очевидно срисованный с другой открытки. Но это — непревзойденный шедевр, и взял за него дядя Сережа недешево.

Валька неоднократно копировал этот пейзаж, пока, как считал сам, не сравнялся мастерством с создателем оригинала. Попутно рисовал с художественных открыток и со страниц учебников Родной речи другие картинки и, честно сказать, в том много преуспел. Затухающий кружок рисования мало что дал парнишке. Талант, если и имелся, то развивался стихийно — «самоучкой». Да и живопись не стала призванием Валентина, парень даже в помыслах не держал стать профессиональным художником или, как дядя Сережа, зарабатывать на этом. Единственное, в чем Валентин преуспел на «поприще художника», так это призовые места на школьных художественных выставках. И по обыкновению, ему приходилось делить похвалы и полагающиеся грамоты с толстощеким Женькой из параллельного класса. Виленчик рисовал акварельными красками забавных зверушек: котиков, собачек, тигров и львов — и так наловчился в этом деле, что животные у него выходили как живые. Валька же считал себя докой в пейзажной части и с презрением относился к творчеству соперника, мол, рисует несерьезные вещи, так одно баловство. Но, видимо, зрители и «компетентное» учительское жюри считали по иному, деля «пальму первенства» наполовину, чтобы никому не было обидно.

Очередной досадой для Спицына стал отказ водителя поселиться на время невольного простоя в заводской гостинице. Санька мотивировал тем, что ночью беспризорную машину пронырливые шоферюги растащат по запчастям. Опасение здравое, неизвестно, что ожидать в незнакомом городе чужаку без связей и поддержки. Остается надеяться только на собственную бдительность. И инженер не стал разуверять шофера — и тому спокойней, да и Валентину переночевать одному будет проще.

«Мотель» для командированных располагался в двух шагах от проходной. Аккуратный двухэтажный домик-сталинка, обсаженный вокруг молоденькими березками и топольками, сразу расположил к себе сердце Валентина. Процедура оформления заняла две минуты. В выделенной угловой комнате на первом этаже стояли три аккуратно заправленные кровати. На прочую мебель парень даже внимания не обратил. «Выбирай любую…» — предложила комендантша, и Спицын небрежно скомкал одеяло на койке, стоявшей у окошка. Как бы заминая возникшую неловкость, он малость поправил постель, даже взбил подушку. А затем, став паинькой, вежливо осведомился, где поблизости найти продуктовый магазин и как ловчей добраться до пятнадцатого микрорайона.

Как выяснилось, в том микрорайоне построен собственный универсам, где постоянно полное изобилие необходимых продуктов. Словоохотливая комендантша чуть ли не на пальцах пояснила инженеру нужный маршрут, не преминув добавить, что сама получила квартиру в этих недавно построенных заводом пятиэтажках.

Санька уже заждался напарника и потому без лишних слов, чувствуя прошлую вину, быстренько завел машину. Мотор поумнел, мерно заурчал с первого раза. Выехали на шоссе, миновали трехэтажный краснокирпичный п-образный дом, как позже выяснилось, там размещался интернат для детей-инвалидов. Кстати, ни одного ребенка в огороженном металлическим забором дворе так и не заметили. Казарменное здание казалось пустым. Свернув в следующий асфальтированный проулок, застроенный ладными домиками, шоферу пришлось сбавить газ. Дорога шла под уклон. И вот вскоре взору открылась пойма Становки, по правую руку синей гладью уходил к истокам реки раздольный пруд. Яркое августовское солнце до рези слепило глаза, мешало в полной мере насладиться распахнувшейся панорамой прибрежного косогора. Открылись взору затененной стороной блекло-ржавые многоэтажки, сразу и не сосчитать, сколько их там.

На скорости пронеслись по прямому участку пути, проходящему по земляной дамбе, и с размаху оказались на развилке трех дорог. Впрочем, долго расспрашивать не пришлось. Напротив по курсу сиял просторными окнами недавно выстроенный универсам, а сзади него домами из красного кирпича растянулся пятнадцатый микрорайон. С левой стороны щербатыми стенами новостроек гнездились шестнадцатый и семнадцатый. В пахнущем хлоркой магазине Валентин отоварился шоколадом «Аленка» и по наитию прихватил еще коробочку вафельного тортика «Арахис». Посоветовавшись, странники прикупили кефирчика, краковской колбаски, свежего хлебца и еще дешевой мелочи из харчей — война войной, а еда, как говорится, по расписанию… У выхода в киоске «Союзпечати» приобрел складную туристическую карту Рославля в надежде, что вечерком, скучая дома в одиночестве, освежит память о городке.

Дом Галингер нашли не сразу, да и не мудрено — нумерация домов в квартале крайне запутана, вероятно, логика жилищного управления подчинялась сроку сдачи жилых объектов в эксплуатацию. А так как дома строили не в строгой последовательности, то, чтобы найти нужный, приходилось не мало потопать ножками в краснокирпичном лабиринте.

Эсфирь Марковна жила на первом этаже в угловой однокомнатной квартире, конечно, скверно, что без балкона, но зато на старости лет не придется волочить ноги наверх по лестнице. Дверь Спицыну открыла худенькая женщина средних лет с обильной проседью, в короткой стрижке под мальчика. Валентин замялся, даже заикнулся, произнося, здороваясь, непривычное слуху имя — Фира. Но кладовщица, выслушав вступительную тираду, любезно пригласила гостя пройти в комнату. Валентин было намерился снять ботинки, но внял упреждающему жесту хозяйки и чуть не на цыпочках проследовал по прихожей. Обстановка комнаты не блистала роскошью, но созданный одинокой женщиной уют сразу растопил сердце инженера. Робость ушла, и парень обрел дар речи. Тут к слову пришлись и припасенные гостинцы, да и хозяйка, ощутив расположение к незнакомцу, предложила почаевничать. Как по заказу, к месту засвистел на кухоньке чайник, поставленный Фирой по приходу с работы. Лучше аргумента и не сыскать, и Валентин остался.

Угощаясь душистым вишневым вареньем, инженер исподволь наблюдал за невольно разговорившейся женщиной. И с каждым ее словом, с каждой репликой на вопрос Валентин больше и больше проникался к хозяйке чувством, схожим с сыновней любовью, что редко с ним случалось.

Фира Марковна оказалась удивительным знатоком прошлого города. Валентин узнал, что первоначально поселение называлось Ростиславлем по имени основателя, Смоленского князя Ростислава, внука Владимира Мономаха. Рославль на десять лет старше Москвы и судьба его изобиловала такими превратностями, что могла бы лечь в основу занятных приключенческих романов.

Развернув отложенный на край столешницы экскурсионный проспект, хозяйка в подробностях ознакомила Валентина с культовыми местами города. Начав с Бурцевой горы, где князь заложил первую деревянную крепость, она затем рассказала о главной утрате в архитектурном облике Рославля — Благовещенском соборе. Пятиглавый храм с трехъярусной колокольней сильно пострадал во время войны и был снесен в конце пятидесятых. Теперь на том месте площадь и стоит памятник Ленину. Но остались еще церкви (иные в развалинах) и старые дворянские и купеческие особняки дореволюционной постройки и теперь украшающие улицы. Правда, здания нуждаются в ремонте, не говоря уже о реставрации.

Много памятников и мемориалов, посвященных прошедшей войне. Недавно возвели новый в модерновом стиле, символизирующий изломанные судьбы людей, на Вознесенском кладбище. Там расположена братская могила узников немецкого концентрационного лагеря, где погребено сто тридцать тысяч советских военнопленных и мирных граждан. Этот фашистский застенок устроили в черте города на территории районной больницы, предварительно рассчитав на тридцать тысяч человек, но случалось, в дощатых бараках томились до ста тысяч заключенных. В зимние периоды смертность в лагере достигла масштабов массового истребления, в день погибало до пятисот-шестисот человек. Рославль находился в оккупации ровно два года, в результате чего число жителей города сократилось с сорока одной до семи тысяч человек.

Валентин видел: Фира Марковна уже испытывает нервное напряжение, не хватало еще эпизода о страшной еврейской казни. Опасаясь, что женщине станет дурно от воспоминаний о пережитом ужасе, Спицын, постарался перевести разговор в другое русло. Чтобы не показаться неблагодарным, не уважающим память о жертвах войны, инженер тонко обыграл ситуацию — с непритворной скорбью в голосе повторяя положенные в таких случаях газетные штампы, свел разговор о войне на нет. Пообещал, что непременно посетит мемориальный комплекс и попросил хозяйку в подробностях рассказать, как отыскать это место. И, видимо, женщина уловила возникшие опасения и не отважилась насиловать собственное сердце, а стала подробно объяснять маршрут к Вознесенке…

Расстались новые знакомые теплыми друзьями, Фира Марковна пообещала приехать к открытию складской территории в восемь утра. Раньше никак нельзя, вневедомственная охрана неумолима к чужим нуждам, для нее нарушить заведенный порядок равно должностному преступлению.

Странно, но за время, проведенное в гостях у кладовщицы, Валентин ни разу не вспомнил об оставленном на улице водителе. Парня стала грызть совесть — пока сам гонял чаи, Санька, ожидая инженера, наверное, не раз попомнил того недобрым словом. И поделом, заслужил…

Шофера возле «газика» не оказалось… Куда же тот запропастился? Вот незадача, теперь еще придется разыскивать мужика, заплутавшего в чужом городе. Но Санька оказался вовсе не дурак, свернувшись калачиком, мирно посапывал на сиденье грузовика. Спицын облегченно вздохнул. Растолкав пускающего пузыри шофера, Валентин объяснил тому собственную задержку и, чтобы замять неловкость, предложил закусить, чем Бог послал.

Времени только полшестого, солнышко и не думает заходить. Ну не спать же ложиться, да и Санька уже вздремнул с полчасика… Решили поближе посмотреть центральную часть Рославля, благо и карта города под рукой…

Проехав знакомым маршрутом, минут через десять напарники очутились у опустевшего Центрального рынка. Часа два назад, взгорок на прилегающей к рынку улице заполняли разномастные авто и мотоциклы с колясками, теперь же подъем удивлял первозданной пустотой. Шофер не испугался оставить «газик» на покатой стоянке, напротив кирпичного строения с табличкой «Советская 53», понимая, что машину в людном месте не искурочат.

Внимание Валентина привлекло поблекшая фреска, сплошь занявшая нижний ярус странного видом здания. Сооружение состояло из прямоугольной надвратной башни с надстроенным третьим этажом. Проем въездной арки наглухо заложен и оштукатурен. По бокам прилепились двухэтажные крылья в семь окон. На длинном же панно доморощенный художник изобразил древний город, окруженный крепостной стеной. Сей кремль располагался на волнистом холме, поросшем густым лесом. Но особо впечатляли пятиглавый собор внутри посада и ватные кучевые облака, щитами укрывшие крепость от небесных ненастий. Одним словом — лепота рукодельная, если бы не истертая временем красочная поверхность, оклеенная клочками объявлений и вывесок. По видимости, этот шедевр изображал Рославль во «время оно», подвластное только разуму и фантазии неизвестного живописца. Позже Спицын случайно узнал, что здание с диковинной панорамой не что иное, как бывшая тюрьма, превращенная потом в торговые павильоны. В годы войны немцы использовали острог по прямому назначению, превратив в страшный пыточный застенок.

Продолжая путь, перейдя проулок, напарники поравнялись с ухоженным тенистым сквером, согласно туристической схеме, взору предстал Парк культуры и отдыха. И впрямь, сквозь древесные стволы проглядывали детские аттракционы, а поверх ветвистые кроны крутились разноцветные кабинки колеса обозрения. Подобных городских садов Валентин повидал не мало, поэтому не стал задерживать шаг, разглядывая затейливые фигурки сказочных персонажей и незамысловатые изыски паркового дизайна. Парень увлек замешкавшегося водителя по центральной аллее, в глубине которой виднелся проход между каменными пилонами, встроенными в покатый земляной вал. Как выяснилось, по гребню насыпи проложена пешеходная дорожка, а пилоны поверху соединял ажурный мостик с вывеской на перильцах «Бурцева гора». Вот она колыбель древнего Рославля, вот тут и располагался детинец, заложенный князем Ростиславом.

Прошагав под сводами мостика, приятели оказались на полянке, покрытой нещадно истоптанной газонной травкой. Кое- где притулились обветшалые лавочки, парочка скрипучих качелей, посредине укоренилась бетонная конструкция неработающего фонтана и возвышался кирпичный павильон — под старину… Внутри кафешка, бойко торгующая разливным пивом. Обошли заведение стороной, не привлекая внимания завсегдатаев. В противоположном конце дорожки высилась металлическая стелла, у подножья памятный камень с загадочно звучащей надписью «… градоу на въстри быти! Здесь в 1137 году князем Ростиславом Мстиславичем был заложен город Ростиславль».

— Вот Александр Батькович и довелось отметиться на достопамятном месте… — съерничал Валентин, когда, обойдя площадку по полукругу, пришельцы ступили на длинный перекидной мост над оврагом, разделяющим плато Бурцевой горы и городские кварталы. Что сказать, конструкция перехода занятна с инженерной точки зрения, определенно тот входит в число местных достопримечательностей.

Протопав полсотни метров по краю холма, Валентин и Санька оказались на Пролетарской улице, подобие Невского проспекта для районного центра.

Туристическая схема пояснила, что улица появилась на участке бывшего Московско-Варшавского шоссе, проложенного в середине девятнадцатого века через Рославль. В левую сторону уходил покатый спуск, в конце которого в зеленой котловине рельефно выделялись две белые башенки и приземистый купол на четверике массивного собора. Спасо-Преображенский мужской монастырь догадался Валентин, даже не сверяясь с картой. Фира Марковна упоминала обитель в числе заброшенных святынь городка, время возрождения которых еще не наступило.

Справа в едином фронте кирпичной застройки внимание Спицына привлек щедро декорированный угловой дом. Впечатлял ступенчатый силуэт торца здания с рельефными полуколоннами в простенках. Нарядный парапет над карнизом подчеркивают фигурные башенки-пинакли по углам. На щипцовом повышении ниши чердачных окон разделяют выемчатые лопатки. Не уступает торцу и длинный, в семь осей, главный фасад. Четко выделен центральный проем над парадным входом, также завершенный узким щипцом с тремя арочными окошками. Декор фасадных стен дополнен филенчатым ризалитом и ажурным межэтажным поясом с сухариками, а окна второго этажа украшены оригинальными бровками с зубчиками.

Соседнее трехэтажное здание с полукруглым барочным кокошником и башенками по бокам не менее помпезное. Дом рознился с собратом громадными арочными окнами-витринами на первом этаже и замысловатой кладкой на сандриках-фронтонах окон второго этажа. Впечатлял и многослойный венчающий карниз над третьим этажом со сложным наборным орнаментом.

Валентин удивился собственной памяти, выдавшей на гора наименования декоративных элементов зданий, видимо, усвоенных из книг о памятниках архитектуры — таких больших, обильно иллюстрированных фолиантах в городской библиотеке. Интерес к творениям зодчества оформился у Спицына еще в раннем детстве, параллельно любви к живописи. Точнее, стал порождением художества, одним словом, тяга к «прекрасному» сопровождала парня всю сознательную жизнь. И если задуматься, Спицын и теперь не смог бы отдать пальму первенства двум видам искусства — живописи или архитектуре.

Останься Валентин в одиночестве, он непременно изучил бы пристальней своеобразный стиль купеческих «палаццо», однако сегодня пришлось окоротить познавательский зуд по причине Санькиной нерадивости. А как еще прикажите назвать это качество… Водителю не дано понять инженера, счел бы проявленную любознательность глупой блажью, а то и барской прихотью. Архитектурные изыски оставляли малого равнодушным, не будили чувственных струн в замшелой душе, что и понятно — семь классов и коридор, да и нары на цугундере мало тому способствовали…

А впрочем, с какой стороны посмотреть… Ну и чем располагает Валентин — человек с культурными запросами, с развитым эстетическим чувством. Да ничем, если быть честным, увы, никаких дивидендов. Начальству наплевать, что парня тянет в мир искусства, что тот перечел невообразимое количество книг, имена авторов которых коллеги отродясь не слыхали. Для предприятия главное отдача по работе, польза, результат — вот что нужно каждому руководителю, собственно, на то и поставлены… А взять окружение людей, с которыми повседневно контактируешь, даже близких — какой прок с того, что молодого человека завораживают полотна старых мастеров или ажурная кладка готических соборов. Баловство от безделья — скажут люди, и по «гамбургскому» счету будут правы. Тот же шофер Санька за незавидную муторную жизнь успел создать семью, выстроить дом, завести хозяйство, живность — серьезное подспорье помимо зарплаты, да и та больше, чем у Валентина. А чего достиг Валька!.. Одни туманные мечты, что наступит день и час, когда Спицын развернется и покажет, на что способен. Да не будет такого часа, пустые надежды, так и сойдешь в могилу если не голодранцем, то уж никак не человеком, оставившим после себя ощутимый след.

Горечь подступила к горлу. И нечего возразить торопящемуся к оставленной машине шоферу, Санькина проза жизни во сто крат важней потребности инженера насладиться красотой. Пришла удручающая подавленность, и парня уже не радовали строения в стиле купеческого ампира, даже массивный дом с колоннами, выходящий на площадь, не впечатлил Валентина. Только одни тусклые вывески: «Спортивные товары», «Текстиль», «Галантерея» и другие, в шутку сказать, «москательные изделия» мелькали перед глазами, как и всюду в каждом провинциальном городишке. А ведь Рославль отнюдь не глухомань, в городе с таким насыщенным прошлым наверняка есть что посмотреть и даже приглядеться.

Но урбанистические пейзажи уже заслонили мысли о собственном месте в этом мире, уготованном судьбой. Как тогда жить среди людей, что бы в глазах ближнего не выглядеть белой вороной, да и самому не ощущать себя таковым… Впрочем, Валентин давно знал, что надлежит быть как остальные, притвориться недалеким компанейским парнем, парнем-рубахой. Показать окружающим, что твои жизненные потребности естественны и невзыскательны. Жить по принципу — лучше синица в руках, чем журавль в небе, и тогда станешь своим, тебя примут в стаю…

И, возможно, однажды встретишь людей с родственными взглядами. Тех, которые разделяют мнение, что не хлебом единым жив человек, и что есть благородные смыслы человеческого предназначения. И сойдясь с таким индивидом, откроешь тому душу, посвятишь в тайные помыслы, и наступит пир духа, в отличие от «пердуха», как назвал Олег Ефремов посконные будни души.

Житейское правило обывателя не высовываться, вот, пожалуй, «камень преткновения» честолюбивым помыслам. И стоит только «приподнять голову», как сразу же «получишь по ушам»…

И вспомнилась Спицыну первая драка в жизни.

Он, тогда еще ученик то ли четвертого, то ли пятого класса, возвращался домой из школы в компании соседских ребятишек. Занятия второй смены завершались в шестом часу вечера. Зима, морозно, еле светят редкие фонари. Уже и не помнится, что обсуждали приятели, только возник какой-то спорный момент. И Валька оказался один против всех, но по твердому внутреннему убеждению считал себя правым и, доказывая собственную правоту, стал приводить веские книжные аргументы, приводящие противную сторону в замешательство.

Внезапно ярый спорщик, коренастый парнишка по прозвищу Белуга, как и сотоварищи, недавно ставший горожанином, ни с того ни с сего заявил:

— Пойдем, Валек, подеремся!

Мальчишка поначалу не понял злого умысла, принял вызов за глупую шутку и миролюбиво отмахнулся… Но Белугин проявил упрямство.

— Что зассал умник херов… Жидкий на расправу… Пошли один на один, если не бздишь, — и ударил первым в грудь Валентина.

Тут уж деваться некуда, придется за себя постоять. И спорщики, отставив портфели, ступили в светлый кружок под уличным фонарем. Валька драться не умел, но знал, что лучшая оборона это нападение… И понеслось… Белуга, драчун еще тот, но задира не ожидал такого резкого ответа и отступил под градом ударов. Потом быстро опомнился и замахал кулаками в ответную…

Зрители сплоченно взяли сторону Белугина и стали подбадривать того возгласами: «Белуга, давай, давай! Тресни, тресни Спице, набей выскочке морду…»

Возможно, Валентин и схлопотал пару раз по физиономии, но боли не чувствовал, но, что странно, и буйной злости не испытывал. Дрался чисто механически.

Как-то само-собой драка прекратилась, то ли бойцы устали, то ли запал пропал… Вояки разошлись в стороны. Белугин матерно отбрехивался, угрожал, обещал еще наподдать, но в атаку не пошел. Дружки же по-прежнему стояли горой за зачинщика драки: «Молодец Белуга здорово надавал маменькиному сынку! Так и надо… городским!..» Хотя Валентин и не чувствовал поражения в потасовке, но поощряющие клики в поддержку соперника удручали, делали как-бы побитым. Белугу же приятели встретили чуть ли не с распростертыми объятьями, а от Вальки отвернулись, до него братии не было дела. А потом компания веселой гурьбой двинулась дальше…

И тогда мальчик осознал, что ему не по пути с преданными друзьями Белуги. Внутренне ругая на чем свет стоит лупоглазого противника и прихвостней забияки, маленький Спицын пошел домой окружной дальней дорогой.

Уроком ли стал тот случай, скорее нет… Валентин не опасался выказывать собственное мнение, да и не били больше кулаками за несогласие с большинством… Но Бог видит, с того дня Спицын стал ощущать себя чужим этому большинству.

Глава 6

Миновав площадь с песочно-бурым под стать постаменту памятником Ленину, Валентин с Санькой вышли к углу тенистого городского сквера и повернули на Советскую улицу. Вскоре приятели поравнялись с газиком, печально ожидавшим «бродяжек» напротив дома номер двадцать три.

Набрав скорость, шофер чуть не прозевал крутой поворот на Мичуринскую, благо Спицын успел тормознуть лихача. Считай, через минуту автомобиль поравнялся с проходной автоагрегатного завода.

Время было по-летнему детское, вокруг светлым-светло, электричество в гостиничке еще не зажигали… Спать ложиться рано, и Валентин предложил прокатиться до места, где помещалась барабан с заветной продукцией «Камкабеля».

Что ни говори, но в душе Спицына скребли кошки, отравляя сносно сложившийся день. Слова снабженца Николая Николаевича: «…одиннадцатый габарит «газону» не потянуть, не по зубам малышу такая махина…» колючей занозой засели в голове инженера. Стоило чуточку задуматься о скрытом в них смысле, и в душе парня зарождался неподдельный страх. Уж лучше оказаться во всеоружии перед возможной неприятностью, чем ночью бессонно до восьми утра гадать, что да как…

Санька же бесшабашно, без лишних вопросов подтопил. И «газик», словно ласточка, понесся по асфальтовому шоссе, оставляя позади тщедушные посадки лесополос.

Слад ОКСа располагался за городской чертой, рядышком со строительством корпусов нового цеха. Стройка считалась амбициозной – территория площадью чуть ли не со старый завод. Длинные сдвоенные корпуса чуть ли не с белоснежными стенами видны издалека, как сказочный Китеж-град высились посреди заросших чахлым кустарником, подверженных семи ветрам, просторов. Поравнявшись с обнесенной рваным сетчатым ограждением стройплощадкой, свернули направо, согласно коряво написанному указателю «База». Разбитая вдрызг грунтовка, путляя, привела к глухому забору из железобетонных плит ПО-2, такие знаете ромбиками. Поныряв в дорожных колдобинах, вырулили к качаемым ветром створкам ворот, сваренных из листовой стали, способных выдержать даже вражескую осаду. Вот и склад отдела капитального строительства.

Вопреки предостережению Фиры Марковны, никакой «вохры» у входа не случилось, очевидно, хранилище в дневное время охранялось спустя рукава, заходи кто хочешь… Спицын с водителем ступили за ограждение. Впереди вдоль ушатанной дороги поблескивал окнами в лучах солнца щитовой барак, наверняка складская бытовка. Предусмотрительно обойдя с виду пустующее строение, напарники оказались в запутанных недрах заводского «арсенала».

Тут и залежи труб, и фермы металлоконструкций, и неясного назначения диковинные агрегаты и, наконец, распакованные цилиндры кабельных бухт. А над этим разномастным хозяйством высился непомерно здоровенный барабанище с толстенными жилами, ярко синего цвета.

– Санька, – не сдержав удивления, воскликнул Валентин, – вот это громила! – и, подойдя поближе, категорично констатировал. – АСВ: алюминиевый, силовой, виниловой изоляции… Точняк наш по маркировке. Подожди, гляну сечение… – ну, сто пудов, наш красавчик!

Громадная бухта с кабелем превосходила масштабы, ожидаемые приезжими снабженцами. Да разве мыслимо на хлюпком газике утащить столь разлапистую махину! Валентину тотчас предстала картина, как трехметровую в диаметре бухту загружают в кузов автомобиля. Борта откинуты, но барабан гораздо шире, зловеще перевисает, грозя перевернуть грузовик. Наконец, негабарит худо-бедно отцентрирован. Майна! Тросы откинуты, непомерный груз плюхается вниз и следом раздается удручающий скрежет, а затем ужасающий лязг. Переломилась сама рама автомобиля, из-под днища выдираются сплющенные колеса, а бедный кузов трещит и крошится по сторонам… И предстает донельзя печальная картина – недавно целехонький «газик» превратился в кучу искореженного железа и расщепленных крашенных досок, придавленных сверху непомерной жабой, ничуть не повредившейся бабины. Правда, та слегка покосилась на куче негожего вторсырья, но, сдается, останется лежать вовек, уплотняя прессом останки несчастного грузовика.

Подходит вразвалочку Санька, восхищенно оглядывает фантастическую бухту. Медленно обходит барабан кругом, примеряется к тому навроде штангиста-тяжелоатлета к рекордной штанге. Затем мужик порывисто подергивает плечами, словно эти тонны уже готовы вмять человека в землю. И отходит прочь, почесывая затылок…

– Ну что скажешь, бесполезное дело?! – с неподдельной надеждой вопрошает Спицын.

Инженер уже четко осознал, что решающее слово остается за водителем грузовика, против воли которого только полный дурень сподобится пойти. Но и заручаться поддержкой легкомысленного мужика отнюдь не благоразумно.

Шофер отыскивает длинную рейку, идет прикидывать ширину кузова, затем еле вскарабкивается на бухту кабеля и промеряет диаметр барабана. Остается лишку сантиметров шестьдесят, а то и больше. Водитель кумекает…

– Вот если бы удалось прикрепить барабан к днищу кузова... – загадочно произносит Санька, – Ну, скажем, сквозным крепежом, болтами… Тогда как пить дать встанет намертво!.. – но полной уверенности в задумке нет, и мужик опять чешет головенку.

Валентин же сразу засомневался в выполнимости такой операции. Разумеется, найти подходящие болты, шайбы и гайки – не проблема. Но вот как исхитриться произвести разметку отверстий, чтобы совпали, затем как просверлить или пробуравить нужные отверстия, да и как подлезть под мост и трансмиссию, чтобы просунуть эти гребаные болты с шайбами. Сколько это займет времени – тоже дюже важно... А главное, не вырвет ли тряска при движении головки болтов из старых досок днища кузова... И тогда наделаешь таких дел на оживленной трассе – то если самим не будет каюк, но уж тюрьма непременно!..

Валентин под давлением таких причин сдается, предлагает не делать погрузку кабеля, впрочем, отчетливо понимает, чем грозит инженеру бесполезный прогон автомашины. Но водитель еще пыжится…

– Где наша не пропадала!.. Пусть борта будут открыты, прикрепим по бокам красные флажки – обозначим, значит, габарит. Закрепим бухту на болтах, а через ейную ось пропустим стальной кол или трубу, поставим растяжки на толстой проволоке… Бог даст, потихонечку доедем…

Эх мудрила грешная – Господь даст, а потом возьмет… – Валентин уже разозлился на упертого мужика, неужели тот согласен курочить собственный автомобиль ради этой чертовой бухты. Наоборот, это инженер обязан выступать за доставку кабеля на завод, умело используя подручные средства и способы. А выходит обратное. Получается – Санька как бы «патриот», а Спицын сразу в кусты, типа мальчик сдрейфил...

Но береженого, как говорится, Бог бережет… Зримая картина страшной аварии на торной дороге, а то и на «федералке», опять предстает перед глазами инженера… Раздумывать тут нечего, решение за ним! Ну, в порядке вещей, лишат премии, получит выговор… – в худшем, но это навряд, попрут с работы. Здесь же представится случай посудиться и даже получить компенсации за неотработанное время, Валентин на зря имел пятерку по трудовому праву. А вот за аварию, серьезную аварию, за катастрофу на дороге – никто не пощадит, даже если останутся живы. Итак, решено! Спицын выказал водителю имевшиеся опасения, а главное, припугнул тюрягой...

Санька теперь тоже засомневался, видно, смекнул, что лучше не искать приключений на собственную попу. Мужик нерешительно протянул:

– Как бы паразитка-бабина не перевернула «газон» к херам. Занесет на спуске – пиши пропало. Одно дело окажемся вверх тормашками, а другое – расплющит, как лягушек по асфальту. – И, ища новое оправдания произнесенному, прибавил. – Еще бяка случилась – тормозная жидкость стала утекать из гидравлики. Боюсь, тормоза с таким грузом откажут, тогда точняк пиши пропало! Ну, к лешему!..

Валентин смекнул – вот и нашлось оправдание собственному малодушию, точнее, опасению везти негабаритный груз. Нежелание брать кабельный барабан теперь легко выставить идеей водителя, у которого машина толком не работает: зажигание барахлит, тормоза ненадежные… Да и в теме дорожной безопасности водитель, что не говори, главная уголовно наказуемая персона.

Да, правду баешь, – выдохнул инженер, – с такой махиной только так загремишь на тот свет.

Шофер чуток приободрился, наверное, смекнул, что избежит нагоняя начальства за дезертирство, коли такое решение примет сам инженер. Водитель на радостях ополоумел, возомнил невесть что, начал молоть очередную ересь, что если инженер готов оплатить возникшие издержки, привлечь опытных такелажников для крепления бухты, то Санька, конечно, даст согласие на погрузку и поедет обратно…

Валентин потерял терпение, наблюдая двурушническое поведение шофера: «Ах ты, подлая душа!» – подумал парень и зло выговорил:

– Ну, если так думаешь, то и карты в руки... Тогда загрузим бабину, выправлю бумаги и уеду отсюда поездом… Ну а сам, Санек, ехай, как хочешь. Коли справишься, то езжай... – и не сказал вслух: «Может, дурачина, шею свернешь?..»

Водитель же после лихого разворота планов быстро вывернулся, дал заднюю, невольно высказал потаенное соображение Валентина:

– Вот черт, заехали… А впереди выходные, придется торчать до понедельника, да и там неизвестно, как пойдет... Завязнем тут надолго!

Валентин перебил ставшего уныло ныть шофера:

– Ладно, не бери в голову. Поехали отсюда, завтра видно будет, утро вечера мудреней…

Поужинали в кабине, дыхание затруднял спертый воздух, пришлось настежь распахнуть дверца. Прохладный вечерний ветерок приятно обдувал, давешние заботы постепенно отошли на второй план.

Санька, подзакусив, расслабился и взялся рассказывать о собственных мытарствах, вызванные пристрастием к зеленому змию. Уж что так повлияло на него, какие уж там токи эфира, однако водителем овладел приступ безудержного откровения.

Парень, как и повелось у невольных жертв пития спиртного, божился, что не алкоголик. Хотя заметил, что уже два раза побывал на лечении в местном наркодиспансере. Тамошнее лечение ругал – якобы толка нет никакого, издеваются над бедными людьми. Супостаты вкалывают сульфазин, который приносит «пациентам-невольникам» страдания, нещадно болит не только тело, но и «все косточки…». Одним словом, сажают вконец сердце бедным мужикам. Только те несчастные горемыки как пили раньше, так и продолжают лакать водку после выписки.

Касательно самого себя – намеренной тяги к выпивке парень не испытывал, может вовсе обойтись без алкогольных возлияний.

– Что, не мужик, что ли?! Да, только получается не как у добрых людей. Не везет последнее время… Обыкновенно после получки или накануне праздничной даты приходится выпивать за компанию. Как прикажите отказать корешам – сочтут полным безлюдьем! Ну, приму на грудь стаканчик другой, только мужики выхлещут водяры и по домам разбегаются. Ну а Санька?… – судьба-злодейка, будь неладна, забирают в вытрезвитель. Непонятно только, с какой стати... То ли живу подалее остальных, по пути развозит окончательно, то ли нутром слабенький стал, хотя на печень не жалуюсь... Но уж слишком быстро косею. Короче, куда не кинь, везде клин!

А в вытрезвиловке порядки строгие, наутро выписывают кругленький штраф, да и сообщают по месту трудоустройства. Ясное дело – кругом неприятности: и дома, и на службе.

Случается хряпнуть соточку-две в рабочее время. Не без этого, конечно, да что поделать, профессия такая подлючая – шоферюга. Без выпивки – ну ни как! Каждый лезет с пол-литрой, только уважь, дядя – подвези да отвези… Да это полбеды, только механик-гад, вот – тут как тут! Видно, дружки поганые закладывают, выслуживаются, топя товарища… А кадровику того и надо, сразу навешивает тридцать третью статью, якобы «у нас нет незаменимых…» Приходится писать по собственному желанию.

Таким образом, Александр сменил уже пять-шесть предприятий, одно выручало – шоферы завсегда нужны, хоть и пыжатся руководители, пытаются марку держать...

Думал парень бросить эту треклятую выпивку, замучила вконец, да не получается.

– А если раскинуть мозгами, оглядеться по сторонам, чем паря хуже остальных – везде пьют, кругом пьянствуют. Видимо, время такое алкогольное настало. Чудно становится, если по-серьезному вдуматься - куда это зашли, неужели народ страх Божий потерял... И устраиваешься, даешь для протекции бутылку, из-за этой же «бутылки» получаешь под зад пинком, и опять же ставишь доброму дядюшке пузырь коньяка, чтобы не марал, сволочь, трудовую книжку.

Ну а дома – еще хуже! Опять же, жена (Наталья, как знал Валентин) взяла моду в дело и не в дело устраивать скандалы, а последнее время как осатанела. Чуть что, так покидает вещички в узел и уматывает к мамане. Да больно, глупая, там нужна – через неделю возвращается обратно.

Самому, понятное дело, приходится засунуть гордость в задницу и просить прощения, обещаю, что больше в рот не возьму ни капельки… Да и взаправду случалось иногда такое воздержание – бывалоча, месяца по три жил на сухую, терпел и даже привыкал к трезвому образу жизни. Да только свинья завсегда лужу найдет. Срывался, по малой ерунде сходил с колес, стоило только чуток пригубить, как надирался до зюзи… и опять пошла та же катавасия.

Скажу честно, по пьяной лавочке Натусю пальцем не тронул, наоборот, только женины оплеухи получаю. Случалось издерет до крови, что бешенная кошка. Да терплю, знаю собственную вину. Хотя, – водитель нахохлился, – не возьму в толк, чего той дурехе надо. Если честно – живет как у Христа за пазухой. Зарплату и немалую по теперешним меркам домой сполна приношу, с ножом, как другие по улице не гоняю – несу только в дом, в семью. Должно с жиру бесится – заключил мужик и, горестно вздохнув, продолжил:

Скажу как на духу – живем как баре. Одних ковров – три штуки! Голые не ходим. Наташке вон – прошлый год триста рубчиков на шубу цигейковую отвалил… Это, конечно, понятно – на одну зарплату трудновато будет, так кроликов держим, супруга вяжет детские пуховые шапочки, а то и косынки (правда, последнее время те хреново идут). Да и сам за здорово живешь настропалился кролей щипать, только так отскакивают. Летом сено заготавливаю, в выходные зеленку кошу по лугам, стараюсь больше клевер выискать… Одним словом, ни лодырь, ни лежебока какой, черной работы не боюсь… Честно сказать, даже если и пришьют тридцать третью и никуда брать не станут, уверяю – не пропаду, как некоторые. Наймусь шабашником: дома рубить, дороги мостить – так еще больше заработаю.

Да вот, не понимает баба, не возьмет в голову, какой золотой мужик корове достался. Подавай, понимаешь, дурехе трезвенника… Ну не пил бы, не курил бы… оттрубил бы положенные восемь часиков, завалился бы дома на диванчик, ноженьки задрал, газетку почитываю, а вокруг хоть трава не расти… Такой, что ли, в хозяйстве мужик нужен? Живет тут рядом один интеллигент... Так, хлеба досыта не едят, а ведь не пьет, правильный такой из себя, да толку с такого пентюха – ноль.

А сам, дурак, из-за жениных придирок, два раза по глупости в дурдом ложился, вроде как обещался с водкой завязать. Страшно вспомнить, какие муки перенес, сульфазин в дугу скрючивал, ажник косточки сводило. В тюряге и то лучше приходилось… А Натуся довольная – передачки приносила, в подвальчик спускались с тоски перепихнуться... – ничего не попишешь, шустрая, однако, бабенка. Это нравится на халяву, как говорится, на чужом хребте – да в рай!

И тут Санька зло заматерился, забрызгал слюной. Валентин брезгливо отодвинулся в сторонку, с опаской взглянул на раздухарившегося водителя – уж не сбесился ли мужик из-за переполнения чувств. Да и как рассудить, наверняка бедняка с белой горячкой в психдиспансер доставляли. Какой дебил туда добровольно ляжет, поди, врет парень...

Валентин еще в начале поездки стал подозревать, что водитель «не пролей капли». Но Санька упорно держался. К примеру, пришли недавно в гастроном, потоптались у винного отдела, но напарник ни гугу. Определенно, шофер понимает, что в дороге выпивать нельзя. Получается, уж не такой мужик пропащий, а, возможно, и наговаривает на себя лишку. Встречаются такие экземпляры – приписывают себе дурацкие склонности, думают, так проще втереться в доверие.

А зачем Санек тогда взъелся на собственную жену? Впрочем не исключено, что та по правде злобная мегера. Считай, период материального становления у них за плечами, живут в достатке, дети повзрослели – чего Наталье тогда не хватает, коль Санька не врет? Одно Спицын знал наверняка, если жена сетует на пьянство мужа – то, как ни крути, повод тому наверняка в наличии. А значит, Наталья права. Сама мать-природа на стороне женщин. Хотя как сказать... И в той вредной страсти мужа не малая вина жены, причина тому – женское невнимание, равнодушие к внутреннему миру близкого человека. Да и сами супружеские отношения как правило пущены на самотек. И как не божатся обиженные судьбой женщины, якобы все на свете перепробовали, чего только не предпринимали, чтобы отвадить мужнину злую напасть – но тот, мерзавец, никак не остановится. Пожалуй, говорят так бедняжки для очистки совести, выгораживают собственную душевную лень.

Воцарилось напряженное молчание. Валентин вживую представил отвратительные запои давно умершего отчима. Ребенка бесил пьяный гонор потерявшего рассудок взрослого, ставшего «безрогой скотиной». Несчастная мать беспомощно рыдает, в бессилии прекратить пьянство мужа. А то и наоборот, исходит праведным гневом, клянет человека, испортившего жизнь. Потом наступал тайм-аут, матушка прощала раскаявшегося муженька-забулдыгу, сочувственно внимая слезным заверениям, хотя заведомо знала – словам супруга грош цена. Через месяц-другой грустный сценарий повторялся сызнова.

Ну как тут не скажешь вослед Льву Толстому: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая несчастлива по-своему». И потому нет единого рецепта для достижения семейного благополучия…

Обоюдная немота сделала благое дело. На Валентина накатила сонливая усталость, и впрямь денек выдался нелегкий. С самого утра в дороге – непрерывный поток впечатлений, поневоле голова пойдет кругом. Да и стемнело уже. Пора на боковую… Упрямый водитель на повторное предложение Спицына заночевать в заводской гостинице наотрез отказался. Вот ведь упрямец! Ну да Бог с ним, пусть охраняет казенный «газик». Да и как сказать, видимо, шоферу видней, как-никак ночевка в дальней дороге не новость для парня, тут как говорится – не учи ученого…

Суббота встретила вредным моросящим дождем. Под ногами слякотно, и в душе Спицына стало кисло. Тоскливо ныло под ложечкой, мысли одна гаже другой навязчиво лезли в голову. Вконец одолело намерение еще раз убедиться в невозможности транспортировать злосчастную кабельную бухту на маломощном «газике». Раздраженно ругая себя за глупую зацикленность, инженер, выложив собственные тревоги шоферу, предложил тому проехаться до склада ОКСа. Вопреки опасению, что водитель воспротивится, Санька не выказал недовольства. Настроение у мужика веселое, верно, недурно выспался в капсуле-кабинке.

Не откладывая на потом, напарники чуть свет поехали на оксовский склад. Оставив автомобиль у закрытых на амбарный замок пуленепробиваемых ворот (охрана таки имелась), юркнули в прореху бетонной плиты ограждения. Раскоряченная бухта – синяя зараза, издалека мрачно красуется среди рядов деревянных контейнеров и разномастных строительных конструкций.

Опять приятели стали обреченно нарезать круги вокруг кабельного барабана, а тот, как назло, предстал еще массивней. Бухта, словно разбрюзгла под дождем, тяжело обвисла – экая, черт, громада!

Очередной раз посетовав на невезение – винить больше некого, горемыки потопали к конторскому бараку. Молча присели на замызганное крылечко и закурили. Тут парней и застигла злосчастная «вохра». Противно заскрипели несмазанные петли, напарники, вскочив на ноги, едва увернулись от распахнутой дверной створки. На пороге возник дедок в застиранной гимнастерке и цивильных штанах, заправленных в потерявший вид кирзачи. Прочистив горло, страж вскликнул петушиным дискантом:

– Кто такие! Какая нелегкая сюда занесла! Здеся закрытая территория, посторонним вход запрещен.

Инженеру пришлось детально объяснить охраннику причину нахождения в заводском складе.

Сторож успокоился и деловито попросил закурить, будто затребовал пропуск или еще какую ксиву.

Постепенно стала собираться складская братия. Лениво переговариваясь, работяги рассаживались на завалинке барака. Подъехал на скрипучем велосипеде тощий верзила с опухшей физиономией и заспанными глазками-щелками и сразу торопливо направился к гостям. По виду – неприятный тип, того и гляди начнет выскребаться. Но вопреки поспешной догадке, жирдяй оказался добродушным малым, да и голосок имел слабенький, словно девичий. Представился складским мастером, поинтересовался – зачем пожаловали в такую рань. Спицыну пришлось по новой объясняться о цели визита.

Тем временем крыльцо уже обступила ватага складских битюгов, с виду грузчиков-такелажников, но и не исключено, что жаждущих с утречка опохмелиться местных завсегдатаев. Вникнув в нужду приезжих, посыпались советы один одного бестолковей, нашлись даже добровольцы, обещавшие подсобить в погрузке. Да Валентин и не возражал, коль представится такая нежелательная ситуация.

Но к счастью не представилась.

Раздался рычащий мотоциклетный стрекот, и вплотную к гомонящей толпе резко затормозила ядовито красная «Ява». Лихач, пижонистый парень в дорогой кожаной куртке, ловко поставил мотоцикл на боковую подножку. Люди расступились перед ним – не иначе рабочая аристократия. Тощий начальничек радостно возопил:

А вот и Виктор Павлович приехал, не задержался, – сказал мастер и добавил в сторону Валентина одними губами,– брат жены босса. – И в полный голос представил, – это наш крановщик, прошу, товарищи, любить и жаловать.

И первый протянул руку, здороваясь с мотоциклистом. Следом поочередно подошли, приветствуя блатного родственничка, смолкнувшие работяги.

Крановщик раздосадован, обижен, что в субботнее утро сдернули с теплой постели.

Пижон снисходительно, с критической миной выслушав Наши сбивчивые объяснения на счет обустройства крепежа бухты, и барским тоном, будто творя благодеяние, посоветовал не затеваться с погрузкой.

– Эх, ребятушки, – глупая затея... Не по уму сюда приехали...– деловито, с ехидцей хмыкнул. – Да полный пипец получается. Мужики, что жить надоело? На хрена хребет подставлять под такую дурынду... Да пятьдесят первый «газон» на повороте, как пить дать перевернется. Не будет тогда ни дна, ни покрышки... – и засмеялся вредным смехом.

Складской мастер подобострастно внимал словам крановщика, согласно кивая головой на каждый резон родича директора.

Да, да, правильно говоришь, Виктор Палыч. Овчинка выделки не стоит…

И тут блатной крановщик окончательно порушил планы погрузки кабельной бабины:

– Да с таким негабаритом гаишники из города не выпустят. Махом словят и отправят в отстойник под арест… – и уже наставительно подчеркнул. – И будете ребята ждать второго пришествия до тех пор, пока там с начальством разберутся. А потом придется искать «Зил»Зил или «Камаз»Камаз для перегруза, – сочувственно охнул?– дело получится канительное… Ну а «газон» несчастный тем временем по частям оприходуют. И ничего тут ментам не докажите, у них завсегда шито-крыто, а будете фордыбачиться - статью пришьют. – И уже миролюбиво посоветовал. – Представьте только, какая морока получится... Пока у вас, парни, хоть руки свободны , сели и поехали порожняком восвояси... Отделайтесь легким нагоняем, пузырь после взбучки раздавите и забудете…

Да уж, весомые аргументы привел крановщик Виктор Павлович.

И тут разом загудели вероятные помощники-грузчики. И резюме шурина директора обросло ужасными подробностями, после которых редкий строптивец отважится на столь дерзкую, точнее сказать, бессмысленную авантюру.

Для Валентина такой оборот – будто гора с плеч свалилась. Ну а Санька, а какой с водителя спрос, главное, что техника цела, да и без штрафных санкций обошлось…

– А вот и наша Фира Ма?рковна!.. – радостно возгласил тощий мастер-верзила. – С кладовщицей и обсудите дела, товарищи.

К складскому бараку подошла вчерашняя знакомица Валентина, скромный домашний вид женщины в корне преобразился. Завитые на бигудях волосы, губки подкрашены алой помадой, в ушах золотые сережки. Одета как на праздник, понарядней иной модной девчонки.

– Марко?вна (с ударением на «о»), чего вырядилась!.. – то ли в шутку, то ли уничижительно окликнул кладовщицу языкатый крановщик.

– Замолчи, балбес! – не уступила парню женщина, ставя на порожек кошелку, покрытую рушником, съязвила. – По репе давно не получал, никакого уважения...

Стало ясно – промеж них велась беззлобная шаловливая игра…

– Тут мадам, заезжие клиенты поджидают, – с двусмысленным намеком нагловато продолжил парень, – да только у гостей нехилый косяк получился.

– Да ну тебя, Витек, не умничай,– назвав по-свойски снисходительно, кладовщица разом поставила малого на место. И, не обращая на задаваку внимания, сделала щедрый салют складским. Затем деловито, как давно знакомому, протянула Спицину руку.

– Валентин Сергеевич, неужели сложности возникли?

– Да уж, Эсфирь Марковна, серьезная проблема нарисовалась.

И инженер без лишних подробностей обрисовал суть возникшей загвоздки. Женщина внимательно, но в тоже время с затаенной в глазах мыслью слушала Валентина. А когда Спицын закончил, покачав головой, сожалеюще произнесла:

– А еще вчера чувствовала, что с отгрузкой кабеля АСВ со склада ничего не получится.

– Отчего же так? – удивился инженер.

– Да как сказать… приехали в пятницу вечером, ни к селу, ни к городу. Примету такую заметила, редко обманывает…

– Да еще бы на телеге причапали... – съехидничал крановщик Виктор. – Это надо полными дурнями быть, чтобы за одиннадцатым габаритом на хилом «газоне» за тридевять земель пиликать. Что, мужики, не правильно говорю... – обратился к доселе молчаливой складской братии.

Та радостно загалдела, наконец, статистам дали слово молвить… Но Фира Марковна замахала на них рукой, мол, прекратите гвалт, и твердо произнесла:

– Пошли в бытовку, позвоним Федор Терентичу. Что тот скажет, может чего дельного посоветует.

Прежде чем набрать номер телефона, кладовщица деловито натянула синий затрапезный халат, который разом ее состарил, превратил в подобие школьной технички. Но и тут, вопреки посконному облачению, женщина даже в разговоре с начальником не утратила властные командные интонации. Со стороны походило на учиненную Федору Терентьевичу головомойку, словно тот снаряжал экспедицию за кабелем. Галингер чисто по военному, без лишних эмоций описала сложившуюся ситуацию с отгрузкой. Вывод следовал непреклонный – грузить бухту с АСВ нельзя. Произошла разительная метаморфоза – вчерашняя миловидная, учтивая женщина в глазах Валентина предстала в обличье суровой начальницы.

Спицыну оставалось только помалкивать. Парень уже опасался, что кладовщица обратит гнев на него, ну или представит инженера в глазах пожилого товароведа никчемным пустышкой, так ни рыба, ни мясо…

– Тебя! – женщина протянул трубку Валентину, перейдя на «ты», видимо, Терентич дал меткую характеристику непутевым клиентам.

Валентин, было, взялся объяснять возникшую ситуацию. Парень оправдывал себя – якобы советовался в городским электросетями, да и опытные спецы на родном заводе проигнорировали размер кабельной бухты. Короче, бездумно понадеялись, что «Газ-51» сдюжит этакую махину.

Старый многоопытный товаровед не стал журить молодого инженера, даже «молодо-зелено» не прозвучало. Но дал дельный совет: Спицыну следовало созвониться с собственным руководством, и уж пусть те сами решат, как дальше поступить. По причине выходного дня заказать телефонные переговоры из конторы «Автозапчасти» не получится, придется ехать на городской почтамт и созваниваться оттуда. О результатах переговоров Федор Терентьевич просил сообщить по домашнему… визитка товароведа у Валентина имелась.

Жалко то, что опять день пропадает. Инженер знал – междугородняя телефонная связь процесс крайне медленный, случается полдня, а то и больше, дожидаешься соединения между абонентами.

Фира Марковна сочувственно посетовала на недостатки телефонии, но ничего не попишешь, чай не Москва. Женщина опять стала доброй и отзывчивой, будто и не было давешней «железной леди». Подобное «раздвоение личности» не случайно – напряженная складская суета среди постоянно хмельных грузчиков, нахальных снабженцев, непрестанной ругани и мата, определенно, наложили отпечаток на израненную женскую душу.

На искреннее предложение кладовщицы испить горячего чайку (предусмотрительно принесена домашняя снедь) Валентину пришлось с извинениями отказаться. Расточать время на дружеское чаепитие теперь не с руки, волынить не годится – волка ноги кормят. Эсфирь Марковна не подала вида, что расстроилась из-за отказа от угощения, хотя остатки вчерашнего вечера жарила и парила, отнеслась с пониманием… Только при расставании напомнила Валентину об обещании посетить братскую могилу на Вознесенском.

Переговорный пункт размещался на улице Красина, в старинном особняке купца Миронова. Связаться с родным городом обещали по истечении часа. Чтобы не просиживать штаны, Спицын обследовал прилегающую округу.

Начал с палат Миронова. На обшарпанном фасаде выделялась красная мемориальная доска с литыми буковками, возвещавшая, что дом наделен охранным статусом, как объект культурного наследия регионального значения. Следом размещался рельефный текст, обещавший тяжкие наказания людям, причинившим вред зданию. Но, судя по состоянию особняка, эта угроза – пустой звук.

Сама улица не зря носила имя первого наркома Внешторга – в дореволюционных строениях размещались торговые конторы и архаичные москательные лавки провинциального пошиба. Лежала Красина на холмистом берегу Становки, начиналась у мостков к входу парк Бурцевой горы, пересекала Пролетарскую у углового помпезного дома с башенками-пинаклями, а далее шла под уклон. Где-то метрах в двухстах за домом Миронова обрывалось асфальтовое покрытие, и окружающий пейзаж принимал уже чисто деревенский колорит.

Наконец, судьба смилостивилась над горемыками. На другом конце телефонной линии оказался заместитель директора завода по коммерческой части Быстрицкий Лев Аркадьевич (по кличке Модный) кудрявый брюнет с тонким итальянским профилем. Друзьям повезло, как раз сегодня того поставили оперативным дежурным по заводу. Случай редкостный, видимо, Модный не угодил самому директору. Но загвоздка состояла в том, что Валентин Спицын проходит по ведомству главного инженера, а коммерческому никакого отношения не имел.Но парень быстро сообразил и нашел выход, благо разбирался в заводской иерархии. Водитель ««газика», как транспортник, состоял в непосредственном подчинении Быстрицкого. Рассказав о возникшем казусе с погрузкой кабельного барабана, Спицын, не дав замдиректора переварить сказанное, тотчас подставил к телефону Саньку, полагая «экспертное» мнение того гораздо весомым для слуха начальства.

Шофер осторожно берет трубку, того и гляди, та выскользнет, как увертливая рыбина, из заскорузлых рук. Собравшись с духом, водитель, заикаясь, докладывает шефу:

– Лев Ркадич, никак нельзя такую громаду везти на «газоне». С этой дурой гаишники сразу тормознут, поставят на вечный прикол… На нее только бы посмотреть... Страх один – «газик» такую с места не сдвинет, рессоры лопнут! – на реплику замдиректора, уже малость осмелев, войдя в роль, категорически заявил. – Эту бандуру отказываюсь везти! Мне жизнь дороже. Да и машину негоже гробить, полгода как с капиталки пришла, – в ответ на слова начальника, уверившись в собственной правоте и непогрешимости, Санька отчаянно заявил. – Да хоть увольняйте, даже по статье… сказал не поеду, значит не поеду! Я в тюрягу не хочу, с таким е***ым грузом туда только и место! Поймите, дорога дальняя, сплошь уклоны и горки… Не поеду, хоть режьте!..

Мужик уверенно передает трубку Спицыну. Быстрицкий холодным, недовольным тоном велит возвращаться обратно. Валентин внутренне ликует, прокатило... Но чтобы компенсировать холостой прогон автотехники, замдиректора приказывает попутно заехать в Ливны Орловской области и загрузиться приготовленными для нужд предприятия комплектующими изделиями на заводе Ливгидромаш. Что сказать – разумное решение, Модный поступил мудро – и волки сыты, и овцы целы. Напарники себя реабилитируют, да и бухгалтерия избежит лишних расходов.

Спицын уточняет насчет главного инженера и доверенности для Ливгидромаша. Замдиректора обещает известить техническую службу, а доверенность выслать по месту телеграфом. Ура, дело сделано, вывернулись!..

Глава 7

Не откладывая на потом, Спицын сразу из переговорного пункта позвонил на дом старшему товароведу и изложил тому полученное распоряжение. Федор Терентьевич малость посетовал на превратности снабженческой участи, но в то же время заметил, что на сей раз судьба благосклонна к инженеру – возникший казус разрешился без запинок. Старичок, сославшись на неотложные дела, обещал подъехать на завод в пятнадцать тридцать, иначе никак не получится, тогда и вернет доверенность и накладные…

Если признаться, то Валентин даже обрадовался шансу хоть на пару часов разредить чреду служебных обязанностей и опять стать частной фигурой. Да и отправиться сегодня восвояси, точнее в Ливны, выходило не с руки. День уже потерян, а ночевать неведомо где и неведомо как легкомысленно. Санька тоже согласился – выезжать следует завтра поутру, чтобы без спешки к вечеру доехать до орловской глубинки.

К тому же представился благоприятный случай выполнить обещание Галингер – побывать на братской могиле и поклониться жертвам нацистских палачей. Санька не возражал прокатиться до Вознесенского кладбища. Напарники развернули помятый туристический проспект, чуток поколдовали над картой города и выбрали короткий маршрут.

Время к полудню, дала о себе знать утренняя сухомятка – в животах приятелей надсадно урчало. Заехали на Центральный рынок, машину оставили на вчерашнем месте возле пятьдесят третьего дома. Рыночная забегаловка встретила гулом нетрезвых голосов завсегдатаев, бочковое пиво из «крантиков» лилось рекой. Валентин не стал соблазнять водителя, хотя и хотелось сдуть ядреную пену над кружкой «Жигулевского». Суп харчо и жирные котлеты с гречневым гарниром запили двумя стаканами компота из сухофруктов. Одним словом, пообедали подходяще.

На сытый желудок и ехать приятно. Да и газик не капризничал… Инженер попросил шофера тормознуть у стоящего в строительных лесах храма на Красноармейской. Случайный прохожий пояснил, что это памятник архитектуры – Казанско-Пятницкая церковь. Валентину приглянулся явный пример классицизма с полуколоннами по периметру. Дорога шла под уклон, двигались неторопливо, всматривались в перспективу проулков, опасаясь пропустить поворот к кладбищенским вратам.

Но вот и выкрашенная известью арка ворот, сквозь раскидистые липовые кроны белесо проглядывает колоколенка с тонким шпилем – действующая Вознесенская церковь. Братская могила, согласно путеводителю, расположена на противоположной стороне погоста. Пришлось объезжать привольно раскинувшееся кладбище с западной стороны. За решетчатым цементным заборчиком – в ядовитой зелени утопают могильные кресты и неяркие надгробия советских времен. Пышные дореволюционные памятники, видимо, сгруппировались в центральной части у церкви.

Кладбищенская ограда на очередном повороте внезапно прерывается, то ли фасонные секции закончились, то ли городской некрополь разросся и перешагнул прежнее цивильное ограждение. Впереди тупик, асфальтированная дорога замыкается невзрачной частной застройкой. Теперь стало понятно, вероятно, прессованный забор убрали с задачей архитектурно завершить территорию возле мемориального комплекса.

Они покинули кабину автомобиля и подошли к распластанным бетонным ступеням, посредине которых на подиуме из полированного розоватого гранита лежит черная мраморная плита с четко-выгравированным построчным текстом:

«Здесь захоронено

130000

советских граждан,

зверски замученных

немецко-фашистскими

захватчиками,

1941-1943»

Вокруг обилие траурных венков из организаций города, лежат недавно принесенные розы и алые гвоздики.

Валентин с Александром молча склонили головы над памятной плитой, погрузившись в сокровенные думы. Затем Валентин бегло изложил водителю предысторию мемориала, изложенной Фирой Марковной и дополненной прочитанной статьей туристического проспекта.

До войны на территории нынешней городской больницы размещалась Школа младших командиров пограничных войск НКВД. После оккупации Рославля в августе сорок первого года немцы организовали здесь транзитный лагерь военнопленных «ДУЛАГ-130». На протяжении двух лет в лагере содержалось не менее ста пятидесяти тысяч узников. Условия жизни пленных донельзя катастрофические. Люди умирали от голода, холода, болезней и расстрелов, смертность достигала трех-четырех процентов в день. В зимние месяцы ежедневно умирало от четырехсот до шестисот человек. Трупы узников свозили в южную часть Вознесенского кладбища, где закапывали в специально прорытых рвах длиной до сорока метров, укладывая в ряды слоев. Чрезвычайной комиссией по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков было обнаружено на этой территории сорок семь массовых захоронений. Сто тридцать тысяч советских военнопленных навсегда остались лежать в рославльской земле.

Суровым памятником безвременно погибшим советским солдатам, по воле судьбы оказавшимся в фашистском плену, предстает этот удивительный мемориал, размещенный на просторной кладбищенской аллее. Валентин в полной мере оценил неповторимость сооружения. На протяжении полутора сотни метров на зеленом газоне промеж мощеных плиткой дорожек длинной ломаной полосой тянутся выбеленные бетонные блоки. На изломах линии массивная стена словно переворачивается, образуя перевитый серпантин. В нескольких местах тот обрывается – аллегория прерванной жизни. В начале конструкции, за подиумом с мраморной плитой две стелы. На ближней в форме менгира выбиты цифры «1941–1943». На следующей плоской наклонной плите строки Михаила Исаковского:

«Куда б ни шел, ни ехал ты,

Но здесь остановись,

Могиле этой дорогой

Всем сердцем поклонись…»

Валентин с Санькой медленно бредут по гладкой тротуарной плитке, останавливаются в местах разрыва серпантина, оглядываются назад, восхищенные масштабами конструкции. У последнего разлома высится тесанный мегалит, на шершавой боковой поверхности ступенчатой лесенкой выбиты стихи:

Я знаю, никакой моей вины

В том, что другие не пришли с войны,

В том, что они – кто старше, кто моложе –

Остались там, и не о том же речь,

Что я их мог, но не сумел сберечь –

Речь не о том, но все же, все же, все же...

Под горестными словами рельефная имитация подписи Александра Трифоновича Твардовского.

Вот так… И напарникам нечего сказать, нечего добавить к увиденному. Дойдя до окончания траурной аллеи, парни, испытывая неловкость, вызванную собственной житейской суетой и душевной праздностью, застыли в раздумьях. На них спустилось неуловимое просветление, что требуется сделаться лучше, соответствовать памяти погибших сограждан. Как живут теперь, так прозябать больше нельзя… Здорово бы измениться, только как?.. Постояв с минуту, не сговариваясь, приятели двинулись в обратную сторону. Уже не было желания разглядывать окружавшие мемориал надгробия, не хотелось подойти к затерявшейся среди густой зелени белесой церквушке.

До половины четвертого оставалась еще уйма времени. Валентин считал расточительным провести эти полтора-два часа в тупом ожидании встречи со старшим товароведом. Желательно бы прокатиться до парка на кольце, пройтись по аллеям сквера, увидеть Памятник воинам Западного фронта – на пьедестале высится танк Т-34. Туристический проспект информировал, что тридцать четверка установлена девятого мая шестьдесят восьмого года на том месте, где 25 сентября 1943 года состоялся первый митинг в честь освобождения Рославля от немецких оккупантов. Потом следовало бы зайти в краеведческий музей, что рядом, через дорогу близ парка. Ну а затем… пройтись метров двести и полюбоваться панорамой бывшего Преображенского монастыря, основанного еще при Иване Грозном. А если повезет, то проникнуть на территорию обители и уж там детально рассмотреть старинные постройки.

Но апатичный Санька заявил, что никуда больше не поедет, хватит, намотался. Но что поделать с нелюбознательным водителем.

– Довези хотя бы обратно до центрально рынка. А рядом в парке культурно отдохнем на скамеечке. А хочешь, сходим в универмаг, может чего и прикупим, если понравится, – попросил Валентин в надежде, что самостоятельно, без водителя, дойдет до намеченных целей.

– Так и быть, – согласился шофер и язвительно добавил. – Только сам ступай в парк сидеть на лавочке, – и завершил устало, – а как по мне, лучше полежать в кабинке на мягком сиденье, не выспался ни хрена, усну за рулем…

Инженер согласился с водителем – пусть малый с часок продрыхнет, не беда, и подумал: «А Санька, видимо, надеется вечером уехать из города?.. Да, губа не дура… Только ни куда сегодня не двинемся, будем ночевать в Рославле».

Оставив водителя сторожить «газик», Валентин за пять минут, в два броска, добрался до парка культуры и отдыха. Парень чуточку утомился и решил, как обещался Саньке, побездельничать на садовой скамейке, намереваясь только перевести дух и тронуться дальше. Но едва присел, в глазах возник мемориальный комплекс на Воскресенском кладбище, а вокруг него по бокам – ржавые кресты и серые под мрамор надгробья.

На душе вдруг заскребли кошки, и сделалось тоскливо и одиноко. Пронесся рой смутных мыслей, пытавшихся зацепиться за нечто нужное, необходимое только тут.

И Валентин вспомнил себя семнадцатилетним юнцом, оказавшимся на похоронах родного отца. Да-да, отца – не жившего с ними, ушедшего к другой, когда сыну исполнился годик. Валька, как ни странно, не знал этого человека, видел один раз, да и то не в полном обличье, а только брюки кофейного цвета с манжетами.

Мальчик с бабушкой Ларой направились в клуб, по дороге с ними поравнялся мужчина, говорил непонятные вещи, а затем быстро ушел вперед. Валька тогда еще карапуз, и, естественно, взор ребенка выхватил только бежевые штанины незнакомца и больше ничего. Бабушка потом рассказывала о той нечаянной встрече с отцом, который якобы обещал купить мальчишке гостинец, «но обманул подлец, трусливо скрылся».

Траурная процессия завершалась. Близкие по одному подходили к гробу, прикасаясь губами к испещренному знаками венчику» на лбу усопшего, к иконке на погребальных пеленах. Иные же торопливо склоняли головы в скорбном почтении и неуклюже освобождали место другим. Валентина подтолкнули в спину и велели выполнить положенный ритуал. Парень согнулся над ликом покойного и сделал вид, что поцеловал бумажную полоску с письменами. Лик же мертвого не запечатлелся в памяти, осталась только одна таинственная бумажная лента.

Затем чужие женщины в черном говорили участливые слова, обещая то ли поддержку, то ли иные блага, но Валька не слышал утешительниц, возобладало одно желание – скорей покинуть кладбище.

На поминки они не пошли по понятной причине со стороны матери, а Валентину завтра предстоял выпускной экзамен по литературе. Спасительная отговорка – нельзя расслабляться в столь серьезный момент.

Кстати, билет попался легкий, знакомые темы изо Льва Толстого и Маяковского. Только вот старый учитель со странным в родных краях именем Март стал придираться к выпускнику. Задавал каверзные вопросы, видимо, надеясь подловить бойкого ответчика. Этот Март Иванович в войну оказался в немецком плену и до майской Победы мучился в концентрационном лагере, чудом выжил. Говорят, что «органы» и по сей день не дают покоя бывшему узнику, периодически вызывают на собеседования, должно нет тому там полной веры. Валентин на экзамене, разумеется, выкрутился, грамотно преодолел расставленные учителем рогатки, но затаил обиду на старика. Мол, чего тот взъелся?.. И вот теперь, по прошествии лет, на фоне содеянного нацистами ужаса, Валентин ровно задышал на Марта Ивановича, будто и не обижался на того вовсе.

И еще запомнился шепот учительниц: «Вчера парень схоронил отца…» Но пятерку поставили не из жалости, никто из класса не читал больше Валентина.

Валентин оборвал невесть откуда накатившие воспоминания, усилием воле преодолел сковавшую тело ленивую усталость. Пора идти, но в душе пропал туристический зуд, однако не хотелось менять собственные планы. Через декоративные ворота с разлапистой вывеской «Парк» парень вышел на перекресток Советской и Пролетарской. Мигом сориентировался и подался в сторону открывшейся площади. Соблазнял вывесками местный ЦУМ, но глупо тратится на пустоту, да и продавать глаза, разглядывая убогий ассортимент товаров, лишняя трата времени. Окрашенный в цвет зари Ленин также не заслужил внимания инженера, да и стародавние застройки улицы уже не произвели первоначального впечатления. Город как город, таких на Руси не счесть.

Шоссе прошло через заросшую кустарником пойму Становки, Валентин оказался у давно не беленных облупленных стен Спасо-Преображенского монастыря. Замшелые купола колокольни и храма оседлало серое воронье, истошным карканьем подменяя колокольный благовест. Запустелая обитель оставлена на потом. Парень поднялся на взгорок, повернув налево, увидел двухэтажное со стрельчатыми окнами здание городского музея. Но нет времени осматривать заветные фонды. Миновав кольцевую развязку, с противоположной стороны дороги парень увидал окрашенную ядовито-зеленой краской махину танка Т-34 на гранитном постаменте. Резво перейдя проезжую часть, Валентин обошел монумент кругом, внимание привлекли ярко красная звезда и цифры 321 на башне танка. В описании туристического проспекта значилось, что боевая машина Т-34-85 установлена честь освобождения города от фашистских захватчиков. Этот танк выпустили в 1944 году в Омске.

Валентин посмотрел на часы, время двигалось неумолимо, вот что значит отмерять километры в чужом городе. Следовало поспешать. Чего доброго, Санька бросится на розыски инженера, и уж тогда, как пить дать, партнеры разомнутся и забестолковятся. Очертя голову Валентин заспешил к месту стоянки «газика». Проходя мимо врат заброшенной обители, парень дернул кованное старинное кольцо на входной калитке. Заперто намертво. Как жаль, что не удастся обозреть монастырское подворье, одно радует, что постройки не руинированы, вроде несчастной Успенской церкви. Бог даст, придет время, и монастырь и церковь возродятся, станут радовать людей неповторимой лепотой.

Водитель поджидал попутчика, присев, покуривая, на подножку автомобиля. По недовольной Санькиной физиономии Спицын догадался, что мужик уже исчерпал терпение и намеривался выказать досаду. Валентин ткнул пальцем в циферблат часов, добавив понятный каждому жест «о’кей» – время без пяти три, с запасом успевают скатать за документацией.

Федор Терентьевич не заставил себя ждать, старший товаровед уже обретался в заводской проходной, подстерегая заполошных гостей, не давших покоя даже в выходной день.

– Пошли, Валентин… – только и сказал, потянув парня за рукав в заводоуправление. Спицын нисколько не противился, а только радовался такой оперативности старика.

Через полчаса счастливый инженер уже тормошил закемарившего водителя:

– Санек, свобода до завтрашнего утра! Бумаги в порядке, накладные и платежки чистые. Теперь море по колено, уже ничего не держит в Рославле. Но поедем в Ливны, как и решено, завтра поутру, пораньше. Нужно основательно выспаться, неизвестно, как там еще сложится. Спешка, брат, знаешь, для чего нужна… Терентич с комендантшей гостиницы порешал, продлили еще ночку...

Валентин неподдельно признателен старшему товароведу. Чудесный человек, Федор Терентьевич! Побольше бы таких отзывчивых производственников. Глядишь, и служебные обязанности перейдут из разряда обязаловки в категорию приятных душе и сердцу дел. И выполнять порученною работу станешь с удовольствием, а не из-под палки.

Шофер собирался возроптать – не терпелось тому выехать исключительно сегодня, но Валентин непреклонно заявил:

– Завтра тронемся с чистым сердцем, теперь спешить некуда. Ну а пока, дружище, отдыхаем, полный вечер впереди…

Водитель скумекал, что в накладе не останется, да и намаявшаяся за день плоть требовала положенного отдыха. Мужик доволен и предлагает сгонять на давешний пруд, что в низине за первым поворотом, с устатку посидеть у водицы на вечерней зорьке. Шофер только что разговаривал с заводчанами, загрузившими снасти в казенный «уазик», видно ребятки рыбачили «по-крупному». Братия хвалила давно зарыбленный заводом водоем, ставший весомым подспорьем заводской столовой.

По уже проторенному маршруту, проехав плотину, не доезжая до жилого микрорайона, свернули на притоптанный пологий бережок. Огляделись… Взору открылась обширная панорама усеянного рыболовами водоема. Нашлись и такие, предпочитавшие рыбачить с надувных лодок, определенно не бедный люди. Валентин с Санькой спустились к воде, в ноздри ударил прелый запах тины и освежеванной рыбы. Поодаль трое подростков орудуют закидушкой – толстая леска с цепочкой крючков сцеплена с длинным жгутом желтой резины. Снасть оборудована увесистым грузом – свинцовым голышом. Грузило ловко раскручивают и закидывают на середину пруда, следом пружиня растягивается эластичная резинка, а уж за той спешит леса, усеянная крючьями с насаженными червями. Когда снасть уйдет под воду, переметом проворно маневрируют, водя лесу взад-вперед. А можно для удобства принайтовить конец лески к короткому удилищу, снабдив специальной сигнализацией. У опытных рыбарей используется крохотный колокольчик или миниатюрная детская погремушка, у новичков употребляется бельевая прищепка – и дешево, и сердито. Когда рыбка станет клевать или заглотит наживку, прищепка задергается, ну или раздастся звон колокольчика, или стрекот погремушки. Примитивные устройства, но рациональные…

Инженер с шофером внимательно наблюдали за промыслом ребятишек. Но мальцам определенно не фартило, клев никудышный, рыба не шла. Недалеко по соседству такой же малолетний рыбачок шуровал самодельной из ветви орешника удочкой. Но пареньку также не везло, за прошедшее время пацан подсек только одного хилого пескарика – лакомство для котенка.

Санька не стерпел, подошел к горемыке, взялся поучать. Мол, лучше закидывать снасть вдоль камышей, с протягом. Но и без поучений взрослого ясно как белый день – на этом месте ловцам сегодня однозначно не везет.

Ну, а как дела у остальных здешних рыболовов... Напарники прошлись вдоль берега и поравнялись с сидевшими на складных стульчиках мужиками пенсионного возраста. Уж те речные завсегдатаи прошли огни, воды и медные трубы. Дядек Бог не обидел мастерством по части рыбной ловли. Впрочем, и у ветеранов дела ни чем не лучше… Однако у хмурого седоусого дедка в брезентовой истертой сумке бил розовыми плавниками белый карась, грамм этак под триста. Да и еще рядышком проворно шевелясь, поблескивала чешуей, рыбешка помельче. И не мудрено, у «везунчика» помимо закидушки наличествовал веер крутых наставных бамбуковых удилищ. Да и подкормкой дед не брезговал, судя по маслянистым кругам на воде… Видимо, дока, чего не скажешь о других рыбаках, иных даже с магазинными пластиковыми спиннингами. Хотя профану понятно – сегодня клева нет, хоть провались.

Внезапно, усатый дед-мастак, у которого задержались наши попутчики, радостно воскликнул, указывая пальцем в небо. Четко по осевой линии пруда, рукой подать, пролетала здоровенная серо-белая птица, с длинным клювом и красным темечком. Журавль! Валентину раньше не доводилось видеть этих птиц, столь редкостных для родного края. А вот теперь воочию парень наблюдал горделивый полет этого мастодонта с двухметровым размахом крыльев, с длинно-предлинными шеей и ногами, вытянутыми в струнку. Что за красавец, что за прелесть – щедрый подарок природы путешественникам в этот субботний вечер!

И тут до инженера дошло, что напарники заехали на западную оконечность России, час езды и начнется Белоруссия, а там недалеко и Литва, а значит и любимый Вильнюс. Эх, Вильнюс, благословенный город! Ворота Аушрос с темной ликом Остробрамской Божией Матерью в золоченом одеянии, почитаемой и католиками, и православными. Варварски лишенная навершия кряжистая башня Гедемина, с обзорной площадки открывается удивительная панорама старого города. Костел Петра и Павла с сонмом искусных скульптур и хрустальным «лебедем» – чудо ладьей под куполом. Хрупкая готическая Анна – каменное кружево, церковь, которую Наполеон хотел перенести в Париж. Не передать словами, как Валентин любил очутиться в ауре виленской старины, но и модерновые здания Оперы, Парламента, деловых кварталов не оставляли сердце равнодушным. Как упоительно наблюдать плавное течение Нериса, и даже маленькие юркие троллейбусы «Шкода» вызывали приступ ностальгии. В душе защемило, проснулось навязчивое желание окунуться в запах липового цвета на тенистых бульварах, пройтись по отполированной веками брусчатке средневековых улочек… Манило прикоснуться к холоду бронзовых поручней храмовых врат, вглядеться в потусторонние лики, представленные на картинах и изваяниях католических святых. Хотелось без остатка погрузиться в бурлящие звуки органа и охватывающий восторг невольно склоняет колена на генуфлекторий. А потом… покинуть собор с щемящей болью в груди, кротко понимая, что мир преходящ… И вспомнились прочитанная у Бунина фраза Бальмонта: «…ящерица ищет щемящих ощущений…» – тоска.

Вот так величественный полет красавца журавля разбередил душу Валентина. Близятся дни, и клин печально курлыкающих журавлей потянется на юг, в теплые страны. И еще не наступила та пора, но больно сердцу представить прощальный полет этих гордых птиц. Вот так, «курлыкая», промелькнут и наши дни… И уже стоишь у кромки…

Душный ком одиночества, даже скорбного гнета, обволакивал парня. Будь Валентин один, непременно бы пролил горькую слезу… и по собственной непутевой планиде, да и так... по общечеловеческой участи. И рефреном прозвучали в ушах Гамзато-Гребневские «Журавли» – «…Настанет день и с журавлиной стаей. Я поплыву…»

Но хмарь скверного настроения внезапно развеяли веселые звуки детских голосов, шумливо гомонящих за пожелтевшими кустами рогоза. Ноги вынесли на пологий песчаный бережок, служивший пляжем для бойкой окрестной детворы. Ребятишки самозабвенно плескались в мелководном лягушатнике, взбитом до пены. Накупавшись до гусиной кожи, троица явных дошколят, сидя на корточках, кутались в накинутую на тельце одежонку. Согреются глупыши и опять полезут в уже стылую воду. На пригорке с проплешинами истоптанной травы-муравы парни постарше азартно гоняли футбольный мяч. Нашлась и парочка гавриков, уединяясь, цедили одной на двоих цигаркой. Легкий озерный бриз подхватил едкий запах дешевого курева. И тут раздался зычный женский окрик.

– А вот поймаю, уши обоим надеру! Ишь, раскурились тут бесстыдники... Специально матери расскажу, пусть вздует как следует!

Мальцов сдуло как ветром.

Хранительница подростковой непорочности, помимо трубного голоса, имела дразняще пышную фигуру и миловидное личико, не тронутое косметикой. Купальник в красный горошек нисколько не скрывал, а наоборот, подчеркивал аппетитное тело женщины. Груди, напоминавшие пятикилограммовые дыни «Колхозницы», готовы перелиться через вырез лифа, полные бедра и выступающий округлый живот вызывающе жаждали тактильного контакта. По виду лет сорока пяти, матрона располагала магнетической внешней харизмой, свойственной красоткам в гламурных журналах. Особ притягательных, но, увы, недоступных. Стало неловко пялить глаза на стати женщины, да и та уловила страждущий взор Валентина и улыбнулась парню чуть-чуть, словно невзначай. Товарки кокетки – троица дам бальзаковского возраста, уже нетерпеливо звали подругу. Устроившись на пляжных одеялах, приятельницы, принимая солнечные ванны, видимо, совмещали отдых с обсуждением насущных бабьих проблем.

Медленно повернувшись, женщина, зазывно покачивая тяжелым задом, направилась к подругам. Утопающие в рыхлом песочке ноги, удерживало невидимое вервие, мешая отвергнуть неизвестного мужчину.

Несмотря на бросающуюся в глаза разницу в летах, инженер явственно ощутил влечение к незнакомке. Парень не считал себя геронтофилом, но очарование зазывного тела «прелестной фемины», как выразился бы поэт серебряного века, даже бесчувственного истукана не оставит безучастным.

– «Ах, какая женщина, ах, какая женщина – жаль, не моя...» – промелькнула огорченная мысль.

И вдруг, словно почувствовав зазывные флюиды, излучаемые молодым человеком, дамочка оглянулась и выразительно покачала головой. Мол, извини – не судьба…

И Валентин безотчетно кивнул в ответ, и даже рука дернулась в потуге на прощальный жест, но парень вовремя одумался и потупил потерянный взор.

«Вот и разошлись, как в море корабли, два горьких одиночества», – с досадой подумал Спицын, по наитию сочтя женщину тоже несчастной. Но скорее обратное, у той семья, любящий муж, судя по ухоженности дамы, не чета Валентину – состоятельный человек.

Парень развернулся и пошел прочь, подавляя в себе муторные позывы вожделения.

И тут пришла на помощь ожидавшая в сторонке память, раскопав в глубине собственных недр пикантный случай, бывший у Валентина в далеком детстве.

Однажды летом соседские ребята затеялись ловить рыбешку в окрестном пруду с помощью самодельных простеньких верш. Эти ловушки изготовлялись из тепловозных топливных фильтров, те, уже использованные, в избытке валялись на деповской свалке. Пронырливые пацаны наведывались туда и запасались пачками пластиковых сеточек размером в школьную тетрадку. Сетки сшивались медной проволокой в цилиндрическую вершу с горловиной в форме конуса с раструбом. Попав в недра верши, привлеченные хлебной приманкой, смоченной подсолнечным маслом, рыбки не умели выбраться наружу и становились добычей мальчишек. В этом деле Валька не отставал. Однако приходилось осторожничать, ставить вершу в одиночку, чтобы никто не подсмотрел и не украл улов. Встречались такие казусы... Потому ребята в течение дня проверяли потаенные места, благо пруд Янсон позволял разминуться и вершить задачу без свидетелей.

И вот Валентин, убедившись, что верша цела-целехонька, направился всхолмленным бережком в сторону дома. И тут на другой стороне усынка раздался женский душераздирающий крик. Паренек испуганно застыл на месте. Открывшаяся невообразимая картина до глубины души потрясла мальчишку. Вдоль противоположного берега бежала, дико вереща, с ног до головы обнаженная женщина. Белое, как молоко, полное тело, словно магнит невообразимой силы, притягивало взоры мальца. Мотались, как кошелки, налитые груди тетки, колыхался мягкий живот, но непостижимо притягательный черный треугольник в паху затмевал остальное. Валька узнал голую тетеньку – то Зинаида, мать одноклассника Митьки, жившие в низах соседней улицы. Следом за голой фурией бежали незнакомые бабы, прося криком и жестами беглянку остановиться. Наконец, Зинаида выдохлась, дико огляделась округ, и горько зарыдав, подкошено упала на колени. Тетки обступили несчастную, пытались накинуть на плечи женщины то ли платок, то ли кофту, но та отталкивала протянутые руки, желая остаться нагой. Затем, встав в полный рост, вскинув голову, Зинаида громко закричала, но ветер уносил отрывистые, гневные слова. Хлопотуньи расступились, и Валька в зашоренной близи восхищенно почувствовал, осязал, обонял исходящую томительной негой женскую плоть. И мальчика пронзил судорожный всплеск мужской сущности, и мир стал другим…

Что до Зинаиды и окружавших баб – тем не до подростка, испытавшего инициацию. Да и не приметили того вовсе, так как собственные горести и заботы поглощали сполна. Общими усилиями тетки успокоили истеричную подругу, и та присела на услужливо подостланную тряпицу.

Потом объявился муж нагой беглянки, стал предлагать вошедшей в разум жене пакет с печеньем, и та угомонилась, склонив голову на подставленное плечо.

Но Валька уже не наблюдал концовки дикого инцидента, парнишку больше страшил нагоняй матери за перепачканные штаны.

Спицын усмехнулся казавшемуся сегодня забавному происшествию и уже с легким сердцем окликнул Саньку:

– Поехали восвояси! – приблизясь пояснил. – Становится прохладно, еще не хватало летом простудиться…

К заводской проходной добрались затемно, по пути заехав в универсам, затарились харчами на вечер и следующий день. Ясно как пень – чуть свет магазины не работают, пришлось бы друзьям на голодный желудок терпеть до восьми утра. Водитель пристроил «газик» в хвост пышущему жаром «МАЗу» с длинным кузовом, затянутым порыжелым брезентом.

Само-собой разговорились с «хозяевами» длиномера – хохлами из Полтавы.

Старший, плотно сбитый, заросший седой трехдневной щетиной крепыш, этакий гриб-боровик, не хватало только для типажного обличья полотняной свитки и мерлушковой папахи – вылитый Тарас Бульба. Товарищ же тоже здоровяк, но малость уже в плечах, пострижен под чубчик, зато с вислыми усами под запорожца – сошел бы за Остапа, сына гоголевского героя. Звали бравых казаков Петро и Павло, верно в память первопрестольных апостолов.

Валентин заметил одну забавную особенность в речи приезжих. Похожий на полковника Бульбу гуторил на трудно понятном наречии, перемежая густую украинскую мову с редкими русскими словами, суржик же усатого напарника в корне отличался, походил на говор знакомых инженера из Россоши. Да и между собой полтавчане общались на самобытной лингвистической смеси, правда, в лексиконе молодого превалировали уже украинский. Выходило, что пожилой в большей степени украинец, чем молодой земляк – или как это понимать... Странные эти хохлы, нет четких единых нормативов в вывороченном под польской властью общерусском языке. А вот мат, что у русских, что в той сторонке – одинаков, впрочем, логично – обсценная лексика возникла у единого прежде народа, еще в родоплеменном обществе. Инженер, разумеется, осознавал, что профан в языкознании – так… сиюминутные наблюдения. Да и преждевременно делать подобные обобщения.

Скомканное по времени общение с тезками апостолов не выходило за рамки натянутой учтивости. Взаимно справились о расстоянии до родных палестин, о погодных условиях в каждом крае, о реке, протекающей в городе. Саньку беспокоили рыночные цены на мясную продукцию и разновидности сала, Валентина заинтересовала духовно-культурная жизнь Полтавы и чем дышит молодежь, казаки же любопытствовали об обилии яблочных садов (чай слышали о Мичурине) и выгодами жизни в Подмосковье, украинцы почему-то сочли, что наши «москали» обретаются возле первопрестольной.

Кстати сказать, полтавчане, вопреки существующему предубеждению о хохлятском жлобстве, оказались ребятами открытыми и не прижимистыми. Для закрепления знакомства радушные водители предложили отведать запасенной перцовой горилки (с чубатым казаком на этикетке), уверяя, что такой в России нипочем не сыщешь – огонь водяра. И даже чуток закручинились, получив отказ. Валентин сказался желудочно-больным, Санька-умница мотивировал предстоящей завтра чуть свет дальней поездкой

Инженер с водителем нарочно припозднились, поужинали на скорую руку, тем самым дав водителям «МАЗа» спокойно, без суеты обосноваться в гостиничном номере. Санька опять упорно отказался ночевать на мягкой койке в комфортных условиях с теплым сортиром. Мужик вновь предпочел прикорнуть калачиком на жесткой сидушке в холодной кабине «газика». Ну, как говорится, вольному воля. Минут с десяток погадали стоически – стоит ли ожидать передряг и каверз в дне завтрашнем и как избежать возможный в деле конфуз. Саньку того всерьез волновало – где лучше на трассе заправиться топливом и в какой забегаловке придется обедать. Валентин же тревожился – как там сложится в Ливнах, получится ли без проколов и ляпов выполнить задание руководства завода. Посетовав на судьбу-злодейку, напарники разошлись. Народная мудрость не зря утверждает, что утро вечера мудреней и что «толкач муку покажет».

Спицын застал украинских хлопцев, допивавших хваленую огонь-горилку и, смакуя хмельное зелье, закусывающих вареной кукурузой. Масляно-желтые, истекающие соком ядреные початки, вне сомнения, сварганили жiнки шоферюг – хохлушки-хохотушки, снаряжая добытчиков в дорогу. Валентин даже представил тех домовитых хозяюшек – в колоритных национальных одеждах: сорочки-вышиванки с чрезмерно открытым лифом, голова обмотана ярким цветастым платком, на ногах остроносые черевички и непременно звонкое монисто на полной груди, переливающее цветами радуги. Одним словом – буйство красок на ядреных телах гарных «молодичек». Фантазии парня иссякли, едва полтавчанам стоило предложить тому отведать «качан кукурудзи». Валентин уступил, выбрал кургузый обломок, уведомив, якобы сыт по горло и уже ничего не влезет… Конечно, похвалил угощенье, а как иначе, люди к нему с открытым сердцем. По правде, Спицына удивляла искренняя любовь украинцев к этому непритязательному кушанью. Кукурузный початок, сваренный в соленой воде, да еще круто сдобренный крупчатой солью – что проще и архаичней... А вот упертые хохлы считают то блюдо не блюдо – разлюбезной едой. И верно, потом только пальчики облизывают… Видимо, каждому народу положены специфичные заморочки, русаки вот любят корку черного хлеба, натертую чесноком с солью – и ничего, едят и нахваливают…

Спустя четверть часа хлопцы захрапели, да так громко, аж со свистом, словно истые запорожцы разлеглись в курене по лавкам.

Инженер, как ни силился, не смог сразу заснуть. Забытью мешал то ли несусветный храп подвыпивших казаков, то ли круглая луна беззастенчиво глядела в широченные окна, то ли урчали проносившиеся рядом на торной дороге автомобили. Но, пожалуй, по обыкновению изнывала душа, мятущаяся из-за неопределенности и в дне предстоящем, да и по жизни. Спицын по мере оставшихся сил успокаивал собственную хандру: «Ведь, что ни говори, завтра возвращаемся домой, пик поездки пройден, вызывающий ужас непомерный груз бухты с кабелем не стал насущной проблемой.

Раннее утро встретило туманом и колкой моросью. По-осеннему холодное, неприветливое... Даже розовое марево зари восходящего солнца не пробилось сквозь пелену скопившейся в атмосфере сырости. Разомлевшая от неги сна плоть жаждала опять нырнуть в тепло нагретой постели. И спать, спать, спать…

Санька, удрученный ранней побудкой, нещадно чертыхался, клял себя и напарника за уступку, что не выехали вечером:

– Торчим как дураки в долбаном Рославле. Уже к Орлу бы подъехали… Нет, видите ли, интеллигенция изволила заночевать в облупленном мотеле на драной перине. – Да, на поверку получалось, водила еще тот фантазер…

Валентин, сделав вид, что не расслышал обличительные тирады шофера, принялся успокаивать мужика. Инженер приводил разумные доводы в пользу дневной поездки, а не блужданий в слепой ночной тьме, так и шею запросто свернешь. Главный же козырь в том, что удалось выспаться, не превратиться в чумных сомнамбул на потеху честному народу.

Наконец, водитель утихомирился, разложил причиндалы по местам и уже беззлобно позвал инженера садиться в кабину:

– Поехали, что ли, Валентин Батькович. Время дорого, нечего тут цацкаться с херней... По дороге определимся, как дальше быть… – Санька суеверно перекрестился, заводя машину. – Ну с Богом, поехали!

Валентин внутренне поддержал призыв водителя, подумав: «Вот и славно, вот и ладненько! Благо, что ничто уже не держит тут – руки развязаны».

Плавно тронулись, оставляя позади двухэтажную проходную, а с той и Автоагрегатный завод, по старому – Автозапчасть.

Грузовик не капризничал. Без лихости выкатили на Мичуринскую, и уж затем шофер поддал газку. Набирая скорость, проплыли мимо краснокирпичного интерната для увечных деток, следом, убыстряясь, замелькали заспанные частные домовладения. Сбавив темп, повернули на Смоленскую, потом очутились под кронами разлапистых лип Советской – город и не думал просыпаться. В одиночестве проехали рынок, место облюбованной вчера стоянки, длинный дом с цветастым панно – виды старого Рославля. Обогнув дышащий сырость сквер, тормознули на светофоре главной площади. Нарядный архитектурный ансамбль которой не тронул сердце Валентина, – уже не до того… Выехали на финишную прямую – улицу Ленина. Справа спиной – памятник вождю, слева чертоги дворянского собрания, потом пошли обезличенные для постороннего старорежимные особняки, сошедшие на невзыскательный частный сектор. С ходу миновали городскую доминанту – выцветшую церковь Рождества Богородицы. За которой Санек позволил себе разогнать «газик» и с ходу проскочить городские предместья.

Прощай, славный город Рославль, прощай, как видно – навсегда! Больше сюда инженера Спицына сдобным калачом не загнать, как начальство не злобствуй. Ибо, как гласит третий закон Ньютона: «Для каждого действия существует равное и противоположное противодействие».

Глава 8

Стремглав, словно набедокурившие коты, Валентин с Санькой покинули Рославль. Определенно, поспешный отъезд из города напоминал трусливое бегство. Да что тут говорить – поручение не выполнено. Изначально инженер легкомысленно отнесся к порученному заданию, пустил дело на самотек, хотя следовало предвидеть возможные накладки, ведь груз предстояло везти непростой. Да и потом, когда под благовидным предлогом отказались грузить кабельную бухту, целесообразно было подготовить бобину для транспортировки на подходящем габаритами автомобиле, скажем, «КАМАЗе» или «МАЗе». За время, пока туристами путешествовали по городу, изучая достопримечательности, полезно бы обустроить погрузочную площадку и дополнительно укрепить кабельную жилу, исключив расползание во время дорожной тряски, много чего удалось бы сделать при желании, при добросовестном отношении к собственным обязанностям.

Но у Спицына загорелось скорей умотать из Рославля, а там не расцветай, главное, малый успел подстраховаться…

Рославль остался позади. Бурная радость удачно сложившегося бегства улеглась, на смену пришло ровное довольство хотя бы на сутки предстоящим покоем, вернее, бездельем. Впрочем, у Валентина копошилась мыслишка, что завтра предстоят новые заботы, и еще не известно – как там сложится… Одним словом, впереди маячила неопределенность. Но душа по-детски радовалась – как не крути, дорога повернула вспять. С каждым мгновением «родные пенаты» становятся ближе, и в этом обратном отсчете состоял цимус – «едем домой».

Схожие чувства овладели и водителем. Санька прытко раскочегарил «газик», гонит – только пыль столбом, да верстовые столбы, как бешенные, отскакивают назад. Мужик без слов мычал нехитрую песню, наверняка перекочевавшую из ямщицких напевов. И вдруг неожиданно затянул, да так громко, раздольную «Ой, дороги…». Печальные слова о лежащем в бурьяне неживом дружке рефреном отозвались в сердце Валентина. Инженер, испытав прилив щемящих чувств, невольно стал подпевать шоферу. Парню чисто по наитию представился бежавший политический ссыльный – этакий Сталин или Троцкий, гнавший на оленьей упряжке через бескрайнюю снежную равнину. Каюр уверенно правит четверкой оленей, на него только надежда. Остяк же неприхотлив, в качестве платы за труды признает только водку. Валентин с участием посмотрел на Саньку, тот ответил Спицыну одобрительным кивком и вдобавок просигналил для полной солидарности.

Утро помаленьку развеивалось. Заголубело небо в вышине, и хотя краски окружавшего пейзажа не так уж ярки и сочны, как в заветную летнюю пору, но сулили погожий теплый денек, столь отрадный в эту пору. Думалось, что уже уходящая в осень природа не сулит ничего радостного – только утомительное увядание и чреду укорачивающихся дней. Постылая осень еще не скоро, однако, лету конец. О том кричит и зарядившая желтизна в кронах придорожных рощиц, встречаются и вовсе пожелтевшие и даже пожухлые деревья.Так и среди людей… Глядишь, иной чуть перевалил за тридцатник, а уже поседел. Так и хочется спросить по старомодному: «Эх, милай, почто седой, эк так угораздило!». Людская судьба и век плакучих березок понятия не совместимые, но, увы, близкие по духу, по скоротечности жизни. Впрочем, деревья по весне обновляют листву, случается, побьет буря или сгнобит лихоманка, но уснувшим в зиму свойственно ежегодное возрождение – воскресение. А вот человек неуклонно стареет, и больше не по вине прожитых лет, а беды и неудачи, наконец, гнет обстоятельств немилосердно подкашивают людскую жизнь.

Вот так грядущая осень исподволь гнетет настроение духа, нагоняет печальные мысли. Тонкая струнка осенней грусти овладела сердцем Валентина, и вспомнились написанные пару лет назад строки.

Не скреби глаза, будто я ослеп

Хрусткой пеленой эти две версты

Желтая метель замети мой след

Мраморной тоской, шелестом листвы

Что я потерял, в чем я обеднел

Желтая метель отведи мой вздох

Лучше заблуди в хороводе дней

В немоте страниц, в шуме поездов

Растравить бы душу щелочью обиды

Расколоть бы небо напрочь, как чурбан

В ежике травы для меня забытый

Желтая метель разыщи наган

Спицын, невольник собственных предубеждений, считал, что и для остальных людей неотвратимо грядущая осень с «пышным природы увяданьем», а позже зачастившими дождями и постылой слякотью отнюдь не сулит лирического умиления, а уж тем паче вожделенного восторга. «Наше все», и со слов гения, да и по воспоминаниям современников, непритворно обожал среднерусскую осеннюю пору. Природа, уходящая в зимний сон, благотворна поэтическому вдохновению, сродни душевным порывам одинокой души. Поэта прельщали не только чарующие краски ласкового сентября, но и печально-пепельное безмолвие в ноябрьскую стужу. Но Валентин то ли по молодости, то ли по недостатку впечатлительности не разделял пушкинских воззрений. Парень не любил осени, хотя понимал циклическую закономерность природы и осознавал разумом красоту той поры, запечатленную в живописных полотна и поэтических строках. Но сердце оставалось равнодушным. Спицын признавал только лето, предпочитал до такой степени, что окажись вольным учредить новый порядок в мироздании – то сделал бы лето нескончаемым, как в тропиках, как на экваторе. Потому и испытывал зависть к жителям юга. Почему Бог так несправедлив, одним – неистощимая зелень и тепло, другим – снег и холода.

Показались предместья Брянска. Незримо в ямщицких напевах и отвлеченных размышлениях, как говорится, на одном дыхании, пронеслись полторы сотни километров. Притормозив у дорожного указателя с направлениями на Орел, Брянск, Гомель, водитель съехал на обочину, решил привести автомобиль в порядок. Поводом к остановке послужили придорожные лужи, возникшие по причине то ли обильных дождей, то ли худой трассы водоканала. Санька спускается с откоса, набирает в оббитое ведерко стылой воды. Водица чиста как слеза, должно отстоялась за ночь, и даже утренний ветерок не поколебал поверхности болотца. Пока шофер тщательно проходил ветошью по бамперу и крыльям «газика», Валентин обозрел окрестности. По правую руку сиротливо притулилась деревенька. Приземистые домики и распластанные сараюшки затаились средь развесистых крон плодовых деревьев. Стояла сонная тишь и утренняя благодать, даже щебета птиц не слышно. Пролети вчерашний журавль над этим безмолвным покоем, ничто не потревожит гордого полета, даже снующие у автомобиля люди – так те крохотны и непримечательны.

Но вот «газик» умыт, до глянца очищены даже номерные знаки. Теперь брянским гаишникам трудно придраться к внешнему виду автомобиля, разве лишь Санькина небритость вызовет у тех служебное рвение, что уж слишком… Водитель ловко выплескивает остатки воды в ближнюю лужу, звук всплеска заставляет инженера окончательно пробудиться, отбросить остатки утренней хмари. Прямо по курсу Брянск.

Небо заволакивает серой пеленой, начался сыпучий дождик. Но вот капли отяжелели, складно застучали по капоту и лобовому стеклу. Город встречает мокрым черным асфальтом. Лужицы на перекрестках пузырятся, дробя и размазывая отражение сигналов светофора. Ожидание «зеленого» превращается в нудную пытку, нетерпение отравляет городской пейзаж. Улицы кажутся неуютными, обезличенными. Частная застройка по сторонам лишена живописной привлекательности. Дома до скуки однообразны. Нет даже характерных для центральной России резных наличников и карнизов. В облике жилья сквозит недоделанность, незавершенность, а проще – отсутствие вкуса. Окутанные изморосью приусадебные участки – тоже являли пример неухоженности. Тщедушные садовые деревца, увядшие кустики смородины или малины, обломанные кочерыжки подсолнухов рождали в душе только печаль. Редкие прохожие торопливо ускользают из глаз, да и не мудрено, ливень усиливался. Промчится только проворный «Жигуленок» или кряжистый грузовик, разбрызгивая веером грязную жижу из-под колес, свернет в ближайший проулок и растворится в тумане. Одним словом, встретил Брянск зачуренно, будто мнительный человек вглядывался настороженно, не спешил распахнуть дружеских объятий.

И опять тошнотворная хандра настигла Валентина. Закралось предчувствие предстоящей головомойки. Вопрос, насколько та станет серьезной, уже не страшил, тяготила собственная никчемность. Угнетала апатичная безынициативность, а по сути, возмущало наплевательское отношение к порученному заданию, а если брать глубже, к заводу, к работавшим там людям. И не мудрено, ведь отправили не кататься, послали за делом. Заводу кровь из носа нужен силовой кабель АСВ. Простаивает линия цеха, люди маются без работы, а тут преступная халатность… При Сталине уж если бы не расстреляли, то посадили бы наверняка… И по делом! «Эх, лентяй, – нещадно ругал себя парень, – лодырь, никуда не годный человек!» Во рту у инженера стала горько, словно проглотил комок дерьма, даже дымок Санькиной сигареты казался ядовитым. Водитель, словно по наитию, приспустил ветровое стекло. Спицына целебно овеял свежий влажный ветерок. Горечь отступила. И пришла здравая мысль: «Чего накручивать по-пустому, чего раньше времени горячку пороть. Нет никакой вины – роковое стечение обстоятельств. Раньше думать обязаны начальники, а дело подчиненного – повиноваться. Хватит мандражировать, успокойся, наконец». И пришел теплый покой на душу, и взгляд на жизнь тал трезвым.

При очередном повороте шоссе, носящем имя улицы Ленина (Спицын прочел название на адресной табличке ближнего к дороге дома), четко по курсу возникла высоченная телевизионная башня. Да и улица сменила название на Шоссейную. Тем временем дождь закончился, но небосвод еще тужился хмурой наволочью. Вдруг малиновый всполох полоснул по остекленной стене фабричного корпуса. И, как по заказу, город стал оживать, преобразился, заиграл многоцветием. Солнечные лучи хватко прорвали пелену облаков, вернули природе истинный, незамутненный облик. Мир заиграл радостными, приветливыми красками. И следом по прилегающим тротуарам заспешило разноликое людское скопище, будто прорвало невидимую плотину, сдерживавшую потоки людей. Брянск сменил гнев на милость, захотел оставить приятное впечатление. Только Валентин не узнавал города, шли незнакомые прежней поездке места. Шофер пояснил недоуменно вопросившему пассажиру, что намеренно изменил маршрут, выбрал обходную дорогу, чтобы избежать внутригородской сутолоки. Что же, оправданное решение. Тем временем телевышка, продолжая расти на глазах, служа путеводным маяком, подвела к развилке, вызвавшей затруднение водителя. Пришлось остановиться, справиться у пешеходов, как выехать на Орловское шоссе. Ответ удалось найти только с нескольких заходов, но вот старенький дедушка, вероятно, местный абориген, доходчиво разъяснил:

– Езжай налево – на Карачижскую. По той километра два – до перекрестка, где прямая дорога идет вниз. Туда не надо – разбитая грунтовка. Возьмешь опять влево – на Урицкого. А уж там дуйте до высоток на Красноармейской. Правый поворот и по магистральной трассе аж до самого моста через реку…»

Понятней не расскажешь. Уверенно топя газ, не сворачивая, не отвлекаясь на уличные сценки, Санька повел «газик» по длинной тенистой улице вплоть до крутого спуска, где открывалась раздольная панорама поймы Десны. Да только водитель растерялся, подзабыв дедову подсказку, прозевал разрешающий знак и заехал невесть куда. Пришлось поколесить по умытым дождем улочкам Брянска. Впрочем, не жалко. Воздух напоен свежестью и энергией, да и городские пейзажи радовали глаз. И немудрено, что любезней картин жизни, чем как в новых человеку местах. Одним словом, душа Валентина ликовала.

Но вот и определились… Чудом выехали на знакомое извилистое шоссе, утопающее в тени тополей и кленов. Открылись всхолмленные берега Десны, а следом плавный изгиб моста с виднеющимся впереди мемориальным танком.

Находясь под поменявшимся впечатлением преобразившейся городской среды, Валентин с сожалением подумал о собственном неумении пользоваться фотоаппаратом. Парень поймал себя на мысли, что иногда воображает, что заведет коллекцию фотографий очаровательных уголков русской провинции. До боли любезны сердцу инженера старенькие церквушки, ютящиеся вдоль проселков в откровенной глуши. Иные дошли до отчаянной ветхости, еще год-другой и превратятся в руины, неподлежащие восстановлению. А потом ненастная погода и годы превратят развалины в рыхлый холм битого кирпича, затем в мусорную кучу, поросшую буйной крапивой и жестким стеблем репейника. Как жалко, какая печальная участь – хотя бы сохранить для памяти… Кто знает – придет время и при втором пришествии сгинувшие церкви возродятся, как и умершие люди. Тем уготован страшный суд, а церкви станут местом сбора восставших из тлена тел. Кто знает…

Пологий левый берег Десны вдоль Московского проспекта застроен новыми кварталами. Магистраль на протяжении шести километров тесно обступили жилые дома и производственные постройки. Перевалив через железнодорожный виадук, с ростом этажности строений, облик города вдохновляет, приходит на ум песня Софии Ротару «Мой белый город, ты цветок из камня…». Хотя Брянск и не удосужился столичного статуса, как Кишинев, но событийно гораздо богаче, да и старше – веков так на пять. Городу будет тысяча лет. А где же тогда Брянский кремль или хотя бы остатки крепостных башен…

Хрипловатый фальцет водителя как раз, кстати, прервал банальные размышления Валентина о русской старине и о законном месте Брянска. Определенно, Саньке надоело играть в молчанку, тот даже не поинтересовался – любопытна ли инженеру шоферская болтовня. Видимо, посчитав нужным, малый с увлечением взялся рассказывать о бывшем напарнике – деде истопнике. Однажды Александру, по понятной причине (тяге к спиртному), пришлось считай сезон проработать кочегаром в котельной промтоварного магазина. Работа, известно какая, кидай уголек, да перед сменщиком прочищай зольник и колосники котла Универсал. График драконовский, без сверхурочных – со смены уходишь на сутки. Хочешь, соглашайся, не хочешь – иди мимо...

Сменял парень старичка-пенсионера по имени Федор Васильевич. Этот дедок раньше обретался инженером в заводской конторе, после ухода на «заслуженный отдых» пришлось подрабатывать к тощей пенсии, кидая уголек. Обыкновенное завершение трудовой карьеры для представителя несановитой интеллигенции. Напарники, не смотря на разницу в летах, быстро нашли взаимный язык. Частенько выпивали по красненькой, скорее для общения, разговора по душам – делились наболевшим. Случалось, старичок давал до получки в долг, а то и угощал по-свойски, не скрягой оказался напарник. Саньку, разумеется, тяготило злоупотребление старческим радушием. Но попривык, главное, долг отдавал сполна. В порядке компенсации, да и с учетом возраста, парень взялся помогать деду, выносил тяжеленные бадьи с золой и выгарками. Васильевич же только накладывал топочные отходы. Шлак складировали во дворе в дышащую едким газом кучу. Зимой, чтобы сильно не воняло, приходилось припорашивать «террикон» снежком. Да и еще докука... Федор Васильевич, как выяснилось, ни бельмеса не разбирался в технике, точнее, руки бывшего инженера росли не из того места. Так что Саньке приходилось починять вставший в дедову смену дутьевой вентилятор и регулировать частенько зависавшие задвижки и вентили. Случалось, напарник нарушал отдых сменщика, беспокоил, звал подмогнуть при возникшей поломке. Благо Александр жил неподалеку. Одним словом, мужик взял шефство над ветераном. К слову сказать, заведующая магазином, пятидесятилетняя Маргара (так прозвали) – женщина суровая, если бы не Санька, деду ни дня не продержаться. Махом бы уволила за поломки. А так выходило, что Федор Васильевич худо-бедно справлялся. Да только маловато продержался старичок на плаву, беда – тут как тут…

– Собрался было подложить кабанчика… Уж и ветеринар знакомый пришел, успели даже по соточке хряпнуть, сидим покуриваем. Вдруг вбегает жена: « Санятка, – кричит, – магазея горит! (так, значит, прозывала место мужниной работы)». Допер сразу, тут к бабке не ходи, не иначе дед наворочал. Запорол котел, ну или проспал, не углядел по глупости. Бегу что есть мочи. Батюшки светы – из подвала дымища прет. Продавщицы сказали, что в бытовке уже пол прогорел. Первым делом спрашиваю – где Василич! Никто не знает, ждут пожарных. Не дай Бог – дед угорел, а то и вовсе сгорел… Ну тут… даже и не знаю, как получилось. Бросился по приступкам вниз. А там бушует полымя. Кое- как пробрался по стеночке в кильдим – нет деда. Рванул в угольный отсек, там огня нет, только дым глаза застит. Однако Василича сразу узрел, лежит в беспамятстве. Первая мысля – не помер ли, наверняка задохся. Тормошу старика – гляжу, хрипит. Оглянулся назад, епрст... – проклятые ящики рухнули, завалили проход. Делать нечего, давай руками лаз к спускному окошку проскребывать. Пробился все-таки к воздуху. Кричу оттуда, зову на помощь. Слава Богу, пожарники подоспели, просунули канат. Деда спешно обмотал и сам на четвереньках следом пополз. Пожарные сразу водой окатили. Малость пришел в себя, посмотрел на руки – мать честная! Ну, думаю – хана, брат, пришла. Потерял рученьки! Мало что обгорели, острым углем кожу пообдирал. Кровь и грязь – страшное месиво. Вот как получилось! Повезло, медсестра рядом образовалась, скорую успели вызвать. Оттерла раны поначалу окисью, обработала и в больницу потом отвезли. Да один хрен, с полгода руки не отходили, чуть не стали гнить… Потом уж жене старушка-знахарка мазь вонючую дала. Ничего, зажили, поправились, значит. Накось вот – посмотри.

Водитель сунул Валентину под нос заскорузлые кисти. Ни черта не понятно – обыкновенные узловатые руки рабочего человека, в шрамах и мозолях. Как у каждого металлиста, кожа потеряла естественный цвет. Чтобы не обидеть шофера, Спицыну пришлось протянуть сострадательно: «Да-а-а!..»

Сочувственный возглас инженера Санька счел за поощрительный намек к продолжению рассказа:

– Думал, уж группу получу… Да только выкуси, сразу не дали, а потом зажило, как на собаке. Федор Васильевич проведывать «погорельца» в больницу приходил, яблоки с апельсинами приносил. Старика же с истопников вытурили, за здорово живешь, но, слава Богу, никакого денежного начета не сделали – получается, пожалели. Ходила потом по городу сплетня, что чуть ли не Маргара к поджогу руки приложила. Якобы стерва наняла за полбанки водяры ханыгу из тех, что с корешами у магазина кучкуются, жаждут опохмела. А ящики Маргарита Батьковна велела накануне в котельную стаскать, мол, для разжижки котлов сгодятся. Вот аккурат и пригодились… С этой торговки станет... баба тертая, битая. А впрочем, чего говорить, нечего попусту языком чесать – не пойман, не вор… Пойди докажи о сговоре заведующей с алкашами…

Касательно деда, нахлебался тот гари выше крыши, но до конца не угорел, сдюжил старикашка. К вечеру прочухался и выписали домой. Да только Василич головой тронулся. Со страху, что посадят, и не поверишь, – вешаться собрался… Да, сын или сосед, толком не знаю, приметили, что этот бедолага по двору бестолку толчется – туда-сюда и обратно…Потом затих в сарае, сказывали, что успел веревку на шее захлестнуть, да помешал тот мужик греху случиться. Вовремя подоспел, еще минута-другая и аминь… За попытку суицида поместили дедушку в психдиспансер, прокапали как положено и выпустили на волю… Вот такие дела, значит, приключились.

– Сань, – спросил Спицын водителя, – а за то, что человека из огня вытащил, жизнь человеку спас, наградили или нет... О медали молчу... Ну, премию какую, на худой конец, почетную грамоту «За трудовые успехи» или путевку санаторную…

– Держи карман шире, путевку захотел… Спасибо, что больничный сполна оплатили, не мурыжили – засчитали производственной травмой, но без льгот и поощрений. Правда, следователь прокурорский приходил, выспрашивал, что да как, но на том и остановился. А заведующая... ту даже начальство выговором не удостоило, наоборот, Маргара по страховке копейку получила. Подсуетилась бабенка, где надо подмаслила, даже пожарники не оштрафовали. Да чего, в самом деле, воду в ступе толочь, главное, без стрелочника обошлось – нет виноватых.

А с Федором Васильевичем после тех дел виделись редко, да чисто случайно. Что и понятно. Какой из пенсионера молодчику приятель, хотя и знакомым назвать не годится, одним словом, работали раньше вместе. Сталкивались с дедом чаще на колхозном рынке по выходным. Само-собой отмечали встречу выпивкой, брали красненькую, редко две. Васильевич подопьет чуток и долдонит одно и то же: «Зачем паря спасал старика, только сам искалечился. В таком возрасте не разживешься – скоро конец придет». – Водитель кашлянул, подавив жалостный всхлип. – И знаешь, напророчил-таки старый хрен. Устроился дедка после больнички сторожить на складах потребкооперации. Так… Мудышкина фабрика. Сказывал, мол, работенка не бей лежачего. Цельную ночь спи безбоязненно, редкий болван польстится на залежалый негодный товар. Да и того нет, успело начальство раньше разворовать. Да хреново Федор Васильевич там покемарил, осенью нашли окоченевшим. Говорят, то ли выпил лишку – мотор и отказал, то ли сам по себе похарчился. Слабенький стал дедок, в доходягу превратился после дурки, смотреть жалко. А ведь рвался деньгу зашибить, да какие уж деньги – так курам на смех. Сидел бы на печи – грел кирпичи, ан нет, подался на заработки.

– Ну а потом, сам Санек как устроился? – поинтересовался инженер.

– Да уж, куда с незажившими руками податься… Даже теперь страх, как приморозить боюсь. Но семью кормить надо, не дочь миллионера,– усмехнулся малый. – Пошел в локомотивное депо, вызывальщиком поездных бригад. Честно сказать, работа бабская, но семьдесят рублей на дороге не валяются. Однако притерпелся, подлечился и со временем пристроился к подходящему делу. Живу теперь, не жалуюсь. Думаю, поболе инженеров получаю…

– Вот гад, уколол все-таки, – незлобно подумал Валентин и постарался перевести разговор на другую тему. Хотя и удивился, что рассказ водителя открыл новую сторону Саньки. Если так уместно выразиться – героическую ипостась мужика, казавшегося прежде приземленной серой личностью.

Инженер тщетно пытался скрыть за пустопорожней болтовней тревожное чувство, схожее с ревностью. Выходит, что при внешней неказистости водитель отчаянный смельчак. А способен ли Валентин на столь напористый поступок, попросту говоря – свойственна ли парню дерзкая самоотверженность. Спицын перелистал волнительные эпизоды собственной жизни… и только однажды, будучи восьмиклассником, сподобился на храбрый поступок. Скорее тогда возобладала неосознанная рефлексия, чем заложенная природой смелость и тяга вершить справедливость.

Последний год совместной жизни с отчимом, который стал горьким пьяницей, превратили жизнь Валькиной матери в непрерывное страдание. Женщина уже не предпринимала попыток укротить болезненную страсть мужа, заставить того устранить пожиравший разум порок. Куницын постепенно опускался ниже и ниже. Пришел день, и выгнали с работы. Стали замечать выпившим на уроках труда или похмелявшимся с такими же забулдыгами на заднем дворе школы. Мужчина изредка калымил, но отсутствие под рукой станков и приспособлений превратило тот труд в неэффективный и тягостный. Случалось, отсутствие денег побуждало Павла принимать внутрь дешевую дрянь, не брезговал даже спиртовыми растворами очистительных средств. Под влиянием суррогатов одурманенный мозг давал частые сбои. Не раз Куницын подымал руку на жену, но, одумавшись вовремя, укрощал злобную прыть, поникал и просил прощения. Однако участившийся пьяный горячечный бред пугал ближних, заставлял бросать обжитое жилье и находить пристанище в бабушкиной крохотной квартирке. Такая бивуачная жизнь неминуемо вызовет окончательный разрыв.

Однажды майским утром мать Валентина учинила супругу, требовавшему денег на опохмел, законную выволочку. Ругань, начавшись в доме, продолжилась уже в террасе. Павел поначалу матерно отбрехивался, но затем, придя в буйство, набросился на женщину с кулаками и ударил бедняжку. Валентин оказался свидетелем мерзкой сцены. Паренек, ограждая плачущую мать, заступил отчиму путь и твердо потребовал прекратить бесчинство. Но Куницын уже обезумел, набычился, медленно двинулся на мальчишку, выгнув башку для лобовой атаки. Валька знал за ним способность драться головой, когда удар лбом с размаха способен расплющить нос противника, привести того в беспамятство. Так, однажды подвыпивший Куница, не поделив с цыганами, использовав тот прием, положил поочередно двух «чавелых», не успевших даже вынуть ножи. Теперь Павел, одичав, шел на Валентина, на четырнадцатилетнего пацана. Но Валька, уже не по возрасту рослый, не сдрейфил, ловко ухватил отчима за плечи и что, было сил, отшвырнул прочь. Тот, потеряв равновесие, грохнулся на пол, увлекая за собой кухонную утварь и оказавшийся позади домашний скарб.

Но тут опомнилась Валькина мать, ухватив сына, женщина потащила мальчика на улицу, предвосхищая реакцию сбитого с ног мужа. Куница оказался страшен в непомерной злобе по причине возникшего конфуза. С криком «Убью, падла!» разъяренный мужик выскочил на крыльцо террасы, но Валька и мать уже стояли у ограды, зная, что полупьяный человек не способен быстро бегать. Павел продолжал буянить, нещадно крушил вещи на проходе, извергал потоки площадного мата. Соседи, наблюдавшие издалека эту жесткую сцену, видали, как потом Куницын успокоился, сел на крылечко и бессильно зарыдал. Плакал то ли по причине полученного поражения, то ли в злобе на самого себя, или осознал личностное крушение.

Валентинова мать благоразумно решила расстаться с потерявшим разум озверевшим мужем. Выбрав момент, когда Куницын отсутствовал дома, собрала вещи и, погрузив необходимые пожитки на велосипед, покинула ставший опасным родной дом. Валька с большим узлом в руках шел следом под сочувственные взгляды онемевших соседей. Пятилетний братишка, еще ничего не понимавший, жил уже с месяц у бабушки Лары. Предсказание Ларисы Станиславовны о несостоятельности замужества дочери с Куницыным исполнилось. Вот и развалился второй брак матери, а Валентин так и не обрел нового отца.

Внезапно на востоке показались белесые новостройки Орла. Оживленная трасса Р-120 плавно скользила меж редких островков складских построек, нарочито скрытых придорожной зеленью. Но вот зашагали уличные фонари, возникли навесные конструкции троллейбусной сети, и город задышал, стал принимать обжитой облик. Вскоре частная застройка по левую руку сменилась рядами девятиэтажных панелек, справа же теснились охристые сталинки. Поодаль изогнулись змейки трамвайной двухпутки, и вскоре радостно задребезжал звонок ярко-красной «Татры». Металлический лязг колесных пар «чешки» окончательно уверил о прибытии в славный град Орел.

Санька самодовольно заявил, что знает дорогу на Ливны, и на ближайшем повороте свернул с Карачевского шоссе на Комсомольскую улицу. Водитель объяснил тот маневр, что ехать через город прочесом только время терять. Придется томиться на светофорах, и не исключено, что проезд грузового транспорта через центр запрещен. Лучше окольным путем. И «газик» лихо понесся по просторной, обсаженной тополями улице. Валентин мечтательно разглядывал башенки-новостройки – вот бы заиметь там хотя бы двушку, но сошла бы и одна комната. Парень оживился, стоило увидать стоящий на гранитном постаменте реактивный истребитель. Слегка потемневшую модель самолета выдают изгибы на скошенных плоскостях – точняк, «Миг-17». Валентину радостно увидеть боевую машину, своеобразный символ города с таким гордым и летучим именем. В голове рожаются красочные ассоциации, сердце бьется учащенней. Но Санька ощутимо заволновался, приуныл, сбавил скорость. Наконец, мрачно произнес:

– Черт, занесло невесть куда! Самолета тут быть не должно, промашка получилась…

Пришлось для выяснения дороги съехать на стоянку близ ворот воинской части. Благо недалеко укатили. Поехали назад, километра через полтора на кольце у автовокзала свернули вправо. Начались неказистые кварталы – промышленная зона. Тянутся грязные, исписанные хулиганьем цементные заборы. За ними распластались заводские корпуса, чернеют решетчатые градирни, над головой веером расходятся пузатые теплоцентрали, отчужденно серебрятся нефтеналивные резервуары с тонкими иглами громоотводов. Но вот густая придорожная зелень поглощает скучный урбанистический пейзаж Орловских окраин. Дорога медленно огибает пологий берег реки, выезжает на мост. Склоны неширокой еще Оки заросли непроходимым кустарником, городские постройки еле проглядывают сквозь зеленые дебри. Но город упрямится, не отпускает, расползается частным сектором. Там изобилуют сады с чудесными орловским яблоками. Случается, в поселения вклиниваются свекольные плантации, и уже не понять – городская ли то территория или уже сельская местность.

Прямая как стрела двухрядка выводит на широченную магистраль. Трасса М-2 «Крым» (Москва – Тула – Орел – Курск – Белгород)! А дальше Харьков, Запорожье, Симферополь...

Катим по окружной дороге. Гладкое шоссе обсажено пирамидальными тополями, подпирающими небо изумрудными свечками. Следом закудрявились молоденькие березки, посадки постепенно переходят в жиденький смешанный лесочек. Федеральная трасса проходит над железнодорожным путями. И через полминуты, взлетев на виадук, пересекает другое шоссе, судя по карте, идущее на Ливны. Сведущий Санька поясняет, что внизу трасса Р-119, которая соединяет Орел и Тамбов, проходя через Орловскую, Липецкую и Тамбовскую области. Водитель сбрасывает скорость, пытается понять – где же развилка на Ливенскую трассу. «Газик» еле движется», опасаясь пропустить поворот на спуск. Наконец, препятствия позади, автомобиль вырывается на долгожданное приволье.

«Прощай, доблестный Орел. До свидания, красавица Ока. Бог даст, еще свидимся», – у Спицына в планах – проехать на речном пароходе до слияния Оки и Волги, увидеть Нижний – родину славных земляков Максима Горького и Валерия Чкалова.

Время близилось к трем пополудни. В желудках горе-странников зазывно урчало, что и не мудрено. Завтракали парни сухомяткой еще под Брянском, полулежа на придорожном бугорке под сенью раскидистой березы. Пообедать же в орловской столовке у приятелей не получилось. Автовокзальная забегаловка пугала не задранными ценами, а обилием понурых посетителей, к раздатке не подступиться. Товарищ по цеху посоветовал Александру подхарчиться по дороге – в Становом Колодезе, расположенном за окружной дорогой, километрах в двадцати.

Задача Валентина состояла в отслеживании придорожного указателя на это село. По пути «газику» встречались приветливые уютные деревеньки, иные домов в пять-семь, скорее хутора, потому и безымянные. Инженер до рези напрягал глаза, боясь прозевать нужную табличку, даже просил водителя тормознуть у слишком заковыристых. Но Спицын не опростоволосился. Свернув на проселок, выехали на проезжий тракт с вдрызг разбитым асфальтом. Бесконечной чредой потянулись разномастные подворья селян. Кроме мелькнувших развалин давно заброшенной церквушки, да вычурных кладбищенских врат – ничего примечательного. Но вот впереди возникли казенные строения – кирпичный складского типа барак и двухэтажка с флагом, видимо, местное правление. В подъездах первого здании, судя по вывескам, размещались контора потребкооперации, чайная и магазин.

Картина, открывшаяся в низеньком столовском помещенье, не вдохновляла. В спертом воздухе, пропитанном спиртными испарениями, сгрудились полупьяные деревенские мужики. Определенно, в сельпо завезли водку, редкий по сегодняшним временам товар. Изголодавшиеся по выпивке колхозники, как говорится, не сходя с места, артельно набросились на хмельное. В чайной стоял дым коромыслом. Валентин и Санька еле протиснулись через гомонящую толпу, пристроились на шершавом подоконнике. Расчищая проход безобидным матерком, подавальщица в замызганном халате принесла заказ. Примостившийся рядом подвыпивший старичок словоохотливо объяснил топоним родного села. Становой Колодезь назван так из-за «утонувшего» в бездонном источнике (колодезе) станового квартального. Тут обыграны слова – колодезь и становой пристав. Пришлось Валентину заказать для деда «соточку» в качестве благодарности за почерпнутые сведения.

Похлебав жидкую похлебку без мяса, поглотав комковатый гарнир с ошметками вчерашних котлет, насытившись, друзья вышли из проспиртованного закутка на свежий воздух. И хотя пища встала в желудке колом – на душе сыто потеплело. Но вот незадача – закончились сигареты. Валентин отправился в потребиловку, но и там народа невпроворот. Пришлось парню брать прилавок штурмом и, получив две пачки «Космоса», отчаливать к двери, по сути, вплавь по головам тесно сбившихся покупателей. Спрашивается, почему дурни так давятся, набились в магазин, как селедка в бочку. Улыбаясь, Санька открыл причину толчеи, успел навести справки:

– Крестьянина пожалеть надо. Мужики очумели с голодухи… С весны по району не завозили водку и сахар. Полевая страда – будь неладна! Начальство боялось упустить драгоценное времечко, народец запойный, ничем не остановишь… А теперь, после уборочной завезли водяру – вот колхозники и перебесились, боятся, на каждого не хватит.

Невдалеке беседовали двое старичков, тоже навеселе. Навряд ли ветхие старцы отоварились самостоятельно, определенно нашелся доброхот и поднес ветеранам по широте душевной. Валентин невольно прислушался краем уха. Сморщенный, словно гриб, дедок почтительно вещал бородатому благообразному приятелю:

– Аким Паникадилыч (отчество неразборчиво), вот народец пошел… Сплошь осатанели мужики… Дорвались таки, теперь отведут душу…– пошамкав беззубым ртом, продолжил. – Уж какая приворотная силища у водки! Никто той проклятой не устоит! И что за зараза такая… Боюсь, лиха бы не вышло, передерутся чай, как бы до смертоубийства не дошло… Право, страх один только!

Визави с иконным ликом рассудительно подытожил:

И не говори, Кузьмич, беда с такими людьми! Чура не знают! Дорвались, аки свиньи до корыта, хлебают взахлеб, трактором не оттащишь… И будут лакать, покуда до дна не выжрут. Ох, безмозглый народ пошел! Эх, грехи наши тяжкие, – и перекрестился. – Пойду Кузьмич, а то не дойду, ноженьки вконец ослабели…

Выехав за околицу, Спицын с усмешкой прочитал перечеркнутое наискось жирной линией название села – Становой Колодезь. Нарочно и не придумать – даже пристав утонул по-пьяни... В селении идет сумасшедшая гульба, впрочем, ненадолго. Попьют мужики максимум неделю, пропьются… и опять впрягутся в оглобли. Пойдет картоха, свекла, а там и озимые пахать…

«Потребсоюз – потребсоюз» – это сложносокращенное словечко упрямо затесалось в голову Валентина. Превращаясь в ритмический камертон, методично отесывало возникшие мысли в куцые обрубки фраз. Это глупое наваждение настойчиво искало образного выхода вовне – и тот возник из глубин памяти.

Однажды в летние каникулы Валька и еще трое подростков с задачей заработать деньжат превратились в сборщиков лекарственных трав. Об источнике такого заработка узнал Антон (заводила уличной компании), прочитав объявление Потребсоюза в местной газетенке. Остальные приятели младше вожака по возрасту, из-за ненадобности, газет еще не читали. Так вот, компания, выбрав погожий денек, отправилась на розыски места приемки травяного сбора. Поиски этой богадельни превратились для мальчишек в утомительное приключение, пришлось обегать чуть не полгорода. Целебный сушняк принимали в дровяных складах, построенных при царе Горохе. Теперь там размещались пошивочные и столярные артели, пункты хранения ящиков и стеклотары, а также каптерки с примитивным инвентарем для огородников и пчеловодов. В темном закуте под железным навесом толстая бабища в клеенчатом фартуке обслуживала сборщиков природных даров. Женщина объяснила ребятам технологию сбора листьев подорожника, как доступную для детского ума и рук, заготовка же остальных трав мальчишкам не по плечам.

Собирать подорожник следует только в сухую погоду, причем в экологически чистом месте, а не вдоль проезжих дорог, судя по названию растения. Листья осторожно рвут или срезают, чтобы не искромсать. Сушат только в естественных условиях, искусственный подогрев запрещен. Для этой цели подходят навесы, чердаки и другие закрытые помещения с вентиляцией. Листья выкладывают тонким слоем и регулярно ворошат, чтобы те не запревали. Сбор готов, когда черешки при нажатии начнут трескаться. Готовое сено потом осторожно складывают в полотняный мешок, исключив попадание влаги и запаха технических средств.

Работа кипела первые две недели. Пацаны облазили окрестные овраги и лесные ложбины. Не исключено, нашлись и такие, что сохранив в секрете, рвали растущие кустики вдоль торных дорог, не говоря уж о проселках. Сушили траву, конечно, в пригодных местах, благо в чердаках и сарайных навесах недостатка не было. Естественно, больше остальных в этом деле преуспел Антон, то ли парень рукастей, то ли знал заповедные места.

Сдавать сбор ребята ездили на велосипедах – вместе оравой. В автобус с набитыми сеном мешками, разумеется, не пустят. Сказать, что приемщица дурила малолеток, язык не поворачивается после одобрительных слов тетки в адрес юных сборщиков. Деньги выходили несерьезные, короче копейки. Если быть честным, то овчинка не стоила выделки – столько трудов, столько в кровь исцарапанных сушняком ладоней, столько материнских нагоняев за пустую затею, да и заработок – кот наплакал. Больше других насдавал подорожника Антон – на полные пять рублей. Вторым шел Валентин с тремя рублями. А у остальных – деньги выходили плевые, да и шли не в копилку, тут же тратились на мороженное и лимонад. Прижимистый вожак собирал рублики на фотоаппарат, а у Валентина загорелось – наручные часы. В классе часы имелись у деток богатеев, да так у двух-трех, но Валька решил не уступать. Да и девочки, те тоже с разбором, понимали – кто есть кто…

Однако у уличных товарищей коммерческий задор постепенно источался, да и подорожник в окрестных урочищах здорово поредел. Таким образом, травосборочная лихорадка сошла на нет. Возможно, остался одинокий энтузиаст сбора подорожника, но что маловероятно, лимонад и мороженное в стаканчиках не заслуживают таких трудов.

Но у Валентина осталось нереализованное желание, или, как говорят снобы – незакрытый гештальт. Магазинная цена подростковых часиков «Юность» – пятнадцать рублей, но носить такую детскую игрушку заносчивому пацану западло. Бэушные наручные часы на вшивом рынке оценивают минимум в червонец. Конечно, если «горят трубы», страдалец скинет котлы за пятерку или даже трояк – но попробуй, поищи такого обалдуя.

Паренек решил добрать нежную сумму, сдавая пустые бутылки. Для мальчишки это занятие отнюдь не постыдное, некоторые сорванцы постоянно промышляют таким способом. Таким образом, конкурентов хоть отбавляй. Но не беда. И Валька в поисках стеклянной тары взялся шнырять в посадках. Кефирная бутылка стоила пятнадцать копеек, сидровая или водочная – двенадцать. Посудина принимается без сколов, чисто вымытая, желательно без этикетки. За полмесяца на стекляшках парень набрал жалкие четыре рубля, в итоге наличными – семь целковых. Но ждать уже невмоготу.

Ранним воскресным утром Валентин отправился на вещевой рынок, который располагался в тупиковых перекрестках на задах паровозоремонтного завода. Обыкновенно забитое народом торжище в это день оказалось малолюдным. Мальчишка исходил рыночные ряды вдоль и поперек, спрашивал у «жестянщиков», не продаются ли где мужские часы – увы, пусто. И вдруг на выходе невзрачный дядечка, с виду трезвый, не забулдыга, предложил старенькую потертую «Победу». На потускневшем циферблате арабская цифирь, секундная стрелка в отдельном кружочке вместо шестерки. Конечно, часы не ахти, но ходят… Мужик заломил десятку, но Валька честно признался, что располагает только семью рублями. Хозяин часов не стал препираться, отдал за милую душу.

Часы «Победа» стали первой заработанной своими руками вещью Спицына. Приятели завидовали, когда Валька франтовато подымал рукав куртки, отвечая который час. Отчим Куницын похвалил пасынка за предприимчивость, мать же недовольно пожурила, мол, собирает старье… Но паренек в тайне гордился и собой, и часами, пусть не блестевшими новизной, но зато время отмеряют безошибочно.

А с каким затаенным чувством превосходства пришел семиклассник Валентин на школьную линейку в начале учебного года. На запястье мальчугана, как у взрослого, красовались собственные часы, и девочки это заметили…

Глава 9

За бортом грузовика до линии горизонта расстилались поля — точнее, жнивье, в колючках увядшей стерни. Изредка попадались неугодья, которые облюбовали жиденькие перелески, приглашая путника прикорнуть с устатку под тенистой сенью. Однообразный пейзаж убаюкивал, глаза слипались, и Валентин погружался в вялую дрему. Наконец, поборов сонливость, Спицын прочитал на дорожном щите: «Ливны 5, Елец 105, Липецк 177, Тамбов 214». Остатки сонной апатии тотчас испарились. Теперь — внимание на дорогу, главное, не пропустить нужный указатель, не проскочить Ливны по объездной дороге. Миновав окруженную сосняком лощину с голубевшим в низине озерцем, «газик» вырвался на открытое ветрам взгорье с членистой вышкой спецсвязи. Опять пошли скошенные поля, но теперь прорезаемые лесозащитными полосами. Шоссе то уплывало в заросшие кустарником распадки, то вползало на пологие пригорки с панорамным видом на окрестности. И вот с очередного плато открылось раздольное, с первого взгляда, сельское поселение. Стрелка указателя направлена вправо — Ливны. Ага, так это село оказалось городом. В подтверждение тому открылись коробки одиноких многоэтажек, пошли промышленные постройки, пакгаузы вдоль железнодорожной ветки, штабеля леса, товарные вагоны.

— Слава Богу, — удовлетворенно хмыкнул Санька, — приехали!

Спицын не ожидал, что так быстро окажется в Ливнах, гораздо приятней сибаритствовать на пассажирском сиденье, нежели постоянно принимать неотложные решения. Но, увы, время не стоит на месте.

Вот и Ливны — образец русского безалаберного раздолья, то ли по причине избытка земли, то ли равнинной местности, то ли попросту — широты душевной. И по сей день в центре старинных русских городов встретишь поистине усадебные десятины — с плодовыми садами, с картофельными грядками, с дровяными кладями и иными неизжитыми атрибутами архаичного уклада. Зато по окраинам на прежних выселках громоздятся панельные пятиэтажки, вопреки здравому смыслу в тесной квартальной застройке, так что о привычной глазу уличной перспективе, и говорить не приходится. Эти кварталы новостроек часто разнесены на километры, уж какая тут экономия трубопроводов, уж какая тут транспортная доступность… И вот разрослись по стране города уродцы. Центр, средоточие мещанского усадебного благолепия с двумя тремя улочками кирпичных особняков богачей в стили ампир. В областных тысячниках резким диссонансом в плавную линию малоэтажной застройки вклиниваются мастодонты — модерновые дома-доходники. Не будь резких социальных потрясений, возможно, российские города через столетие и приобрели бы облик западноевропейских собратьев с мощеными улицами и обилием красочных витрин. И стал бы Воронеж как Рига, а Орел как Вильнюс. Да уж, мечтать не вредно… Но это старинные маститые города, а что же, районные центры, некий — Мухосранск. Не исключено, что и там найдутся строения классической архитектуры, где обыкновенно помещается партийно-советская верхушка, ну или местный пединститут, техникум, медицинское училище. А вокруг разливанное море частного сектора, и асфальт заканчивается в пятистах метрах. Зато в пустырях за оврагами близ колхозных полей непременно высится, если не новый город, то уж кучка хрущевок с брежневками. Отсюда и городские проблемы, перечислять устанешь, да и так… бессмысленная трата сил и времени.

Шофер не первый раз в Ливнах, город, со слов мужика, знает, как собственные пять пальцев. Небо нахмурилось, завечерело. Санька предложил заночевать у старого кореша, точнее у дальних родственников, говорил — третья вода на киселе. Водитель просил столь убедительно, что Валентин нехотя согласился. Спицыну проще притулиться в задрипанном доме колхозника — дешевле и без лишних хлопот. Но Александра пришлось уважить. С пустыми руками за здорово живешь, к чужим людям не завалишься — стоило затариться спиртным и подходящей закусью. По обсаженной пирамидальными тополями магистральной улице Фрунзе, свернув под мост, выехали к железнодорожному вокзалу. В прямом смысле напротив, как по заказу, разметались, судя по аршинной вывеске, приземистые цеха «Ливгидромаша». «Нам завтра сюда», — невесело подумал Валентин. Но Санька даже не сбавил газу, пронесся мимо. Через три поворота выехали к Центральному рынку, здесь же через площадь горел огнями автовокзал.

К досаде, мелкооптовые павильоны и ларьки на территории и вблизи рынка в воскресенье не работали после семнадцати часов. Да и спиртное запрещено продавать в розничной торговле, разве сжалятся и отпустят из-под полы с нехилой наценкой. Но оказать такую услугу пришлому человеку небезопасно, тут сгореть по дурости проще пареной репы. Пришлось приятелям искать специализированный гастроном. За автовокзалом сплелись в комок улочки прошлого века, застроенные ладными двухэтажными особняками, определенно купеческими. Первые каменные этажи заведомо уготованы домовладельцем москательным и бакалейным лавкам, магазинам готового платья и ресторациям. Этот заведенный порядок действует и по сей день. Одним словом, приятели оказались в торговом чреве Ливен. Конечно, Парижем или Китай-городом здесь не пахло, но, как считал певец Орловщины Лесков, Ливны — купеческий рай. Однако отыскать в вечернее время работающий продмаг задача не из легких. Слава Богу, что и провинция обзавелась универсамами. Без лишней давки и страждущих глаз алкашей удалось затариться двумя бутылками «Столичной», толстым батоном «Докторской», да и до кучи импортной баночкой шпрот. Санька разохотился, собирался еще пивка прикупить, да Валентин воспротивился — нечего пьянку устраивать, завтра рабочий день. Сам Спицын пить спиртное не собирался, но как не поддержать компанию хотя бы участием, иначе получится не по-людски, с явным гонором.

Покинув на удивление ухоженный центр, Саньке пришлось поплутать по ливенским колдобинам, отыскивая жилище старого знакомого. И не то, чтобы малый забыл адрес, только планировка западной стороны городка уж слишком запутана. Но вот водитель отыскал злосчастную улица Мира, проложенную, как говорят, «в низах», а точнее в пойме речки Сосна. Ровно по курсу и справа начинались кварталы новостроек, по левую руку зеленело море частного сектора. Нужно честно сказать, что даже на первый взгляд, Ливны гораздо привлекательней Рославля: и по обилию многоэтажной застройки, да и по цивилизованному облику улиц и числу уютных скверов.

Санька остановил «газик» у крытого оцинкованным железом осанистого дома, оббитого вагонной шалевкой, окрашенной в ядовито зеленый цвет. За свежим забором из фугованного штакетника в окружении яблонь виднелись основательные дворовые постройки. Сразу видно, что хозяева зажиточные люди.

Валентина опять охватило неловкое состояние. Понятно дело, просить ночлег у незнакомых людей, пусть даже и через посредника, удовольствие ниже среднего. Уж лучше червонец отдать в гостинице, чем так христарадничать…

Нежданных гостей встретила полноватая женщина средних лет, простоволосая, в домашнем байковом халатике (уже захолодало). Та признала Александра, но даже показного рвения не выказала, даже наоборот, видно, родственничек успел раньше оконфузиться. Санька же «ничтоже сумняшеся» выложил настойчивое желание заночевать у добрых знакомых. И еще не получив утвердительного ответа, представил хозяйке товарища инженера. Валентин вежливо расшаркался, но разговор не поддержал, предпочел прятаться за Санькиной спиной. Женщина назвалась Клавдией, запахнула полу халата на полной груди и предложила настырному «корешу» с молодым спутником пройти к дому. Как выяснилось, отец семейства уехал в соседний совхоз за кормом скотине, скоро вернется. Оставшись наедине, Санька пояснил, что предприимчивый друган Сергей покупает чувалы ворованного зерна у комбайнеров, а потом продает зимой по сходной цене, так что в накладе никто не остается. Сказал шофер таким наставительным тоном, якобы учись жить, глупая молодежь… В помещение Клавдия не пригласила, сославшись на непорядок в комнатах, оставила гостей загорать на крылечке и занялась якобы неотложными бабьими делами. Причина таковой нелюбезности понятна, главное, что не выставила с бибером за забор.

По двору бегает веселая собачонка-дворняжка, хвост колесом. Песик дружелюбно, полез к Саньке лизаться. Шофер, скорее из-за дешевого подхалимажа, взялся играться с собачкой, теребил шерстку, говорил ласковые слова, типа: «Ах, какая красотулька! Ах, умница!»

Внезапно открылась входная дверь, и по ступенькам, весело стуча каблучками, сбежала девушка в дерзко коротенькой юбочке. Определенно, дочь. Повеяло нежным ароматом лесной фиалки. Волшебный запах, словно афродизиак, заставил Спицына встрепенуться и с восторгом уставиться на проворную нимфу. Цветущая юность делала девицу обольстительно прелестной. Очаровательное создание обратило внимание на пришельцев и запоздало приветствовало тех легким кивком головы. Задержав оценивающий взгляд на Валентине, красотка, высокомерно поджав губки, отвернулась. Однако не пошла прочь, а задержав шаг, встала боком, демонстрируя статный профиль. Классная деваха! Фигуристая, стройная — не в мать, ноги длинные, не зря говорят — «от шеи растут». Да и тугие груди под кофточкой скоро станут столь же пышными, как у родительницы. Пренебрежение, с которым девица отнеслась к незнакомцам, выдавало натуру избалованную и даже взгольную. То подтвердили не терпящие возражений слова на ходу брошенные матери: «Пойду, пошляюсь с подружками, на ужин не жди». Клавдия хотела сказать дочери слова нравоучений, но не успела. Кокетка предупредительно заявила:

— Сегодня воскресенье, танцы до одиннадцати. Маман, не бойся — провожатые найдутся…

В другой раз мать не преминула бы послать негоднице пару ласковых фраз, но осеклась, заметив у затихших гостей нездоровый интерес. Дочь же игриво улыбнулась, подмигнув Валентину, мол, получи телок на орехи, зазывно вильнула задом и гордо удалилась.

Клавдии ничего не осталось делать, как бессильно развести руками. Оправдываясь в развязном поведение дочери, объяснила больше Спицыну, Саньку уже в расчет не брала.

— Не подумайте лишнего… Светка девка послушная, не гулена. Пятерочница оканчивает фельдшерское, собирается в Воронежский мед поступать. Правда, души в ней не чаем. Балуем, конечно, да дочка единственная, любимая! — и, возможно одумавшись, позвала радушным жестом. — Пойдемте в терраску, уже холодком повеяло. Василия не дождешься, должно надолго запропастился.

По ходу Валентин попенял водителю, чего тот не обмолвился о дочери, может, стоило тортик прикупить или еще чего сладкого. Санька пробубнил в ответ явную околесицу, типа — тоже нашел «прынцессу», еще шампанского не хватало.

Гости еще не решались войти в просторную террасу, толклись на ступеньках, как поблизости басовито затарахтел мотоцикл. Хозяйка, охнув, припустилась открывать ворота, только и успела тихо выговорить с явным недовольством: «Мужинек приехал, не запылился…» Инженеру эта реплика женщины показалась не к месту, странной.

Вот и объявился глава семейства. Тяжелогруженый «Урал» мужик подогнал к пузатому бревенчатому сараю — типичному амбару. Обтер о штанины узловатые руки, медленно подошел к приезжим. Выглядел мужчина гораздо старше жены. Коротко остриженная голова в седом ежике. Ростом мужик не вышел, едва выше Саньки, но по виду крепкий и жилистый, определенно имел силу недюжинную. Загорелая, по-крестьянски рубленая физиономия, видимо, не способна на дружелюбное выражение. Сухо приветствовал нежданных гостей, обменялся тяжелым рукопожатием и командным тоном приказал шоферу:

— Кум, подсоби высыпать мешки в сусеки, — хрипло добавил, — надорвал-таки пузо, будь чертяки неладны, — поглядев на Спицына, Сергей сказал уже примирительно. — Погодите, товарищ, чуток… вдвоем мы мигом управимся.

Инженера подмывало предложить помощь, но парень остерегся проявлять инициативу. Да и не пошел смотреть процесс выгрузки зерна в закрома, хотя было любопытно, как Санькин кореш устроил домашний элеватор. Остался стоять столбом у крыльца, осознавая нелепость собственной праздности, когда другие корячатся.

Пока муж разгружал чувалы с зерном, недовольная с виду супруга взялась готовить нехитрую снедь, приобщив и закуску, неловко предложенную Валентином. Серега же, поставив запыленный мотоцикл в гараж, предложил гостям ополоснуться с дороги в летней душевой, быстро сбегал за свежими полотенцами. Солнце в августе уже не щедрое, вода в емкости душа еле прогрелась, но не беда, наоборот, приятно освежила утомленные тела приятелей.

Но вот мужчины привели себя в порядок, да и проворная хозяйка управилась с делами на кухне. Раздвижной стол, удлинив вставкой, поставили посреди просторной террасы. Постелив клеенку, Клавдия затем ловко разметала по столешнице блюда с угощением. Санька под одобрительный смешок отца семейства водрузил посреди столешницы бутылки с водкой. Из недр дома на сладкий запах еды приползла престарелая Серегина мать — и той нашлось почетное место.

Выпили по маленькой, закусили. Натянутая прежде атмосфера разрядилась, стало свободней, оттаяла и хозяйка, приветливо заулыбалась. Валентин тоже приободрился, скованность в кругу незнакомых людей исчезла. Парень потянулся за второй рюмкой, хотя недавно хотел пренебречь выпивкой. У Сергея и Саньки тем временем развязались языки, а уж после третьего стаканчика мужики ощутимо захмелели. Стараясь не опростоволоситься, принялись косноязычно доказывать собственную значительность. Уж так выпивохам хотелось показать, что располагают весомой ролью в обществе.

Александр тот завирально плел о непреходящем почете в глазах начальства, которое без совета с ним и шагу не сделает. Да и у снабженцев надежда только на Санькин «газик», да что там «газон», когда на шофера даже «КАМАЗ» записан, ну… для чрезвычайных случаев. Водитель даже инженера призвал в свидетели личной ценности и незаменимости. Спицына пришлось подыграть малому, мол, да что говорить — Александр на заводе первостатейный водитель. Ну а потом шофера немилосердно развезло, видимо, с устатку — стал нести уж вовсе ахинеи. Заявил о признанности даже в областном масштабе (на союзный пока не достало гонору), якобы вскорости получит медаль, а то и орден за трудовые заслуги. А почетных грамот и значков «Победитель социалистического соревнования» дома у Александра Батьковича завались, хоть стены оклеивай и дверцу холодильника увешивай.

Тем временем казенная водка закончилась. Ненасытный Серега потребовал у жены добавки, в кладовой имелась самогонка. Клавдия поначалу воспротивилась затяжному продолжению банкета, когда дружеское застолье превращается в разгульную пьянку. Но закусивший удила хозяин в качестве весомых аргументов перешел на мат, и ради устранения скандала жена принесла бутыль первача.

Тут уж дым пошел коромыслом. Валентин испугался, что сивушное пойло вызовет рвоту, вышел из-за стола и присел на крылечке. Стараясь прочистить мутную голову, парень стал полной грудью вдыхать свежий вечерний воздух. Но приток кислорода не помог, а наоборот, вызвал приступ тупой эйфории.

Сергей же, приняв на грудь очередную дозу допинга, старался не отстать в бахвальстве, взялся заплетающимся языком убеждать, что тоже не последний человек в тарном цехе «Ливгидромаша», а наоборот передовик, висит на доске почета. По тарификации числился мужик столяром-сборщиком, по факту же сколачивал из калиброванных дощечек упаковочные ящики, в которые загружалась продукция завода. Серега лез из кожи, только бы доказать, что стал чуть ли не профессором тарных наук. Санька, хватив лишку, оказался злостным спорщиком, не на шутку схлестнулся с хозяином. Малый утверждал, что не хуже кума разбирается в премудростях изготовления деревянной тары. И дома этих ящиков у Саньки навалом — зимой хранит там яблоки, к слову сказать, ворованные в окрестных плодовых садах. А так как древесина не вечна, со временем портится, то шофер набил руку чинить поломки, знай, только отскакивают. Сергей же переубеждал «родственника», что ящик ящику рознь. В упаковках «Ливгидромаша» используются отфугованные и даже шпунтованные дощечки. А уж к таре военной и импортной продукции требования строгие — сучковатая древесина категорически запрещена. Так что старый дружок ничего не смыслит в заводских нормативах, а уж в габаритах тары — полный профан. И еще открылась новая тема — обделочная проволока и жестяные полоски, которыми усиливают каркас ящика. Определенно, теперь Санька не отдуться. Но водитель упорствовал, неистово доказывал, что не лыком шит и хоть завтра сумеет подменить кума на работе. Спор родственников сделался бестолковым, мужики стали пьяно талдычить одно и то же. Ящики приобрели плоть и дух, будто живые окружили спорщиков. Еще пара другая стаканчиков и груды тарной дощечки погребли бы полемистов в завалах щепы, острых обрезков жести и обрывках отожженной проволоки.

Изнуренная пьяным бредом собутыльников, Клавдия настойчиво убеждала потерявших остатки разума мужиков отправиться на покой. Те малость покочевряжились и, поддерживая друг друга, пошатываясь, как зомбаки, потопали в утробу дома.

Стоило Сереге с Санькой скрыться за дверным проемом, в разворошенную корешами тему тарных ящиков вляпался до того осмотрительно молчаливый Валентин. Отрешенное состояние, в котором пребывал инженер, внезапно сменилось яркой вспышкой отроческих воспоминаний.

По окончании девятого класса ученики обязаны пройти двухнедельную (двенадцать урочных дней) производственную практику — четыре часа в день. Без зачета отработанного времени попасть в десятый (выпускной) класс считалось проблематичным. Ну, разве заимеешь медицинскую справку на три летних месяца, что, конечно, из области фантастики для здорового человека. Возможно, в городских школах исключение делали для деток блатных родителей, но в рабочем поселке элитарных семейств не наблюдалось. Поэтому постылую лямку приходилось тянуть каждому однокласснику Спицына: и парням, и девчатам. По обыкновению девочкам и «неприспособленным» юнцам приходилось работать на пришкольном земельном участке: копать или пропалывать грядки, поливать растения из лейки, собирать с кустов картофеля колорадских жуков. Крепким же парням полагалось помогать в подновлении школы: красить парты и стенные панели, перетаскивать тяжести и прочая незавидная работенка. Но имелась одна хитрая лазейка, чтобы не ходить на отработку в школу. Разрешалось пройти практику непосредственно на производственном предприятии. Однако кадровики крайне неохотно оформляли трудовой договор со школьниками, пусть и получившими паспорта. Понятно — техника безопасности, кому нужна лишняя головная боль.

Пацан, пацану — рознь. Иному парню как нож в горло пресмыкаться, да еще летом, перед школьными тетками. Подобралась и в тот раз группа ребят, неприемлющих трудовую практику под страждущим оком «любимых» учителей. Нашли-таки выход… Лерыч, малый, не по годам сметливый, разузнал, что в соседнем плодовом совхозе не гнушаются использовать труд несовершеннолетних оболтусов. Выведал сей секрет чисто случайно, парень — заядлый рыбак, в недавнюю поездку на Плодстройские пруды заприметил возле яблочных хранилищ группу мужчин, сбивающих деревянные ящики. Валерка расспросил, прикинул в уме… — вот и нашлась шарага, где легко зашибить деньгу. А уж потом бригадир тарного участка надоумил, как старшему школьнику устроиться сбивальщиком тары. Для дела достанет паспорта и молотка с клещами или плоскогубцами — кривые гвозди выдергивать. Валькины друзья загорелись предложенной идеей и, не откладывая на потом, в очередной июньский понедельник наведались в правление совхоза «Плодстрой», благо на велосипедах ехать туда меньше получаса.

Совхозная контора размещалась в старинной помещичьей усадьбе. Поражал дом в стиле модерн, со временем облупившийся, обшарпанный, но хранящий задумку, чуть ли не Кекушева. Ассиметричный фасад, изогнутые оконные проемы, рифленые стены, над главным вычурным входом поблескивали остатки цветной мозаики. Спросите, а где присущие мастеру львы… Увы, автографа Льва Николаевича нет, пропал в горниле революций. Остались аллеи заброшенного парка, вековые липы, заросли кустов сирени и благоуханный запах ушедших времен. А давно порушенная многоярусная лестница, вальяжно сбегавшая к реке, а обломки фигурных чаш фонтанов, а остатки кованых решеток изгороди — лепота, да и только. Петродворец губернского масштаба… — жаль, порушенный.

Ребят приняли по трудовому договору сроком на месяц, подробно разъяснили обязанности, предупредили, что воровство и прочее хулиганство запрещаются вплоть до уголовного наказания. Назначили испытательный срок — два дня, за которые следовало научиться изготовлению ящика и определить для ребят суточную норму выработки, меньше которой никак нельзя. Разумеется, заставили расписаться в журнале о проведенном инструктаже. Предупрежден — значит вооружен. Вот так!..

Лерыч, Харламчик, Коля Филишин, Витек Полянский и Валька в первый рабочий день заявились на плодовый склад спозаранку.

Изобильные урожаи яблок содержались в металлических ангарах, похожих на авиационные. Ворота хранилищ крепко заперты — мышь не проскочит. У входа на базу пустующая будка сторожа и весовая — проржавевшая конструкция с грязным дощатым настилом. Вдалеке, поначалу удивила, вытянулась погрузочная платформа с подъездным пандусом, вскоре стало понятно, там происходит отгрузка в железнодорожные вагоны. А вон и однопутная железнодорожная колея. По периметру склад окружают вековые тополя, а уж дальше — зеленое марево пышных крон яблонь. Впечатляющая картина!

Деловые ребята детально рассмотрели фронт будущей работы. Мастерская под открытым небом состояла из ряда грубо сколоченных подмостей-подставок, поломанные остовы которых, видимо, служа полуфабрикатом для новичков, хаотично разбросаны невдалеке. В тени у сарая из почерневшего теса штабелями лежали связки тарной дощечки, подобранные по конкретному размеру. На отдалении высились гималайские горы уже готовых к использованию ящиков — масштаб совхозного урожая поражал воображение. Постепенно стали собираться мужики-работники, кто пешком, кто на велосипеде. Большинство имело складные брезентовые стульчики, уже потом ребята осознали, что в ногах правды нет. Пришел дядька-бригадир, открыл сарай. Мужики потянулись внутрь склада, как выяснилось — за порцией тонких длинных гвоздиков, насыпали горстями полную рукавицу. Затем сбивщики набирали полные охапки разновеликих дощечек и тащились каждый к собственным подмостям. Через полчаса окрестности огласились звонкими ударами молотков, перемежаемых прибаутками и веселым смехом. Работа пошла!

Парни подтянулись к бригадиру, тот записал пофамильно в толстую амбарную книгу и взялся наглядно обучать премудростям «сбивального» мастерства. По сути, дело не хитрое. Вначале мастеришь торцы ящика — к двум коротким дощечкам-стоякам прибиваешь по три заготовки среднего размера, только ровно, без выступов. На каждый торец уходит двенадцать гвоздиков, вылезшие концы гвоздей пассатижами изгибаешь крючком и вгоняешь в стояк. Уловка в том, что гвозди вбиваешь наискосок, чтобы дощечки не трескались. Опытные мастера сразу заготавливают по десятку таких «торечников», а то и сколько смогут. Затем прибиваешь к торцам (основами внутрь) боковые длинные дощечки-рейки. «Торечник» расшатывать нельзя, тут уж каждый исхитряется по-своему, как наловчится. Когда периметр ящика готов, коробку ставят горизонтально и прибивают к боковинам днище из тех же длинных реек. Обстукивают готовый ящик для крепости, если нужно, вбивают дополнительные гвоздики, главное, чтобы дощечки не треснули. В противном случае удаляют поломку с помощью клещей. Избавь Бог, выламывать — испортишь конструкцию. Дощечки подбирают со смыслом, слишком сучковатые кладут посредине. И еще одна хитрость… Так как для тары применяется бросовая древесина: береза, осина или тополь — породы колкие, то нужно, смотря по текстуре, слегка подбивать носики гвоздиков, чтобы те не расщепляли деревяшки. Для этого понадобится плоская железяка, которая сгодится и для правки погнутых гвоздей. Окантовку же ящиков жестяными полосками, если потребуется, делают опытные мастера, и такое дело ребятам доверять преждевременно. Вот, пожалуй, такая наука…

Первым делом мальчишки взялись мастырить из обреченной в костер рухляди столярные подмости. Сколачивали жерди и доски самозабвенно, но у парней выходило посмешище на косо скрещенных ножках. Впрочем, и у взрослых работников рыдваны, иначе не назвать, выглядели не лучше. Но здраво рассуждая — красота дело второе, главное функциональная пригодность. «Ну и каракатица… — ничего, сойдет. Экий аэроплан… — ладно, сгодится и так…» — бригадир участка язвительно принимал в эксплуатацию грубые поделки ребят. Аккуратно сбитый верстак Валентина, оценщик, скупой на похвалы, привел остальным в пример. Да чего удивляться — парень перенял плотницкие навыки у отчима, признанного в поселке рукодельника. Пацаны же с затаенной завистью смотрели на одноклассника, определенно иные даже пожалели, что польстились на щедрые посулы хитрого Лерыча.

Следующий этап — подбор заготовок. Парни набрали по три вида дощечек: стояковые, торцевые, боковины и днища, сложили каждый тип в отдельные стопки. Двое ребят торопливо, как украли, схватив разом кучки, ринулись к верстакам. Нести на воздусях стиснутую руками поклажу, прижав к груди, словно малютку, — процесс нелегкий. Чуть ослабишь хватку, дощечки выпадают из стопки, сжать охапку уже не получится, делаешь только хуже. Маленький Харламчик не справился с расползающейся массой и просыпал груз на землю. Длинный Филя, дабы по пути не растерять заготовки, бросился бегом и, обессилев, выронил тяжелую кучу рядом с подмостями. Дощечки шумно грохнулись и перемешено разлетелись. Витек Поляна проявил осмотрительность — не погнался за количеством, заготовил маленькую толику и потащил ношу под мышкой.

Догадливый Валерка Стариков быстро сориентировался, глядя на сложенные в штабеля связки калиброванных дощечек. Отыскал в траве обрывки катанки и туго перевязал собранные стопки. Теперь уж деревяшки не выскочат. Валентин, полагавший, что спешка нужна только при ловле блох, последовал примеру товарища.

За гвоздиками, пошли гурьбой, выпячиваться перед начальством западло, а бригадир как-никак теперь босс для парней. За неимение рукавиц или жестяных банок, гвоздиками набили карманы курток, Филишину, одетому в водолазку, пришлось искать клок оберточной бумаги. Сумки с инструментом взять под гвозди, разумеется, никто не догадался, да разве тут учтешь каждую мелочь…

Первый день работали стоя. С непривычки зудели ноги, ломило спину. Над выпечкой «первого блина» мальчишкам пришлось постараться вдосталь. Да не то слово — помучиться, так ближе к истине. Торцы получались кривобокие, гвозди нещадно гнулись, да и по пальцам доставалось лихим ударом молотка. По окончанию работы у Кольки Длинного почернел ноготь на указательном, у Саши Харламова сразу на двух «хватательных» фалангах вздулись сизые гематомы. По правде сказать, так травмировались не только глупые неумехи. За две недели практики даже сноровистым Старикову и Спицыну не раз доставалось молотком на орехи. Впрочем, достижением явилось то, что в итоге никто из ребят серьезно не пострадал, по крайности за медицинской помощью не обращались. Но это потом…

Худо-бедно до двух часов дня Филишин сбил два зачетных ящика, Харламов и Полянский по три, Стариков — семь, Спицын не уступил, тоже семь ящиков. Бригадир участка «не разгибаясь», тут уж себе дороже, опекал юных новобранцев. Как бы ненароком показал пару-другую дельных приемов, экономящих время и улучшающих «качество продукции». Парни хоть и подустали, но ощущали, если уж не горы свернувшими, но, что ни говори, сдавшими чересчур серьезный экзамен. Вот назвать бы то испытание — экзамен на взрослость, на выдержку, на стойкость… Чего гадать, пацаны получили опыт, чтобы там ни было, наверняка нужный каждому.

Кстати, бригадира звали Федор Кузьмич, как и таинственного старца — воплощению якобы скрывшегося царя Александра I. Но рабочие не знали этой любопытной легенды и кликали начальника Кузьмичом. Так к бригадиру стали обращаться, лукаво не изощряясь, и школьники-практиканты. Не будь покладистого Кузьмича, пацанам пришлось бы туго. Определенно, Филя с Харламчиком бросили бы калечить несчастные пальцы и подались бы с легким сердцем отбывать малярную барщину в школе. Касательно Полянского Виктора подсуетились расторопные родители, внезапно оформив парня в ПТУ на токаря. Таким образом, Поляна уже не нуждался в десятом классе и, как дурак, сбивать ящики не хотел. Вольному воля — учился Витек слабовато, что Бог не делает — то и правильно.

Пока же пятеро пацанов, довольные собой и жизнью, не задумываясь о завтрашнем дне, оседлав велики, весело и с гиканьем понеслись наперегонки. Итак — минус один день.

Умудренные хоть и крохотным, но все-таки трудовым опытом, на следующий день парни заявились на тарный участок, как говорят, во всеоружии. Взяли клеенчатые пакеты для гвоздиков, складные стульчики, матерчатые перчатки, да и оделись попроще.

У Лерыча и Валентина в семейном инструментарии нашлись круглогубцы, вещь незаменимая для загибания гвоздей в крючок. Другим оставалось только завидовать, понимая, что производительность шустрых приятелей резко возрастет.

Заботливые «предки» снабдили собственных чад немудреным провиантом, Тут кто во что горазд, смотря по достатку — начиная картошкой в мундире и яйцами вкрутую до бутербродов с колбасой и даже корейкой. Припасено у каждого и чем запить кушанье… Пацаны знали одно — в одиночку жрать никто не станет, поделят харчи по-братски. Да и некогда разъедаться, задача — гнать план. Бригадир предупредил ребят, что минимальная норма — семь ящиков, а так запросто возиться с ними никто не станет.

День начали с того, что упорядочили расстановку подмостей. Вчера поставили собственные подставки на отшибе, то ли малолетки стеснялись взрослых работников, то ли кажущаяся обособленность призвана помочь избежать язвительной критики опытных мастеров. Теперь рассудили иначе — пусть себе дядьки пялят зенки на пацанов, пусть смеются отсутствию навыков у мальцов. Ничего страшного, наоборот, мальчишкам следует скорее влиться в сложившийся коллектив, присмотреться к работе дядек, поучиться у старших.

И польза такого решения не заставили себя ждать. Старков и Спицын подсмотрели, как мужики ловко подгибают выступившие концы гвоздей, используя в качестве оправки обрезки арматуры. Подставят кончик такого штыря, удар… и гвоздь согнут, как миленький, еще удар и впился в дощечку. Стоит только чуток поднатореть… и круглогубцы уже лишние. Короткая практика, и приятели обучили нехитрому приему пыхтевших дотоле товарищей.

Дело у школьников пошло быстрей. Но до названной зачетной нормы Филишину и Харламову было еще далеко. Полянский тот со скрипом, но сколотил за смену семь ящиков — молодец, старался. Друзья-стахановцы решили подсобить отстающим, выделили в конце дня выбившимся из сил Сашку и Колюхе по два собственных ящика. Бригадир Кузьмич не уследил подлога, ослабил бдительную хватку, почувствовал — мальцы освоились, не подведут.

Итог дня таков: у Лерыча и Спицы по восемь ящиков, не считая благой жертвы. У Вити Поляны — порядок, хотя если поднатужиться… Да ладно, парень — себе на уме, уже чувствовал перемену в судьбе. Филя и Харламчик выполнили норму, если, конечно, забыть о дружеском авансе.

Бригадир участка доволен — полку «сбивальщиков» прибыло. В тайниках же души ликовал выявленным у себя способностям педагога, научил-таки ребятишек без нудных лекций и учебных пособий, только личным примером и принципиальностью.

Федор Кузьмич сжалился, проявил, что называется, чуткость к юному организму, склонному к утреннему сну. Дал парням поспать лишний часок, разрешил приступать к работе в девять ноль-ноль. Но положенные четыре часа будь добр — отработай. И это не считая установленной нормы. Коль не выполнишь — торчи хоть до заката, тут поблажек не будет.

Стоит, наверное, сказать об иерархии, сложившейся у парней-практикантов. Старший по возрасту Валерка Стариков отличался практическим умом, точнее будет — житейским опытом. Малый с детства вращался среди старших ребят, познал науку полублатной ватаги, хотя уличной шпаной не стал. Лерыч (прозвище из-за фамилии, ладно, хоть не Хрыч) помогая отцу на даче и в гараже — перенял садово-гаражные навыки, да и так родился рукастым. Валентин уже не помнил, почему сошелся с Валеркой, даже сидели за одной партой. Оба курили, да и винцом тайком баловались, не чета остальным одноклассникам — маменькиным сынкам. Так что само-собой подружились. Лерыч по натуре веселый — душа компании. Валька же с виду сдержанный, но и с гонором. Если Стариков по натуре командир, то Спицын — комиссар, в смысле — умел поставить зарвавшегося приятеля на место. Собственно, такие же роли парни играли в школе среди одноклассников. Коля Филишин — юноша самостоятельный, в шутейных выходках сверстников участия не принимал, держался особняком, но внутренне примыкал к тандему Спицын-Стариков, признавая лидерские амбиции приятелей. Александр Харламов малорослый парнишка, жил по соседству со Спицыным, опекавшим его, потому всецело полагался на Вальку. Витя Полянский — плотный крепыш, задирать которого пацаны опасались, но малый недалекий, одним словом, ведомый.

Тон в работе парней задавал, конечно, Лерыч. Малый сыпал шутками-прибаутками, рассказывал на перекурах и перекусах похабные анекдоты, обсуждал учителей и девочек старшеклассниц. Балагуру вторил подхалимистый Харламчик, поглядывая ненароком на Вальку — одобряет ли тот. Валька же контролировал рабочий регламент, не давал парням засидеться в праздности.

В среду и пятницу показатели Филишина и Харламова увеличились, но не настолько, чтобы лишиться спонсорской помощи командира и комиссара. Витя тот упрямо держался достигнутой планки. Валерка и Валентин отчитались девятью ящиками, положив десять за окончательный предел. Друзья понимали — гнуть задарма хребет на чужого дядю удовольствие ниже среднего.

В субботу по принятым в артели правилам происходит недельный денежный расчет. Ребята еще в пятницу предвкушали впервые заработанные трудовые грошики, но Федор Кузьмич обломал чаянья пацанов. Бригадир сказал, что бухгалтерии не с руки начислять плату за четыре рабочих дня. Начальство сочло правильным выдать школьникам заработную плату по истечению срока практики, тогда же и выдадут заверенные справки о выработанных днях. Выходило аж через неделю, в далекий вторник.

Трудовой энтузиазм, разумеется, поубавился, но заключенный с администраций совхоза договор не терпел возражений — правила следовало выполнять. В субботу ребята ошарашено узнали, что Витя Полянский покидает их. Парень прикатил на тарный участок в чистой одежде с задачей только предупредить товарищей и бригадира об уходе. Вот и стали редеть ряды практикантов-добровольцев. Конечно, причина у Полянского уважительная, да и с классом расставаться Витьке нелегко, но поделать нечего — жизнь штука сложная.

В субботу Валерка и Валька сдали десять ящиков, Сашка и Николай, выполнив норму, сделали по семь.

Наконец, пришел долгожданный выходной, но душа, увы, не ликовала. Если быть честным, то Валентину эта рабская доля надоела до чертиков, а впереди еще семь летних (!) рабочих дней.

Следующая неделя пролетела молниеносно, разве только запомнился дождливый четверг. Ливень начался близ полудня. Работы по сбивке ящиков прекратили, а артельщиков отправили по домам. Но бригадир предупредил — выработка дневной нормы не отменяется. Так наши практиканты убедились в незавидной участи крепостных крестьян. Слава Богу, задел имелся, но в пятницу и субботу пришлось задержаться.

Но вот пришел долгожданный понедельник. Казалось, конец неволе. Но рассуждая по совести, парни уже втянулись в трудовые будни. Да и Харламчик с Филишиным делали уже по восемь ящиков, наловчились пацаны, одним словом. При желании не составило бы труда продолжить теперь уже не практику, а взаправдашнюю работу. Но парни… Да что тут говорить — дети остаются детьми, хоть и вымахали под потолок, даже Сашок ощутимо подрос.

Мальчишек ожидало цветущее лето, ребята предвкушали последние летние каникулы!..

На предложение Лерыча отметить «по закону» первую получку Валентин категорически отказался. Ну не босяки же, в самом деле. И еще… Стариков не знал о кощунственной выходке Спицына на станции Лев Толстой, когда малый в одиночестве вылакал бутылку червивки. Дружок Валерка конфликтовал с географичкой и бойкотировал поход одноклассников. Будь тот тогда рядом, мерзкий поступок не сидел бы теперь колкой занозой в душе Валентина.

На заработанные сорок рублей пятьдесят копеек Спицын купил в подарок матери пылесос «Ракета» и шоколадных конфет братишке.

Клавдия тронула задумавшегося Валентина за плечо, парень заполошно очнулся, порывисто вздрогнул. Непонимающе уставился на женщину. Хозяйка же ласково произнесла:

— Валя, дурно чувствуешь, нездоровится. Давай — чайку для сугрева или соточку пропустишь?..

Инженер окончательно опомнился. На предложение женщины ответил отказом. Да парень и не продрог, чтобы воспользоваться горячительным. Наоборот, даже чуток вспотел, то ли нагрянувшие воспоминания тому причина, то ли водка разошлась по жилам, создав парниковый эффект.

— Ну, тогда пора, баиньки, — Клавдия обращалась с ним, словно с малым ребенком, чуть не сюсюкала. — Постельку приготовлю вот тут, на диванчике, — показала обнаженной рукой на простенок меж зальных окон. — Пошли, поможешь разложить спинку.

Валентин поднялся на ноги и оказался в тесной близи с услужливой хозяйкой.

— Клава, не беспокойтесь, сойдет и так, чай не баре… — сказал, обуздывая порыв фемины уйти, желал удержать рядом с собой.

Взор парня уперся в потную ложбинку грудей, мерно вздымавшихся в открытом вырезе халатика. Затем переместился на разгоряченное личико женщины, на полуоткрытый ротик с пухлыми влажными губками. Клавдия часто задышала, глаза затуманились, и раздался еле слышный стон, слабо подавленный.

Инженера понесло… Парень осторожно прикоснулся к сдобному тесту бюста Клавдии, та не отстранилась, а подалась еще ближе. Валька уловил зазывный сигнал и стиснул деликатное желе плоти. Женщина безвольно обмякла, потерянно поникла, невольно отдаваясь в сильные руки Валентина.

Парень в бессознательном кураже стиснул пальцы сильней, и женщина затрепетала. Забилась, словно пойманная в силки птица, осознавая, что переходит запретную грань… и путь этот гибельный. Но стоит только приложить малость усилий, и вырвешься из западни, обретешь свободу действий, и тогда — разум восторжествует. Увы — сладкие позывы разбуженной плоти смиряли последние остатки воли, предательски защемило внизу живота и уже подкатывало безумное желание — плюнуть на условности и отдаться страсти.

И страсть возобладала… Изголодавшаяся по любви Клавдия, будто шальная вакханка, потеряв стыд, судорожными объятьями ухватив Валентина за плечи, прильнула разверстым влажным ртом к губам ошарашенного парня.

Мгновение, и тот ответил столь же страстным поцелуем.

И нет уже разницы в летах, и нет уже опасений в прелюбодеянии — границы условностей размыты, нет — уничтожены сполна. Остались только двое, он и она, мужчина и женщина.

Валентин поднял легкую, как тополиный пух, тяжелую, как смертный грех, возлюбленную и… — бережно, словно боясь расплескать охватившую обеих страсть, отнес на диван в темный простенок.